# В тени молнии

Брайан Макклеллан

Демир Граппо – добровольный изгнанник. Столкнувшись с предательством на войне и получив тяжелую моральную травму, он расстался с богатством и властью, отказался от обязанностей полководца, правителя и сына и удалился в провинцию, где рискует бесславно окончить свои дни.
Все меняет жестокое убийство его матери, видного имперского политика. Демир возвращается в Оссу, столицу империи, чтобы занять место главы семьи и раскрыть преступление, и внезапно узнает, что во всем мире уже исчерпаны запасы сырья для годгласа – магического стекла, без которого немыслимо существование цивилизации. А это означает, что он должен срочно заключить союзы, собрать под свое знамя друзей и соперников, дать отпор могущественным семьям-гильдиям, пытающимся прибрать к рукам остатки драгоценного сырья… Он должен готовиться к войне, которая затмит все прежние войны.
Брайан Макклеллан известен читателям как создатель популярного военно-фэнтезийного цикла «Пороховой маг».

Brian McClellan

IN THE SHADOW OF LIGHTNING

Copyright © 2022 by Brian McClellan

MONTEGO

Copyright © 2023 by Brian McClellan

Published by permission of the author and his literary agents, Liza Dawson Associates (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

All rights reserved

© Н. Маслова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

## В тени молнии

> К. А. Ты знаешь, кто ты

### Краткий словарик обыкновенного годгласа

Активный годглас

Аураглас: усиливает харизму.

Курглас: ускоряет процесс исцеления.

Дейзглас: вызывает эйфорию.

Фирглас: усиливает страх.

Форджглас: увеличивает физическую силу и скорость.

Милкглас: снижает болевую чувствительность.

Музглас: усиливает творческие способности.

Шеклглас: увеличивает покорность.

Сайтглас: усиливает чувственное восприятие.

Скайглас: погружает в состояние покоя.

Витглас: ускоряет работу ума.

Пассивный годглас

Омниглас: усиливает резонанс любого годгласа, находящегося поблизости.

Инертный годглас

Хаммерглас: чрезвычайно стоек, чаще всего используется для изготовления доспехов.

Рейзорглас: можно заточить так, что он разрежет почти что угодно.


### Пролог

Демир Граппо вышел на поле битвы, когда солнце уже садилось за горы. Небо окрасилось в ярко-алый цвет, перистые облака вздымались, точно языки пламени предвечной кузни, – сцена, достойная кисти живописца, которую, однако, портила кровавая бойня, устроенная на земле. Демир не сводил глаз с заката, старательно не обращая внимания на крики и стоны умирающих. Интересно, думал он, есть ли в его армии официальный художник? Обычно главнокомандующие не прочь запечатлеть на холсте свои победы, разве нет? Надо бы и ему завести живописца.

Сложив большие и указательные пальцы рук в рамку, он поднял ее на уровень глаз и поглядел сквозь нее на закат. Невероятное зрелище. Он слегка раздвинул пальцы, чтобы в рамку вошло быстро темнеющее поле. Так… нет, хуже.

Демир взрастал на историях о доблести и славе, о последних боях, когда герои отбивают атаку превосходящей по численности кавалерии противника; о неудержимых пробивниках в многоцветных магических доспехах, врубающихся в пехоту, пока гласдансеры поливают поле сражения сверкающим осколочным дождем.

Однако рассказы о сражениях и битвах были куда невиннее реальности. В них ничего не говорилось о тучах едкого порохового дыма, застилающих поле брани, о вонючем месиве из грязи и крови, чавкающем под ногами солдат. Ни один наставник не поведал Демиру, как взрослые люди кричат и плачут от страха, боли или отчаяния, вызванного гибелью друзей. Не говоря уже о вони – о ней он вообще не слышал.

А еще кровь. Очень много крови. Как всегда, если в сражении участвуют гласдансеры.

Демир одержал три победы за семь дней и не мог отрицать, что каждый раз, когда сражение развивалось согласно его замыслу, его сердце билось, как никогда раньше. Видеть разгром врага, слышать ликующий рев своей армии – это, конечно, восхитительно. Но что потом? А потом на поле боя выходят лекари, хирурги и священники, и уж они-то не видят в войне ничего, кроме кровавой изнанки.

Демир созерцал топкую лужу крови, в которую превратилась рота солдат после атаки гласдансера. Миллионы стеклянных осколков буквально выпотрошили человеческие тела и искромсали их. Те, кто выжил, походили на кукол из дома ужасов и непрестанно вопили от нестерпимой боли, ожидая, когда придет лекарь с годгласом для отвлечения разума, уменьшения боли и возвращения здоровья.

Интересно, подумал Демир, неужели и это – дело его рук? Но ведь это были солдаты повстанцев, а в хаосе сражения легко потерять счет такого рода вещам. Его взгляд упал на раненую молодую женщину, которая сидела, зажав в зубах драгоценный кусочек милкгласа, утоляющего боль. Она ответила Демиру взглядом, исполненным такого ужаса, что он невольно прикрыл татуировку на левой руке – два скрещенных треугольника, знак его магических способностей.

Наставница-гласдансер однажды сказала ему, что таким, как они, полагается стоять над другими, что это правильно. Способность манипулировать стеклом, утверждала она, дает ему психологическое преимущество. Другие всегда будут бояться его, зная, что он может убить одной мыслью.

Судя по тому, что он видел перед собой сейчас, наставница не ошибалась. Сотни человеческих тел, порезанных в хлам. Они были правы, боясь его. Никогда еще собственная разрушительная сила не открывалась ему в такой полноте, как в эти последние семь дней на поле боя, и в глубине души он приходил в ужас. Привыкнет ли он со временем? В конце концов, ему ведь всего двадцать лет и это его первая кампания. Закалится ли он, когда пройдут годы и придет опыт? Или его всю жизнь будет тошнить от кровопролития?

Демир огляделся, ища хоть какой-нибудь поддержки. Его штаб еще не заметил исчезновения командующего. Он был один в поле, не считая мертвецов, раненых, лекарей и священников, которые ухаживали за теми и за другими. Живые обходили его стороной, едва заметив изукрашенную черную форму с эмблемой гласдансера. Допустим, не все они знали его в лицо, но сложить два и два мог кто угодно. Генерал Граппо, командир подразделения гласдансеров.

И вот это вызывало в нем особую ненависть. Почему эти люди видели не победы, которые он им подарил, а лишь смертоносное колдовство, которое ему самому иногда было в тягость?

Наконец его взгляд упал на знакомую фигуру, и бесцельное блуждание прекратилось. Он прошел мимо лекаря, который протягивал раненому солдату кусочек молочно-белого годгласа, размером и формой похожего на гвоздь для подковы.

– Зажми это между зубами и держи, пока боль не пройдет, – сказал лекарь, а сам зыркнул на Демира так, словно это было его рук дело. Половина кишок солдата вывалилась наружу.

Демир знал, что солдат – это была женщина – умрет через пару часов, но магия молочного стекла облегчит его кончину. Повинуясь порыву, он хотел коснуться при помощи колдовства молочно-белого кусочка в ее зубах, но стекло оставалось холодным и недоступным для его чувств. Годглас не поддается манипуляциям гласдансера.

Выбросив из головы лекаря и его умирающую подопечную, Демир приблизился к человеку, стоявшему на коленях посреди сухого пятачка, в окружении мертвецов. Демир знал его и понимал, что он не молится. Эту практику человек называл «очищением мозгов», занимаясь ею до и после каждой битвы. Демир жалел, что другие военные не следят так тщательно за своими мыслями.

Идриан Сепулки был высоким – более шести футов – и черным как уголь. Плечи его были необъятно широкими, а ноги походили на стволы деревьев – такие же прямые, длинные и мощные. Он надел доспехи пробивника: панцирь из двух сцепленных стальных пластин, украшенный мириадами частиц высокорезонансного годгласа; молочно-белые вставки для подавления боли; полосы желтого форджгласа для увеличения силы и скорости; фиолетовые искорки для большей живости ума. Но преобладающим был темно-синий цвет хаммергласа: это стекло, будучи тверже стали, делало броню почти неразрушимой. Щит со змеей и здоровенный как хрен знает что меч Идриана, тоже богато инкрустированные годгласом, лежали возле него на земле, покрытой запекшейся кровью. Шлем венчали два бараньих рога из хаммергласа, плотно прижатые к стали. Солдаты прозвали Идриана Бараном.

Совокупный магический резонанс такого объема годгласа минут через двадцать заставил бы обычного человека выблевать душу минут за двадцать и убил бы его наповал за пару часов. Но Идриан был не обычным человеком, а гласантом – одним из тех редких индивидуумов, что совершенно не поддаются воздействию годгласа. Других в пробивники не брали. Демир взглянул на тыльную сторону своей ладони, где уже мерцало фиолетовое чешуйчатое пятнышко – первый признак стеклянной гнили, болезни, вызванной витгласом, которым он пользовался для составлений планов сражений и командования в бою. Без должного ухода пятнышко затвердеет, станет похожим на рыбью чешую и надолго приклеится к его коже. Значит, в ближайшие два-три дня придется быть осторожнее с магией.

– Пробивник Сепулки, – приветствовал Демир Идриана.

Тот приоткрыл глаз, увидел Демира и хотел встать. Демир остановил его взмахом руки:

– Продолжай. Я пришел не для того, чтобы отвлекать тебя.

– Вы не отвлекаете меня, сэр, – сказал Идриан глубоким, вибрирующим басом. – Я просто очищаю свой разум от насилия.

И он открыл оба глаза, хотя правый глаз давно был искусственным, из фиолетового годгласа. Пару недель назад Демир задавал вопросы разным людям, но выяснил лишь одно: никто не знает, откуда у Идриана стеклянный глаз и почему это до сих пор его не убило. Вживление божественного стекла в собственное тело было делом не то чтобы неслыханным, но очень опасным даже для гласанта.

– Звучит здраво, – одобрил Демир. – Я тоже хожу, любуюсь закатом.

Идриан уставился на Демира своим тревожащим одноглазо-фиолетовым взглядом. В нем не было страха, за что Демир был благодарен Идриану: хоть кто-то в армии не считает его монстром, уже приятно. Хотя пробивники и сами были всего лишь машинами для убийства, к тому же на содержании у государства. Сила всегда поймет силу.

– Поразительный успех, сэр. Поздравляю с победой.

Демир холодно кивнул и подумал, не раздражает ли пробивника необходимость величать «сэром» того, кто вдвое моложе его.

– Похоже, мы действительно победили, а? Враг разгромлен. Все воины, которые еще остались, бежали в горы. Холикан беззащитен перед нами. – (Идриан кивнул.) – По крайней мере, таковы сведения, которые получил я. Возможно, у тебя есть что-нибудь посвежее.

– Нет, мне известно примерно то же самое, – фыркнул Идриан. – Благодарю вас, сэр. Вы, случайно, не знаете, где сейчас мой батальон?

Демир мысленно пробежался по тысячам команд, которые отдал за последние сутки. Обычно он не следил за каждым батальоном в отдельности, но Идриан принадлежал к железнорогим баранам, которыми командовал дядя Демира, Тадеас; к тому же бараны были лучшими военными инженерами в Оссанской империи. Как правило, Идриан был с ними, но, согласно планам Демира на эту битву, он потребовался в другом месте.

– Еще не догнали нас, – ответил он. – Думаю, взрывают мосты через Тьен. – Он нахмурился. – Кстати, надо послать к ним верхового, пусть сообщит, что война выиграна. Зачем без надобности портить пути сообщения?

– Конечно, сэр. Мне самому передать это донесение?

– Торопишься к ним?

– Это мои друзья, сэр. Меня тревожит, что они остались без пробивника.

– Нет, ты пока останешься здесь. Это ненадолго – пока я не уверюсь до конца в капитуляции противника. Мы пошлем к твоему батальону конного вестника, а я позабочусь о том, чтобы ты поскорее вернулся к ним.

– Спасибо, сэр. – Идриан сделал паузу. – Разрешите доложить?

– Что?

– Солдаты прозвали вас Принцем-Молнией. Я подумал, что вам может быть интересно.

– Вот как? Я не слышал. – Демир подержал прозвище на языке, покатал его. – Это намек на мою молодость или на стремительность моей кампании? – (Идриан поколебался.) – Ну же, будь честен.

– Думаю, и то и другое.

Демир усмехнулся:

– Что ж, мне нравится.

«Принц-Молния». Мало кто из великих получал почетное прозвище в таком возрасте. Демир напевал что-то себе под нос и мысленно повторял свое новое прозвище на все лады, наслаждаясь его звучанием. Он почти забыл о крови, которой пропитались его сапоги. Может быть, он привыкнет и к ней. Может быть, он даже ожесточится настолько, что будет спокойно убивать сам и велеть убивать другим.

Он вздрогнул. Нет. Для него важнее быть политиком, чем гласдансером или даже генералом. Он взял на себя руководство этой кампанией исключительно под давлением обстоятельств. Через несколько дней он вернется к себе в провинцию, где оставит всякую мысль о кровопролитии и сосредоточится на улучшении жизни своих подданных.

Идриан поднялся на ноги и сразу оказался на целую голову выше Демира.

– Сэр, кажется, вас ищут помощники.

Демир взглянул туда, куда кивком указал Идриан, и увидел небольшую группу всадников, приближавшихся к ним. Странная компания: оссанские политики, которые явились сюда по своей воле, желая проследить, как он проведет переговоры с противником, и седовласые офицеры, присланные сюда для контроля над военными решениями молодого выскочки-губернатора, чтобы его первая кампания не обернулась катастрофой. Многие из них ухмылялись ему, как сумасшедшие в психушке. По их глазам было видно, что они уже предвкушают плоды его победы: славу, новые земли, престиж. Демир не возражал. Если они разделят с ним заслуги, то станут его должниками – козырь, который можно держать про запас, на всякий случай.

Несколько мгновений он разглядывал новоприбывших, мысленно отмечая, кого из них стоит использовать в будущем, от кого надо ждать беды, а о ком можно просто забыть – например, о Таврише Магна, большом пузатом шутнике без особых амбиций. А вот Хелен Дорлани постоянно сплетничала за спиной Демира и сделала для подрыва его авторитета больше целой роты кирасир. Ее двоюродный брат Джеври доносил на кузину и с удовольствием брал у Демира деньги за это. Трое Форлио, представители небольшой семьи-гильдии, ухитрились пролезть в его штаб и теперь извлекали из кампании максимальную выгоду, а Якеб Ставри заключил в Ассамблее сделку, невыгодную для Демира, который рисковал потерять сотни тысяч. Судя по выражению лица Ставри, он знал об этом.

Одним словом, компания была разношерстной, никто не заслуживал доверия ни в личном, ни в политическом отношении. Демир чувствовал себя так, словно у его ног ползали гадюки, которые могли ужалить в любой момент. Даже одержав победу, он вынужден был соблюдать осторожность, следя за тем, чтобы ему не ударили в спину из корыстных соображений.

Впереди ехал Каприк Ворсьен, личный друг Демира, которого он взял с собой в поход именно для того, чтобы тот прикрывал ему спину. Каприк был высоким, худощавым молодым человеком двадцати с небольшим лет, с черными волосами и оливковой кожей уроженца Оссы. Татуировка на его правой руке – треугольник, обращенный вершиной вниз и перечеркнутый волнистой линией пустынного горизонта, за который садится солнце, – была знаком принадлежности к семье-гильдии Ворсьен.

Каприк торжественно отсалютовал Демиру и спрыгнул с коня.

– Приветствую тебя, победоносный Граппо! – провозгласил он.

Остальные принялись вторить ему, одни с энтузиазмом, другие вяло. Демир продолжал разглядывать своих штабных, оценивая каждого, проникая в тайны, скрытые в их глазах. За радостью оттого, что он выиграл очередное сражение, скрывался страх перед ним, такой же, какой испытывали солдаты. В конце концов, сколько гласдансеров было в офицерском корпусе? Очень мало. Все, кроме Каприка, смотрели на Демира с таким видом, словно ждали, будто он заставит их пройти по яичной скорлупе, да так, чтобы не раздавить ее.

– Блистательная победа!

– Всего лишь недурная, – возразил Демир. – Контратака их драгун стала для меня полной неожиданностью.

– Но ты все равно разбил их вдребезги. Черт тебя побери, приятель, погордись же собой хоть немного! – Каприк сжал руку Демира, потом обнял его и прошептал: – Посмотри через мое левое плечо. Если хочешь перейти к следующему пункту своего плана, сейчас самое время.

Взгляд Демира выхватил из толпы штабных незнакомую троицу: женщина средних лет со светлыми, как почти у всех жительниц Восточных провинций, волосами и с ней – два телохранителя. Все трое выглядели изможденными и подавленными. Демир отстранился от друга и жестом указал на них.

– Кто это? – громко спросил он, хотя уже знал ответ.

– Мэр Холикана пришла сдаваться.

По знаку Каприка женщина шагнула к Демиру, умоляюще протянув руки, упала на колени и ткнулась лицом в землю.

– Я сдаю город Холикан, – нараспев произнесла она. – Я не спрашиваю об условиях, но предлагаю свою жизнь в обмен на жизни моих подданных. Они не заслужили гнева империи.

Демир, моргая, смотрел на нее сверху вниз. Он подробно обсуждал все с Каприком. Именно в этом заключалась суть следующего шага, знаменовавшего новый этап его политической карьеры, и все же ему удалось удивить друга. Хелен Дорлани, которая стояла рядом с распростертым на земле мэром, извлекла откуда-то короткое серебряное копье и протянула его Демиру рукоятью вперед. Традиция требовала, чтобы он сначала принял капитуляцию, а потом пронзил шею мэра церемониальным оружием, казнив ее на месте.

В конце концов, она была бунтаркой – подняла мятеж и предала Оссанскую империю.

Демир поглядел на Идриана; мысль о кровопролитии, которое ему предстояло совершить немедленно и официальным образом, поколебала его уверенность. Но пробивник сделал два больших шага назад, как бы желая сказать, что солдату нет дела до таких вещей.

Демир взял у штабной дамы копье и повернулся к Каприку. Тот лишь пожал плечами. Он знал, что задумал Демир. Знал, что Демир не собирается следовать устаревшим традициям только для того, чтобы угодить собранию. Демир покрутил копье в руках, потом задумчиво похлопал рукоятью по левой ладони.

– Встань, – сказал он.

Мэр посмотрела сначала на Демира, потом на его офицеров. Казалось, она смущена тем, что ее до сих пор не пронзили копьем. Демир воткнул копье острием в землю и оперся на него, беря мэра под руку и помогая ей встать. Когда женщина выпрямилась, он протянул ей руку:

– Добрый вечер. Я Демир Граппо.

Мэр пристально смотрела на его другую руку, вернее, на эмблему гласдансера на ней. Наконец она ответила на рукопожатие:

– Я Мирия Форл, мэр Холикана. – Она поколебалась, но добавила: – Я слышала о тебе, Демир Граппо.

– Надеюсь, хорошее.

Она кивнула.

– Что ты здесь делаешь? Ты же губернатор, твои земли в двух провинциях отсюда, и ты политик, а не воин.

– Воин? – Демир рассмеялся и ткнул большим пальцем в Идриана. – Вот он – воин. А я просто кое-что соображаю… так, немного. Скажи мне, Мирия, чего ты хочешь?

– Я… прошу прощения?

– Семь месяцев назад ты провозгласила независимость Холикана, объявила, что он отныне не является частью Оссанской империи. Ты разгромила две армии, заручилась поддержкой всей провинции и, насколько я могу судить, до моего появления чертовски успешно руководила восстанием. И все же… ты до сих пор называешь себя мэром.

– Но я и есть мэр, – недоверчиво ответила она.

– Значит, это не было захватом власти в личных целях? Ты не провозгласила себя монархом Холикана?

– Нет, – решительно сказала она. – Я провозгласила независимость, потому что Осса всегда относилась к нам как к провинциалам. Мы не равны и никогда не будем равны. Мы хотим справедливых налогов, местных судей и…

Демир мягко прервал ее:

– Я знаю. Я читал ваши заявления, все восемьдесят семь. Просто хотел услышать это от тебя самой.

Кто-то кашлянул за его спиной. Демир обернулся. Оказалось, что Хелен Дорлани подобрала серебряное копье, вытерла лезвие и теперь снова протягивала его Демиру.

– Генерал Граппо, по традиции вы должны пролить кровь вождя мятежников, а потом уничтожить город.

Она смущенно скользнула взглядом по знаку на левой руке Демира, будто дивилась тому, что гласдансер не готов убивать в любую минуту.

Демир проигнорировал ее и окинул долгим взглядом город, где с приходом ночи стали зажигаться огни. Он представлял себе, какой страх объял всех его жителей, только что ставших свидетелями разгрома своей армии и знавших о традициях Оссанской империи.

– Уничтожить, – негромко повторил Демир. – Заставить всех тянуть жребий, после чего они сами убьют каждого десятого. Не щадя ни стариков, ни детей. Звучит неприятно.

– Но так должно быть, – настаивала Хелен. – Это наказание.

– За что? В чем состоит их преступление? Они хотят, чтобы в их собственной стране с ними обращались как с гражданами, и все? – Демир фыркнул. – Такое наказание не соответствует их преступлению, и я этого не допущу.

– Но… – заикаясь, произнесла Хелен. – Вы должны! – Она повернулась к Каприку. – Объясните ему, что необходимо следовать традициям.

Но Демир не дал другу ответить за него.

– Какой закон требует этого? – беспечно спросил он. – Никакой. Нет такого закона. Пусть я молод, но я с четырнадцати лет управляю провинцией. Между традицией и законом есть разница, а законы я знаю так же хорошо, как свой кремниевый символ.

Он поднял правую руку и показал всем татуировку: перевернутый треугольник с молнией в центре, эмблема семьи-гильдии Граппо. На левой руке был символ гласдансера. Две татуировки, обозначавшие истинную власть в империи. Демир глубоко вздохнул:

– Госпожа мэр, передаете ли вы Холикан на попечение Демира Граппо из Оссанской империи?

Мирия Форл настороженно посмотрела на него:

– Да.

– Замечательно.

Не успели эти слова прозвучать, как Каприк зарылся в седельную сумку. Достав оттуда черно-малиновый плащ, он торжественно развернул его перед всеми. Демир почувствовал, как по его губам скользнула улыбка, а сердце на миг перестало биться. Вручение плаща победителя было еще одной дурацкой традицией, льстивой и помпезной.

Но он, черт возьми, заслужил это. Поэтому Демир наслаждался каждым мгновением, когда Каприк накидывал тяжелую ткань ему на плечи и застегивал золотую цепочку на груди. Под конец он поцеловал Демира в левую щеку и отвесил ему небольшой поклон:

– Отличная работа, Принц-Молния.

Узнав о своем новом почетном звании, Демир почувствовал, как волоски на шее встопорщились от удовольствия. Однако он с бесстрастным видом кивнул Каприку и заявил:

– Город Холикан находится под моей защитой. Его жители – не мятежники, а наши двоюродные братья, и мы будем относиться к ним соответственно!

Штабные воззрились на него с удивлением. Никто, конечно, не стал спорить со своим генералом, а тем более с гласдансером. Но Демир знал, что мысленно они уже строчат доносы в столицу.

– Что вы задумали? – прошептала Мирия.

Он тихо ответил:

– Да, я гражданин Оссы, но в то же время губернатор провинции, как и ты. Мой народ жалуется на то же, что и твой. Я сообщу о его чаяниях Ассамблее.

– Там будут недовольны.

– Ассамблея – это кучка богатых, самонадеянных придурков. Я знаю, потому что я – один из них. Мы всегда недовольны.

– Ты сумасшедший, раз бросаешь им вызов.

– Разница между безумием и величием задуманного определяется лишь степенью успеха… или неуспеха. Кроме того…

Демир снова окинул взглядом поле боя. От увиденного скрутило живот, и он поймал себя на том, что больше всего на свете хочет вернуться к себе в провинцию. За минувшую неделю он не раз доказал свое умение вести войну, но все же предпочитал мирное правление: днем ты спокойно и неспешно смазываешь шестеренки правительственного механизма, а вечером укладываешься в постель с любовницей. Демир вдруг отчетливо осознал, что большинство граждан в его возрасте озабочены лишь тремя вещами: как поступить в университет, с кем переспать и где найти выпивку. Он даже спросил себя, каково это – хоть раз в жизни побыть без дела. Такой возможности ему никогда не представлялось.

– Я обнаружил, что живые люди нравятся мне больше мертвых, а находить друзей интереснее, чем наживать врагов.

Демир оглянулся через плечо и увидел, что Идриан все еще стоит рядом. Здоровяк-пробивник задумчиво смотрел куда-то вдаль поверх головы Демира. Вот он потер свой стеклянный глаз. «Может, он тоже не одобряет отступления от традиций? – подумал Демир. – Ладно, спрошу в другой раз».

– Пробивник Сепулки, – сказал Демир, – поручаю тебе охранять и защищать мэра. Береги ее, пока мы не разберемся с этим бардаком, ладно? – (Идриан молча кивнул.) – Вот и хорошо.

Демир опустил руку в специальный карман с пробковой подкладкой, нашитый на форму, и вынул оттуда стеклянную ложечку длиной в дюйм. Ее ручка заканчивалась расширяющимся крючком, который Демир вставил в одно из нескольких колец на мочке своего правого уха. Витглас – штука известная: усиливает природные умственные способности, за что его особенно любят владельцы магазинов, офицеры, политики и другие профессионалы. Однако высокорезонансный витглас наивысшего качества имел обыкновение сводить с ума тех, кто к нему прибегал. Демир, пожалуй, не знал никого, кто пользовался бы витгласом так же безнаказанно, как он сам. Для этого был нужен слишком сильный ум.

Магия подействовала немедленно: еле уловимый гул и вибрация проникли в мозг, ускоряя его работу, позволяя увидеть ветвящиеся возможности ближайшего будущего. Демир производил расчеты с нечеловеческой скоростью, обдумывая решения на недели вперед, готовясь к сотням ходов одновременно, будто играл в сложную игру.

Но это была не игра. Это была его карьера, и жизни людей, и даже, возможно, будущее империи. Как хороший оссанец, он, конечно, использует свою победу, чтобы укрепить репутацию своей семьи-гильдии, но также для того, чтобы сделать лучше жизнь миллионов. Честолюбие, решил он для себя, когда ему едва исполнилось двенадцать, не обязательно должно быть сугубо личным делом. Он был честолюбив от имени всех.

Однажды весь мир увидит, что Демира Граппо нельзя свести к его природной магии. И тогда множество людей улыбнутся ему без страха.

Довольный своими планами и помня о том, что у него может начаться гласрот, стеклянная болезнь, он снял волшебное стекло с уха и убрал его в карман с подкладкой из бархата и пробки, защищавшей тело от эманации годгласа, когда тот не был нужен. Пальцы ненадолго задержались на лежавших там безделушках. Каждая имела свою форму, чтобы ее легко было найти на ощупь: утешительный набор магических костылей для слабого, смертного человеческого тела.

Он все еще был погружен в раздумья, когда кто-то из слуг окликнул его, не сходя с коня:

– Сэр, в лагере что-то происходит.

Мысли затягивали, не отпускали Демира; потребовалось усилие воли, чтобы вырваться из их плена. Он отпустил руку Мирии, в последний раз ободряюще хлопнул ее по плечу, как старого друга, и посмотрел в сторону лагеря. Равнина в этом месте имела небольшой уклон, и только найдя свою лошадь и забравшись в седло, Демир понял, о чем говорил подчиненный.

В лагере действительно что-то происходило. Сотни, нет, тысячи факелов горели в руках солдат, которые длинной колонной выходили на равнину и двигались к Холикану. Поэтому на равнине было светло, хотя последние лучи солнца уже растаяли за горизонтом. Несмотря на все свои умственные способности, Демир растерялся. После битвы три полка отправили собирать раненых, преследовать бегущего врага и охранять аванпосты, но большинству солдат приказали разойтись по палаткам, чтобы офицеры могли подсчитать потери и снова распоряжаться поредевшим войском.

Так какого черта они решили пойти в город?

– Каприк, – позвал он, – узнай, что там такое.

Каприк хмуро взглянул на город, потом вскочил в седло. Демир как завороженный смотрел ему вслед. Какой-то механизм в его мозгу отказывался включаться. Что-то пошло не так, он понимал это, но не мог найти объяснения. Это не входило в его расчеты. Не желая поддаваться панике, но одновременно будучи не в силах ждать, Демир медленно поехал на юг, чувствуя, как нарастает в нем страх перед неизвестным. Пальцами левой руки он зажал в щепоть ткань своего триумфального плаща и теперь рассеянно тер ее.

Только когда вернулся запыхавшийся Каприк, страх овладел им по-настоящему.

– Демир! – крикнул Каприк. – Какая-то ошибка, что-то не то со связью. Восьмой, похоже, считает, что они получили приказ разграбить город.

– Разграбить… – прошептал Демир. – Во имя стекла, какой у нас век на дворе? Мы больше не грабим города! Поезжай туда и скажи им, чтобы возвращались в лагерь! Доведи мой приказ до каждого полковника. Поезжай!

Каприк ускакал. Демир оглянулся через плечо на штабных. Сначала он посмотрел на Хелену Дорлани, затем на Якеба Ставри и старшего из братьев Форлио. Все глядели с тем же замешательством и удивлением, какое, вероятно, читалось и на его лице.

– Кто велел разграбить город? – спросил он.

Все посмотрели друг на друга и покачали головой.

– Никто не мог приказать ничего подобного, – сказал Якеб. – Децимация – да: таков обычай. Но города уже сто лет никто не грабил!

Демир выругался и снова повернулся к городу. Потом до него дошло, что солдаты достигнут окраин раньше, чем Каприк успеет доскакать до них. А когда они начнут мародерствовать, их не остановит уже никто. И он, пришпорив коня, бросил его в галоп, не слушая испуганной брани подчиненных. Но темнота скоро заставила его сбавить скорость, чтобы конь не сломал ногу где-нибудь на пересеченной равнине. Прошло почти десять минут, прежде чем он догнал колонну. Его приветствовал измученный Каприк.

– Полковники говорят, что у них есть приказ разграбить город! – доложил он.

– Кто отдал приказ?

Каприк поморщился:

– Ты!

– Что?

– Все полковники получили приказ с твоей личной печатью, предписывающий грабить город.

– Нет, нет, нет, – выдохнул Демир, наблюдая, как мимо течет поток солдат с факелами и мушкетами, с примкнутыми штыками.

Лица одних были мрачными, другие явно радовались предстоящей ночной потехе. Но все шли выполнять приказ. Очевидно, отданный им самим. Он нащупал в кармане нужное стекло и приложил его к уху, чтобы порыться в своих воспоминаниях, отыскать ошибку.

Неужели он так плохо сформулировал одно из своих посланий? Или сказал что-то невпопад кому-то из секретарей? На ум ничего не шло, и это приводило его в ужас. Конечно, ошибки возможны и на самых надежных линиях связи, но в своих исследованиях он даже близко не сталкивался ни с чем подобным.

Надо непременно выяснить, что случилось, но первым делом – предотвратить надвигающийся кошмар. Он выбрал одного офицера из тех, кто проходил мимо, и указал на него:

– Эй, капитан, придержите своих людей!

Но капитан либо не услышал его слов, либо не обратил на них внимания.

Солдаты были настолько поглощены новой задачей, что даже не заметили Демира. Он пришпорил коня и подскакал ближе, жалея, что у него нет пистолета – надо бы выстрелить в воздух.

– Стой! – крикнул он. – Стой! Слушайте мой приказ, черт возьми!

Гнев боролся в нем с растущей паникой. Он протянул руку и пошевелил пальцами, мысленно подгребая к себе разбросанные осколки стекла, оставшиеся после битвы, и собирая их воедино. Сотни осколков поднялись в воздух и, точно капли ледяного дождя, зависли на месте, ожидая его мысленной команды. Но тут у Демира задергалось веко, и он застыл в нерешительности. Имеет ли он право убивать своих солдат, чтобы предотвратить катастрофу? Скольких придется убить, пока остальные не поймут, в чем дело? Он опустил руку. Осколки просыпались на землю, не замеченные солдатами.

Демир услышал выстрел, потом еще один. Со стороны города понеслись крики и улюлюканье. Демир чувствовал, что он теряет власть над происходящим: такой паники он не испытывал никогда в жизни. Он повернулся и поскакал галопом к окраине города, где стреляли все чаще, а крики становились все громче. Вскоре ему попалось лежащее на обочине тело женщины. Ее закололи штыками. Демира чуть не вырвало. Впереди лежал еще один труп, за ним другой – все явно гражданские.

Более уверенный в себе мужчина и более опытный гласдансер немедленно положил бы этому конец при помощи жестокой демонстрации силы. Демир знал, что еще не поздно, но не мог решиться. Голова шла кругом, измученный мозг грозил лопнуть. Что за безумие? Как могли его офицеры поверить, что он отдал такой приказ? Он со сверхъестественной скоростью провел их через горы, одержал три большие победы подряд, но никогда не проявлял жестокости во время триумфа.

Добравшись до окраины, он понял, что тысячи солдат уже вошли в город. Теперь они метались от дома к дому, хватали все ценное, что попадалось под руку, выбрасывали на улицу детей, убивали на месте мужчин и женщин, и все это при мерцающем свете факелов, в сгущающемся дыму пожаров.

Демир поехал дальше, ища офицеров, кого-нибудь, кто помог бы ему овладеть положением. Дым ослеплял его, сбивал с толку, мешал дышать. Лошадь споткнулась о перевернутую повозку и упала. К счастью, он успел выпрыгнуть из седла, и животное не придавило его, но он упал на левую руку и почувствовал резкую боль в запястье. Зато лошадь, видимо, осталась целехонька, потому что тут же вскочила, с оглушительным ржанием вскинулась на дыбы и галопом умчалась в ночь.

Держась за запястье, обезумев от боли и страшного шума вокруг, Демир метался от дома к дому, требуя от своих солдат прекратить разбой. Он ругал их, поносил на чем свет стоит, потом начал умолять. Некоторые хмурились, видя его заляпанный грязью мундир. Но никто не узнал его. Да и с чего бы? Мало кто видел его вблизи, а перелом мешал ему стянуть перчатку с левой руки и показать им татуировку гласдансера.

– Это еще кто? – спрашивал иногда кто-нибудь из солдат.

– Псих какой-то, – отвечал другой.

– На нем офицерская форма и дорогой плащ.

– Все офицеры пьют сейчас у Граппо. А нам приказали грабить. Если не сделать этого быстро, хорошая добыча достанется кому-нибудь другому. Так что гип-гип-ура Принцу-Молнии!

Солдаты смеялись и продолжали свое дело. Наконец кто-то схватил его за плащ триумфатора и швырнул в канаву, где он поскользнулся и упал лицом в грязь.

Демир лежал в грязной, вонючей жиже – похоже, канава была сточной – и смотрел на улицу. Его трясло от ярости и ужаса. Полчаса назад он дал слово, что Холикан останется под его защитой, а теперь откуда-то возник этот приказ о разграблении города за его печатью и подписью. Он стал шарить в кармане дрожащими пальцами, ища скайглас, чтобы успокоить нервы, и вытащил целую пригоршню безделушек, но они тут же выскользнули из пальцев и упали в грязь. Демир покопался в грязи, но не нашел их.

На той стороне улицы отчаянно закричал ребенок. Демир поднял голову и увидел маленькую девочку, лет четырех или пяти. Кричала она. Демир с трудом встал и выбрался из канавы. Раз уж ему не суждено спасти многих, он спасет хотя бы одну.

Раздался оглушительный грохот подкованных копыт, стучавших по мостовой. Мимо пронеслись его драгуны, несколько десятков. Он никогда не видел их так близко и, наверное, наложил бы в штаны от страха, если бы не сделал этого еще в канаве. Демир машинально сунул руку в карман, где держал безделушки из годгласа, но, вспомнив, что недавно потерял их все до единой, собрался с духом и перешел дорогу. Драгуны уже ускакали. Вскоре Демир увидел то место, где недавно лежала девочка.

Ее затоптали. Изломанное, окровавленное тельце тихо и неподвижно лежало на мостовой. Шатаясь, он подошел к ней, сорвал с себя плащ триумфатора, завернул в него маленький трупик и, подхватив его на руки, перебежал дорогу прямо перед очередным отрядом драгун. Прижав девочку к груди и дрожа каждой клеточкой своего тела, Демир опустился на крыльцо разграбленного магазина.

Кошмар только начинался.


Когда штабные офицеры нашли Демира, он не пошевелился. Больше двенадцати часов он не спал, не ел и даже не мыслил связно – лишь сидел на ступеньке крыльца и баюкал трупик девочки, завернутый в плащ триумфатора. За ночь он увидел все зверства, какие армия может учинить в городе, сдавшемся на милость победителя. Демир сидел, положив голову на прохладный каменный порог магазина; дым сотен пожаров ел ему глаза, его язык высох, а запястье распухло.

Его нашел Идриан, который позвал остальных. Пробивник уже сменил свои доспехи на офицерскую форму, расшитую бараньими рогами, от которых и пошло его прозвище. Он подошел к Демиру, опустился перед ним на колени и внимательно уставился ему в лицо своим фиолетовым стеклянным глазом. Демир вздрогнул.

– Сэр, с вами все в порядке?

Демир молчал. Он чувствовал себя растоптанным и униженным, будто его прилюдно раздели догола. Он знал, что его ноги целы, но мысль о том, чтобы встать и пойти, была невыносима. Облизнув потрескавшиеся губы, он поискал слова для ответа и не нашел. На глазах выступили слезы, и он отвернулся, чтобы скрыть их от пробивника.

– Этого не должно было случиться, – наконец выдавил он. – Я не отдавал такого приказа.

– Я знаю, сэр, – мягко ответил Идриан. – Проблемы со связью. Мы выясним, что произошло, обещаю.

Тем временем подошли штабные и обступили их, глядя на Демира сверху вниз. Они больше не улыбались ему, как вчера, их взгляды были полны ужаса и отвращения. Каприк подошел ближе, но, едва увидев, что у Демира в плаще, отскочил, и его вырвало в канаву.

Идриан тоже посмотрел на мертвого ребенка единственным живым глазом, но, в отличие от остальных, не содрогнулся при виде страшной ноши. Демир кожей чувствовал каждый взгляд своих офицеров – в их глазах он видел расчет, каждый задавался вопросом, как такое развитие событий повлияет на его карьеру и на положение его семейной гильдии. Демир видел, что каждый ломает голову над одним: как сделать так, чтобы его имя не связали с этой катастрофой.

Одно дело – наказать восставший город поражением и децимацией.

И совсем другое – предать его разграблению и огню.

Демир попытался собраться с мыслями, сконцентрировать все свои способности, чтобы просчитать возможное развитие событий. В присутствии десяти человек он взял Холикан под свою защиту, а потом его армия разграбила город. Его солдаты убивали мирных жителей, сжигали и грабили дома не по собственной прихоти – каждому понятно, что они могли так поступать только по приказу своего генерала. По его, Демира, приказу. Значит, надо начать расследование, чтобы переложить вину за катастрофу на кого-нибудь другого, будь то реальное или выдуманное лицо.

– Витглас, – просипел он.

Каприк подошел и протянул ему серьгу. Демир всунул ее в кольцо на ухе и попытался собраться с мыслями. Но в голове по-прежнему было пусто, а от стекла только заломило за глазами, так что он снял серьгу и вернул ее Каприку.

Он больше не мог мысленно обозревать грядущее, которое оставалось темным и безмолвным.

Его разум был сломлен.

– Мирия Форл? – спросил он и оглянулся в поисках мэра.

– Она в безопасности, – заверил его Идриан. – Ваш дядя прибыл посреди ночи, и я оставил ее под охраной его батальона. Никто не причинит ей вреда.

Демир посмотрел на черный столб дыма, который поднимался над ними:

– Жаль. Лучше бы она не видела, что я наделал.

– Это сделали не вы, – твердо сказал Идриан. – Это несчастный случай. Нарушение приказа.

Демир внимательно посмотрел на каждого из штабных. Те дружно отводили глаза. Но не от страха, а от стыда. Конечно, это сделал не он, но ответственность все равно лежала на нем.

Медленно, борясь с ломотой в каждой затекшей мышце, Демир встал, ухитрившись не уронить и не выпустить из рук маленькое тело. Он увидел, что дверь магазина, на крыльце которого он провел всю ночь, распахнута, а внутри все разграблено, хотя он не помнил, чтобы мимо него проходили солдаты. Он вошел внутрь и положил на прилавок тело, все еще завернутое в победный плащ.

Он коротко коснулся волос ребенка и поискал в памяти какую-нибудь молитву из детства, пожалев, что не верит в бога и не может обратиться к нему сейчас. Мысли разбегались. Как он будет теперь смотреть в глаза людям? Как вернется к своей гильдии, к своим любовницам, к жителям своей провинции? Как он вообще будет жить? Он вышел на крыльцо.

Впервые за много лет Демир вдруг почувствовал себя юным, беспомощным и неопытным и задал себе вопрос: когда же придет какой-нибудь взрослый и все исправит?

Идриан достал из кармана сережку из милкгласа и вложил ее в руку Демира. Этот годглас был не такого высокого качества, как потерянный ночью, но подействовал мгновенно – боль начала покидать его кости.

– Надо заняться запястьем, – сказал Идриан. – Похоже, оно сломано.

Но милкглас не мог вернуть чувствительность запястью Демира. Оно онемело, как и его душа.

– Кто мой помощник по командованию? – спросил он.

Никто не ответил. Он снова вгляделся в лица подчиненных:

– Я и сам не знаю. – С его губ сорвался безумный смешок. – В своем высокомерии я никогда не думал, что он мне понадобится. Ну ничего. Когда узнаете, кто он, поздравьте его с повышением.

– Сэр? – переспросил Идриан.

– Я подаю в отставку.

– Вы не можете уйти! – сказал кто-то. – Это же ваш триумф!

Демир взглянул на Каприка, надеясь на сочувствие, но его друг, раскрыв рот, смотрел на трупы, которыми была покрыта улица. Сплошь гражданские.

Триумф. Возможно, его еще можно было спасти. По крайней мере, его мать, с присущим ей политическим гением, точно попыталась бы. Но сам он никогда не смог бы жить в мире с собой, если бы вернулся в Оссу во главе триумфального шествия.

Он старался не смотреть на Идриана.

– Извинись за меня перед Мирией Форл. Скажи моему дяде, что я не завершил кампанию и сожалею об этом. Каприк, напиши заявление об отставке. Подделай мою подпись. – Мать будет разочарована. Такой многообещающий, скажет она, и такой глупый. Ведь все можно исправить. Демир споткнулся о ступеньку, но не упал и пошел дальше. – И пусть не ищут меня, – бросил он через плечо. – Принц-Молния умер.

### 1

Девять лет спустя

Демир Граппо стоял в верхнем ряду амфитеатра – небольшой арены для палочных боев, построенной в далекой Эрептии. Даже по провинциальным меркам Эрептия была настоящим захолустьем; население городишка, затерянного в краю виноградарей и виноделов, недотягивало и до десяти тысяч жителей, которые почти поголовно батрачили на обширных виноградниках. Хозяева, богатые гильдейцы из Оссы, никогда не появлялись в этих местах. Единственная арена Эрептии вмещала несколько сот зрителей, однако во время дневного показательного матча больше половины мест пустовали.

Палочные бои были в империи национальным спортом – самым любимым, более распространенным, чем скачки, петушиные бои, охота и бокс, вместе взятые. На арену выходили два участника. В ушах у них были массивные серьги из форджгласа, которые придавали быстроту и силу, в руках – палки с металлическими сердечниками, которыми они колошматили друг друга. Наконец один выбывал из игры.

Или умирал.

Это несложное развлечение, по мнению Демира, наилучшим образом выражало национальный дух Оссана – одни уродовали друг друга в надежде прославиться, другие подбадривали их громкими криками. Нет, когда-нибудь он обязательно сделает это: напишет философский трактат о боях на палках.

Сжимая в руке квитанцию от букмекера, Демир наблюдал, как два бойца расхаживают друг против друга по арене под одобрительные возгласы и проклятия немногочисленных зрителей. Женщину звали Слатина: шесть футов крепких мышц под молочно-белой кожей пурнийки, копна коротких светлых волос. Мужчина, Оверин, невысокий, но очень проворный, был лысым и чернобородым; светло-оливковая кожа выдавала жителя Восточных провинций.

Хорошая пара – сила против скорости; зрители бесновались от восторга, наблюдая за тем, как сыплются удары, лопается кожа, кровь брызжет на песок. Демира же больше интересовало то, как они сражались, а не то, кто одерживает верх. Матч обещал быть зрелищным: каждый боец, похоже, страстно желал укокошить соперника.

Но вот Оверин упал и бессильно поднял руку, признавая свое поражение. Слатина опустила дубинку, так и не успев нанести последний удар. К этому времени Демир уже знал, что все купились: ни судьи, ни зрители, ни даже букмекеры не поняли, что обоим хорошо заплатили за такой финал.

Демир слонялся по арене до тех пор, пока не ушли последние зрители. Бойцы уже давно получили курглас и были отосланы прочь. Он наблюдал за расходившимися людьми, прислушивался к разговорам: не заподозрил ли кто-нибудь, что поединок был постановочным? Убедившись, что все приняли увиденное за чистую монету, он неторопливо спустился по лестницам, покинул арены и перешел на другую сторону улицы. Там стояла убогая маленькая кантина, внутри сидел букмекер – в Эрептии они были повсюду. Демир забрался на табурет у барной стойки, положил на нее квитанцию и постучал по бумажке пальцем.

– Мне нужен новый кусок скайгласа, – сказал Демир, поправляя перчатки, которые скрывали его двойные кремниевые знаки.

Барменом, а заодно и букмекером был человек средних лет по имени Морлиус. Он бросил на Демира быстрый взгляд, неторопливо ополаскивая кружки в бочке, которая стояла у него под стойкой. Обычно Демир не покупал годглас в барах, но в такой глуши, как Эрептия, не было другого места, где чужак мог заполучить этот предмет роскоши.

Морлиус отвел взгляд.

– Скайгласа сейчас не достанешь, – сказал он.

– Что, даже дешевого нет?

– Даже самого дешевого. Почему – не знаю. Из Оссы ничего не везут, а то немногое, что я достал в том месяце, раскупили управляющие виноградниками.

– Черт. – Конечно, успокаивающее колдовство скайгласа не спасло бы Демира, но облегчило бы ему жизнь. Тот кусочек, который у него остался, перестал резонировать три ночи назад, а без скайгласа он не спал со времен разорения Холикана. Он потер виски. – Может, форджглас?

Морлиус помотал головой.

– Отлично. Тогда полпинты лучшего эрептийского. Запиши на этот счет.

Он опять постучал по квитанции.

– Ты никак выиграл? – спросил Морлиус, хмуро глядя на него.

– Конечно. – Демир одарил его своей самой очаровательной улыбкой. – Удачный день. – Он подтолкнул квитанцию к бармену. – Так как насчет выпивки?

Морлиус не шелохнулся:

– Ты и вчера выиграл. И позавчера тоже.

– А три дня назад проиграл, – ответил Демир, сохраняя на лице ту же улыбку. – Наверное, удача следует за неудачей.

– По-моему, удача тут ни при чем.

Демир перестал улыбаться и изобразил притворное замешательство, в душе проклиная себя. Он очень старался проигрывать почти столько же, сколько выигрывал. Неужели он допустил ошибку? Или Морлиуса предупредили?

– Не очень понимаю, на что ты намекаешь, – сказал Демир, громко пыхтя.

У бармена была не самая приятная репутация. Ходили слухи, что перед поединками он накачивает бойцов разными снадобьями и так добивается нужного результата. Не каждый раз, не настолько часто, чтобы привлечь внимание властей, – но репутация была заслуженной, и знающие люди избегали его кантины.

Демиру не претила нечестная игра. У него самого рыльце было в пуху. Нечестное обращение с бойцами – другое дело. Его бойцы всегда получали свою долю. Таково было правило.

Один из головорезов Морлиуса, сходив в погреб, притащил бочонок с вином. Морлиус кивком указал ему на посетителя. Громила опустил бочонок на пол, закрыл дверь кантины, подошел к Демиру и встал у него за спиной. Морлиус сунул руку под стойку и достал дубинку.

– Ты похож на одного типа, он орудовал в Уоллахе. Подстраивал поединки, но сбежал из города, прежде чем его успели прищучить. Обобрал моего двоюродного брата на кучу талеров.

Демир вздохнул и оглянулся через плечо. Громила, стоявший за ним, – ростом куда больше шести футов, толстый, мощный, с изломанными пальцами и покореженным лицом отставного бойца – вынул из-за пояса длинный нож.

– Вы встречаете с ножом каждого, кто хоть немного похож на мошенника, что жульничал в трех соседних городах? – усмехнулся Демир.

Он пока еще не хотел покидать Эрептию. Слатина, которая не только славно дралась на палках, но и была неплохой актрисой, в выходные собиралась познакомить его с родителями.

Демиру нравилось знакомиться с чужими родителями. Все равно что заглянуть в будущее и увидеть, какими лет через тридцать станут его знакомые.

– Не будь идиотом, Морлиус. Ставка не так уж велика. Не можешь расплатиться сегодня – отдашь потом.

Будь Морлиус поумнее, он налил бы Демиру вина, потихоньку подмешал бы туда дурмана, а потом преспокойно очистил бы карманы клиента и бросил его в каком-нибудь переулке на другом конце города. Но Морлиус не был умен и не умел обуздывать свою жадность. Демир повернулся на табурете так, чтобы держать в поле зрения Морлиуса и бар с одной стороны и громилу – с другой. Посмотрев поверх плеча громилы, он увидел на улице то, чего там не было раньше: прекрасный экипаж с небесно-голубыми занавесками на окнах, шестью телохранителями на подножках и гербом гильдии Ворсьенов на дверце.

Мысли Демира спутались. Что Ворсьен делает здесь, вдали от столицы?

Морлиус подался вперед, схватил Демира за запястье и занес над ним дубинку:

– Нет, ты все же слишком похож на того типа.

Сердце Демира упало. Значит, получить деньги не удастся. И поужинать со Слатиной – тоже. Снова придется бежать, бросив здесь друзей и возлюбленных, а потом налаживать жизнь на новом месте, как он делал десятки раз за последние девять лет. Мысль об этом вызывала усталость и одновременно – бешенство. Он раскинул свою мысленную сеть вокруг себя и с помощью магии гласдансера отметил каждое оконное стекло и каждую винную бутылку.

– Отпусти мою руку, – приказал Демир.

– Или? – ухмыльнулся Морлиус.

Демир применил небольшое магическое давление. За спиной у Морлиуса лопнула и разлетелась на куски бутылка, заставив бармена подпрыгнуть. Потом вторая, третья. Морлиус развернулся к полкам и, распялив рот в беззвучном крике, протянул руки к бутылкам, но прикоснуться к ним не решался. Демир разбил еще пару, медленно и обдуманно стянул с левой руки перчатку и положил руку на стойку. Когда Морлиус обернулся, то сразу увидел татуировку.

Морлиус вытаращил глаза. В них был тот самый ужас, который Демир видел бессчетное множество раз с тех пор, как в восемнадцать лет сделал себе эту татуировку. Его даже замутило от раздражения, но он сумел это скрыть. Морлиус не был его другом. Более того, он, пусть и невольно, только что уничтожил все надежды Демира на жизнь в Эрептии. Пусть, стекло его задери, сгниет от страха.

– Я… я… я… – забормотал Морлиус.

Не скрывая отвращения, Демир облокотился на стойку бара.

– Не торопись, – сказал он; громила, не будь дурак, уже слинял в погреб и захлопнул за собой тяжелую деревянную дверь. – У меня впереди весь день.

Демир раздавил очередную бутылку вина, насладившись тем, как вздрогнул Морлиус. Демир знал, что бармен ничего не предпримет. Да и кто бы на его месте рискнул перечить гласдансеру, демонстрирующему свое искусство? В этот момент Демиру могло сойти с рук все, что угодно.

Демир глубоко и прерывисто вдохнул, охваченный раздражением. Конечно, он настоял на своем, хотя пришлось применить силу воли, чтобы не разбить все стекла в баре и не швырнуть осколки в морду Морлиусу. Но если бы он поступил так, то перестал бы быть самим собой. Демир коснулся пальцем квитанции, потом ткнул им в сторону Морлиуса. Букмекер озадаченно посмотрел на него, потом все понял, снял с пояса кошелек и положил его на стойку:

– Возьмите это. Прошу вас.

В его голосе слышалась мольба. Надо же, каков разворот, стекло его покорябай.

– Я ничего у тебя не краду, – мягко сказал Демир, – я просто клиент, который получает положенную выплату.

От этих слов букмекеру как будто стало еще хуже. Он открыл кошелек дрожащими руками и начал отсчитывать тяжелые имперские монеты, складывая их в столбик, который умудрился дважды рассыпать, прежде чем досчитал до конца. Три раза заглянув в квитанцию, он наконец кивнул Демиру.

Почти все гласдансеры, которых когда-либо встречал Демир, оправдывали свою репутацию. Им нравилось использовать власть, чтобы помыкать другими. Они крали, угрожали и соблазняли, не думая о последствиях. Но Демиру была противна сама мысль об этом.

Нечаянное удовлетворение, как, например, сейчас, когда он поставил на место зарвавшегося мошенника? Конечно. И все равно он не испытывал удовольствия от того, что сделал.

Он сгреб монеты в ладонь и положил их в карман.

– Да будет тебе известно, что мы с Уоллахом расстались, очень довольные друг другом. Все тамошние судьи и бойцы разбогатели на моих договорных боях. Я не нравился одному только букмекеру, такому тупому, что он играл на деньги своих клиентов, – наверное, это и есть твой двоюродный брат. Будь умнее своего кузена, Морлиус. Он остался в живых, но сделался куда беднее, чем был до этого.

– Х… х… хорошо.

– Если я узнаю, что ты проболтался о нашей встрече или накачал дурью кого-нибудь из моих бойцов… – Демир обвел выразительным взглядом полку с разбитыми бутылками, – то найду твоему стеклу лучшее применение. – Он хлопнул ладонью по стойке. – Хорошего дня, Морлиус.

Демир отвернулся, скрывая огорчение. Еще одна потерянная жизнь, еще один город, который ему придется покинуть, пока никто не узнал, кто он такой на самом деле. Еще одна трещина в его маскировке, залатанная простой угрозой. Может, попрощаться со Слатиной? Но она с полным правом потребует объяснений. Правда, она даже не знает его настоящего имени. Нет, лучше просто исчезнуть.

Внезапно навалилась усталость. Демир пожалел, что в его жизни нет даже подобия нормальности.

Он совсем забыл о карете Ворсьенов у входа и вздрогнул, когда открыл дверь и увидел знакомое лицо. Прошло девять лет с тех пор, как Демир в последний раз видел Каприка. Ему уже перевалило за тридцать, он похудел, стал больше похож на государственного деятеля, черты лица заострились, нос сделался похожим на ястребиный клюв. На нем были очень дорогой камзол и туника, в руке он сжимал черную трость. За его спиной стояли двое телохранителей.

– Демир? – удивленно спросил Каприк.

Демир пристально посмотрел на бывшего друга, в замешательстве покачал головой, снова вгляделся в его лицо. Да. Каприк Ворсьен собственной персоной.

– Стекло меня разрази. Каприк? Какого хрена ты тут делаешь?

– Ищу тебя. Ты в порядке? У тебя расстроенный вид. Слышал новость?

Демир почувствовал, как кровь стынет у него в жилах. Он многим пожертвовал ради того, чтобы его было нелегко найти. Если Каприк выяснил, где он, лишь для того, чтобы принести ему плохие вести, все очень плохо. Демир протянул руку. Каприк пожал ее.

– Нет, не слышал. Так что привело тебя в мой провинциальный уголок?

– У тебя есть уголок? Бринен говорит, что ты не живешь на одном месте больше полугода с тех пор, как сбежал из Холикана. – При упоминании о Холикане глаз Демира дернулся. Каприк поспешил извиниться: – Прости, вырвалось… Похоже, ты много раз переезжал.

– Вот именно, – подтвердил Демир. – Когда долго сидишь на одном месте, люди начинают интересоваться, почему ты всегда в перчатках. Какого черта Бринен болтает о моих передвижениях? Что, моя мать велела тебе вернуть меня?

Каприк огляделся и сказал:

– Мы можем поговорить наедине? У меня здесь карета.

При обычных обстоятельствах Демир отказался бы – поездка в частном экипаже с гербом семейной гильдии на дверце вызвала бы много вопросов у друзей Демира в этом маленьком провинциальном городке. Но после стычки с Морлиусом все равно пришлось бы перебраться в другой город. Кроме того, лучше сразу узнать плохую новость и не мучить себя ожиданием.

– Веди.

Он пошел за Каприком к экипажу. Вокруг сновали местные ребятишки, которые ухитрялись дразнить телохранителей и в то же время выпрашивать у них милостыню. Когда Демир с Каприком приблизились, телохранители разогнали ребятню. Хозяин и гость сели в карету. Каприк достал бутылку хереса, два бокала, откинул столик, прикрепленный к боковой стенке, и налил вина. Демир внимательно смотрел на старого друга, пытаясь понять, зачем он приехал. Сделав глоток, Демир поставил свой бокал на откидной столик и спросил:

– В чем дело, Каприк? Как ты меня нашел и зачем ты здесь?

Каприк осушил бокал залпом, налил второй и отпил половину, прежде чем ответить.

– Я очень сочувствую тебе, Демир.

– Из-за чего?

– Твоя мать мертва.

Кровь отхлынула от лица Демира.

– Это что, шутка?

– Если бы… Бринен сказал, где тебя найти, и я примчался сюда во весь дух, чтобы добраться до тебя прежде, чем ты прочтешь новость в газетах.

Демир пару секунд изучал усталое, серьезное лицо Каприка, затем убедился, что тот говорит правду, и распахнул дверцу кареты. Его тут же вырвало на булыжную мостовую. Сплевывая желчь, он ощутил спиной дружеское прикосновение и вытер рот протянутым ему носовым платком.

В его голове пронесся ураган мыслей. Сожаления, планы, взаимные обвинения…

За последние девять лет он видел мать лишь несколько раз, но она всегда оставалась для него чем-то вроде свечи, горящей в далеком окне. Теперь, когда мать ушла из жизни, он проклинал себя за то, что не навещал ее чаще, – и за то, что не оправдал ее надежд, ведь она считала его вундеркиндом. Он порылся в карманах в поисках скайгласа, но вспомнил, что стекло закончилось.

Когда он снова поднял глаза, Каприк протягивал ему светло-голубую сережку. Демир с благодарностью взял ее и продел крючок в одно из колец у себя в ухе. Бешено колотившееся сердце и мятущийся ум сразу успокоились, давая время, чтобы выровнять дыхание и взять себя в руки.

– Как это случилось? – спросил он.

– Тебе будет неприятно, – предупредил Каприк.

– Смерть всегда неприятна, – ответил Демир, собираясь с духом.

– Ее убили на крыльце Ассамблеи.

У Демира вырвался не то смех, не то всхлип. Адриана Граппо была реформатором и одним из немногих политиков в Ассамблее, видевших цель своей жизни в помощи людям, а не в набивании карманов. Реформаторы в Оссе по старинному и славному обычаю умирали публично, убитые своими же коллегами за то, что слишком настойчиво высказывались в пользу общественных изменений.

– Кто это сделал?

Каприк покачал головой:

– Пока не знаем. Шестеро в масках накинулись на нее, сделали свое дело и бросились врассыпную раньше, чем вызвали охрану. Да, я знаю, о чем ты думаешь, но ее убили не из-за реформ. Конечно, ее предложения насчет новых налогов раздражали элиту, но все любили твою мать. Члены Ассамблеи в ярости, и я буду очень удивлен, если виновных не поймают до моего возвращения в Оссу.

Демир вытащил себя из водоворота подозрений и попытался сосредоточиться на успокоительном жужжании скайгласа. Каприк прав. Адриана умела провести четкую грань между радикальным реформаторством и обычной политикой. И всегда знала, когда можно надавить, а когда следует отступить.

– Значит, убийц подослали не члены Ассамблеи?

– Скорее всего.

Демир прислонился головой к стенке кареты. Тогда кто же? Каких врагов нажила мать за те годы, что его не было рядом?

– Расследование начато?

– И очень серьезное.

– Дяде Тадеасу сообщили?

– Вряд ли. Ассамблея будет скрывать убийство до тех пор, пока не поступит точная информация. Люди любили Адриану. Объявить о ее смерти прежде, чем появится подозреваемый, значит спровоцировать беспорядки.

Как можно скрыть убийство, которое произошло публично, – подумает кто-нибудь? Но Ассамблея проделывала и не такое. У заседавших в ней был богатый опыт.

– Пожалуй, – согласился Демир. – Но Малышу Монтего надо сказать.

Каприк побледнел. Многие бледнели, услышав имя Монтего. Чемпиона мира по палочным боям, обычного, в сущности, человека, боялись не меньше, чем любого гласдансера. Он был лучшим другом Демира и приемным сыном его матери.

– Я уже отправил ему сообщение, – ответил Каприк, – но, по моим сведениям, он уплыл на своей яхте к Стеклянным островам. И может вернуться лишь через много месяцев.

Демир со свистом втянул воздух сквозь зубы, используя баюкающее волшебство стекла, чтобы отбросить в сторону чувства и пройтись по списку дел. Их было немало, ведь он стал главой маленькой семьи-гильдии Граппо.

Словно предвосхищая его мысли, Каприк тихо сказал:

– Я привез предложение от моего отца.

Демир приподнял бровь:

– Да?

– Он может сделать Граппо клиентской семьей-гильдией. Ты окажешься под нашим покровительством. Мы оплатим долги Адрианы, а ты будешь заниматься отелем и своими клиентами. Тебе даже не придется возвращаться домой, если ты не захочешь…

Каприк замолчал, так, словно испугался: не слишком ли рано он раскрыл свои карты?

Демир не стал обращать внимания на неуместное заявление. В конце концов, это же Осса. Ко всему подходят по-деловому, включая смерть близкого человека. Щедрое предложение, подумал Демир. Ворсьены – одна из самых могущественных гильдий в Оссе. Под их покровительством Демир мог бы принести много пользы. Но тогда с самостоятельностью гильдии Граппо будет покончено, и он будет заметно стеснен в действиях. Покровительство всегда предполагает определенные условия и ответственность. Демир покачал головой:

– Спасибо, но нет. Мне нужно вернуться домой и привести в порядок дела матери, а потом уже думать обо всем этом.

– Предложение остается в силе.

– Передай отцу Ворсьену, что я очень вам благодарен.

– Конечно. Так ты вернешься в Оссу?

Демир внимательно посмотрел на Каприка, ища в его вопросе скрытый смысл. Граппо была крошечной семейной гильдией, зато Адриана Граппо считалась колоссом оссанской политики. Возвращение ее несостоявшегося вундеркинда-сына могло вызвать хаос в правящих кругах. Заинтересован ли Каприк – да и семья Ворсьен в целом – в том, чтобы он вернулся? Демир сглотнул подступившую к горлу желчь и вынул из уха скайглас, наслаждаясь гневом и неуверенностью, которые охватили его. Эмоции помогали ему чувствовать себя человеком.

– Что говорят о Демире Граппо? – спросил он.

Каприк, казалось, смутился еще сильнее.

– Меня ненавидят? – настаивал Демир.

– Забыто, – медленно произнес Каприк. – Адриана отлично потрудилась после Холикана. Теперь уже и следов не найти. Демир Граппо и Принц-Молния – это далекие воспоминания, о Холикане вообще не говорят.

Демир задумался. Он снял правую перчатку и потер кремниевую эмблему Граппо. После смерти матери и отказа дяди, выбравшего военную карьеру, от ответственности за семью Демир остался последним чистокровным Граппо. Может ли несостоявшийся политик без собственного потомства стать продолжателем рода?

– Что ж, пожалуй, лучшего ожидать было нельзя.

– Вот как? Ты несколько лет был крупным государственным деятелем империи. Наследник гильдии, генерал, политик, гласдансер в одном лице. А теперь весь твой престиж, вся работа… развеяны по ветру.

– Я не собираюсь вновь браться за политику, – сказал Демир.

– Тогда зачем возвращаться в Оссу? Почему не стать клиентом Ворсьенов?

Демир подумал: а что, если все же стать им? Но потом решил не отвечать. Он похлопал Каприка по руке:

– Спасибо за то, что ты проделал такой долгий путь и принес мне эту весть. Ты был добр ко мне, и я не останусь в долгу. Мне понадобится пара дней, чтобы привести свои дела в порядок. Увидимся у мамы… у меня в отеле через неделю?

– Конечно.

Демир вышел из экипажа и отошел в сторону, не обращая внимания на любопытные взгляды горожан и протянутые руки беспризорников. Каприк помахал ему из окна кареты, затем та тронулась с места и покатила прочь.

Демир сунул руку в карман в поисках витгласа. Это колечко не налезло бы ему даже на мизинец, но было снабжено крючком. Волшебство давало слабый эффект, если ты просто держал стекло в пальцах – гораздо лучше было вдеть кольцо в ухо или зажать его в зубах, – однако для ускорения хода мыслей этого вполне хватало. Он вспомнил, что колечко подарила ему мать. В последний раз они разговаривали три месяца назад, когда она разыскала его в одной из Южных провинций и стала умолять вернуться в Оссу, чтобы возобновить политическую карьеру. Если бы он так и сделал, была бы она сейчас жива? Демир знал, что этот вопрос будет преследовать его до конца жизни.

Так зачем вообще возвращаться? Почему не стать клиентом Ворсьенов, как предлагал Каприк?

Сотни ответов крутились у него в голове. Смерть матери все изменила. Ответственность, которой он избегал в течение девяти лет, вернулась, став удесятеренной.

– Потому что, – тихо сказал себе Демир, – она не заслужила такой смерти. Меня не было рядом, чтобы защитить ее, но я могу, по крайней мере, защитить дело ее жизни – и уничтожить тех, кто ее убил.

### 2

Некогда Демир въезжал в Оссу с большой помпой, в сопровождении танцоров, жонглеров, диких животных, демонстрируя провинциальную экзотику, раздавая хлеб, – словом, делая все, чего ждали от популярного политика при посещении столицы. При помощи этого Демир поддерживал добрые отношения с оссанцами.

Но все это было до Холикана. До того, как он бежал от неудачи.

Въезд в город в частном экипаже оказался… совсем иным. Девять лет подряд Демир жил в провинции, среди беднейших людей, где видел грязь и разврат, что сопутствуют пребыванию на самом дне. Но он не встречал там ничего подобного Оссе, с ее шумом миллионов людей, собранных вместе, с запахами стекольного завода в Стекольном городке, где каждый день сжигали целые леса для производства ценнейшего годгласа; привкус сажи и человеческих страданий буквально оседал на кончике языка. Возвращение в Оссу не было утешительным, и все же Демир сразу почувствовал себя почти как дома.

Он направился к отелю «Гиацинт» и постоял на улице, глядя на дом, в котором прошло его детство. Гостиница была все такой же великолепной: четыре этажа со сводами из гранита, золотые горгульи по углам, огромные окна, местоположение, которому позавидовал бы император, – неподалеку от Ассамблеи. Каждое окно украшали пурпурные портьеры с эмблемой семьи Граппо: треугольник, прорезанный молнией.

Даже не верилось, что когда-то Граппо считались одной из могущественнейших семей-гильдий в Оссе. И было это не так уж давно, всего несколько поколений назад. «Гиацинт» – все, что осталось от их прежнего богатства и престижа.

А сам Демир – это едва ли не все, что осталось от семейства Граппо.

На улицах повсюду праздновали день зимнего солнцестояния. Гуляки в масках, скудно одетые, несмотря на холод, с жестянками зимнего пива в руках, перебрасывались ленточками бумажного серпантина, следуя за хлебными фургонами, с которых беднякам раздавали бесплатную еду. В другой день Демир и сам с удовольствием повел бы себя легкомысленно: глазел на женщин, потешался над клоунами и помогал раздавать зимнее пиво с крыльца отеля. Но не в этот день. Не тогда, когда ступени отеля покрыты черным траурным ковром.

Демир взбежал по массивной мраморной лестнице к высоким двойным дверям «Гиацинта» и вошел внутрь, сунув пару банкнот удивленному портье. За время своего путешествия он преобразился, сменив блузу провинциального рабочего на алый камзол с пурпурной и золотой отделкой. Он повел плечами, чувствуя себя скованно в изысканной одежде, пытаясь выйти из роли Демира-мошенника из провинции и снова стать Демиром Граппо, достойным гласдансером и новым патриархом семьи-гильдии Граппо.

Эта перемена, увы, была теперь такой же естественной, как шум и грязь в столице.

Почти все портье, коридорные и официанты, сновавшие по фойе, были незнакомы Демиру, но зато он сразу уловил ритм их движения. Пройдя через бельэтаж, он поднялся по широкой лестнице на второй этаж, где его остановила охранница семьи Граппо в форме портье – молодая, с хорошеньким личиком, которое портил боевой шрам поперек щеки. На поясе у нее висели меч, пистолет и пробковый мешочек с годгласом. Ноготь на мизинце левой руки был помечен фиолетовой краской клиента – знаком вассальной зависимости от семьи Граппо.

– Вы кого-то навещаете, сэр? – спросила она, ловко встав на пути у Демира и оттерев его от коридора.

Удивительно, что она даже не взглянула на его руки, прежде чем вмешаться, а вместо этого бестрепетно встретила его взгляд.

Демир поднял правую руку ладонью к груди, показывая знак.

– Адриана уже мертва, – сказал он. – Зря Бринен усердствует, выставляя охрану.

На лице молодой женщины отразилось секундное замешательство, и она широко раскрыла глаза:

– Вы – мастер Демир?

– Он самый.

Она ахнула:

– Мастер Ворсьен говорил, что вы появитесь только завтра! – Она огляделась, точно в растерянности, потом отсалютовала. – Я – Тирана Кирковик. Начальник охраны отеля.

– Теперь есть и такая должность? – удивленно спросил Демир.

Его мать никогда не придавала большого значения мерам безопасности, настаивая на том, что ее отель – это именно отель, а не семейный особняк.

– Да, сэр. Я работаю здесь уже четыре года.

Демир заглянул ей в глаза. По-прежнему ни покорности, ни страха. Ее не волновало, что он гласдансер, лишь немного смущало то, что он – новый хозяин. Прекрасно.

– Значит, ты – Кирковик.

– Так точно. Хэммиш Кирковик – мой дед.

– Мне нравится Хэммиш. Как он, все еще в Иностранном легионе?

– Вышел в отставку в прошлом году, сэр. Он всегда хорошо говорил о вас.

– Это потому, что он плохо разбирается в людях. – Демир окинул Тирану взглядом с головы до пят: солдатская выправка, прямая спина, ладонь уверенно лежит на рукояти меча. Что ж, кажется, его мать удачно выбрала начальника охраны. – Приятно познакомиться с тобой, Тирана. Сообщи Бринену, что я буду в апартаментах матери.

– Слушаюсь, сэр!

Тирана повернулась к нему спиной и поспешила в фойе.

Демир пошел по длинному, крытому малиновым ковром коридору, пока не увидел маленький боковой холл с табличкой на веревочке, преграждавшей путь: «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖАЩИХ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Он нырнул под веревку и подошел к двери. Та была заперта, но стоило нажать на защелку, спрятанную под золотым листом в трех дюймах справа от косяка, как дверь щелкнула и пружинисто распахнулась. Демир шагнул через порог.

Покои матери состояли всего из двух помещений, прежде служивших кухней и комнатой отдыха для слуг. Все осталось почти нетронутым: белые стены с фиолетовыми вставками, массивный камин из синего форджгласа между окнами, выходившими в парк, письменный стол и книжные полки из ароматного кедра, тяжелые кресла с откидными спинками для гостей. Слева была дверь спальни, теперь закрытая, рядом – другая дверь, которая вела в потайные коридоры, пронизывавшие весь отель.

Не хватало только бумаг матери. Исчезло все, от записных книжек до бесконечных томов энциклопедий, когда-то занимавших десятки полок. И абсолютный порядок кругом – ни раскрытой книги на столе, ни случайного листочка на полу. Складывалось впечатление, будто мать только что… съехала.

Вид опустевшей комнаты матери потряс Демира почти так же сильно, как раньше – известие о ее смерти. Он подошел к столу и проверил один за другим выдвижные ящики: они оказались пустыми все до единого. Тогда он распахнул дверцы шкафов справа и слева от стола. Там остались только личные вещи: хрустальный стакан с подстаканником, серебряные подсвечники, фигурка пурнийского слона, вырезанная из слоновой кости. Ни писем, ни заметок, ни личной переписки – все это пропало. Демир раздраженно плюхнулся в кресло и уныло подпер подбородок рукой.

Рассматривая пустую книжную полку, он краем глаза заметил нечто в окне кабинета. Он мог бы поклясться, что это было лицо.

Лицо, которое было там всего одно мгновение: вытянутое, темнокожее, с тонкими чертами. Неестественно длинная шея. Черные глаза-бусинки, сверлившие его. Выпирающая верхняя челюсть с неправильным прикусом и неровными зубами. Когда Демир повернулся к окну, видение исчезло. На его шее выступил холодный пот. Лицо, хотя он видел его лишь искоса, крепко врезалось ему в память: так в детстве запоминается страшная картинка из книжки и стоит перед твоими глазами всю жизнь. Тот, кто бродит в ночи. Вот только Демир видел его здесь, поблизости от Ассамблеи, причем средь бела дня.

Демир отреагировал инстинктивно: усилием мысли схватил со стола стакан с водой и превратил его в дюжину осколков, которые выстроились в воздухе на уровне его груди, готовые полететь в того, кто вздумает напасть. Демир медленно встал – горло перехватило от страха, – подошел к окну, приоткрыл створку из форджгласа, высунул голову, посмотрел вверх-вниз и по сторонам. Ничего. Значит, игра воображения. Может быть, стресс от возвращения в столицу? Или деформация стекла? Он ощупал стекло своей магией. Как и все прочие виды годгласа, оно не реагировало на колдовское прикосновение. Это было нормально.

– Демир!

Демир втянул голову в комнату, закрыл и запер окно, обернулся: в дверях стоял Бринен. Девять лет минуло с тех пор, как Демир в последний раз видел мажордома семьи-гильдии Граппо, но тот, казалось, постарел лет на двадцать. Бринен был маленьким и неприметным, как мышь, очки вечно сползали на кончик длинного, как у большинства книжников, носа, а светлая кожа выдавала пурнийское происхождение. Ему было за пятьдесят; короткие волосы преждевременно поседели много лет назад. Демир помнил его с раннего детства: Бринен верно служил Адриане и почти все это время был тайным любовником госпожи.

В юности Бринен служил военным хирургом в Иностранном легионе, где приобрел привычку скрывать свои чувства. По крайней мере, сказать, о чем он думает, было нелегко. Вот и теперь Демир разглядел за неприкрытой усталостью только тень тревоги, горя и гнева.

Они смотрели друг на друга всего несколько мгновений, но Демир почувствовал, как между ними повисли сотни несказанных слов. Бринен наверняка хотел спросить, почему Демира не было рядом с матерью, когда та нуждалась в его помощи. У Демира рвался с языка другой вопрос: почему мать поехала в Ассамблею без телохранителей? Упреки, взаимные обвинения, гнев и горе. Все это осталось невысказанным. Очень по-оссански.

Демир кашлянул, спрятав за этим звуком звон стеклянных осколков, которые он при помощи колдовства снова сложил в стакан и опустил на стол в другом конце комнаты.

– Спасибо за то, что ты обо всем позаботился, – тихо сказал он. – Ее похоронили?

– Рядом с твоим отцом, в мавзолее. Церемония была скромной, но около дюжины глав гильдий настояли на том, чтобы присутствовать.

– Хорошо. Я схожу туда, как только смогу.

– Я прослежу за тем, чтобы тебя никто не потревожил.

Последовала долгая, неловкая пауза, которую нарушил Демир, сев в кресло. Его не оставляло беспокойство из-за недавнего видения в окне. Хотя оно наверняка было вызвано многодневным напряжением и горем.

– Новый начальник охраны? – многозначительно спросил он.

– Капитан Кирковик – доверенный член семьи-гильдии, – ответил Бринен. – Адриана лично проверила ее. Тирана отказалась от принадлежности к Кирковикам и стала клиентом Граппо.

– Она мне нравится. А где документы матери? Ее записи? Где все шпионские донесения и письма?

Бринен поморщился, потом вошел наконец в комнату и сел напротив Демира. На мгновение он показался Демиру немощным стариком, которому жизнь нанесла удар в спину, одним махом отняв у него и работодателя, и любовницу.

– Все конфисковала Ассамблея, – сказал он. – Прислала Сжигателей, те собрали все бумаги, написанные ее почерком или скрепленные ее официальной печатью. Она была влиятельным членом Ассамблеи, посвященным в государственные секреты и правительственные махинации. Им не хотелось оставлять следы.

Демир выругался. Сжигатели были элитным подразделением имперской гвардии, подчиненным небольшой группе высокопоставленных членов Ассамблеи, которые контролировали правительство.

– Я думал, ее секреты помогут мне понять, за что ее убили. А как по-твоему?

Вместо ответа Бринен сунул руку за пазуху и достал книжечку, перевязанную бечевкой.

– Что это? – спросил Демир.

– Дневник смерти Адрианы. Она начала вести его много лет назад. Это единственная вещь, которую она поручила мне спрятать от Сжигателей в случае ее безвременной кончины. И велела передать дневник вам – сказала, что это лучший способ почтить ее память.

Демир взял дневник обеими руками, ощутив прикосновение обложки из телячьей кожи. Вдруг его сердце болезненно сжалось. Неужели это и есть горе?

– Ты знаешь, что в нем? – спросил он.

– В целом да, но она попросила меня хранить его содержимое в секрете от всех. Я решил, что это относится и ко мне, и уважал ее желание.

Демир развязал бечевку и открыл дневник на первой странице. Там лежала записка, написанная безупречным почерком его матери. Записка гласила:

Демир,

если ты читаешь это, значит я умерла. Не знаю, какую часть трудов всей моей жизни Ассамблея конфискует после моей смерти, поэтому я включила сюда все, без чего тебе не стать патриархом Граппо и хозяином отеля «Гиацинт». Это визитные карточки, бухгалтерские книги, рекомендации общества фульгуристов, дневниковые записи, шпионские донесения. Изучи их внимательно и помни, что во всем остальном ты можешь положиться на Бринена.

Твоя мама

Демир поджал губы. «Обществами фульгуристов» в Оссане называли клубы любителей чего угодно и вообще любые добровольные объединения. Только в столице их было не меньше тысячи, и каждый горожанин входил по крайней мере в одно из них. Демир и сам регулярно платил членские взносы в три клуба, хотя уже много лет не поддерживал связи ни с кем из старых друзей и знакомых. А его мать состояла не менее чем в десяти таких объединениях. Членство в них могло бы сослужить ему неплохую службу, но примут ли его туда? Он решил подумать об этом позже. Внизу страницы была приписка, сделанная тем же почерком, только помельче, с датой полуторагодичной давности.

Демир, я начала сотрудничество с мастером Касторой из Грента, Королевский стекольный завод. Если наша работа увенчалась успехом, значит ты уже все знаешь. Но если я умру до того, как мы закончим, немедленно свяжись с Касторой. И никому не говори об этом партнерстве. Секретность – возможно, единственное, что нас спасает.

Демир перечитал приписку несколько раз, и в животе у него похолодело. Он собрался было спросить Бринена, что тому известно о мастере Касторе, но затем решил, что пожелание матери звучит совершенно недвусмысленно. «Секретность – возможно, единственное, что нас спасает». Что за странное выражение? Его мать никогда не страдала склонностью к преувеличению. Насколько же все серьезно, если это попало на первую страницу ее дневника смерти?

Демир взглянул в сторону окна, где ему недавно померещилось потустороннее лицо. В окне ничего не было. Как наверняка не было и раньше. Всего лишь плод разгоряченного воображения. Он кашлянул, перечитал письмо матери еще раз, потом закрыл дневник смерти и аккуратно перевязал его бечевкой.

Он и сам хорошо знал, кто такой мастер Кастора – один из самых уважаемых инженеров-чародеев в мире, гениальный стеклодел, которым восхищались не только коллеги, но и недоброжелатели. Над чем мать могла работать вместе с ним? Она занималась не стеклом, а политикой.

Его размышления прервал стук в дверь. Показалась голова портье.

– Пришел мастер Каприк Ворсьен, – сообщила она.

Демир и Бринен переглянулись.

– Наверняка принес новости. Останься здесь, если хочешь.

– Лучше мне вернуться в отель, – неохотно ответил Бринен. – Прикажете приготовить для вас номер?

– Да, пожалуйста. И пусть Каприк войдет.

Бринен вышел из кабинета, и почти сразу после этого вошел Каприк: трость под мышкой, дуэльный меч на поясе, целеустремленная походка.

– А, Демир, ты уже здесь! Я ждал тебя только завтра. Вот, зашел сообщить новости Бринену. Как ты себя чувствуешь?

– Путешествие было стремительным, я совершил его в печали и, конечно, устал. В остальном все ничего, – ответил Демир.

На самом деле он чувствовал себя паршиво, к тому же странная записка совсем выбила его из колеи. Он приехал в Оссу, чтобы расследовать смерть матери и наказать виновных, – и узнал о ее побочном проекте, который стал настолько важным, что грозил затмить все остальное. Усилием воли Демир заставил себя сосредоточиться на главном:

– Есть новости об убийцах?

– Ну, одного уже поймали. – Каприк выразительно взмахнул перчатками, которые держал в руке. – Его выследили два дня назад, когда он пытался сесть в дилижанс до Грента.

Демир нахмурился, велев себе не делать поспешных выводов:

– Только одного?

– Он единственный, кого опознали все свидетели. Бывший грентский солдат. На допросе с применением шеклгласа сознался в том, что был послан сюда герцогом Грента, как и остальные. Герцог неизвестно почему хотел, чтобы Адриану убили на глазах у всех.

Грент, город-побратим Оссы, стоял всего несколькими милями ниже по реке, их пригороды практически сливались друг с другом. Демир с детства привык разглядывать здания Грента с крыши семейного отеля в ясную погоду. Правда, Осса была столицей империи, а Грент – небольшим, но могущественным городом-государством, который обладал огромным торговым флотом и не зависел от окружавших его крупных государств. Конечно, у Грента и Оссы была своя история разногласий, но в основном они сводились к небольшим торговым спорам. Совсем не то, из-за чего стоило убивать матриарха семьи-гильдии.

Вот только… Кастора был стеклоделом из Грента. Совпадение? Вряд ли.

– Черт возьми, – пробормотал Демир. – А Ассамблея? – спросил он.

– Ассамблея проголосовала за войну.

Демир охнул. Редкое единодушие для Ассамблеи.

– Так скоро? Из-за убийства одного-единственного политика? Грент же наш сосед!

Демир, конечно, жаждал крови, но это распространялось только на убийц его матери. Даже ее смерть не казалась ему достаточно веской причиной для начала войны.

– Все сложнее, чем кажется, – заметил Каприк. – Я не принадлежу к числу старших членов Ассамблеи и не посвящен во все подробности, но суть изложить могу. Герцог вмешивался в дела Оссы на протяжении десятилетий, а в последнее время и вовсе обнаглел. Он перехватывал торговые контракты, подкупал оссанских судей, даже распоряжался убивать оссанских офицеров в отдаленных провинциях. И не раз получал официальные предупреждения. Убийство твоей матери стало последней каплей. Солдаты Иностранного легиона уже поставлены под ружье. Вторжение начнется сегодня ночью.

– Какова цель? – спросил Демир.

Каприк развел руками:

– Унижение. Мы убьем сколько-то их солдат, займем герцогский дворец и здание сената. Герцог сдастся, принесет официальные извинения и заплатит крупное возмещение. Возможно, ты даже получишь часть этих денег.

Мысль о денежном возмещении за смерть матери показалась Демиру оскорбительной. Он нахмурился. Война. От этого слова внутри все сжалось. Не далекая, заморская война, ведущаяся чужими руками на другом континенте. Война у собственного порога, всего в нескольких милях от дома. Пушки, армии, пожары. Он попытался вспомнить, когда столица Оссании в последний раз была свидетелем настоящего сражения. Не при его жизни и даже не при жизни его родителей.

Очень неожиданно – но если то, что сказал Каприк о герцоге Грента, было правдой, это имело смысл. Ассамблея действовала так быстро лишь в тех случаях, когда ее члены ощущали угрозу себе и своей власти. Если иностранный наемник убил одного из них, опасность нависла над каждым.

Демир сказал:

– Я хотел бы допросить убийцу.

– Боюсь, это невозможно, – ответил Каприк и поморщился. – Высокорезонансное стекло свело его с ума. Теперь он буйнопомешанный.

– Удобно.

– Удобно или нет, а с таким мощным стеклом, как шеклглас, это случается. – Каприк нахмурился. – Я знаю, о чем ты думаешь. Но я не вижу тут подвоха, по крайней мере в том, что касается безумия убийцы.

– Убийц было шестеро, – напомнил Демир.

– Их ищут Сжигатели. – Каприк печально покачал головой. – Позволь им делать свою работу. Вторжение состоится, Демир. Пусть свершится правосудие и за твою мать отомстят, а заодно покончат с неуважением, оскорблениями и нападками.

Демир прикусил язык. Да, шеклглас мог свести допрашиваемого с ума, но все выглядело слишком уж нарочитым. Если он захочет получить ответы, придется прибегнуть к нетрадиционным средствам получения ответов. Демир взглянул на дневник смерти, который держал в руках. Страшно хотелось показать дневник Каприку и спросить его, что он думает об этом. Но Демир сдержался, уже во второй раз. «Секретность – возможно, единственное, что нас спасает».

Мать работала с мастером-стеклоделом из Грента, и ее убили по приказу тамошнего герцога. Неужели ее предали? Близилась ли работа к завершению? В чем она заключалась? Что-то было не так. У Демира чесались руки взяться за витглас и проанализировать все возможности. Но после катастрофы в Холикане витглас вызывал у него головную боль.

– Спасибо, что известил меня, – тихо сказал Демир.

– Конечно. Знаю, они… – Каприк оглядел кабинет, – изъяли все, чтобы сохранить государственную тайну. Но мне не хочется держать тебя в неведении без особой необходимости. Я буду передавать тебе все, что смогу передать без риска. – Он похлопал себя тростью по ладони. – Мне пора идти, да и у тебя много дел. Если что-нибудь понадобится, просто позови меня.

Демир проводил Каприка до верхней площадки главной лестницы. Там они попрощались, и Демир пошел в кабинет консьержа, где нашел Бринена. Он постоял в дверях, наблюдая, как Бринен заносит столбцы крошечных аккуратных цифр в бухгалтерские книги, а потом спросил:

– Батальон моего дяди стоит под Оссой?

– Так точно.

– Где именно?

– Насколько я понимаю, к юго-западу от города.

Демир прикусил щеку. Раньше он просто вскочил бы в экипаж и поехал прямо в Грент, чтобы найти этого мастера Кастору и выяснить, что ему известно. Но сейчас он не успеет вернуться до начала вторжения и застрянет в тылу врага – не самая радостная перспектива даже для гласдансера.

– Выясни, где они. Возможно, мне понадобится их помощь в одном деле.

– Сейчас займусь, – кивнул Бринен.

– Погоди! – Демир помолчал, сражаясь с вопросом, что вертелся на кончике языка, и наконец решился: – Мой вопрос, наверное, покажется тебе странным, но не бродило ли по отелю привидение в последние годы?

Бринен нахмурился:

– Вы серьезно?

– Почти.

Демир решил не продолжать этот разговор. Работники отеля и так были на взводе из-за смерти Адрианы и возвращения ее блудного сына-гласдансера. Если они решат, что психический срыв привел к тому, что он спятил, лучше не станет. Кроме того, Демир был современным человеком. Он не верил в привидения.

Он наблюдал за Бриненом, который, нахмурившись, спешил через фойе, и пытался разобраться в путанице, затуманившей его разум. Возникло искушение исчезнуть, снова сбежать в провинцию и жить там веселым мошенником до конца своих дней. К чему утруждать себя головоломками матери и новой войной Ассамблеи? Взять уехать далеко-далеко, туда, где ему, возможно, суждено стать счастливым. В оссанских семьях-гильдиях никто не думал о такой простой вещи, как обычное человеческое счастье. Только богатство, престиж, власть и потомство. У Демира не было и этого, зато у него были люди, которые теперь во всем зависели от него. Отказаться от своего долга значило отказаться от отеля со всем персоналом. Многие были ему незнакомы, иных же он знал с детства и не мог их бросить. А еще в нем осталось достаточно много от прежнего Демира, чтобы дневник смерти пробудил его любопытство. Раствориться в провинции он всегда успеет, а пока надо выяснить, за что убили мать.

– Ну что, загадала ты мне загадку, мамочка? – пробормотал он себе под нос. – Похоже, мне понадобится помощь.

### 3

Тесса Фолир проснулась, словно от толчка, и села в постели. Она была у себя, в крошечной комнатке общежития Королевского стекольного завода в Гренте. Ей снились умирающие мужчины, рыдающие женщины и горящий город. Кошмар, который преследовал ее уже девять лет, возвращался тем чаще, чем больше в газетах писали о войне на востоке. Тесса так вспотела, что простыня прилипла к мокрой коже. Она посмотрела в открытое окно, пытаясь понять, что же ее разбудило: ночной кошмар или шум снаружи.

– Не хочу вставать, – пробормотала девушка, лежавшая рядом с ней.

– Спи дальше, – сказала Тесса и нежно коснулась золотистых волос, разметавшихся по подушке.

Палуа, ученице на стекольном заводе, было девятнадцать – всего на пару лет меньше, чем ей самой. Тесса поморщилась. Ей нельзя спать ни с кем, кто ниже ее по положению. Кастора задаст ей, когда узнает. Если узнает. Она пообещала себе, что эта ночь не будет иметь последствий. Больше никаких совместных винопитий и курения по вечерам.

С Палуа у нее не было ничего серьезного. Но всякий раз, когда наступал очередной дурацкий праздник, Тесса повторяла одну и ту же ошибку – а как еще спасаться от одиночества, если у тебя нет семьи, которую можно навестить? В прошлом году это был мускулистый охранник, настоящий поганец, женатый, как потом выяснилось. За год до этого она ела в каждый праздничный день, пока ее не затошнило.

– Пора уже перестать издеваться над собой, – пробормотала она, морщась от привкуса пепла во рту.

Вытянув шею, Тесса послушала отдаленные раскаты грома на северо-востоке и снова легла. Опять Кузня разбушевалась, подумала она. «Кузней» называли гряду утесов в дюжине миль к северу от Грента – там, по какому-то необъяснимому капризу природы, порой сверкали молнии и гремел гром, когда над Грентом было безоблачное небо.

Вдруг под самым окном Тессы раздался негромкий шум: кто-то завозился и пронзительно вскрикнул, потом еще раз. Тесса раздраженно фыркнула, спустила ноги с кровати, подошла к двери, открыла ее – та скрипнула – и встала на пороге, вглядываясь в темноту общей спальни. Почти все койки пустовали: учеников-стеклоделов отправили по домам – праздновать солнцестояние. Тесса, единственная из подмастерьев, осталась, вызвавшись присмотреть за печами и теми учениками, кому тоже некуда было деваться, – впрочем, таких оказалось мало. Зачем нужен отпуск, если семьи нет, а редкие друзья разъехались?

Тесса натянула тунику и сбежала по лестнице, туда, где снова раздался пронзительный сердитый крик. К главному зданию была пристроена большая соколиная клетка размером с комнату, с крышей из соломы и коваными решетками-стенами. Крупный, почти двухфутовый, сокол перескакивал с насеста на насест, взволнованно хлопая крыльями.

– Эхи, – зашипела на него Тесса, – заткнись, зараза! Люди спят.

Сокол перескочил на ближнюю жердочку, просунул голову между прутьями и стал пристально смотреть на Тессу, пока та не протянула к нему руку и не начала гладить его по макушке. Тогда он нежно сжал ее пальцы клювом и взъерошил перья.

– Что с тобой, Эхи? – спросила она. – Я забыла покормить тебя вчера? Нет, я тебя кормила. Кузни боишься? Раньше-то не боялся. – Она вздохнула. Рядом с ней сокол вел себя спокойно. Наверное, у него просто выдалась тяжелая ночь. – Давненько мы с тобой на охоту не ходили, да? Мне тут приходится за заводом присматривать. Вот вернется Кастора, я возьму отгул на полдня, и мы с тобой пойдем за город. Как тебе такой план? – Эхи снова прикусил ей пальцы, и она улыбнулась. Как бы ни раздражал ее иногда этот маленький поганец, она любила его. – Завтрак через два часа. На вот, развлекись. – Она достала из ящика, стоявшего возле клетки, бубенцы и путы, а потом просунула руки сквозь прутья, чтобы надеть их соколу на лапы. Это всегда успокаивало его: неявное обещание того, что скоро ему дадут полетать. – Ну вот, а теперь успокойся и дай людям поспать.

Тесса провела пальцами по волосам, приводя в порядок спутанные пряди. Раз она встала, можно обойти завод, убедиться, что все в порядке. Дежурный ученик уже, должно быть, встал и начал разжигать печь для дневной работы. Подчиненных следует держать в напряжении, говорил ей мастер Кастора, «иначе они не будут тебя уважать». Тесса нуждалась в уважении. В свои двадцать два года она достигла в профессии, где возраст часто ценится больше таланта, столь многого, что дружить с учениками уже не могла, а заслужить признание более опытных коллег еще не успела.

Прогнав тревожные мысли, Тесса натянула сапоги на толстой подошве, надела толстый кожаный фартук и пошла через темную спальню к двери во внутренний двор. Передвижение по стекольному заводу в темноте давно стало для нее привычным делом, и скоро она уже входила в цех. Печь горела: в ней постоянно поддерживалась температура, необходимая для выплавки годгласа. Если бы пламя случайно погасло, потребовались бы не одни сутки, чтобы снова разогреть печь до рабочей кондиции. Однако в нагревательной камере огонь еще не разожгли, и вообще в цехе было пусто. Тесса раздраженно вздохнула, подошла к расписанию растопки печей и нашла в нем число, соответствовавшее этому дню. Аксио. Мелкий кокетливый поганец.

Тесса вернулась в спальню, отсчитала третью от восточной стены койку и ткнула в бок того, кто, свернувшись клубком, посапывал на верхнем ярусе:

– Аксио. – (Он фыркнул и перевернулся на другой бок.) – Аксио!

И она сильно шлепнула его по животу.

– Ой! С-сука… Тесса, какого хрена? – Аксио сел на кровати и непонимающе уставился на Тессу. Он был всего на два года моложе ее. Вечно растрепанные светлые волосы и такая смазливая мордашка, что, казалось, его место скорее в борделе, чем в цехе стекольного завода. Но он работал именно здесь, на заводе, будучи помощником, – таскал дрова и убирался в цехах. Тесса сунула ему под нос график растопки печи, чтобы он мог разглядеть его при лунном свете. Аксио провел рукой по небритым щекам и криво ухмыльнулся. – Да ладно тебе. Сегодня же праздник.

– И твое дежурство, – сказала Тесса, роняя на него планшет с расписанием. – Ты должен был встать еще час назад, заняться печью и подготовить нагревательную камеру.

С этими словами Тесса повернулась и пошла к лестнице. Парень ругался у нее за спиной, натягивая сапоги и фартук. Наконец он потопал за ней, и скоро оба оказались в цехе. Пока Тесса зажигала фонари, Аксио шумно возился с хворостом.

– Эй! – окликнул он ее, загружая дрова в камеру. – Ты так и не ответила мне насчет поездки в город на праздник солнцестояния. – Аксио выстрелил в нее застенчивой улыбкой. – Можно даже в Оссу смотаться. Их зимнее пиво куда лучше нашего.

Вот черт, она же совсем забыла. Тесса закатила глаза, зажигая последний фонарь. Аксио заигрывал с ней уже полгода, с тех пор как пришел на стекольный завод. Не считая внешности, в нем не было ничего привлекательного: не богатый, не умный и не честолюбивый. Даже не особенно забавный. И вообще, она уже связалась с Палуа. Прежде чем отправляться на поиски новых удовольствий, надо убедиться, что это не повредит ее карьере.

Ухаживать стоит ради любви, денег или политической выгоды, учил ее мастер Кастора. А лучше ставить перед собой сразу две цели из этих трех. Все остальное только портит репутацию. Удовольствие в списке Касторы даже не значилось, и он перестал закрывать глаза на шалости Тессы с тех пор, как ее повысили до подмастерья.

– Я еще подумаю, – сказала Тесса и вышла, предоставив Аксио закончить розжиг.

По пути в спальню она с удивлением заметила, что в кабинете мастера Касторы горит свет. Тот отсутствовал уже несколько недель, работая за городом над каким-то секретным проектом, и его ждали назад только после праздника.

Тесса подошла к двери кабинета и встала, прислушиваясь к отдаленным раскатам. Гром в этот день грохотал как-то странно, но в чем именно была странность, Тесса не могла сказать.

Она выбросила из головы эту мысль и постучала.

– Войдите, – отозвался тихий мужской голос.

Кабинет мастера Касторы представлял собой безупречно чистую комнату с огромной чертежной доской, письменным столом, вокруг которого стояли кресла с откидными спинками для приезжих политиков, и двумя большими железными сейфами, полными листов с формулами и чертежами. Сам Кастора был вдовцом шестидесяти лет, «женатым на своей печи», как он любил повторять. Он был худощавым, среднего роста, с лысинкой на макушке, окруженной пышной седой шевелюрой. Кисти его рук напоминали мозаику из шрамов от ожогов и блестящих чешуек стекла, прикипевших к коже, – мастер всю жизнь работал с годгласом. На его лице всегда было выражение рассеянной нежности, Вот и теперь он приветливо улыбнулся Тессе, подняв на нее глаза:

– Моя дорогая Тесса, почему, ради всего святого, ты на ногах в такой час?

– Меня разбудил гром, – ответила Тесса.

– Да, расшумелась сегодня Кузня, верно. Эхи, кажется, тоже не в духе. Ты его проверяла?

– Конечно. Капризничает, избалованный мальчишка.

Кастора усмехнулся:

– Как дела на заводе?

– Все в порядке. Груз для Атрии отправили на два дня раньше срока. Пришел подписанный военный контракт – он там, на углу вашего стола.

– Чудесно, чудесно.

– А как ваша работа за городом? – спросила она.

Кастора был человеком настроения и редко делился секретами. Принадлежа к числу лучших стеклоделов в мире, он часто выполнял секретные заказы герцога, иностранных клиентов и даже гильдий из Оссы. Тесса не ожидала, что мастер даст ей прямой ответ, и удивилась, когда он с улыбкой откинулся на спинку стула.

– О Тесса… Ты даже не представляешь.

– Поэтому и спрашиваю, – тихо ответила она.

Он снова усмехнулся, жестом подзывая ее поближе. Тесса наклонилась, озадаченная его заговорщицким видом.

– Я, – победоносно заявил Кастора, – создал канал феникса.

Тесса моргнула. Каналом феникса называли гипотетический механизм для использования энергии в магических целях. С его помощью можно было бы подзаряжать отработанные куски годгласа, продлевая срок их действия до бесконечности. Однако на практике его пока никто не создал, и канал феникса оставался чем-то полулегендарным. Не было, пожалуй, ни одного крупного мастера-стеклодела, который не пытался бы создать канал феникса, но все потерпели неудачу.

– Не может быть!

Слова сорвались с губ Тессы прежде, чем она успела подумать. Это было дико неуважительно по отношению к мастеру, но Кастора как будто ничего не заметил.

– Я не шучу, – продолжил он с усмешкой. – Я создал канал феникса, и он работает. Конечно, это пока опытный образец. Передача энергии еще не отлажена – мне пришлось сжечь шесть подвод дров из твердых пород дерева только затем, чтобы перезарядить один кусок форджгласа.

Он вынул из кармана какую-то вещичку и торжественно протянул Тессе. На его ладони лежал кусочек желтого форджгласа, изготовленный самой Тессой: крошечный гвоздик с расплющенным кончиком. Он увеличивал природную силу тех, кто носил его, но Тесса оставалась нечувствительной к этому колдовству. Она слышала легкое жужжание стекла, кончиками пальцев ощущала вибрацию, но в остальном у нее была магическая афазия: годглас не действовал на нее, зато она не страдала стеклянной болезнью. Поэтому она стала стеклоделом, притом искусным, так как могла сколько угодно работать со стеклом без вреда для себя.

Стеклянный гвоздик мощно гудел в ее ладони. Видимо, это и впрямь годглас, подумала Тесса, по крайней мере, очень похоже.

– Он был совсем разряжен, когда я начинал, – сообщил Кастора.

Если Кастора действительно создал работающий канал феникса – а он никогда не лгал и не отличался склонностью к розыгрышам, – мир скоро станет другим, сообразила она. Перезарядка годгласа породит новую отрасль промышленности, цены на зольный песок пойдут вниз, на другие материалы тоже. Тесса внимательно посмотрела на Кастору: глаза усталые, руки слегка дрожат. Он напомнил ей школяра, который целую неделю кутил и бражничал, а потом вдруг чудом сдал сложнейший экзамен.

– Невероятно! А что вы будете делать с ним дальше?

– Перенесу его сюда, на завод, и встрою в одну из печей, а когда закончится солнцестояние, возьму нескольких подмастерьев и буду доводить его до ума. Как я уже сказал, это всего лишь опытный образец. Над ним нужно еще много работать.

Тесса смотрела на Кастору с надеждой. Как всякий стеклодел, она знала о канале феникса с самого начала своего ученичества и мечтала о том, чтобы когда-нибудь создать его самой.

– Вы уже выбрали тех, кто будет вам помогать?

– Еще бы! – воскликнул он. – Ты будешь вторым номером в этом проекте. Концепция вполне рабочая, ее только нужно слегка усовершенствовать!

Тесса резко вдохнула, чувствуя, как улетучиваются последние остатки сна. Она уже давно работала под началом Касторы, и за все годы он не делал ничего важнее этого. Любой стеклодел, даже самый опытный и знаменитый, с радостью согласился бы помогать Касторе в этом деле, но он выбрал ее – огромная честь для молодого подмастерья.

– Правда?

– Ты лучший стеклодел в Гренте, после меня, разумеется. Но учти, я буду отрицать, что говорил это, если ты вздумаешь повторить мои слова в разговоре. – Он снова улыбнулся. – Я не желал бы себе другой помощницы. А сейчас иди и как следует выспись. Феникс уже здесь. После обеда мы распакуем его и начнем оттачивать идеи. Если пойдет дождь, будет подходящий день для мозгового штурма, и я… – Он умолк, слегка склонив голову набок. – Послушай, ты уверена, что это гремит Кузня?

– Да, кажется, – ответила Тесса. Она открыла дверь и прислушалась к отдаленным раскатам. Через пару секунд Кастора встал и подошел к ней. – Хотя, может, и нет. Промежутки слишком регулярные для грома. Тогда что это?

Кастора отодвинул ее; она хотела заговорить, но осеклась, глянув сбоку на его лицо. Всегдашнее выражение благодушия сменилось хмурой гримасой.

– Идем, – приказал он ей и вышел на улицу.

Тесса бежала за ним, топая сапогами по плотно утоптанной земле. Они миновали общежитие и спустились по некрутому склону к главной проходной. Сердце Тессы сильно билось, через каждые несколько шагов она невольно бросала тревожный взгляд на своего спутника. А Кастора не сводил глаз с горизонта, даже когда перед ними вырос соседний холм, скрывший огни Грента. Затем он начал вставлять в ухо кусочки годгласа для зрения. Тессе стекло не помогало, но она и без того хорошо знала свой завод и следовала за мастером в почти полной темноте, не спотыкаясь.

Наконец они добрались до проходной. Кастора сунул голову в дверь, что вела в крошечную комнатенку.

– Капитана Джеро ко мне, – скомандовал он дежурному охраннику. – Да, я знаю, который час. Позовите ее немедленно.

Не прошло и минуты, как к ним, пошатываясь, вышла темнокожая женщина средних лет, которая натягивала бело-оранжевую куртку королевской пехоты.

– Мастер Кастора? – начала она вместо приветствия.

– Будите всех.

– Прошу прощения? – сказала она и зевнула.

Кастора протянул руку и схватил ее за эполет на куртке:

– Слышите? Это пушки. Стрельба идет на востоке Грента. Будите ваших людей, объявляйте полную боевую готовность и немедленно пошлите кого-нибудь во дворец.

– Я не могу… я… – Было понятно, что капитан Джеро еще не до конца проснулась. – Это наверняка просто салют в честь праздника.

– В четыре часа утра? Мне наплевать, что это. Отправьте человека, пусть выяснит. И пока он не сообщит чего-нибудь иного, считайте, что на нас напали.

– Кто? – недоверчиво спросила Джеро.

– А какая разница?

Кастора резко развернулся на каблуках и зашагал назад, вверх по склону. Тесса изо всех сил старалась не отставать. Она никогда раньше не видела Кастору таким, и ей стало страшно.

– Вы вправду думаете, что это нападение? Мы же нейтральное государство! Кто мог на нас напасть?

– Стреляют на востоке? Значит, Осса.

Тесса нервно хихикнула:

– С Оссой у нас мир. Мы торговые партнеры! Зачем им нападать на нас?

– Потому что все правила вот-вот изменятся. Время истекает, Тесса.

– Какое время?

Страх Тессы усилился. Похоже, мастер даже не удивился нападению оссанцев. Что известно ему и неизвестно ей?

Кастора проигнорировал ее вопрос.

– Если это нападение, значит наши дела обстоят хуже, чем я подозревал. Оссе нужны наши запасы песка, наши технологии и наши мастера тоже. Она предупреждала меня. Я считал, что она ошибается. Я думал, что у нас еще есть время. Я…

– Мастер! – Тесса громко щелкнула пальцами. Иногда только это заставляло Кастору покинуть мир собственных мыслей. – Чье время на исходе? Кто предупреждал вас о нападении Оссы? Я не могу помочь, пока вы не объясните все толком.

На этот раз Кастора услышал ее.

– Меня предупреждала Адриана Граппо, – сказал он. – Женщина, которая поручила мне создать канал феникса. Она говорила, что Осса нуждается в песке и это подтолкнет ее к войне. Все, что мы можем сейчас…

Вдруг он обернулся и посмотрел с вершины холма вниз, в сторону ворот, откуда они пришли. Изумленная Тесса увидела троих солдат. Они стояли на улице, с факелами в руках; судя по форме – грентские королевские пехотинцы. Капитан Джеро явно собиралась впустить их.

– Ворота не отпирать! – взревел Кастора.

Джеро удивленно обернулась.

– Они говорят, что прибыли из столицы с посланием от герцога! – крикнула она.

– И что, по их словам, там происходит? – крикнул в ответ Кастора.

У ворот прошли короткие переговоры.

– Просто праздник. Впустить их?

Кастора смотрел на солдат у ворот настороженно, как пес, оценивающий незнакомца за обеденным столом. Он тихо сказал Тессе:

– Иди в мой кабинет. Открой оба сейфа. Ключ от левого спрятан под половицей передней левой ножки стола. Ключ от второго – в первом.

У Тессы перехватило дыхание.

– В чем дело?

– Не отпирайте ворота! – снова рявкнул Кастора. – Никого не впускать и не выпускать, кроме гонца, который отправится в Грент. – Повернувшись к Тессе, он тихо продолжил: – Возьми все бумаги, которые найдешь в обоих сейфах. Отнеси их в печь и сожги по моему сигналу.

Тессу замутило от страха. В сейфах Касторы хранились результаты всех исследований и открытий, сделанных на заводах Грента, и все чертежи. В том числе те, которые выполнила она сама. Сжечь их означало уничтожить все достижения нескольких поколений мастеров. А заодно и все государственные секреты Грента, относившиеся к производству годгласа.

– Учеников будить?

– Только когда сожжешь записи. Они важнее наших жизней.

Тесса кивнула, надеясь, что мастер не заметит ее испуга, и побежала в его кабинет. Раздался выстрел. Она повернулась к воротам. Капитан Джеро покачнулась и упала. В руке одного из «грентских солдат» дымился пистолет.

– Сносите ворота! Рота сто сорок два, на стены! – последовал отрывистый приказ.

Его отдал властный, привычный к командованию голос с оссанским акцентом.

Тессу охватил страх, такой сильный, что она споткнулась и едва не упала. Только инерция заставляла ее двигаться вперед.

– Эй, вы двое, стоять! – крикнул все тот же человек.

Тесса, уже сворачивавшая за угол, оглянулась через плечо. Кастора бежал следом. Одной рукой он махал ей – «вперед, вперед!» – другой вдевал в ухо годглас.

– Не останавливайся, беги! – крикнул он ей.

– Опустите ворота! – сказал кто-то по-оссански. – Держите стеклоделов!

Тесса вбежала в кабинет, всего на шаг опередив Кастору. Тот почти не запыхался и с силой троих мужчин, сообщенной годгласом, отбросил в сторону массивный письменный стол, сорвал расшатавшуюся половицу, открыл сначала один сейф, потом другой и начал выгребать оттуда бумаги и складывать их не глядя в подставленные руки Тессы. Когда стало ясно, что больше ей не унести, он хлопнул ее по плечу:

– В печь!

Тесса выскочила во двор. По ее лицу текли слезы. На пороге цеха она едва не столкнулась с Аксио.

– Что случилось? – в панике спросил он. – Там что, стреляют?

Тесса не ответила. Открыв дверцу печи, она швырнула охапку бумаг прямо в пламя. Из топки выкатилась такая волна жара, что ее слезы высохли, а глаза защипало от дыма.

– Что… – снова начал Аксио, когда она пробегала мимо него.

Тесса задержалась ровно настолько, чтобы рявкнуть:

– Буди подмастерьев, а потом конюхов! Нет, сначала конюхов. Пусть седлают лошадей. Завод вот-вот захватят иностранные солдаты. Надо уводить людей. Беги! – Тесса постаралась воспроизвести настойчивые, властные интонации мастера Касторы, но все это звучало дико даже для ее уха. – И пусть Палуа выйдет из моей спальни. Она у меня в постели.

Тесса снова побежала в кабинет Касторы. Мастер стоял снаружи, опираясь на длинную выдувную трубу с гравировкой, которой пользовался для работы над особенно крупными проектами. Из открытой двери и окон валили клубы дыма. Потрясенная Тесса остановилась:

– Вы… вы подожгли здание!

На любом стекольном заводе больше всего боялись пожара. Вышедшая из-под контроля печь может разрушить целый цех. А преднамеренный поджог наверняка положит конец всему предприятию.

Выражение пепельно-серого лица Касторы было мрачным, но решительным.

– Так будет быстрее, – сказал он, – и действеннее. Я не позволю, чтобы мои труды попали в руки оссанцев.

– Я велела Аксио разбудить конюхов, – сказала Тесса, стараясь не думать о том, сколько стеклодельной мудрости поглотит сейчас огонь. – Они оседлают лошадей.

– Верно, надо бежать. – Кастора дернулся, словно вырывая себя из задумчивости. – Опытный образец… – Он умолк. – Нет, он слишком тяжел для тебя, а времени мало.

Он метнулся в одну сторону, потом в другую и снова застыл в нерешительности. Тесса схватила его за руку и потащила к конюшням.

– Сделаете другой, – сказала она ему. – А этот пусть горит.

– Да. Ты права, конечно.

Вскоре оба уже бежали бок о бок вокруг столовой, в тени заводской ограды. Они обогнули общежитие, и Тесса услышала крики, доносившиеся со стороны конюшни. Это кричал сокол, испуганный близкой пальбой. Он метался по клетке, бился грудью о прутья. Тесса без долгих раздумий распахнула дверцу – не оставлять же птицу в огненной ловушке.

– Улетай, Эхи! Прочь!

Сокол с полминуты внимательно смотрел на нее глазом, потом перепрыгнул на другой насест, поближе, и наконец, взмахнув крыльями над самой головой Тессы, вылетел наружу. Она ничего не видела, но слышала, как он скрылся в ночи, и с болью смотрела туда, где стих свист его крыльев. Кастора потянул ее за руку.

– С ним все будет в порядке, – сказал он и потащил девушку дальше.

Вместе они промчались мимо второго общежития и завернули за угол как раз в тот момент, когда задние ворота распахнулись и на заводскую территорию ворвались солдаты в грентской форме. В руках у них были мушкеты с примкнутыми штыками. Тесса хотела было обратиться к ним и позвать на помощь, но поняла, что и они могут оказаться не теми, за кого себя выдают.

Мастер Кастора, нахмурившись, снова потянул ее за угол. Там, откуда они только что прибежали, уже раздавались крики и выстрелы. Видимо, охрану завода все же не застигли врасплох.

– Наши сопротивляются! – шепнула Тесса Касторе.

– Да. – Мастер, похоже, принял решение. Он достал из заплечной сумки пачку пергаментных листов, которую сунул ей в руки. – Нам надо разделиться.

– Как?

– Так больше шансов. Ты беги из лагеря вместе с подмастерьями, а я соберу наш гарнизон и постараюсь отстоять завод.

– Но куда мне бежать? – в отчаянии прошептала Тесса.

– Отнеси эти схемы Адриане Граппо в отель «Гиацинт». Это в Оссе.

– Но ведь оссанцы напали на нас! – возмутилась Тесса.

– Не все оссанцы одинаковы, – резко возразил Кастора. – Адриана помогла мне с моим изобретением. Скажешь ей, что опытный образец утрачен, но схемы те самые. – Он схватил Тессу за ворот блузы и притянул к себе. – Если со мной что-нибудь случится, ты восстановишь по ним прототип.

– Но…

– Не отдавай никому эти схемы. Никакой второразрядный оссанский стеклодел не должен знать о моей работе. Ее закончишь ты. Поняла?

Едва сдерживая дрожь, Тесса собрала все свое мужество и встретила настойчивый взгляд Касторы:

– Я поняла.

– Не бойся. Вряд ли до этого дойдет. Я соберу гарнизон, мы прикроем ваш отход, а потом сами уйдем в город. Если все будет нормально, встретимся в отеле Адрианы под конец недели. Беги!

Тесса не успела возразить – Кастора сорвался с места и побежал вдоль ограды. Его фигура то исчезала в тени, то снова обрисовывалась в свете очередного фонаря. Тесса помешкала, словно надеялась, что Кастора вернется и пойдет с ней. Поняв, что этого не случится, она собралась с духом. Она сможет. Она много раз бывала в Оссе. Там всегда можно слиться с толпой. А сейчас ей нужно выбраться из Грента во время иностранного вторжения, всего-навсего.

Подумаешь.

Обогнув конюшню сзади, Тесса остановилась, чтобы еще раз перевести дух. Она положила на землю пергаментные листы, расправила их и свернула в тугой свиток, который засунула за голенище. Убедившись, что снаружи его не видно, она подкралась к двери конюшни.

– Аксио! – прошипела она в темноту. – Аксио, лошади оседланы?

Ответа не было. Тесса ругнулась про себя, не уверенная, что сможет в темноте оседлать лошадь. Секундная заминка едва не стоила ей свободы – откуда-то слева вдруг раздался приказ:

– Стой, девчонка! Руки вверх, не двигаться.

Тесса обернулась, и по ее спине пробежала дрожь: мужчина средних лет в плохо сидящем грентском мундире держал на уровне груди мушкет с примкнутым штыком. Все выглядело так, точно он был готов без колебаний пустить оружие в ход. Слова он произносил с оссанским выговором.

Тесса мучительно размышляла о том, как быть дальше, но тут из предутренней тьмы вдруг вынырнуло нечто и кинулось солдату в лицо. Крича и ругаясь, солдат все же отбился от Эхи. Сокол упал на землю, дважды подскочил, взлетел с третьего раза и тут же исчез из поля зрения Тессы. Но солдат поднял мушкет, прицелился и выстрелил.

За грохотом выстрела последовал вскрик, полный мучительной боли. Сердце Тессы забилось где-то в горле, дыхание перехватило, страх за свою жизнь пропал в волне ярости и горя. Она бросилась бы на этого проклятого солдата, но кто-то схватил ее сзади.

– Уходи! – зашипел ей на ухо Аксио. – Я задержу его, а ты беги!

Не дожидаясь ответа, Аксио поднял тяжелый колун и кинулся на ругавшегося солдата. Тесса понеслась со всех ног, размазывая по лицу слезы. Миновав конюшни, она выскочила на задний двор, отперла служебную дверку в ограде завода и выскользнула наружу. Еще пара мгновений, и она уже бежала во всю прыть по тропинке, которая вела в лес за стекольным заводом. Путь ей освещало яркое зарево над тем зданием, где раньше был кабинет Касторы.

Измученная, потрясенная, донельзя возбужденная, Тесса отгоняла от себя чувство вины за то, что оставила Аксио наедине с тем солдатом. Перед ней стояла задача: выбраться из Грента, попасть в Оссу и там, во вражеском доме, встретиться с мастером Касторой.

### 4

Киззи Ворсьен, страж порядка из гильдии Ворсьенов, стояла на крыльце дома и наблюдала за гуляками и уличными артистами, которые принимали участие в празднике солнцестояния на окраине оссанского предместья Касл-Хилл. Был десятый час, и сквозь шум уличной ярмарки то и дело пробивался звук далеких пушечных залпов.

Киззи подумала: сколько людей знают, что разразилась война – можно сказать, прямо у них на пороге? Конечно, об этом уже напечатали во всех газетах. Иностранный легион вторгся в Грент менее шести часов назад, чтобы отомстить за смерть Адрианы Граппо. Но прочитать статью в газете еще не значит понять, что происходит. Как известно, все плохое случается только с другими. Праздник не прекратится, пока пушечные ядра не начнут сносить жилые дома, а может, даже и тогда.

Ее внимание привлекла одна уличная артистка, пожилая женщина в ярком костюме менестреля, с потрепанным футляром для скрипки на плече. Похоже, ее знали в этих краях: вокруг женщины собралась небольшая толпа, и теперь она обходила зрителей, потряхивая банкой для денег, где звенели монеты и шелестели банкноты, перебрасываясь с людьми словами и шутками. Когда их щедрость иссякла, женщина вышла на середину улицы и поставила футляр на землю. Открыв его, она вынула скрипку, положила ее на плечо, склонила голову набок и нахмурилась, настраивая инструмент. Ее лицо выражало разные стадии разочарования, пока не стало совсем комичным. Тогда она подмигнула парнишке из первого ряда. Киззи невольно фыркнула от смеха. Она и не ожидала, что будет так заинтригована незамысловатыми действиями уличной музыкантши, и с растущим изумлением наблюдала за тем, как та все настраивала и настраивала скрипку.

По шее пошли мурашки, спустившись затем по руке к кончикам пальцев; именно такое ощущение она испытывала, когда рядом с ней начинал творить колдовство гласдансер. Киззи внимательно пригляделась к музыкантше, и тут из футляра, стоявшего у ног женщины, на мостовую что-то выпрыгнуло.

Это была птица. Игрушечная, из цветного стекла. Она стала приплясывать на тонких ножках, а старуха все настраивала и настраивала скрипку. Закончив, она провела смычком по струнам, извлекая одну протяжную ноту. Птица, которая сначала просто смотрела на нее снизу вверх, взмахнула крыльями, словно для пробы, и взлетела, едва из-под смычка потекла мелодия.

Дети смеялись. Взрослые охали и ахали, хлопали в ладоши. Многие проталкивались вперед, чтобы бросить в футляр еще денег, а птица все летала над ними, и движения ее крыльев идеально попадали в такт.

– Ой, как здорово! – сказала Киззи вслух, неожиданно для себя самой.

Вообще-то, она считала себя циничной, но это маленькое представление тронуло ее. Все гласдансеры делились на две разновидности: большие таланты и мелкие дарования. Последних было много, и сама Киззи тоже входила в их число. Она ощущала присутствие годгласа и гласдансеров и, сосредоточившись, могла даже манипулировать мелкими стеклянными предметами, если тех было немного.

Большие таланты встречались значительно реже и почти всегда служили в армии, где вскоре отличались на поле боя, а затем вступали в семью-гильдию. Талантливых уважали и боялись, и они сами очень серьезно относились к себе и своему могуществу. Но кто эта женщина? Как она ухитрилась пренебречь общепринятыми правилами и развлекать людей на улице? И ведь ей это, похоже, нравилось.

– Если бы мы все умели так обманывать ожидания… – буркнула Киззи себе под нос.

Она наблюдала за представлением, пока радость не исчезла; тогда она заставила себя отвести взгляд от музыкантши и сосредоточиться на работе. Работа ждала ее на складе, в полуквартале ходьбы от этого места: ничем не примечательный склад возле большой конюшни. Большинство людей даже не смотрели на него, когда шли мимо. Но только не Киззи: последние две недели она выслеживала украденную партию золы, зная, что та доставлена именно сюда.

У склада бездельничала молодая женщина в тяжелой зимней робе, на ее плече небрежно лежал мушкет. Женщина запрокинула голову, наблюдая за уличной музыкантшей, и время от времени зевала; ее мысли явно были где-то далеко.

Киззи уже давно решила про себя, что банды привлекают глупых, бездарных и ленивых. Если тебе не хватает способностей и ума, чтобы стать бойцом семьи-гильдии или поступить в Национальную гвардию, какой из тебя страж незаконно добытых товаров?

Киззи сошла со своего крыльца и медленно побрела по улице, мимо склада и его охранницы, а потом свернула в конюшню, где обнаружила двоих мужчин средних лет, слонявшихся у входа. Мизинцы обоих были помечены светло-голубой краской: знак того, что они служат Ворсьенам и находятся под их защитой.

– Вы те возницы, которых я просила?

Киззи показала им свою татуировку: перевернутый треугольник Ворсьенов с заходящим солнцем над пустыней. Намного меньше по размеру, чем у обычного члена гильдии, – Киззи была незаконнорожденной. Однако этого, как правило, хватало, чтобы внушать должное уважение собеседникам.

Один из мужчин кивнул, нервно поглядывая на улицу.

– Надеюсь, эта работенка быстро закончится. Я слышал, Гарротеры из Касл-Хилла опасны, – нетерпеливо сказал второй.

– Гарротерам из Касл-Хилла не хватает способностей, чтобы стать гильдией. Они даже не могут придумать без шума продать золу, которую украли с речного судна Ворсьенов, – ответила ему Киззи, старательно скрывая раздражение.

Раньше в ее жизни все было иначе: высокое положение, почтение со стороны людей. Она возглавляла сторожевой пост Национальной гвардии, угощала влиятельных клиентов Ворсьенов. А теперь ее понизили, и она следит за ворами.

– Может, вернемся, когда народу будет поменьше? – предложил другой.

– Это Касл-Хилл. Здесь всегда много народу. Кроме того, Гарротеры ждут, что мы нападем на них ночью. Так что давайте подгоняйте лошадь с повозкой.

Не дожидаясь ответа, Киззи вышла из конюшни и пошла, едва не касаясь плечом стены, в сторону охранницы. Та даже не услышала, как приближается Киззи, пока к ее боку не прижался короткий острый клинок. Охранница шумно вдохнула.

– У тебя есть выбор, – любезно сообщила ей Киззи. – Закричишь, и я проткну тебе легкое. Ответишь на мои вопросы – и будешь дышать дальше. Кивни, если выбираешь второе.

Охранница тяжело сглотнула и кивнула:

– Кто ты?

Киззи сунула ей под нос правую руку с татуировкой, а левой продолжала крепко прижимать стилет к боку охранницы.

– Стекло тебя разрази! – выругалась женщина. – А Ясмос сказал, что Ворсьены нас не выследят.

Ясмосом звали мелкого мошенника, самозваного главу Гарротеров из Касл-Хилла.

– Ясмос – идиот, – сказала Киззи. – Сколько человек внутри?

– Только он и девочки.

– Что еще за «девочки»?

Охранница ответила не сразу, и Киззи слегка кольнула ее стилетом.

– Ай! Сестры Ясмоса, Дорри и Фиггис.

– И все?

– Да!

– А годглас у них какой?

– Форджглас у всех троих. У Ясмоса еще витглас, но, кажется, давно просроченный.

– Ладно. Дай сюда мушкет… Вот так. А теперь скажи, что ты извлекла для себя из этого маленького урока?

Киззи снова ткнула ее стилетом, и женщина издала звук, похожий на «ип».

– Не красть у Ворсьенов!

– Ух ты! Надо же, сообразила. Теперь убирайся отсюда, а я сделаю вид, что никогда тебя не видела.

Охранница сделала, как ей было велено, и заспешила по улице не оглядываясь. Киззи смотрела ей вслед, а когда убедилась, что та действительно ушла, нырнула в узкий переулок за складом. Там она бросила мушкетон в грязь и достала из кармана пару сережек из годгласа. Три тонкие стеклянные проволочки – витглас, форджглас и сайтглас, – искусно сплетенные воедино. Ничего дороже этого у Киззи не было. Она подняла их и посмотрела на просвет, желая узнать, сколько волшебства в них осталось. Цвет наполнял каждую серьгу примерно наполовину, и все они напоминали полупустые бокалы с вином. Если расходовать магию экономно, хватит месяцев на пять. Киззи продела по серьге в колечко на каждом ухе, услышала жужжание – звук колдовства – и взбодрилась.

Киззи не обладала природной склонностью к насилию. Талант гласдансера, даже скромный, делал ее опасной для других. Без этого гильдия не взяла бы ее в бойцы. Но насилие как таковое всегда казалось ей первым признаком идиотизма. Тщательное планирование, немного подкупа и шантажа плюс старое доброе расследование – вот и все средства, которыми она обычно пользовалась.

Увы, зачистка банды выскочек не требовала особых тонкостей.

Киззи подошла к боковой двери склада в конце переулка и громко постучала. Встав спиной к стене, она переложила стилет в правую руку и вытащила из кармана дубинку. Дверь открылась, и женский голос спросил:

– Кто здесь?

Киззи сильно ударила дубинкой по бедру женщины, отчего та громко вскрикнула. Киззи смогла рассмотреть ее лицо. И правда, Фиггис, сестра Ясмоса. Киззи перерезала ей горло, пинком зашвырнула падающее тело в здание и сама вбежала туда. Форджглас придал Киззи сверхъестественную силу и громадную скорость, а благодаря витгласу она воспринимала окружающее так, будто мир стоял на месте.

Свет на складе был тусклым, и это помешало бы Киззи, если бы не сайтглас в ее серьгах. Слева от себя она заметила Ясмоса; мужчина лет двадцати пяти в грязном, но дорогом камзоле – вероятно, снятом с убитого. Дорри, вторая сестра, стояла у него за спиной. Оба разинув рот смотрели на Фиггис.

Киззи выбросила вперед руку с дубинкой, ударив Ясмоса между глаз. Он отшатнулся, отвлекся, и Киззи успела сократить дистанцию. Ее стилет вошел Ясмосу между ребрами. Краем глаза Киззи увидела, как Дорри поднимает пистолет, и потянула стилет вверх, слегка приподняв Ясмоса, чтобы закрыться им от выстрела как щитом.

Звук, раздавшийся в замкнутом пространстве и к тому же усиленный сайтгласом, едва не оглушил Киззи. Не обращая внимания на звон в ушах, она отшвырнула Ясмоса в сторону и вонзила стилет в глаз Дорри. После этого Киззи обыскала склад, но никого больше не нашла и вернулась к убитым – проверить, точно ли все трое мертвы. Затем вытерла стилет о камзол Ясмоса. Ее сердце бешено колотилось, рукава мундира были в крови, и она почти ничего не слышала. Операция была успешно завершена.

Решив не торопиться с выводами, она еще раз проверила склад. Это было типичное воровское убежище, полное краденого добра, разбросанного по полу или сваленного на полках: в основном вещи, «упавшие» с судов или вытащенные из карманов прохожих. Киззи так и не выяснила, кто был их связным в доках, но это не входило в ее обязанности. Значение имел лишь ящик с золой размером два на два фута, с символом Ворсьенов на крышке. Он стоял в углу, полный мелкого сероватого песка. Киззи с облегчением вздохнула. Хватит с нее неудач в жизни.

Киззи сменила плетеные серьги на кусочек лечебного стекла, и звон в ушах почти мгновенно стих. Она высунула голову из боковой двери склада. Гуляки, заполнившие улицы, наверняка слышали выстрел, но никто, похоже, не заинтересовался происходящим, так что Киззи прошла к главной двери и приоткрыла ее. За дверью стояли погонщики. Позади них виднелись лошадь и повозка.

– Холстину принесли?

– Да, госпожа.

– Хорошо. Перенесите золу в повозку, потом заверните тела в холстину и бросьте их сверху.

Погонщики заметили кровь на мундире Киззи, но ничего не сказали – бойцу Ворсьенов лучше было не задавать вопросов. Они взялись за дело, а Киззи снова прошлась по складу и отобрала себе кое-что из украденного: трое золотых наручных часов, шесть записных книжек, пару кусочков дешевого годгласа и бутылку эрептийского вина двенадцатилетней выдержки.

– Сначала доставьте золу, затем отвезите тела на консервный завод номер шесть, улица Мясников, – объяснила она погонщикам и махнула рукой в сторону склада. – Весь годглас, который вы тут найдете, отойдет гильдии. Прочее барахло ваше.

– Правда? – удивился один.

– Киззи Ворсьен заботится о своих людях, – ответила она.

– Премного благодарны, Киззи! – хором ответили погонщики.

Она вышла на улицу, бросила одни часы в футляр уличной скрипачки и пошла пешком через весь город, в кварталы близ Ассамблеи. К одиннадцати она добралась до своего любимого кафе, где опустила обшлага рукавов, чтобы скрыть кровь, и села в кованое железное кресло на открытой веранде, обхватив голову руками. Внутри ее сгорали последние остатки адреналина.

Многим ее коллегам нравилось убивать. Они считали это плюсом своей работы. А она – нет. Случившееся, знала Киззи, не разрушит ее жизнь, но пройдет несколько недель, прежде чем она снова начнет спать нормально. Отслеживание украденных грузов, уничтожение мелких воришек, допустивших оплошность: работа для бойцов низкого ранга. Ей больше десяти лет не приходилось разгребать такое дерьмо. И все же она сидит, прикусив язык, и выполняет грязную работу. Такова цена неудачи.

– Киссандра Ворсьен?

Вскинув голову, Киззи смотрела на человека, который выдвинул свободный стул из-за ее стола и сел напротив. На языке вертелись грубые слова, но она смолчала: магическое чутье подсказало ей, что это – носитель большого таланта. К тому же, кажется, знакомый. Он был на дюйм или два ниже ее, в красивом алом камзоле поверх серой рубашки, с зачесанными назад черными волосами и очень смуглой кожей, как почти у всех уроженцев Оссании. В мочке правого уха покачивалась серьга из годгласа высшего качества.

– Стекло тебя покорябай! – вырвалось у нее. Разочарование тут же прошло, усталости как не бывало. – Демир Граппо!

Демир широко улыбнулся:

– Что, узнала?

– С трудом!

Киззи была опытным бойцом и давно привыкла к неожиданным поворотам событий, но встреча с Демиром Граппо потрясла ее. Куда девался тот круглолицый и мягкий политический гений, по которому сохла половина девиц в гильдиях Оссы? Перед ней сидел худощавый мужчина, чьи руки были покрыты старыми шрамами, а лицо хранило выражение такой суровости, как будто он проработал бойцом две жизни. У Киззи отвисла челюсть.

– Стекло тебя покорябай, – только и смогла повторить она.

– Зато ты совсем не изменилась, – сказал он с дерзкой ухмылкой. – Правда, когда мы с тобой виделись в последний раз, на тебе не было крови, но я должен сказать, что ты хорошо выглядишь.

– Ты шутишь или говоришь серьезно? – с сомнением спросила Киззи.

Демир приложил руку к сердцу, изображая оскорбленную невинность:

– Я даже ни разу не флиртовал с тобой.

– Да, и мы оба знаем почему.

Киззи фыркнула, и Демир захохотал. Она тоже улыбнулась. В последнее время Киззи не хватало дружеского общения, и неожиданная встреча доставила ей искреннее удовольствие.

– Что с тобой случилось? То есть… то есть до меня доходили слухи, но… ты…

Она поняла, что не знает, как разговаривать с человеком, который, по слухам, разграбил побежденный город, а потом испытал нервный срыв и скрылся. Радость сменилась неловкостью. Киззи мысленно одернула себя: она – всего лишь боец, Демир стоит намного выше. Простит ли он подруге детства неподобающее поведение?

К ее облегчению, улыбка Демира даже не померкла.

– Переехал в Марн, – сказал он. – Женился на принцессе, сражался с пиратами в открытом море, основал новую религию. Теперь вернулся в Оссу в поисках последователей.

Киззи покосилась на него, гадая, что из этого может быть правдой. С ним ведь никогда не знаешь.

– Стекло меня задери, твоя мать! Мне так жаль. Ты же знаешь, как глубоко я ее уважала.

Улыбка Демира дрогнула, но не исчезла.

– Спасибо. Что будешь? Чай? Кофе?

– Кофе.

Демир жестом подозвал официанта и сделал заказ.

– Извини, но я намерен сразу перейти к делу, миновав любезности. Впереди очень напряженный день. Я хочу предложить тебе работу.

– Но у меня… есть работа, – ответила Киззи, растерянно моргая.

Ей хотелось задать Демиру кучу вопросов. Когда они говорили в последний раз, он был губернатором провинции Оссан, чрезвычайно популярным. С тех пор многое пошло не так.

– Ты в немилости, Киззи.

Киззи почувствовала себя неловко, удивленная тем, что он говорит о ней, а не о себе.

– И не говори.

– Я попросил твоего брата одолжить тебя мне, и он согласился.

– Которого из братьев?

– Каприка.

Киззи закатила глаза. Каприк был не худшим, но и не лучшим из ее единокровных братьев и сестер. Их отношения всегда были чисто деловыми. Он вполне мог одолжить семейного бойца другу детства, не спросив согласия одалживаемого.

– Значит, у меня нет выбора?

Демир пожал плечами:

– Я не такой. Сначала я расскажу, что это за работа. Если она тебя не заинтересует, я просто скажу Каприку, что передумал. Ну а если заинтересует… Я хорошо плачу, и я надежный друг.

Киззи прикусила щеку, пока официант ставил перед ними кофе. Надежный друг, говоришь? Твою мать убили, а ты сам пропадал неизвестно где девять лет. Вот почему служить Граппо сейчас не слишком престижно. В то же время Демир возглавил гильдию, и даже если бы не возглавил, его все равно уважали бы, как любого талантливого гласдансера. Так что послушать его стоило.

– Я и не знала, что ты вернулся в город.

– Я здесь меньше суток. – Он нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. – Ну так как?

– Выкладывай.

– Что ты знаешь о смерти моей матери?

Киззи покачала головой:

– Только то, что читала в газетах. Слухи ходили недели две, но новость появилась только сегодня утром. Убита на крыльце здания Ассамблеи агентами Грента.

– Убийц было шестеро. Поймали только одного. Я хочу, чтобы ты нашла остальных.

– Ой… – Киззи откинулась на спинку стула, поставив на стол чашку с кофе, из которой не успела отпить. – Я думала, они все из Грента.

Правда, она тут же вспомнила, что в газетах такого не писали.

– Не знаю. Похоже, задержанный тоже так думал, а шеклглас позволяет выяснить лишь то, что известно испытуемому. Публичные убийства – это послания, Киззи. Я хочу знать, что мне хотели сообщить. Не так важно, кто именно убил мою мать, важно, почему ее убили.

– Разве ты не собираешься мстить?

Обычно гласдансеры не чурались крови. Правда, Демир никогда не проявлял жестокости, но убийство матери могло пробудить в нем дремлющую склонность к насилию.

Демир вздрогнул и покачал головой.

– Нет, у меня другой подход, – сказал он задумчиво. – Моя мать… – Он умолк, потом повторил: – Совсем другой.

– Значит, я просто должна найти их и допросить? Или свершить правосудие?

Демир побарабанил пальцами по столу, глядя на улицу. Видимо, он и сам еще не решил. Наконец он сказал:

– Как сочтешь нужным.

– Серьезно?

– Конечно. Как я уже сказал, для меня не важно, кто это сделал. Я хочу знать зачем.

– Это все усложняет.

Демир убрал свою чашку с блюдца, бросил на него что-то и подвинул к Киззи. Подковка из светло-зеленого годгласа размером с мизинец. Один конец был заострен и загнут крючком, чтобы продевать его в кольцо на ухе.

– Шеклглас? – удивилась Киззи.

Гражданским запрещалось использовать шеклглас, но богачи и люди с большими связями могли его достать. Сама она уже много лет не видела ни кусочка шеклгласа.

– Мне нужно признание.

Киззи внимательно посмотрела Демиру в глаза. В его взгляде была жесткость, которой не замечалось в юности, и твердость, отвечавшая изменениям во внешнем виде. Возможно, он ожесточился. Ведь он же гласдансер, в конце концов. Или он расставляет сети на кого-то покрупнее убийц? Понятно, что те, кто наносил удары, были всего лишь исполнителями чужой воли.

– А Каприк знает, для чего ты меня «одолжил»?

– Нет, не знает. – Демир отхлебнул кофе, глядя на нее в упор поверх чашки. – Я сказал ему, что мне нужна дополнительная охрана вокруг отеля.

– Почему именно я?

Демир приподнял бровь, как будто ответ был очевиден:

– Ты считаешься единственным честным бойцом в Оссе, и эта репутация заработана тяжким трудом. Незапятнанность собственной души для тебя важнее преданности Ворсьенам.

– Я в немилости именно по этой причине, – фыркнула Киззи.

– И это мне нравится. В детстве мы были друзьями. Мне и сейчас нужен друг. Ну как, возьмешься за эту работу?

Эта фраза перекликалась с тем, что промелькнуло в голове Киззи всего несколько минут назад и ослабило ее бдительность. Вообще-то, ей следовало отказаться. Убийство члена Ассамблеи – это работа для Сжигателей, а не для бойца-одиночки. Но похоже, Сжигатели уже считали дело раскрытым. Грент сделали козлом отпущения, однако Демир не соглашался с этим.

– Тебе могут не понравиться ответы, которые я найду, – сказала она.

– Я к этому готов.

– Еще один вопрос.

– Сколько угодно.

– Монтего будет участвовать?

Демир колебался всего мгновение:

– Ему сообщили. Но я понятия не имею, когда он появится. Вы двое все еще… держите дистанцию?

– Интересное выражение, – устало усмехнулась Киззи. – Мы не разговаривали уже пятнадцать лет.

Ей не хотелось даже думать о Монтего по многим причинам. Например, из-за прошлого. А еще из-за того, что Монтего все боялись: он убивал из спортивного интереса.

– Я не прошу тебя работать с ним, но не исключено, что вы будете видеться, – сказал Демир.

С болью в сердце Киззи поняла, что это скрепляет сделку. Нельзя упускать возможность снова увидеть Монтего, пока Демир выступает в качестве буфера между ними, – второго такого шанса не будет. Их история оборвалась пятнадцать лет назад, и с тех пор от Монтего не было ни слуху ни духу. Киззи вдруг так захотелось поставить точку в их отношениях, что она решилась.

Схватив стекло, она сунула его в карман с пробковой подкладкой и тут же ощутила усталость и легкое головокружение.

– Хорошо, я согласна.

Ей показалось или во взгляде Демира что-то мелькнуло? Неужели облегчение?

– Ассамблея ничего тебе не скажет. Они удачно спрятали концы в воду и только разозлятся, если узнают, что ты ведешь свое расследование.

– Я и раньше обходила органы власти стороной, – ответила Киззи.

Большинство опытных бойцов лавировали между Национальной гвардией, гильдиями и законом. Такой была их работа.

Демир залпом допил кофе и встал, бросив на стол монеты – плату за двоих.

– Найдешь меня в моем отеле, если я понадоблюсь. Бринен позаботится о расходах и твоем вознаграждении. Спасибо тебе, Киззи. Ты сняла большой груз с моих плеч.

Киззи подняла свою чашку, салютуя Демиру, и долго смотрела ему вслед.

– И переложила его на свои, – тихо сказала она.

Несмотря на дурное предчувствие, Киззи была заинтригована: ей никогда не доводилось расследовать настоящий заговор. А вдруг все окажется просто? Она проследит пятерых убийц до границы с Грентом и скажет Демиру, что все было именно так, как ему сообщили.

Но предчувствие говорило ей, что все будет совсем иначе.

### 5

Ранним утром, еще до рассвета, Тесса переплыла реку на общественном каноэ – их было много в доках по всей дельте Грента, как и до вторжения. Тесса не была ни стратегом, ни солдатом, но, насколько она могла судить, силы вторжения направлялись в основном на восток Грента, за много миль отсюда. Исключение составил лишь стекольный завод. Ей сто раз хотелось вернуться – вдруг Кастора уже собрал маленький заводской гарнизон и отбился от неприятеля? Но он велел передать чертежи Адриане Граппо, и, если Кастора считает, что они должны быть у Тессы, даже несмотря на войну, она выполнит его задание.

К рассвету, всего через пару часов после нападения на завод, она была уже в северных районах Грента. Звонили храмовые колокола, люди толпились на улицах, слухи разносились быстрее, чем пламя по лесу. Одни уверяли, что герцог уже погиб. Другие кричали, что внезапная атака оссанцев полностью провалилась. Многие плакали от страха, а некоторые стояли на пороге своих домов, смотрели на дым, поднимавшийся на востоке, и громко твердили, что все это какая-то ошибка.

Пару раз Тесса останавливалась – узнать, что говорят люди. Ничего хорошего она не услышала, но продолжила двигаться вперед. У нее есть задание, и она должна его выполнить. Она поймала себя на том, что то и дело оборачивается, высматривая знакомый крылатый силуэт, кружащий над стекольным заводом. Но в небе было пусто, и от этого сводило желудок. Эхи был последним, что связывало ее с родным домом, – ей подарили сокола в отрочестве, когда она отправилась учиться у Касторы. С тех пор они были неразлучны.

К полудню Тесса прошла город насквозь и добралась до противоположного пригорода. Улицы превратились в грунтовые дороги, высокие дома уступили место одноэтажным, а те сменились усадьбами фермеров. Она прошла уже много миль, ноги болели – в тяжелых ботинках, предназначенных для защиты от горячего стекла, было неудобно. Передник, такой же толстый и тяжелый, как сапоги, она давно сбросила, чтобы никто не догадался сразу о ее занятии. У нее не было ни денег, ни годгласа, ни документов. Измученная и напуганная, Тесса заставляла себя смотреть вперед и высоко держать голову. Надо идти уверенно, не обнаруживая страха: меньше шансов, что кто-нибудь остановит ее и подвергнет допросу.

Она не могла плакать из-за Эхи. Пока не могла. Ее план был простым: следовать по мощеной дороге, огибавшей Оссу, и пробраться в город с севера. Это казалось ей менее рискованным. Возможно, придется ночь или две спать под кустами, но ведь это не страшнее всего остального.

День уже клонился к вечеру, когда Тесса поднялась на вершину холма и увидела внизу каких-то людей. Они копошились, перегородив всю дорогу. Похоже, это была семья – большая, человек двадцать, в основном старики и дети. Их пожитки лежали на трех повозках. Колесо одной из них застряло в канаве у подножия холма. Четверо взрослых толкали ее сзади, вол тянул спереди, но повозка засела прочно.