# Доктор Торн

Энтони Троллоп

Юная Мэри Торн влюбляется во Фрэнка Грешэма, наследника влиятельной, но обедневшей семьи. Чувства молодых людей взаимны, но родители Фрэнка настаивают, что он должен выбрать более богатую невесту и наладить пошатнувшееся финансовое положение семьи. Пока Фрэнк разрывается между чувствами к Мэри и сыновним долгом, доктору Томасу Торну, опекуну девушки, приходится решать, раскрыть ли тайну рождения Мэри, способную как изменить ее жизнь к лучшему, так и разрушить…

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Энтони Троллоп (1815–1882) пришел в британскую литературу с четким пониманием того, как именно угодить читателям, ведь его мать была весьма преуспевающей писательницей своего времени, содержавшей всю большую семью. Как результат, он быстро стал автором бестселлеров Викторианской эпохи с зашкаливающими гонорарами и тиражами.

Юмор и сатира, исторические, бытоописательные, приключенческие и любовные романы – Троллопу одинаково удавались все жанры, строить сюжеты он умел блестяще, а языком владел поистине мастерски. Не потому ли его произведения снова и снова переживают очередное рождение и по-прежнему пользуются популярностью у читателей?

## Глава 1. Грешемы из Грешемсбери

Прежде чем читатели познакомятся с главным героем нашего повествования – скромным сельским доктором, – им будет полезно узнать некоторые подробности о той местности, где доктор вел практику, и о соседях, среди которых жил.

На западе Англии есть графство, не столь оживленное и знаменитое, как исполинские промышленные собратья на севере, однако очень милое сердцу каждого, кто близко с ним знаком. Главные достоинства этого прекрасного края – изумрудные пастбища, мягкие волны пшеничных полей, извилистые, тенистые и – добавим – грязные тропинки, дороги, ступеньки для перехода через изгороди, строгие старинные церкви, многочисленные особняки эпохи Тюдоров, богатые охотничьи угодья. Правила хорошего тона и всепроникающий дух семейственности превращают уютное графство в землю обетованную. Здесь повсюду царствует сельское хозяйство: и в производстве, и в бедности, и даже в удовольствиях. Конечно, существуют города, где окрестные жители покупают семена и бакалейные товары, ленты и совки для золы, где торгуют на рынках и танцуют на балах. Из городов, несмотря на все прошлые, настоящие и будущие реформы, по решению какого-нибудь ближайшего крупного землевладельца отправляют представителей в парламент; отсюда в деревни являются сельские почтальоны, и здесь же размещаются необходимые для визитов почтовые лошади. Однако эти небольшие города не украшают графство, поскольку все за исключением одного – того, где происходят судебные заседания, – состоят из нескольких смертельно скучных улиц. В каждом подобном месте есть две колонки, три гостиницы, десяток магазинов, пятнадцать пивных, церковный сторож и рыночная площадь.

Говоря о важности графства, надо заметить, что численность населения не имеет значения – опять-таки за исключением судебного города, где также расположен собор. Здесь обитает обладающая должным авторитетом церковная аристократия. Епископ, настоятель и архидьякон, три-четыре пребендария, а также многочисленные капелланы и викарии вкупе с церковной свитой образуют сообщество, достаточно влиятельное, чтобы считаться авторитетным местным сословием. Во всех остальных отношениях величие Барсетшира полностью основано на могуществе землевладельцев.

Следует заметить, что в наши дни графство Барсетшир уже не настолько едино, как до принятия билля о реформе парламентского представительства. Да, сейчас существуют Восточный Барсетшир и Западный Барсетшир, а люди, хорошо знакомые с местной жизнью, утверждают, что уже замечают как некоторое несовпадение в чувствах, так и расхождение в интересах. Следует отметить, что восточная часть более консервативна по сравнению с западной. Последняя демонстрирует – или демонстрировала еще недавно – некоторую склонность к поддержке идей сэра Роберта Пиля. К тому же присутствие в западной части двух таких влиятельных представителей партии вигов, как герцог Омниум и граф Де Курси, заметно ослабляет авторитет и значение всех окрестных джентльменов.

Мы обратимся к Восточному Барсетширу. В то бурное время, когда упомянутое выше разделение лишь намечалось, а доблестные блюстители прежнего порядка если не с надеждой, то с энтузиазмом боролись с грядущими реформами, ни один воин не сражался столь же храбро, как Джон Ньюболд Грешем из Грешемсбери – член парламента от графства Барсетшир, но судьба и герцог Веллингтон распорядились иначе, и в результате в следующем составе парламента Джон Ньюболд Грешем уже представлял один лишь Восточный Барсетшир.

Сейчас нам уже не удастся выяснить, действительно ли, как утверждали современники, облик коллег, с которыми отныне предстояло общаться, разбил благородное сердце, однако доподлинно известно, что до конца первого года заседаний реформированного парламента Джон Ньюболд Грешем не дожил. Он скончался вовсе не старым. Его старший сын Фрэнсис Ньюболд Грешем к тому времени был совсем юным, и все же, несмотря на это и другие препятствия, суть которых еще предстоит объяснить, именно его избрали новым членом парламента. Действия Грешема-отца оставались слишком свежими, высоко ценились земляками и настолько соответствовали их чувствам, что они не могли выбрать кого-то другого. Таким образом, молодой Фрэнк Грешем стал членом парламента от Восточного Барсетшира, хотя оказавшие ему столь высокую честь земляки и понимали, что имеют весьма слабое основание для этого.

К двадцати четырем годам Фрэнк Грешем уже успел стать мужем и отцом, выбором супруги предоставив обитателям Восточного Барсетшира возможность выражать недовольство и осуждать. Дело в том, что женился он на леди Арабелле Де Курси, сестре того самого графа – могущественного члена партии вигов, который жил в западной части графства. Да, граф не только сам голосовал за билль о парламентской реформе, но и активно склонял на свою сторону других молодых пэров, отчего его имя вызывало раздражение сквайров – стойких сторонников партии тори.

Фрэнсис Ньюболд Грешем вызвал недовольство избирателей не только столь непатриотичным выбором жены, но и близостью с ее родственниками. Да, он по-прежнему заявлял о своей принадлежности к партии тори, оставался завсегдатаем того самого клуба, одним из самых почетных членов которого слыл отец, не только принял непосредственное участие в великой битве, но и был ранен в голову. И все же славные обитатели Восточного Барсетшира не могли смириться с тем, что их кандидат завсегдатай замка Курси, а значит, не имеет права считаться истинным, полновесным тори. Однако, когда Грешем-старший умер, пробитая голова сделала свое дело: страдание за правое дело вкупе с заслугами отца перетянули чашу весов, и на собрании, состоявшемся в Барчестере, в таверне «Святой Георгий и дракон», было решено, что Фрэнк Грешем достоин занять его место.

Только вот место отца оказалось ему не по силам. Фрэнк хоть и представлял в парламенте Восточный Барсетшир, он был так пассивен и безразличен, так часто оказывался в союзе с противниками правого дела, так редко защищал прогрессивные идеи, что вскоре стал вызывать у всех, кто сохранил добрую память о покойном сквайре, презрение.

В то время замок Курси обладал множеством соблазнов для молодого человека, причем все они служили делу завоевания его сердца и ума. Жена была на пару лет старше и обладала вкусами и взглядами вигов, приличествующими дочери графа – видного деятеля партии. Она значительно больше мужа интересовалась политикой – или делала вид, что интересуется. За два месяца до помолвки леди Арабелла была представлена ко двору и полагала, что политика английских правителей в значительной степени зависит от замысловатых интриг английских леди. Она бы с радостью что-нибудь сделала, если бы знала как, а потому прежде всего постаралась обратить молодого респектабельного супруга – приверженца партии тори – в мелкую шавку вигов. Поскольку хочется верить, что в дальнейшем повествовании характер этой благородной и почтенной дамы проявится в полной мере, описывать его более подробно сейчас нет необходимости.

Вовсе не плохо стать зятем могущественного графа – члена парламента от графства Западный Барсетшир, владельца прекрасного старинного английского поместья и не менее прекрасного состояния, так что молодой Фрэнк Грешем нашел новую жизнь весьма приятной. Он, как мог, утешал себя при виде кислых физиономий, с которыми его встречали члены собственной партии, и мстил им еще более активным общением с политическими оппонентами. Подобно мотыльку, он безрассудно полетел на яркий свет и, разумеется, опалил крылья: в начале 1833 года стал членом парламента, а осенью 1834-го вступила в силу реформа. Молодые парламентарии, как правило, не задумываются о возможности роспуска, забывают о чаяниях своих избирателей и слишком открыто гордятся настоящим положением, чтобы планировать будущее. Нечто подобное случилось с мистером Грешемом. Отец его всю жизнь отстаивал интересы графства Барсетшир, и сын представлял будущее благополучие, словно оно входило в наследство, однако сам не предпринял ни единого из тех важных и решительных шагов, которые обеспечили Грешему-старшему почетное положение в обществе.

Осенью 1834 года пришло прозрение, и Фрэнк Грешем вместе со своей благородной супругой и самоуверенными родственниками Де Курси за ее спиной обнаружил, что успел смертельно оскорбить родное графство. К его глубокому недовольству, в парламент был выдвинут другой кандидат, и хотя Фрэнк мужественно сражался и потратил в борьбе десять тысяч фунтов, отстоять собственную правоту все же не сумел. Высокопоставленный член партии тори, втайне поддерживающий интересы вигов, не пользуется популярностью в Англии. Никто ему не доверяет, хотя находятся те, кто, несмотря на это, готов выдвинуть его на высокий пост. Именно так случилось с мистером Грешемом. Ради семейной выгоды многие желали сохранить за ним место в парламенте, однако никто не считал кандидата достойным этой чести. В результате последовало суровое и дорогостоящее соперничество. Получив упреки в измене с вигами, Фрэнсис Ньюболд Грешем отрекся от семейства Де Курси, а потом, из-за презрения и насмешек со стороны тори, предал старых друзей отца. Так, попытавшись усидеть сразу на двух стульях, он оказался на полу и в качестве политика больше так и не поднялся.

Да, Фрэнсис Ньюболд Грешем не сумел встать на ноги, но дважды совершил отчаянные попытки вернуть прежнее положение. В те дни по разным причинам выборы в Восточном Барсетшире проходили часто, и к двадцати восьми годам мистер Грешем уже трижды выступил против графства и все три раза потерпел поражение. Честно говоря, сам сквайр ограничился бы потерей первых десяти тысяч фунтов, однако леди Арабелла обладала бурным темпераментом. Да, ее муж владел прекрасным поместьем, имел солидное состояние, но не был аристократом. Стало быть, в браке с рядовым дворянином она спустилась с высоты своего графского пьедестала. Ее светлость чувствовала, что супруг по праву достоин места в палате лордов, но если этого не случилось, то хотя бы в нижней палате. Если же она допустит, чтобы ее превратили в жену простого сельского помещика, то постепенно растворится в пространстве.

Под давлением жены мистер Грешем трижды бесславно и бесполезно участвовал в выборах, причем всякий раз дорого платил за поражение. Он терял деньги, леди Арабелла теряла терпение, и жизнь в Грешемсбери складывалась уже далеко не столь благополучно, как при старом сквайре.

За двенадцать лет брака детская наполнилась обитателями. Первым родился мальчик. В те счастливые безмятежные дни, когда еще здравствовал всеми почитаемый Джон Ньюболд Грешем, появление наследника было встречено с огромной радостью: по всей округе пылали костры, жарились массивные туши быков, с шумом, блеском и треском совершался обычный для богатых британцев праздничный ритуал, но с рождением десятого ребенка, причем девятой девочки, восторг выражался уже не столь бурно.

Потом пришли другие неприятности. Некоторые девочки оказались болезненными, а четыре так и вовсе очень слабыми. Леди Арабелла обладала кое-какими недостатками, которые причиняли серьезный ущерб как счастью мужа, так и ее личному душевному благополучию, однако равнодушие к собственным детям среди таковых не значилось. Все годы она изо дня в день изводила мужа упреками: за то, что не прошел в парламент; за то, что не обустроил дом в Лондоне, на Портман-сквер; за то, что не пригласил зимой в Грешемсбери побольше гостей, – но сейчас сменила тему и стала то и дело жаловаться на то, что Селина кашляет, Хелен страдает лихорадкой, у бедной Софи слишком слабый позвоночник, а у Матильды пропал аппетит.

Следует отметить, что беспокойство по столь серьезным причинам вполне простительно: так оно и было, однако манеру выражения материнских чувств трудно назвать таковой. Кашель Селины не имел отношения к старомодной мебели на Портман-сквер, а позвоночник Софи не окреп бы от получения отцом места в парламенте. И все же, слушая, как леди Арабелла обсуждает проблемы в семейном кругу, можно было подумать, что она свято верит в связь событий и всерьез ожидает положительного воздействия правильного поведения мужа на здоровье дочерей.

Как бы там ни было, а милых болезненных крошек постоянно перевозили с места на место: из Лондона в Брайтон, из Брайтона на какие-то немецкие воды, из Германии обратно в Англию, в Торки. Увы, из Торки – что касается четырех упомянутых девочек – путь лежал туда, откуда дальнейшие переезды по желанию леди Арабеллы были невозможны.

Единственный сын и наследник поместья Грешемсбери носил имя отца: Фрэнсис Ньюболд Грешем – и непременно и заслуженно предстал бы в качестве главного героя нашего повествования, если бы почетное место уже не было занято сельским доктором. Впрочем, желающие могут отдать пальму первенства ему, ведь именно Фрэнсис Ньюболд Грешем-младший станет нашим любимым молодым персонажем, выступит в любовных сценах, получит свою долю испытаний и трудностей, чтобы по возможности победить или вынужденно потерпеть поражение. Я уже слишком стар для роли безжалостного автора, а потому, скорее всего, Фрэнк не умрет от разбитого сердца. Так что те из читателей, кого не привлекает в качестве главного героя неженатый сельский доктор средних лет, вполне могут поставить на его место юного наследника Грешемсбери и при желании назвать книгу «Любовь и приключения Фрэнсиса Ньюболда Грешема-младшего».

Мастер Фрэнк Грешем вполне соответствовал традиционному образу действующего лица подобного рода. К счастью, он, в отличие от сестер, родился и вырос здоровым и, единственный мальчик в семье, оказался красивее всех девочек. С незапамятных времен мужчины семейства Грешем были хороши собой: с крупными чертами лица, голубоглазые, светловолосые, с ямочкой на подбородке и аристократическим изгибом верхней губы, в равной степени способным выразить как добродушие, так и презрение. Фрэнк-младший был настоящим Грешемом и радовал любящее сердце отца.

Члены семейства Де Курси тоже славились красотой. В походке, манерах, выражении лица, правда, неизменно присутствовало самомнение и высокомерие. И все же благородные леди и джентльмены явно не вели свой род ни от Венеры, ни от Аполлона: высокие, худые, с резко очерченными скулами, высокими, но узкими лбами и большими, выпуклыми, надменными, холодными глазами. Впрочем, женская часть Де Курси обладала прекрасными волосами, а также живыми манерами и общительностью. Это позволяло дамам считаться красавицами вплоть до той поры, когда брачный рынок поглощал дебютанток: ведь в светском обществе красота уже не имела особого значения. К слову, все мисс Грешем унаследовали внешность Де Курси, отчего не стали менее дороги матушке.

Две старшие девочки, Августа и Беатрис, выжили в младенчестве и явно собирались жить дальше. Четыре следующие зачахли, умерли одна за другой – в один печальный год – и упокоились на аккуратном новеньком кладбище в Торки. За ними последовала пара близнецов: два слабых нежных хрупких маленьких цветка с темными волосами и темными глазами, с узкими бледными лицами и мелкими чертами, с длинными худыми руками и такими же ногами. Соседи смотрели на них и думали, что скоро бедняжки последуют за сестрами, однако малышки упрямо жили и не страдали так, как страдали те несчастные девочки. Кое-кто в Грешемсбери объяснял это сменой семейного доктора.

И вот в мир пришла последняя дочурка – та самая, чье появление на свет, как мы упомянули, не было отмечено бурной радостью, поскольку в это время четыре другие – жалкие, болезненные, с впалыми щеками, слабым скелетом и немощными бледными руками – ждали позволения покинуть мир.

Так выглядела семья Фрэнсиса Ньюболда Грешема к 1854 году, когда старший сын достиг совершеннолетия. Юноша уже окончил школу Харроу и поступил в Кембриджский университет, но, конечно, к столь знаменательному дню приехал домой. Для молодого человека, родившегося, чтобы унаследовать обширные угодья и огромное богатство, совершеннолетие должно было стать необыкновенным событием. Неизбежны сердечные поздравления; горячие объятия, которыми седовласые старейшины графства встречают возмужание мальчика; нежные, почти материнские ласки соседок, знавших виновника торжества с пеленок и имевших замечательных дочек – достаточно привлекательных, воспитанных и образованных даже для него. Прозвучат тихие, смущенные, но искренние приветствия самих девушек: впервые они обратятся к приятелю не по имени, а торжественно и важно – по фамилии, причем подчиняясь скорее интуиции, чем ощущению, что настало время, когда следует отказаться от фамильярности. Каждый ровесник посчитает своим долгом хлопнуть виновника торжества по спине, назвать счастливчиком, напомнить, что кому-то повезло родиться в рубашке, и пожелать прожить тысячу лет, а то и вовсе не умереть. Арендаторы станут выкрикивать поздравления; фермеры – пожимать руку и желать добра; фермерские жены – целовать юношу, а сам он – фермерских дочек. Что и говорить: столь горячий прием сделал бы двадцать первый день рождения особенно приятным для молодого, полного сил и надежд наследника. Однако для наследника, осознававшего, что отныне получает одну-единственную привилегию: попасть под арест за долги, и больше ничего, удовольствие может оказаться не из приятных.

В случае с младшим Фрэнком Грешемом справедлив скорее первый, чем второй вариант, и все же церемония его совершеннолетия ничуть не походила на ту, которая была уготована отцу. Мистер Грешем-старший пребывал в весьма затруднительном финансовом положении. Хотя соседи этого не знали или, во всяком случае, не представляли всей глубины затруднения, он не осмелился настежь распахнуть двери дома и принять земляков с таким размахом, словно дела шли прекрасно.

Ничего прекрасного и даже просто хорошего не было. Леди Арабелла ни в коем случае не допустила бы, чтобы в делах и обстоятельствах мужа что-то складывалось благополучно. Все вокруг вызывало досаду и раздражение; сквайр уже не был ни веселым, ни радушным, ни открытым соседом, так что обитатели Восточного Барсетшира не ждали пышных торжеств по поводу совершеннолетия единственного сына.

И все же кое-какой праздник состоялся. Поскольку совершеннолетие пришлось на начало июля, для арендаторов накрыли столы в тени старинных дубов. Угощали мясом, пивом и вином, а молодой Фрэнк обходил гостей, пожимал руки и выражал надежду на долгие, близкие и взаимовыгодные отношения.

Настало время сказать несколько слов о самом поместье. Грешемсбери представлял собой прекрасное старинное семейное гнездо, каковым остается и поныне. Но поскольку речь идет о прошлых временах, удобнее и проще описывать происходящее в прошедшем времени. Все поместье носило название «Грешемсбери-парк». Парк действительно присутствовал, но сам особняк назывался «Грешемсбери-хаус» и стоял не в парке. Деревня Грешемсбери представляла собой одну длинную беспорядочную улицу, которая в середине резко сворачивала влево, так что одна ее половина располагалась под прямым углом к другой. В этом углу и стоял Грешемсбери-хаус в окружении двора и сада. С обоих концов территорию отделяли от деревни массивные ворота, украшенные двумя фигурами дикарей с дубинками, точно такими же, как на фамильном гербе. От каждых ворот к дому вела широкая прямая аллея из величественных лип. Импозантный особняк был построен в исключительно богатом и, следует добавить, невероятно чистом стиле архитектуры эпохи Тюдоров: до такой степени характерном, что хоть Грешемсбери и не столь совершенен, как Лонглит, и не столь великолепен, как Хатфилд, в некотором смысле его можно назвать самым прекрасным образцом архитектуры времен Тюдоров, которым может похвастаться Англия.

Особняк окружали ухоженные сады, отделенные одна от другой каменные террасы, не столь приятные взору, как обычные для сельских усадеб обширные газоны. Сады Грешемсбери были всем известны на протяжении двух веков, и горе тому Грешему, который осмелился бы самовольно внести хотя бы небольшие изменения: его тотчас обвинили бы в уничтожении одного из фамильных сокровищ.

Собственно Грешемсбери-парк раскинулся дальше, в другой части деревни. Напротив величественных ворот, ведущих к особняку, стояли двое ворот поменьше: одни открывали путь к конюшне, псарне и ферме, а другие распахивались в парк, где обитали олени, и представляли собой главный вход в земельные владения, причем вход весьма живописный и пышный. Ведущая к дому липовая аллея с другой стороны простиралась еще на четверть мили и упиралась в неожиданно открывавшийся взору холм с воротами. Здесь у портала также стояли два дикаря с дубинками, а сами массивные железные ворота возвышались, с обеих сторон сопровождаемые каменной стеной, на которой красовался фамильный герб, поддерживаемый еще одной парой дикарей. Здесь же располагались старинные коттеджи, гордым полукругом красовались увитые плющом дорические колонны и стояли на посту четыре самых грозных дикаря. Обширное пространство пересекала упиравшаяся в деревню дорога, и в целом пейзаж в полной мере соответствовал величию древнего рода.

Тот, кто исследовал герб внимательно, мог заметить под ним свиток с фамильным девизом Грешемов: «Gardez Grecham». Эти же слова мелкими буквами повторялись под каждым из дикарей. Надпись по-французски можно перевести так: «Охраняй Грешема». Этот призыв был избран в дни создания девиза кем-то из герольдов в качестве убедительной легенды, объяснявшей наличие странного оружия. Теперь же, к сожалению, мнения по поводу девиза разошлись. Кое-кто горячо утверждал, что это призыв к дикарям встать на защиту господина. Другие, с кем лично я склонен согласиться, с равной убежденностью заявляли, что воззвание адресуется человечеству в целом, а особенно тем его представителям, которые стремятся выступить против аристократов графства, и напоминает, что следует «опасаться Грешема». По мнению сторонников этой версии, призыв подразумевает силу владельцев поместья, в то время как первое толкование говорит о слабости. Да, Грешемы всегда отличались силой и храбростью, но в то же время никогда не страдали ложной скромностью.

Не станем делать вид, что способны решить проблему. Увы! В те дни, которые мы описываем, ни одна из версий ни в малейшей степени не отражала актуального состояния семьи. Со времени утверждения рода в Англии произошли столь драматичные изменения, что даже самый яростный дикарь больше не смог бы их защитить; обитателям поместья предстояло либо защищаться самим, как это делали простые граждане, либо жить без защиты. Да и соседям не было необходимости вздрагивать всякий раз, когда Грешем хмурился, и, более того, оставалось пожелать, чтобы сам нынешний сквайр Грешем спокойно воспринимал хмурые взгляды кое-кого из соседей.

Сохранившиеся старые символы по-прежнему прекрасны и достойны любви, к тому же напоминают об истинных и мужественных чувствах иных времен; тому же, кто способен понимать правильно, объясняют полнее и точнее любой письменной истории, как англичане стали теми, кем являются сейчас. Англия еще не стала коммерческой страной в том смысле, в каком это определение нередко к ней применяют, и хочется верить, что положение изменится очень не скоро. Пока нашу родину вполне можно назвать феодальной или рыцарской Англией. Если в цивилизованной Западной Европе существует нация, в которой сохранились поистине благородные люди, а землевладельцы представляют собой высшую аристократию, достойную и способную управлять отечеством, то это англичане. Выберите в каждой из великих европейских стран десяток самых известных имен. Назовите по десять человек, известных в качестве ведущих государственных деятелей во Франции, в Австрии, Сардинии, Пруссии, России, Швеции, Дании, Испании, а затем найдите подобных героев в Англии. Результат убедительно покажет, в какой из держав по-прежнему существует самая тесная, основанная на искренней вере связь со старинными, так называемыми земельными интересами.

Англия – коммерческая страна! Да, такая, какой когда-то была Венеция. Англия способна превзойти другие государства в коммерции, однако не видит в торговле главный предмет гордости и главное достижение. Торговцы как таковые не первые люди среди нас, хотя ничто не мешает купцу занять ведущее положение в обществе. Покупка и продажа – процессы правильные и необходимые, крайне необходимые и, возможно, способные оказаться очень правильными, и все же не представляют собой наиболее благородной деятельности. Будем надеяться, что в наши дни коммерция не станет для англичан самым достойным занятием.

Перед неискушенным посетителем Грешемсбери-парк представал поистине огромным пространством, простиравшимся, насколько хватало глаз, с дороги или из любого дома. На самом же деле с обеих сторон территория до такой степени изобиловала неожиданными холмами и коническими, частично закрывавшими друг друга, поросшими дубами возвышенностями, что истинные размеры парка казались намного больше, чем были на самом деле. И все же посторонний путник вполне мог попасть на территорию и не найти выхода ни к одним из известных ворот, а красота пейзажа искушала любителя природы, призывая побродить здесь подольше.

Я уже упомянул, что в одной из укромных частей парка располагалась псарня, и это обстоятельство дает мне возможность описать один особенный эпизод – причем довольно продолжительный – из жизни хозяина поместья. Когда-то сквайр представлял графство в парламенте, а прекратив государственную деятельность, по-прежнему честолюбиво желал сохранить особую связь с величием родного края. Хотел, чтобы Грешем из Грешемсбери считался в Восточном Барсетшире кем-то более важным, чем Джексон из Гранджа, Бейкер из Милл-Хилла или Бейтсон из Аннесгроува. Все названные сквайры слыли его друзьями и очень почтенными сельскими джентльменами, однако мистер Грешем из Грешемсбери должен был возвышаться над каждым из окрестных обитателей. Честолюбие сквайра простиралось так далеко, что он и сам осознавал неудержимое стремление к первенству, поэтому, как только появилась возможность, пристрастился к охоте.

Во всем, что не касалось финансов, он прекрасно подходил для почтенного старинного занятия. На заре взрослой жизни мистер Грешем, правда, оскорбил общество безразличием к семейному политическому направлению и в некоторой степени вызвал недовольство участием в выборах вопреки воле других помещиков, но тем не менее сохранил всем известное имя. Земляки сожалели, что молодой человек не стал тем, кем все хотели его видеть, и не пошел по стопам отца, но, испытав глубокое разочарование и поняв, что соседу недоступно величие политика, пожелали увидеть его великим на другом, более доступном, хотя и не менее почетном поприще. Все издавна знали мистера Грешема как прекрасного наездника и основательного охотника, понимающего толк в собаках, но в то же время нежного, как кормящая мать, к найденному выводку новорожденных лисят. С пятнадцати лет сквайр бесстрашно скакал верхом по всему графству, обладал прекрасным зычным голосом для призыва товарищей, знал кличку каждой собаки и для любой цели мог найти подходящий звук рога. Больше того, как было известно всему Барсетширу, Фрэнсис Ньюболд Грешем унаследовал доход в четырнадцать тысяч фунтов годовых.

Таким образом, когда окончил свой век хозяин прежний собачьей своры, человек весьма пожилой – что случилось примерно через год после последней попытки мистера Грешема одержать победу на выборах в парламент, – все партии сошлись во мнении, что самым приятным и рациональным решением станет передача собак в руки хозяина Грешемсбери. Впрочем, постановление охотничьего сообщества оказалось приятным для всех, кроме леди Арабеллы, а рациональным – для всех, кроме самого сквайра.

В это время мистер Грешем уже переживал серьезные финансовые затруднения. За те два блестящих года, в течение которых старались держаться наравне с сильными мира сего, супруги потратили гораздо больше, чем следовало. Четырнадцати тысяч должно было хватить, чтобы молодой член парламента с женой и двумя-тремя детьми мог жить в собственном особняке в Лондоне и одновременно содержать фамильное поместье. Однако Де Курси были очень богаты, и леди Арабелла предпочла следовать врожденным привычкам и ни в чем не отставать от жены брата – графини Розины. Но дело в том, что состояние лорда Де Курси значительно превышало четырнадцать тысяч фунтов в год. Затем прошли три выборные кампании, потребовавшие серьезных взносов за участие, а за ними последовали те дорогостоящие уловки, к которым неизменно вынуждены прибегнуть джентльмены, живущие не по средствам и неспособные урезать расходы настолько, чтобы восстановить материальное равновесие. В результате сложилось такое положение, что, когда свору охотничьих собак передали в Грешемсбери, мистер Грешем уже был откровенно беден.

Леди Арабелла бурно, многословно возражала против появления новой статьи расходов, но в то же время похвастаться, что муж жил у нее под каблуком, она никак не могла. Тогда ее светлость предприняла первую массированную атаку на старую мебель в доме на Портман-сквер, а в ответ впервые услышала дерзкое заявление, что абсолютно неважно, какая там мебель, поскольку в будущем ей не придется перевозить семью в Лондон на время светского сезона. Нетрудно представить диалог, выросший из столь многообещающего начала. Если бы леди Арабелла меньше раздражала мужа, возможно, он бы более взвешенно отнесся к тщетному противостоянию непомерному увеличению расходов на обустройство лондонского дома. А если бы он не потратил так много денег на занятие, которое ничуть не интересовало и не радовало жену, возможно, она сдержала бы упреки в равнодушии к столичным светским удовольствиям. Как бы то ни было, собаки прибыли в Грешемсбери, а леди Арабелла продолжила из года в год проводить в Лондоне по несколько месяцев, так что семейные расходы отнюдь не сократились.

Сейчас, однако, псарня вновь опустела. За два года до начала нашей истории собак отправили в поместье другого, более обеспеченного охотника. Мистер Грешем перенес событие тяжелее любого другого свалившегося на его голову несчастья. Он содержал свору в течение десяти лет и эту работу, по крайней мере, выполнял хорошо. Потерянную в роли политика популярность среди соседей ему удалось восстановить в качестве охотника, и, если бы существовала возможность, он с радостью сохранил бы власть над собаками. Однако свора находилась на его попечении значительно дольше, чем следовало, после чего наконец убралась восвояси, причем событие не обошлось без откровенного изъявления радости со стороны леди Арабеллы.

Однако мы заставили арендаторов слишком долго ждать за накрытыми под старинными дубами столами. Да, когда Фрэнк-младший достиг совершеннолетия, в Грешемсбери оставалось еще достаточно средств, чтобы развести один костер и зажарить одного быка прямо в шкуре. Возмужание не настигло Фрэнка незаметно, как могло бы произойти с сыном священника или сыном мелкого служащего. Местная консервативная газета «Стандарт» сообщила, что в Грешемсбери «все бороды тряслись» точно так же, как на подобных праздниках в течение многих веков. Да, именно так и было написано, но, как в большинстве подобных отчетов, в этом опусе тоже содержалась лишь тень правды. Конечно, «напитки текли рекой», только вот бороды тряслись не так энергично, как в былые времена, поскольку не имели должного на то основания. Сквайр добывал деньги, где только мог, и все арендаторы ощутили это на себе. Арендная плата возрастала; лес безжалостно вырубался; обслуживавший поместье адвокат бессовестно богател; торговцы в Барчестере и даже в самом Грешемсбери начинали открыто ворчать, а сквайр все больше грустнел. В таких условиях рты арендаторов продолжали жевать и глотать, но бороды вилять не желали.

– Хорошо помню совершеннолетие самого сквайра, – обратился к соседу по столу фермер Оклерат. – Видит бог, ну и весело же было в тот день! Эля выпили больше, чем сварили в поместье за два последних года. Да уж, старый сквайр не скупился на угощенье.

– А я отлично помню даже рождение нынешнего сквайра, – вступил в разговор сидевший напротив пожилой фермер. – Вот гульба-то тогда началась! И не очень-то давно это было, ведь нашему мистеру Грешему еще далеко до пятидесяти. Да, точно, хотя выглядит на все полсотни. Что и говорить, жизнь в Гримсбери изменилась (так местные жители называли поместье), изменилась к худшему, сосед Оклерат. Я-то скоро помру, даже не пытайтесь возражать, но после того, как больше полувека платил за свои акры фунт пятнадцать шиллингов, не думал, что придется платить фунт двадцать.

Примерно такие же разговоры велись и за другими столами. Наверняка они были совершенно иными в те дни, когда сквайр родился, когда достиг совершеннолетия и когда спустя два года появился на свет его сын. По каждому из этих поводов устраивались пышные сельские праздники, а сам сквайр не покидал гостей. В первом случае его носил на руках отец во главе целой вереницы нянек и кормилиц. Во втором случае он сам принимал активное участие во всех затеях и веселился от души, а каждый арендатор протискивался сквозь толпу на лужайку, чтобы взглянуть на леди Арабеллу, которая, как все уже знали, вскоре должна была переехать из родового замка Курси в Грешемсбери-хаус и стать их госпожой. А сейчас о леди Арабелле никто не думал и не вспоминал. В третьем случае Фрэнк Грешем-старший сам торжественно нес на руках своего сына, как когда-то отец нес его. В те дни он находился в зените гордости, и, хотя арендаторы шептались, что хозяин уже не так близок к ним, как прежде, что слишком проникся духом Де Курси, все равно он оставался их сквайром, господином, чьей воле они безропотно подчинялись. Старый сквайр уже умер; теперь все гордились новым хозяином – членом парламента – и, несмотря на некоторое высокомерие, его благородной женой. А теперь уже никто ими не гордился.

Фрэнк Грешем-старший прошелся среди гостей и возле каждого стола произнес несколько приветственных слов. В ответ арендаторы встали, поклонились и пожелали здоровья нынешнему сквайру, счастья молодому наследнику и процветания поместью Грешемсбери. И все же праздник тянулся уныло.

Чтобы отметить событие, на празднование прибыли и другие, более почетные гости, и все равно ни в самом особняке, ни в домах соседних мелкопоместных дворян такой толпы, как в дни семейных торжеств в былые годы, не собралось. Общество в Грешемсбери выглядело малочисленным и включало главным образом графиню Де Курси и ее свиту. Леди Арабелла по-прежнему всеми силами поддерживала тесную связь с замком Курси, очень часто туда ездила (мистер Грешем совершенно не возражал) и при каждой возможности брала с собой дочерей. Вот только в отношении двух старших девочек – Августы и Беатрис – непременно следовало недовольство мистера Грешема, а часто они и сами отказывались навещать тетушку, кузин и кузенов. Леди Арабелла гордилась сыном, хотя Фрэнка ни в коем случае нельзя было назвать ее любимым ребенком. И все же он был законным и общепризнанным наследником Грешемсбери, из чего леди Арабелла собиралась извлечь максимальную выгоду, к тому же рос ласковым, любящим мальчиком, перед которым растаяло бы сердце любой матери. Конечно, леди Арабелла искренне любила своего первенца, но испытывала нечто вроде разочарования, видя, что тот не в такой степени похож на Де Курси, как следовало бы. И все же родственное чувство оставалось неистребимым, а потому в день совершеннолетия ее светлость пригласила в поместье невестку в сопровождении молодых леди: Амелии, Александрины и прочих. Больше того, она не без труда уговорила снизойти до участия в празднике младших сыновей: как достопочтенного Джорджа, так и достопочтенного Джона. Сам граф Де Курси в это время пребывал при дворе – или сказал, что пребывал, а лорд Порлок – старший сын и наследник титула – в ответ на приглашение тетушки просто ответил, что не считает нужным утруждать себя родственными глупостями.

Приехали также Бейкеры, Бейтсоны и Джексоны. Все они жили неподалеку, так что вечером смогли вернуться домой. Разумеется, присутствовал и преподобный Калеб Ориел – священник, преданный принципам Высокой церкви, – вместе с красавицей сестрой Пейшенс Ориел. Прибыл мистер Йейтс Амблби – местный адвокат и агент в сфере недвижимости. Ну и, конечно, не обошлось без доктора Торна с его скромной, тихой юной племянницей мисс Мэри Торн.

## Глава 2. Давным-давно

Коль скоро доктор Торн наш герой, точнее говоря, мой герой, а за читателями остается привилегия выбрать себе собственных любимцев, и коль скоро его воспитаннице мисс Мэри Торн предстоит стать нашей героиней и здесь выбора, увы, нет, необходимо представить и описать дядю и племянницу подробно и официально. Мне придется извиниться за то, что начинаю роман двумя длинными скучными главами, полными подробностей и объяснений. Сознаю опасность избранного пути: грешу против золотого правила, предписывающего сразу произвести наилучшее впечатление на всех вокруг. Эта мудрость в полной мере признается романистами, и мной в том числе. Трудно предположить, что кто-нибудь осмелится создать художественное произведение, на первых страницах которого так мало привлекательного и заманчивого материала, и все же не могу поступить иначе. Чувствую, что не имею права заставить бедного мистера Грешема заикаться, запинаться и неловко, самым неприглядным образом ерзать в кресле, прежде чем не скажу, почему он отчаянно нервничает. Точно так же не могу позволить доктору Торну свободно выражать свое мнение среди важных персон, пока не объясню, что подобное поведение вполне ему свойственно. Согласен: столь пассивная позиция автора противоречит природе художественного творчества и свидетельствует как о недостатке художественного воображения, так и о нехватке мастерства. Весьма сомнительно, что удастся восполнить пробелы простым, честным, незамысловатым рассказом.

Доктор Торн вырос в не менее известной, чем у мистера Грешема, семье, и уж точно куда более старинной, чем у графа Де Курси, о чем он любил хвастливо повторять. Тщеславие как важную черту характера упоминаем в первую очередь, поскольку это самая приметная слабость доктора. Он доводился троюродным братом мистеру Торну из Уллаторна – барсетширскому помещику, что жил неподалеку от Барчестера и очень гордился тем обстоятельством, что поместье оставалось в роду и беспрепятственно переходило от Торна к Торну дольше, чем любое другое в графстве.

Доктор Торн, поскольку доводился сквайру из Уллаторна лишь троюродным братом, не мог претендовать на иное положение в графстве, кроме того, которого достиг собственными силами, конечно, если оно приносило удовлетворение. Никто не сознавал этого факта более явственно, чем сам доктор. Его отец, доводившийся бывшему сквайру Торну двоюродным братом, добился высокого церковного поста, однако давно скончался. У почтенного пастора было два сына: старшему – Томасу – он дал медицинское образование, а младший – Генри, которому прочили блестящую юридическую карьеру, – так и не нашел своего истинного призвания. Несмотря на яркие способности, юношу отчислили из Оксфордского университета, сначала временно, а затем окончательно, после чего он вернулся в Барчестер и доставил отцу и брату немало неприятностей и даже страданий.

Старший мистер Торн – священнослужитель – скончался, когда сыновья были еще совсем молоды, и оставил после себя только дом и кое-какое хозяйство на сумму около двух тысяч фунтов, но и те завещал Томасу, хотя значительно большая сумма ушла на погашение долгов непутевого сумасбродного Генри. Вплоть до этого времени между семейством из Уллаторна и деревенскими родственниками царила полная гармония, но за пару месяцев до смерти пастора – история произошла на двадцать два года раньше начала нашего повествования – тогдашний мистер Торн из Уллаторна дал понять, что больше не готов принимать у себя младшего племянника, которого считал позором почтенного рода.

Как правило, отцы склонны более терпимо относиться к сыновьям, чем дяди к племянникам или кузены друг к другу. Пастор Торн все еще надеялся перевоспитать своего черного барана и считал, что глава семьи проявлял излишнюю строгость, чем препятствовал возвращению заблудшего агнца на праведный путь. Но если отец горячо поддерживал распутного сына, то молодой медик еще горячее выступал в защиту распутного брата. Сам доктор Томас Торн вовсе не был повесой, но, возможно, в силу возраста относился к порокам брата без должного отвращения. Во всяком случае, решительно поддерживал Генри, так что когда было объявлено, что визиты младшего сына пастора в Уллаторн нежелательны, доктор Томас Торн отправил сквайру письменный ответ, где без лишних церемоний сообщил, что в таком случае его собственные визиты также прекращаются. Поступок трудно назвать благоразумным и дальновидным, так как молодой Гален обосновался в Барчестере главным образом в расчете на помощь со стороны влиятельного дядюшки, но в гневе он об этом не подумал, как никогда – ни в молодые годы, ни в зрелом возрасте – в гневе не думал о том, о чем непременно следовало подумать. Впрочем, это свойство не доставляло особого вреда, так как сердился доктор совсем недолго, а гнев испарялся быстрее, чем опасные слова успевали сорваться с губ. К сожалению, ссора с семейством Уллаторн приняла весьма продолжительный характер, что отрицательно повлияло на его профессиональную деятельность.

Потом отец умер, и братьям пришлось жить вместе, причем на крайне ограниченные средства. В те времена в Барчестере жила семья Скатчерд, но нам придется иметь дело только с двумя ее представителями – братом и сестрой. Оба занимали невысокое положение: молодой человек трудился каменщиком по найму, а девушка училась мастерить соломенные шляпки. И все же Скатчерды решительно отличались от местных. Сестра считалась в Барчестере образцом здоровой чистой красоты и пользовалась похвальной репутацией скромной, благонравной юной особы. Брат чрезвычайно гордился ею, особенно после того, как к ней посватался уважаемый в городе торговец скобяными товарами.

Роджер Скатчерд и сам был известной личностью: славился он, правда, не красотой и не благочестием, а своими умениями. В четырех соседних графствах он считался лучшим каменщиком и в то же время чемпионом по употреблению крепких напитков в единицу времени. И все же профессиональная слава мастера значительно превосходила питейную: молодой Скатчерд не только быстро и качественно работал сам, но и отличался редким умением обучать других парней искусству каменщика. Постепенно он достиг такого мастерства, что способен был заменить дюжину, а то и две рядовых работников, причем это практически без бумаги и пера, с которыми так и не привык свободно обращаться. Однако были у Роджера Скатчерда и другие способности и склонности: он умел разговаривать в манере, опасной для себя и других, а будучи радикальным демагогом, в бурное время накануне принятия закона о парламентской реформе умудрился устроить в Барчестере такой тарарам, которого сам не предвидел.

Младший брат доктора, Генри Торн, тоже обладал множеством качеств, но, как правило, дурных, однако одно из них даже друзья считали наихудшим: Генри любил общаться с простолюдинами, причем не только пил – это еще можно было бы как-то понять, но пил в барах в компании вульгарных пьяниц. Об этом говорили и его друзья, и его враги. Сам же Генри решительно отрицал наличие сомнительных приятелей и заявлял, что единственным его собутыльником был Роджер Скатчерд. Да, с Роджером он действительно тесно общался, причем держался столь же демократично, как и он, и это в то время, когда Торны из Уллаторна представляли собой высшую степень свойственного истинным тори совершенства.

Не могу сказать, как скоро Мэри Скатчерд приняла предложение почтенного торговца. После определенных событий, о которых вскоре пойдет речь, она заявила, что и вовсе не принимала, но брат ее утверждал обратное. Сам же уважаемый купец наотрез отказался от комментариев на данную тему.

Не подлежит сомнению, что Роджер Скатчерд, до этого почти не упоминавший о сестре во время встреч со своим благородным другом, теперь безудержно хвастался как свершившейся помолвкой, так и красотой нареченной невесты. Несмотря на горячность, Скатчерд обладал некоторой степенью тщеславия, и грядущее замужество сестры льстило его самолюбию и семейным амбициям.

Генри Торн уже не только слышал о Мэри Скатчерд, но и видел ее, хотя до сих пор девушка не попадала в поле его безнравственности. Теперь же, после известия о предстоящей свадьбе, дьявол ввел Генри в искушение соблазнить невесту. Не стоит подробно излагать всю неприглядную историю. В итоге стало ясно, что он клятвенно пообещал жениться и даже дал на то письменное заверение, чем добился благосклонности Мэри в те немногие свободные часы, которыми она располагала – по воскресеньям и долгими летними вечерами, так что в конце концов получил все, чего желал. Роджер Скатчерд обвинил Генри Торна в том, что тот одурманил Мэри, а осмотревший пациентку доктор Томас Торн полностью поверил обвинению. Весь Барчестер узнал, что Мэри Скатчерд ждет ребенка и что коварный соблазнитель не кто иной, как Генри Торн.

Когда новость достигла слуха Роджера Скатчерда, каменщик сначала изрядно напился, а потом поклялся убить обоих грешников, но начать решил с негодяя, причем обойтись собственными крепкими кулаками и солидной дубиной.

Тогда братья жили вместе в сельском доме неподалеку от города. Конечно, такое жилище было неприемлемым для доктора, но после смерти отца он не мог позволить себе более подходящие условия и, чтобы максимально ограничить свободу брата, устроил все именно таким образом. Вот в этот дом душным летним вечером и явился Роджер Скатчерд с горящими гневом, налитыми кровью глазами, почти до безумия разгоряченный долгой быстрой ходьбой и переполнявшими организм крепкими напитками.

У калитки мститель встретил спокойно стоявшего с сигарой во рту Генри Торна, хотя намеревался искать обидчика по всему дому и саду, пробираться к цели, преодолевая препятствия. А враг оказался прямо перед ним – безоружный и невозмутимый – и спокойно спросил:

– Эй, Роджер, что ты задумал?

Это были его последние слова. В ответ последовал мощный удар терновой дубиной. Завязалась драка, и в итоге Скатчерд исполнил обещание – во всяком случае, в отношении главного виновника позора. Каким именно образом был нанесен фатальный удар в висок, выяснить точно не удалось: один доктор считал, что в ход пошла дубина с толстым тяжелым концом; второй полагал, что использовался камень; третий высказывал версию об ударе молотком. Впоследствии, кажется, удалось доказать, что молотка не было, а сам Скатчерд утверждал, что не держал в руках ничего, кроме палки. Но каменщик был так пьян, что мог и не помнить. Но факт оставался фактом: Генри Торн скончался, а Роджер Скатчерд признался, что действительно поклялся убить негодяя. Лучшего каменщика четырех графств арестовали и предали суду за убийство, а пока шло разбирательство, раскрылись все печальные обстоятельства происшествия. В результате убийство было переквалифицировано в непредумышленное и Роджера Скатчерда приговорили к шести месяцам тюрьмы. Возможно, читатели сочтут наказание слишком суровым.

Томас Торн и фермер-сосед появились на месте преступления вскоре после того, как Генри упал. Поначалу брат воспылал гневом и решил отомстить убийце, но, когда факты получили известность, когда стало понятно, какое обстоятельство послужило причиной избиения, настроение доктора изменилось. Ему предстояло решить, как оградить память покойного брата от оскорблений, вполне, впрочем, заслуженных, и в то же время попытаться защитить от несправедливого наказания несчастного человека, пролившего кровь негодяя. Также следовало – доктор в этом не сомневался – позаботиться о бедной обманутой девушке, чья участь куда печальнее.

Доктор Томас Торн не мог проявить равнодушие и проигнорировать свалившиеся на его плечи обязательства, поэтому оплатил и защиту убийцы в суде, и сохранение памяти брата, и устройство бедной девушки. Да, все это он сделал сам, без посторонней помощи. Старый сквайр Торн из Уллаторна вновь хотел было раскрыть перед племянником родственные объятия, но доктор вбил себе в голову странную мысль, что именно суровость дяди толкнула брата на опасную дорогу, а потому он наотрез отказался принять его благорасположение. Дочь старого сквайра, которой он когда-то глубоко симпатизировал, прислала деньги, солидную сумму, однако Томас вернул их без единого слова благодарности. На те горестные цели, которые перед ним стояли, средства были, а о том, что могло случиться впоследствии, молодой человек не думал.

История вызвала немало шума в графстве, и многие мировые судьи приняли трагедию близко к сердцу. Однако никто не проникся сочувствием настолько глубоким, как сквайр Джон Ньюболд Грешем, который в то время еще здравствовал. Справедливость и благородная энергия Торна тронули мистера Грешема, и по окончании суда он пригласил доктора в Грешемсбери. Живописная деревня и старинное гостеприимное поместье настолько понравились Томасу, что он принял решение поселиться неподалеку.

Вернемся на миг к Мэри Скатчерд. Фатального гнева брата бедняжке удалось избежать, так как того арестовали за убийство прежде, чем он смог добраться до сестры и наказать за грехопадение. И все же участь девушки оказалась незавидной. Несмотря на горечь и обиду на Генри, поступившего с ней так подло, естественным чувством к нему все-таки оставалась любовь, а не ненависть, поэтому, узнав о его смерти, Мэри легла в постель, повернулась лицом к стене и решила умереть, причем двойной смертью: за себя и за росшего в ней ребенка.

Но судьба уготовила обоим иную долю. Уехав в далекую страну, Мэри стала достойной женой хорошего человека и счастливой матерью множества детишек, а еще не родившейся девочке было суждено… но коротко об этом не рассказать – предстоит написать целый роман.

Даже в те тяжкие дни Господь проявил милосердие к несчастной Мэри. Вскоре после того, как ужасная весть достигла ее слуха, доктор Торн оказался рядом и сделал куда больше, чем могли бы брат или любовник. Когда родился ребенок, Роджер Скатчерд по-прежнему сидел в тюрьме и должен был провести в заключении еще три месяца. История соблазнения, грехопадения и жестокого обращения бурно обсуждалась в графстве. Общественное мнение милостиво заключило, что женщина, которая приняла столь тяжкие страдания, ни в чем не виновата и ни в коем случае не должна быть изгоем.

Доктора Торна немало удивило, когда однажды вечером, уже затемно, к ним зашел торговец скобяными товарами, бывший жених бедной Мэри Скатчерд, и предложил план спасения репутации девушки. Если она согласится немедленно уехать из страны – тайно, никого не ставя в известность, чтобы не вызывать разговоров и обсуждений, – он тут же продаст все, что имеет, женится на ней, и они эмигрируют, но с единственным условием: ребенка она должна оставить в Англии. Торговец скобяными товарами обладал достаточной долей благородства и великодушия, чтобы принять оступившуюся возлюбленную, но воспитывать чужого ребенка не желал.

– Если она возьмет дитя, то при всем желании я не смогу относиться к нему по-доброму, сэр. Ну а Мэри все равно будет любить эту девочку больше малышей, что родятся в законном браке.

Восхваляя великодушие, разве кто-то сможет осудить столь очевидное благоразумие? Несмотря на падение возлюбленной в глазах света, этот человек был по-прежнему готов принять ее как супругу, однако хотел видеть матерью только своих детей.

Перед доктором снова возникла сложная проблема. Он сразу почувствовал, что обязан использовать весь свой авторитет, чтобы убедить бедняжку принять предложение. Мужчина ей нравился и открывал возможности, наиболее предпочтительные даже до несчастья, однако уговорить мать расстаться со своим первым ребенком непросто. Поначалу Мэри, конечно, отказалась наотрез: передала тысячу благодарностей, тысячу приветов и глубочайшую признательность за щедрость человека, проявившего верную любовь, добавив также, что природа не позволит ей бросить дитя.

– Что вы сможете сделать для дочери здесь? – спросил доктор, бережно качая крошечное создание в огромных ладонях, и бедная Мэри залилась слезами. – Это моя племянница, единственное родное существо в целом мире. Да, пока я довожусь ей дядей, а если вы отправитесь с этим добрым человеком за океан, стану отцом и матерью. Девочка будет есть и пить то же самое, что ем и пью я. Смотрите, Мэри, это Библия. Оставьте мне девочку. Клянусь, что она станет моим собственным ребенком.

В конце концов Мэри Скатчерд поддалась на уговоры: оставила дочь доктору Торну, вышла замуж за почтенного торговца и уехала в Америку, причем все это произошло прежде, чем Роджер Скатчерд вышел из тюрьмы. Доктор тоже выдвинул несколько условий. Во-первых, Скатчерд не должен знать о судьбе ребенка сестры. Решив принять малышку, доктор Торн позаботился о том, чтобы не встречаться с людьми, способными впоследствии претендовать на родство с другой стороны. Несомненно, если бы сироте предстояло выжить или умереть в приюте, родственников бы не нашлось, но в том случае, если доктор преуспеет в жизни, сможет сделать племянницу любимицей своего дома, а затем любимицей какого-то другого дома, если она завоюет сердце достойного человека, которого доктор с радостью назовет своим другом и племянником, тогда вполне могут появиться родственники сомнительного свойства.

Ни один человек в королевстве не ценил чистоту своей благородной крови больше, чем доктор Томас Торн. Никто не гордился столь же глубоко могучим генеалогическим древом и ста тридцатью несомненными предками, что вели род от Макадама. Никто не доказал более убедительно, насколько важны родственные связи и какое преимущество имеют те, кто чтит память дедов и прадедов, перед теми, у кого их нет или чьи прародители этого не заслуживают. Не станем ошибочно полагать, что наш доктор отличался безупречным характером: он был далек от совершенства, таил в душе стойкое упрямое высокомерие, считал себя лучше и выше окружающих, хотя не мог объяснить причину и источник неистребимого самомнения. Он гордился положением бедного члена благородной семьи, гордился отречением от той семьи, которой гордился, и особенно гордился тем, что гордится так, что никто об этом не знает. Отец его принадлежал к роду Торнов, а матушка происходила из семьи Торолд. Лучшей, более благородной крови в Англии не существовало. Да, этот человек снисходил до радости обладания столь эфемерными достоинствами! Человек с мужественным сердцем, полным отваги и великодушия! В венах других докторов графства текла мутная водица из сточной канавы; он же мог похвастаться чистой кровью богов, по сравнению с которой кровь знаменитого семейства герцогов Омниум казалась грязной и слабой. Да, вот чем Томасу Торну, который превосходил всех вокруг как умом и таланом, так и энергией, нравилось превосходить коллег! Мы говорим о молодости доктора, однако и в зрелом возрасте, немного смягчившись, он оставался таким же высокомерным.

Вот что представлял собой человек, который дал слово принять как родное бедное внебрачное дитя, чей отец был уже мертв, а несчастная мать происходила из семьи Скатчерд! Стоит ли удивляться, что он считал необходимым сохранить историю племянницы в тайне? Но ведь, кроме брата матери, девочка никого не интересовала. О самой матери посудачили, но недолго: вскоре повседневные заботы стерли из памяти чужую жизнь. Мэри Скатчерд уехала из страны, вышла замуж. Щедрость ее супруга была должным образом отмечена в местных газетах, а новорожденная девочка осталась за рамками внимания и обсуждения.

Внушить Роджеру Скатчерду, что ребенок не выжил, не составило труда. На прощание Мэри навестила брата в тюрьме и с искренними слезами и непритворной печалью сообщила о горькой судьбе плода своего позора, после чего отбыла в поисках грядущего счастья. Доктор увез малышку в другое место, где ей предстояло провести раннее детство, и нашел для нее семью, которая должна была заботиться о девочке до тех пор, пока она не вырастет достаточно, чтобы занять место хозяйки за его холостяцким столом и поселиться в его доме. Никто, кроме старого сквайра Грешема, не знал, кто она такая и откуда появилась.

Тем временем Роджер Скатчерд отсидел положенный срок и вышел из тюрьмы. Несмотря на обагренные кровью руки, он заслуживал снисхождения. Незадолго до случившегося Роджер женился на хорошей девушке своего общественного положения и твердо решил, что отныне и впредь будет вести себя так, как подобает женатому человеку, чтобы не позорить будущего почтенного зятя – мужа сестры. Таким было состояние Роджера на тот момент, когда он узнал о горестной судьбе Мэри. Как уже было сказано, одаренный недюжинной силой каменщик изрядно выпил и, замыслив возмездие, отправился на поиски обидчика.

Пока Скатчерд отбывал наказание в тюрьме, молодой жене приходилось выживать всеми доступными способами. Бедная женщина была вынуждена продать купленную совсем недавно приличную мебель и отказаться от маленького, но уютного дома. Сломленная горем, она бедствовала на грани голодной смерти. Освободившись, Роджер сразу начал работать, однако те, кто знаком с жизнью бывших осужденных, знают, как нелегко восстановить утраченное положение. А потом в семье родился ребенок, и наступила пора беспросветной нищеты, поскольку Скатчерд опять запил, да так, что благие намерения развеялись по ветру.

Томас Торн жил в Грешемсбери, куда уехал еще до того, как взял под опеку дочку бедной Мэри, и вскоре стал местным доктором и семейным врачом Грешемов. Произошло это вскоре после рождения наследника. Стремясь подняться по карьерной лестнице, предшественник доктора Торна учредил практику в каком-то большом городе и уехал. В результате в критическое время леди Арабелла осталась абсолютно без квалифицированной медицинской помощи, если не считать советов чужака, найденного, как она поведала невестке леди Де Курси, где-то в Барчестере, то ли возле тюрьмы, то ли у суда – точно она не знала.

Конечно, леди Арабелла не собиралась кормить наследника сама: аристократки не снисходят до столь низменных процессов. Бюст им дарован природой для красоты, а не для пользы. В семье появилась кормилица, а спустя шесть месяцев стало очевидно, что маленький Фрэнк развивается не столь правильно, как ожидалось. После небольшого расследования выяснилось, что срочно присланная из замка Курси прекрасная молодая особа – представительница ценного контингента, хранимого графиней для семейных надобностей, – увлекалась бренди. Разумеется, пьющую кормилицу немедленно отослали прочь, а так как мадам Де Курси была слишком возмущена, чтобы тотчас предоставить замену, доктору Торну позволили найти таковую самому. Он сразу вспомнил о жене Роджера Скатчерда, здоровой молодой женщине, и предложил ей стать кормилицей маленького Фрэнка Грешема.

Необходимо вспомнить еще один существенный эпизод из прошлого. Еще до смерти отца молодой доктор Торн влюбился. Вздыхал он не напрасно и ухаживал не зря, хотя нельзя сказать, что близкие его избранницы или даже она сама приняли предложение руки и сердца. В то время ответственный и знающий врач уже пользовался уважением в Барчестере. Отец его служил пребендарием, а родственниками и лучшими друзьями считались Торны из Уллаторна, так что леди, чье имя мы не упомянем, вовсе не слыла легкомысленной из-за того, что прислушивалась к речам молодого доктора. Но когда Генри окончательно сбился с пути, Торн-старший умер, а сам доктор поссорился с Уллаторнами, когда брат был убит в позорной драке и выяснилось, что у претендента нет ничего, кроме медицинской профессии – даже места для этой самой практики, – семья молодой особы сочла, конечно, выбор неблагоразумным, а сама она не нашла в себе достаточной силы духа и любви, чтобы ослушаться. В бурные дни суда леди заявила доктору Торну, что не считает дальнейшие встречи возможными.

Услышав решение возлюбленной в тот момент, когда больше всего на свете нуждался в поддержке, доктор Торн тотчас спокойно ответил, что полностью с ней согласен, и удалился с разбитым сердцем, решив, что мир плох, очень плох. Больше он эту леди не видел и, насколько мне известно, никогда никому не делал предложения.

## Глава 3. Доктор Торн

Вот так доктор Торн и поселился в деревушке Грешемсбери. Как в то время было свойственно многим медикам и как должно быть свойственно всем остальным, если бы они меньше заботились о собственном достоинстве и больше думали об удобстве пациентов, попутно он взялся исполнять функции торгующего аптекаря, за что, конечно, получил немало несправедливых упреков. Некоторые критически настроенные местные жители высокомерно заявляли, что Торн не имеет права быть доктором и уж во всяком случае не должен называться таковым. А практиковавшим по соседству коллегам, хоть и знавшим, что и диплом, и сертификат в полной мере соответствуют строгим требованиям медицинского сообщества, было выгодно поддерживать мнение обывателей: многое в личности и характере новичка им не нравилось. Прежде всего, как чужак, другим докторам он казался лишним. Деревня Грешемсбери располагалась всего в пятнадцати милях от Барчестера, который мог предложить полный набор медицинских услуг, и не далее чем в восьми милях от Силвербриджа, где вот уже сорок лет практиковал опытный и прочно укоренившийся специалист. Предшественником доктора Торна в Грешемсбери был скромный сельский лекарь, относившийся к почтенным медикам графства с должным уважением. Хоть его и допускали к слугам и даже к детям, обитавшим в поместье, он никогда не претендовал на равенство с лучшими из коллег.

Кроме того, несмотря на наличие диплома и несомненное, в соответствии с законами всех колледжей, право называться доктором, вскоре после приезда в Грешемсбери Томас Торн оповестил Восточный Барсетшир о том, что его визит в рамках пяти миль стоит семь шиллингов шесть пенсов, но цена возрастает пропорционально увеличению расстояния. Собравшись в Барчестере, местные эскулапы сочли цену слишком низкой, неуверенной, непрофессиональной и демократичной. Прежде всего, назначенная сумма доказывала, что новичок Торн смотрит на деньги как аптекарь, которым, по сути, является, а в качестве доктора ему следовало бы рассматривать собственную деятельность в чисто философском аспекте и использовать каждую представившуюся возможность улучшить материальное положение. Доктор обязан принимать гонорар, не позволяя левой руке знать, что творит правая; брать деньги без единого взгляда, единой мысли, единого движения бровей. Истинный доктор не должен чувствовать, что последнее дружеское рукопожатие стало более ценным от прикосновения золота. В то же время молодой Торн не считал зазорным вытащить из кармана сюртука монету в полкроны и дать сдачу с десяти шиллингов, чем доказывал полное неуважение к достоинству ученой профессии. Куда чаще его можно было видеть за составлением лекарств в кабинете слева от парадной двери, чем за проведением философских экспериментов над медицинской материей во благо грядущих поколений. Это следовало бы делать в тиши кабинета, подальше от непосвященных глаз, а он у всех на виду смешивал банальные микстуры для сельских животов или готовил целительные мази для недугов, порожденных сельскохозяйственным трудом.

Человек подобного сорта не мог составить подходящую компанию доктору Филгрейву из Барчестера, и это следовало признать. Тем не менее он оказался вполне подходящей компанией для старого сквайра Джона Ньюболда Грешема из Грешемсбери, которому доктор Филгрейв не отказался бы завязать шнурки – настолько высоко в зрелые годы того ценили в графстве. Медицинское сообщество Барсетшира хорошо знало нрав леди Арабеллы, а потому, когда добрый, всеми уважаемый сквайр скончался, было решено, что недолгое процветание доктора Торна в Грешемсбери закончилось, но местных прорицателей ждало разочарование: наш доктор сумел подружиться с наследником Фрэнсисом Ньюболдом Грешемом и, хотя личной симпатии между ним и леди Арабеллой не существовало даже в лучшие времена, умудрился сохранить свое место в большом доме, причем не только в детской и спальнях, но даже за семейным столом.

Следует признать, что и этого успеха оказалось вполне достаточно, чтобы вызвать недоброжелательность собратьев; вскоре негативное отношение проявилось в явственной и весьма откровенной манере. Доктор Филгрейв, обладавший самыми крепкими профессиональными связями в графстве, пользовавшийся безупречной репутацией и привыкший встречаться в знатных домах почти на равных условиях со столичными медицинскими светилами, отказался встретиться с доктором Торном для консультации у постели пациентки, заявив, что чрезвычайно сожалеет о необходимости недружественного поступка; никогда прежде ему не приходилось исполнять столь болезненный долг, но поскольку профессия обязывает, вынужден поступить именно так. При всем уважении к леди N – больной гостье Грешемсбери – и к сквайру Грешему, из-за присутствия доктора Торна ему придется отказаться от посещения, хотя при любых других обстоятельствах примчался бы в Грешемсбери безотлагательно, с доступной для почтовых лошадей скоростью.

В Барсетшире разгорелась настоящая война. Доктора Торна нельзя было упрекнуть в агрессивности, он не обладал ни способностями затевать ссоры, ни предрасположенностью к конфликтам, но в его твердом характере присутствовало некое качество, позволявшее противостоять любому враждебному выпаду. Ни в спорах, ни в соперничестве доктор никогда не поступал плохо – по крайней мере, по отношению к своим оппонентам – и всегда был готов к мирному разрешению конфликта.

Нетрудно представить, что как только доктор Филгрейв бросил доктору Торну перчатку, тот не замедлил ее поднять, а именно поместил в местной консервативной газете «Стандарт» письмо, в котором с особой язвительностью напал на обидчика. Доктор Филгрейв ответил четырьмя строчками заявления, что по зрелом размышлении решил не обращать внимания на публичные оскорбления со стороны молодого неопытного коллеги. Тогда доктор из Грешемсбери написал другое письмо, куда более остроумное и значительно более резкое, чем предыдущее, а поскольку текст перепечатали газеты других городов, в частности Бристоля, Эксетера и Глостера, на сей раз оппонент не смог сохранить благородную сдержанность. Порой горделивая тога молчания и демонстративное равнодушие к открытым нападкам украшает человека, однако проявление подобной гордости дается крайне нелегко. Доведенная до безумия жертва осиных укусов может попытаться неподвижно усидеть в кресле точно так же, как адресат газетных любезностей способен стерпеть язвительное обращение и воздержаться от еще более язвительного ответа. Доктор Торн опубликовал третье письмо, оказавшееся невыносимым для медицинской плоти и крови соперника. Доктор Филгрейв ответил на выпад, хотя не от своего имени, а от имени воображаемого коллеги, и битва получила яростное продолжение. Не станет преувеличенным утверждение, что с тех пор доктор Филгрейв не прожил ни единого мирного, счастливого часа. Если бы он знал, из какого теста слеплен молодой составитель микстур из Грешемсбери, то без единого возражения согласился бы встретиться с ним для консилиума: будь то утром, днем, вечером или ночью, но, ввязавшись в войну, нельзя было идти на попятный, медицинская общественность этого не допускала. Таким образом, доктор Филгрейв постоянно оказывался на линии борьбы подобно боксеру-профессионалу, раунд за раундом выходившему на ринг без малейшей надежды на победу и падавшему прежде, чем соперник разразится шквалом ударов.

Однако, несмотря на собственную слабость, доктор Филгрейв получил поддержку почти всех собратьев по профессии. В медицинском мире Барсетшира царили нерушимые принципы: гонорар не меньше гинеи; рекомендация, но не продажа лекарств; четкий барьер между врачом и аптекарем, а главное, неприятие отказа от расчета. Доктор Торн восстановил против себя провинциальных коллег и решил обратиться за помощью в столицу, где мнения резко разделились. Журнал «Ланцет» его поддержал, однако «Джорнэл оф медикал сайенс» категорично выступил против выскочки. Известный своей демократической позицией, «Уикли серджен» объявил мистера Торна медицинским пророком, в то время как ежемесячное издание «Скалпин найф» безжалостно оппонировал «Ланцету». Иными словами, война продолжилась, а наш герой приобрел широкую известность в узком кругу.

Тем временем в профессиональной карьере то и дело возникали и другие трудности. К достоинствам сельского доктора относилось великолепное понимание своего дела, готовность работать с молодой энергией и решимость честно исполнять долг. Доктор Торн обладал и иными ценными качествами: красноречием, даром верного товарищества, преданностью в дружбе и врожденной порядочностью, всю жизнь служившей надежной опорой чистой совести, – но на первых этапах карьеры многие выдающиеся достижения порождали негативные последствия. В любой дом доктор входил с четко сформулированным убеждением, что как мужчина он равен хозяину, а как просто человек – хозяйке. Он с почтением относился к возрасту и к любому признанному таланту, по крайней мере по его собственным словам, и оказывал каждому человеку уважение, соответствовавшее его социальному статусу. Например, лорда пропускал вперед – конечно, если не забывал, к герцогу или графу обращался «ваша светлость» и никогда не допускал фамильярности при общении с вышестоящими персонами, но во всех прочих отношениях считал, что ни один человек не имеет права ходить по земле, высокомерно поглядывая на него.

Доктор Торн не рассуждал на подобные темы; не оскорблял титулованных особ заявлениями о равенстве с ними; не сообщал графу Де Курси о том, что обед в его замке для него ничуть не значительнее обеда в доме местного священника. И все же в манерах его присутствовало что-то такое, что позволяло обнаружить скрытое высокомерие. Возможно, само по себе чувство было благим и в значительной степени оправданным частым и тесным общением с теми, кто стоял ниже на социальной лестнице, хотя в подобных делах глупо оспаривать общепринятые правила, в глубине души доктор оставался убежденным консерватором. Вряд ли будет преувеличением сказать, что он презирал лордов с первого взгляда, но в то же время не задумываясь отдал бы все силы, средства и даже кровь на борьбу за верхнюю палату парламента.

Вплоть до близкого знакомства и полного понимания сложный нрав не способствовал популярности доктора у жен сельских джентльменов, в чьей среде предстояло практиковать. К тому же личные качества рекомендовали мистера Торна дамам не самым лучшим образом. В обращении с ними он проявлял некоторую бесцеремонность, авторитарность, любил поспорить, подшутить, причем не всегда было понятно, не издевка ли это. Особенно щепетильно к этому относились строгие родственники пациентов, которые считали, что доктор вообще не должен смеяться.

И лишь когда местные жители узнали доктора Торна поближе, когда на себе ощутили тепло его доброго сердца, оценили по достоинству честность, почувствовали мужественность и в то же время нежность, доктор получил достойное признание. К легким недомоганиям он нередко относился беспечно, что удивляло, ведь и они не оставались без оплаты, зато в по-настоящему серьезных случаях доктор Торн был внимателен, сосредоточен и высокопрофессионален. Ни один из тяжелобольных пациентов не мог укорить его в поверхностности или грубости.

Еще одним значительным недостатком считалось холостяцкое положение мистера Торна. Дамам было бы проще говорить о своих недугах с женатым доктором, к тому же это помогало избегать соблазнов, словно, женившись, мужчина приобретает некие качества пожилой сиделки. С таким доктором легче беседовать о болях в животе или о слабости в ногах, чем с молодым холостяком. В первые годы практики в Грешемсбери отсутствие супруги заметно мешало карьере доктора Торна, но тогда его запросы не были велики, а честолюбие вполне уживалось с терпением.

Он был полон сил и надежд, понимал, что придется изо дня в день зарабатывать свой хлеб, медленно и терпеливо взращивать репутацию.

В Грешемсбери доктор Торн поселился в предоставленном старым сквайром доме, том самом, где останавливался в день совершеннолетия его внука. Деревня могла похвастаться всего двумя приличными, удобными, вместительными домами – разумеется, не считая дома пастора, важно стоявшего на собственном участке и считавшегося лучшим из всех доступных жилищ, – и доктор Торн занимал меньший из них. Оба здания размещались на повороте улицы, под прямым углом друг к другу; оба имели хорошую конюшню и обширный сад. Следует заметить, что в большем из домов жил мистер Йейтс Амблби – агент по недвижимости и адвокат.

Здесь доктор Торн лет одиннадцать-двенадцать прожил в одиночестве, а потом еще столько же вместе с племянницей Мэри. Девочке было двенадцать лет, когда она приехала в Грешемсбери, чтобы стать постоянной и единственной хозяйкой дома. Ее появление многое изменило в жизни доктора. Прежде он существовал как истинный холостяк: ни одна из комнат не была прилично обставлена, его вполне устраивал походный быт, поскольку сначала он не располагал свободными средствами, чтобы благоустроить жилище, а потом привык к естественному хаосу и не испытывал потребности что-либо менять. Он не знал точного времени завтрака, обеда и ужина, не имел определенного места для книг и определенного шкафа для одежды. Хранил в подвале несколько бутылок хорошего вина и порой приглашал приятеля-холостяка вместе провести вечер, но этим хозяйственные заботы и ограничивались. По утрам доктору подавали большую чашку крепкого чая, хлеб, масло и вареные яйца, а по вечерам, во сколько бы он ни вернулся, непременно находилась какая-нибудь еда, чтобы утолить голод. А если к скромной трапезе добавлялась еще одна чашка чая, то больше ничего и не требовалось, во всяком случае, хозяин никогда ничего не просил.

С приездом Мэри – точнее, уже накануне – правила в доме решительно изменились. Прежде соседи, а особенно миссис Амблби, не переставали удивляться, как такому блестящему джентльмену, как доктор Торн, удается обходиться столь малым, теперь же, опять-таки во главе с миссис Амблби, гадали, с какой стати доктор вдруг счел необходимым наполнить дом всякой всячиной всего лишь в связи с приездом двенадцатилетней девчонки!

Наблюдательная миссис Амблби получила богатую пищу для размышлений. Доктор учинил в хозяйстве настоящую революцию, полностью обустроив дом заново, от основания до крыши. Впервые за годы аренды были покрашены полы, заново оклеены стены. В доме появились ковры, шторы, зеркала, хорошее постельное белье и одеяла. Складывалось впечатление, что ожидали прибытия некой богатой и утонченной миссис Торн, а не племянницы двенадцати лет от роду.

– Но как, – удивлялась миссис Амблби в беседе со своей родственницей мисс Гашинг, – он узнал, что именно надо купить?

Очевидно, ей казалось, что мистер Торн вырос в лесу, как дикий зверь, не ведая назначения столов и стульев и разбираясь в драпировках не лучше бегемота.

К крайнему изумлению миссис Амблби и мисс Гашинг, доктор замечательно справился с поставленной задачей: не сказав никому ни слова – он вообще не любил распространяться на личные темы, – обставил дом обстоятельно и со вкусом, так что когда Мэри Торн приехала из Бата, где проучилась шесть лет в школе, то сразу почувствовала себя как в раю.

Как уже говорилось, еще до кончины старого сквайра доктор сумел войти в доверие к новому сквайру, а потому перемены в Грешемсбери поначалу не причинили вреда его профессиональной деятельности, но впоследствии не все в поместье пошло гладко. Доктор был старше мистера Грешема лет на шесть-семь. К тому же сквайр казался моложе своего возраста, а доктор выглядел и чувствовал себя старше своего. Несмотря на некое несоответствие, между джентльменами сразу же завязались теплые и близкие отношения; сохранялись они и в последующие годы. Благодаря этому обстоятельству на протяжении нескольких лет доктор мужественно терпел артиллерийские удары с военных позиций леди Арабеллы и делал то, что считал нужным, но, как известно, вода камень точит: если капли постоянно падают в одно и то же место, то в конце концов появляется дыра. Притязания доктора Торна вкупе с крамольными демократическими профессиональными идеями ценой семь шиллингов шесть пенсов за визит и нескрываемым презрением к высокомерным манерам леди Арабеллы истощили ее терпение. Да, он сумел вылечить маленького Фрэнка от недомогания и слабости, чем заслужил доверие матушки, а также преуспел в организации вскармливания Августы и Беатрис, но поскольку успехи были достигнуты путем открытого противостояния воспитательным принципам Де Курси, благодарности они не заслужили. Когда у супругов родилась третья дочь, доктор сразу заявил, что малышка крайне слаба, и категорически запретил матери ехать в Лондон. Поскольку своего ребенка любила, леди Арабелла была вынуждена послушаться, но еще больше возненавидела строгого доктора за рекомендацию, которую тот, как она считала, дал по непосредственному распоряжению прижимистого мистера Грешема. Затем появилась на свет следующая крошка, и доктор проявил еще большую суровость в отношении правил ухода и необходимости свежего деревенского воздуха. Возникла плодородная почва для ссор, и леди Арабелла предпочла думать, что любимец мистера Грешема на самом деле вовсе не Соломон. В отсутствие мужа она посылала за доктором Филгрейвом, пообещав, что ему не придется столкнуться с врагом, и тот приносил утешение.

Спустя некоторое время доктор Торн дал понять мистеру Грешему, что в данных обстоятельствах впредь не готов оказывать медицинские услуги членам его семьи. Бедный сквайр понял, что исправить ситуацию невозможно, и, хоть он по-прежнему поддерживал дружеские отношения с соседом, визиты стоимостью семь шиллингов шесть пенсов прекратились. Ответственность за здоровье семейства доктор Филгрейв из Барчестера разделил с джентльменом из Силвербриджа, а в детскую Грешемсбери вернулись правила замка Курси.

Так продолжалось несколько лет, и это время стало годами печали. Мы не должны возлагать на врагов нашего доктора ответственность за постигшие семью страдания, болезни и смерти. Возможно, четыре слабеньких малышки все равно бы не выжили, даже если бы леди Арабелла проявила разумную терпимость к доктору Торну, но как бы то ни было, а невинные создания умерли. Материнская любовь пересилила женскую гордость, и леди Арабелла унизилась перед доктором, то есть могла бы, если бы тот позволил. Но нет: с полными слез глазами доктор Торн крепко сжал обе руки безутешной матери, выразил соболезнования и заверил, что с радостью вернется. Визиты стоимостью в семь шиллингов шесть пенсов возобновились, а великий триумф доктора Филгрейва закончился.

В детской Грешемсбери новость вызвала бурную радость. Перечисляя достоинства доктора Торна, мы не упомянули редкий дар общения с детьми. Он с восторгом беседовал и играл с маленькими пациентами, катал на собственной спине одновременно троих, а то и четверых, валялся вместе с малышами на полу, бегал по саду, придумывал игры и развлечения в условиях, казалось бы, далеких от радости. К тому же его лекарства оказывались вовсе не такими отвратительными, как привезенные из Силвербриджа горькие микстуры.

Доктор разработал великолепную теорию отношений между родителями и детьми и, хотя не отказывался полностью от заповедей Соломона, утверждал, что главный долг родителя перед ребенком состоит в том, чтобы сделать его счастливым, причем не когда-нибудь потом, а здесь и сейчас.

– Зачем стремиться к будущему преимуществу за счет нынешней боли, понимая, что результат весьма сомнителен? – заявлял доктор.

Многие его оппоненты пытались протестовать, хотя далеко не всегда успешно, возмущенно восклицали:

– Что? Вас послушать, так мой Джонни не должен учиться читать, если это занятие ему не нравится?

– Джонни обязательно должен учиться читать, – парировал доктор Торн. – Но ведь наставник может сделать процесс обучения увлекательным, и тогда не придется заставлять.

– Детей необходимо воспитывать, – не сдавались оппоненты.

– И взрослых тоже, – возражал доктор. – Я не должен красть персики в вашем саду, прелюбодействовать с вашей женой и распространять о вас клевету. И даже если бы в силу природной безнравственности мне захотелось уступить порочным желаниям, я ни в коем случае себе этого не позволю, причем безболезненно и почти без сожалений.

Спор продолжался в том же духе, поскольку ни одна из сторон не могла переубедить другую. А тем временем дети всей округи успели полюбить веселого доктора.

Доктор Торн и сквайр Грешем по-прежнему оставались близкими друзьями, даже при том, что вот уже много лет складывались такие обстоятельства, из-за которых бедный сквайр чувствовал себя едва ли не преступником. Мистер Грешем имел крупные долги, из-за чего пришлось продать часть земельных угодий. К сожалению, Грешемы всегда особенно гордились тем, что акры переходили из поколения в поколение без ограничений и дополнительных условий, так что каждый хозяин Грешемсбери мог распоряжаться собственностью по своему усмотрению. Прежде не возникало сомнений в том, что земля просто перейдет к очередному наследнику. Время от времени появлялись обременения в пользу младших детей, но затем ограничения снимались, и собственность просто переходила к следующему сквайру. А теперь часть угодий была продана, причем в некоторой степени при посредничестве доктора Торна, и сквайр чувствовал себя из-за этого глубоко несчастным. Ни один человек на свете не ценил честь своего рода, старинный герб и неоспоримое достоинство так высоко, как мистер Грешем. Он оставался Грешемом до глубины души, но характер его оказался куда слабее, чем у предков, и именно при нем семейство впервые обанкротилось. За десять лет до начала нашей истории возникла острая необходимость собрать крупную сумму, чтобы оплатить неотложные долги, и было решено, что выгоднее для этого продать часть земли. В результате семья лишилась примерно трети состояния.

Холмы под названием Боксал на полпути между Грешемсбери и Барчестером славились лучшими во всем графстве угодьями для охоты на куропаток, там же находилось высоко ценимое охотниками лисье логово. Построек на этом участке не было, да и сам он находился в отдалении от главных земель, поэтому со множеством сомнений, переживаний и вздохов мистер Грешем все-таки решился расстаться с ним.

В результате земля была выгодно продана коренному жителю Барчестера, который сумел занять высокое положение и накопить достаточно денег. К слову, в финансовых вопросах он консультировался с доктором Торном и именно по его совету купил участок Боксал вместе с куропатками и лисьим логовом. Помимо этого, покупатель не раз ссужал сквайру деньги по закладной – также по рекомендации доктора, так что не вызывало сомнений, что мистер Грешем нередко обсуждал с доктором Торном финансовые вопросы и покорно выслушивал нотации и советы, без которых вполне мог бы обойтись.

Но пора поговорить и о мисс Торн, чтобы, так сказать, разрезать пирог и представить гостям со всем содержимым. До шести лет маленькая Мэри росла на сельской ферме, потом ее отправили в Бат, в школу, а теперь вот объявилась в обновленном доме доктора Торна. Не стоит думать, что все происходило само собой. Дядюшка никогда не терял племянницу из виду, часто навещал, поскольку хорошо помнил и понимал данное матери обещание.

Когда Мэри приехала домой, доктор радовался как дитя: постоянно придумывал и готовил для девочки сюрпризы. Прежде всего повел племянницу в аптеку и в кабинет, потом в кухню, оттуда в столовую и затем в свою и ее спальни. Путешествие по дому он сопровождал легкими шутками: например, заявил, что никогда не осмелится войти в рай без ее позволения, не сняв предварительно обувь. Несмотря на нежный возраст, Мэри отлично поняла метафору и почувствовала себя маленькой королевой. Вскоре дядя и племянница стали верными друзьями.

Но даже королеве следовало продолжить учебу. Как раз в это время леди Арабелла смирила гордыню, а чтобы продемонстрировать это, предложила Мэри брать уроки музыки в большом доме вместе со своими дочерьми Августой и Беатрис. Учитель приезжал из Барчестера три раза в неделю на три часа, и, если доктор Торн не против, его девочка могла бы присутствовать на занятиях. Доктор принял предложение с горячей благодарностью и без тени сомнения, но добавил, что, пожалуй, будет лучше договориться с наставником, синьором Кантабили, об отдельном обучении.

Стоит ли уточнять, что леди Арабелла мгновенно воспламенилась? Договориться с синьором Кантабили! Нет, она сделает это сама. Дополнительная оплата за мисс Торн недопустима! Однако в этом вопросе, как и во всех остальных, доктор настоял на своем. Поскольку спор возник в дни смирения хозяйки дома, она не позволила себе затеять битву, без которой не обошлась бы в другое время. В результате леди с огромным недовольством обнаружила, что Мэри Торн занимается музыкой в классной комнате на равных условиях, включая финансовые, с ее собственными дочерьми. Изменить положение вещей было невозможно, тем более что юная леди не доставляла ни малейших неприятностей. А главное, обе мисс Грешем сразу ее полюбили.

Итак, Мэри Торн училась музыке в Грешемсбери, а заодно постигала и другие премудрости: как держаться с ровесницами; как правильно, в духе молодых леди, вести беседу; как одеваться; как садиться, вставать и ходить. Будучи сообразительной девочкой, всем этим тонкостям она научилась легко, а при постоянном присутствии в Грешемсбери французской гувернантки даже начала немного говорить по-французски.

Спустя несколько лет в деревню приехал новый пастор с сестрой, и за компанию с ней Мэри стала изучать вдобавок к французскому еще и немецкий. Многое она узнала и от самого доктора Торна. Он определил для нее выбор английских книг и сформировал образ мысли, родственный собственному мировоззрению, хотя и смягченный женской натурой и личными особенностями ума племянницы.

Таким образом, Мэри росла и училась. Но долг автора обязывает описать ее внешность. Как главная героиня романа, мисс Торн непременно должна быть красавицей, но, честно говоря, личные качества юной особы яснее предстают перед моим внутренним взором, чем фигура и черты лица. Худенькая Мэри с маленькими аккуратными руками и ногами вовсе не была ни высокой, ни эффектной. Глаза ее не производили впечатление сияющих, темно-каштановые волосы просто зачесывались наверх, оставляя открытым высокий чистый лоб, из-за тонких губ рот казался невыразительным, но, когда она увлеченно говорила, оживлялся некой чудесной силой. При общем спокойствии и сдержанности манер, при обычной скромности в минуты вдохновения Мэри могла удивлять даже тех, кто хорошо ее знал. Да что там энергия! Порой вулкан страстей, на миг лишавший иных забот, кроме интереса к теме, о которой шла речь.

Чрезмерная горячность девочки порой расстраивала и самого доктора, но в то же время он глубоко любил Мэри за искренность, непосредственность и пылкость.

Когда в Грешемсбери прибыла новая гувернантка-француженка, прекрасно воспитанная, хорошо образованная, к тому же с рекомендацией из замка, она тотчас стала любимицей леди Арабеллы. Слово «замок» в Грешемсбери неизменно означало не что иное, как Курси. Вскоре случилось так, что пропал ценный медальон Августы Грешем. Гувернантка не позволила надеть его в классной комнате, а потому молодой служанке, дочери местного крестьянина, поручили отнести украшение в спальню. Медальон пропал. Разгорелся нешуточный скандал, а спустя некоторое время, благодаря неустанным стараниям все той же гувернантки-француженки, обнаружился в личных вещах английской служанки. Леди Арабелла впала в праведный гнев, а бедная девушка тщетно попыталась доказать свою невиновность. Отец ее молча горевал, а мать лила слезы. Приговор мира Грешемсбери прозвучал непреклонно и сурово, но каким-то образом – сейчас уже неважно каким – у Мэри Торн было иное мнение. Более того, она позволила себе высказаться вслух и открыто обвинить гувернантку в воровстве, чем на два дня опозорилась ничуть не меньше самой служанки, но терпеть и молчать не стала, а когда леди Арабелла не пожелала ее слушать, отправилась к мистеру Грешему и убедила дядюшку вмешаться. Затем постепенно, одного за другим, привлекла на свою сторону влиятельных людей прихода и в конце концов вынудила мадемуазель Ларон на коленях признать вину. С тех пор арендаторы Грешемсбери прониклись любовью и почтением к юной Мэри, а особенно близко к сердцу ее приняли в одной из хижин, где отец семейства прямо заявил, что за мисс Торн готов предстать перед мировым судьей, герцогом или дьяволом.

Вот так Мэри Торн выросла под присмотром доктора и в начале нашей истории оказалась среди гостей, собравшихся в Грешемсбери по случаю совершеннолетия наследника, в свою очередь достигнув того же жизненного этапа.

## Глава 4. Уроки замка Курси

День рождения Фрэнка Грешема приходился на первое июля, когда в Лондоне еще продолжался светский сезон. Тем не менее леди Де Курси снизошла до приезда в Грешемсбери на совершеннолетие племянника, взяв с собой дочерей Амелию, Маргаретту, Розину и Александрину, а также сыновей, достопочтенных Джона и Джорджа, – словом, всех, кого удалось собрать по торжественному случаю.

В этом году леди Арабелла ухитрилась провести в Лондоне десять недель, которые с очевидным преувеличением сочла сезоном, и сумела успешно обставить новой мебелью гостиную на Портман-сквер. В город она отправилась под настойчиво повторяемым предлогом лечения зубов Августы – в подобных случаях зубы молодых леди часто помогали. Получив разрешение на покупку нового ковра, который действительно был нужен, ее светлость так искусно воспользовалась представившейся возможностью, что довела счет драпировщика до шести-семи сотен фунтов. Конечно, понадобился собственный экипаж с лошадьми: девочки выезжали в свет. Кроме того, было абсолютно необходимо принимать на Портман-сквер друзей, так что два с половиной месяца пролетели очень неплохо, хоть и не дешево.

Перед обедом леди Де Курси с золовкой провели несколько минут вдвоем, спрятавшись в гардеробной, чтобы с глазу на глаз обсудить неразумность сквайра, резче обычного высказавшегося по поводу никчемности – возможно, он использовал более сильное слово – лондонских развлечений.

– Боже мой! – взволнованно воскликнула графиня. – Но чего же он ожидал? Чего он от тебя хочет?

– Хочет продать дом в Лондоне и навеки похоронить всех нас в деревне. Заметь, ведь я провела там всего-навсего чуть больше двух месяцев.

– Как раз столько, чтобы привести зубы девочек в порядок! Но, Арабелла, в чем конкретно он тебя обвиняет?

Леди Де Курси очень хотела узнать всю правду, чтобы понять, действительно ли мистер Грешем настолько беден, как стремится выглядеть.

– Вчера заявил, что едва сводит концы с концами и с трудом содержит дом здесь, поэтому больше вообще не отпустит нас в город и не позволит окончательно разорить бедного Фрэнка.

– Разорить Фрэнка?

– Да, так он сказал.

– Но послушай, Арабелла, неужели все действительно настолько плохо? Откуда взялись огромные долги?

– Он постоянно твердит о тех выборах.

– Но, дорогая, ведь он продал Боксал и вроде все оплатил. Конечно, Фрэнку не достанется такой доход, как в то время, когда ты вышла замуж, это всем известно. И кого же мальчик должен благодарить, если не отца? Так что же вызвало новые трудности?

– Во всем виноваты эти мерзкие собаки, Розина, – со слезами на глазах ответила леди Арабелла.

– Согласна. Вот я, например, никогда не одобряла появление собак в Грешемсбери. Если кому-то хотя бы раз пришлось продавать недвижимость, то приходится урезать все расходы, кроме абсолютно необходимых. Это золотое правило, которое мистеру Грешему следовало помнить. Я говорила ему об этом почти в тех же самых словах, но он никогда не принимал и не примет то, что исходит от меня.

– Знаю, дорогая! И все же где бы он был, если бы не родственники Де Курси? – воскликнула благодарная леди Арабелла, хотя, честно говоря, если бы эти самые родственники не вмешались, сейчас мистер Грешем мог бы стоять на вершине Боксал-Хилла и чувствовать себя счастливым обладателем несметных богатств.

– Так вот, как я уже сказала, никогда не одобряла появление в Грешемсбери собак. И все же, дорогая, собаки не в состоянии съесть столько. Даже имея доход в десять тысяч годовых, можно позволить себе содержать собак, тем более при поддержке подписных взносов.

– Он утверждает, что подписка почти ничего не давала.

– Глупости, дорогая. Но что же все-таки он делает со своими деньгами? Может, играет?

– Ну… – протянула леди Арабелла, – не думаю.

Если сквайр действительно играл, то чрезвычайно умело это скрывал: из дому отлучался редко, да и похожих на игроков людей в поместье не бывало.

– Не думаю, что он играет. – Леди Арабелла сделала выразительный акцент на последнем слове, как будто муж, даже милостиво оправданный по данному пункту, был, несомненно, повинен во всех иных известных цивилизованному миру грехах.

– Когда-то мистер Грешем предавался азарту, – продолжила леди Де Курси с озабоченным видом, поскольку, несомненно, обладала достаточными причинами ненавидеть пагубное пристрастие. – Да, знаю, что играл. А если мужчина уступает какой-то слабости, то это неизлечимо.

– Возможно, но мне об этом ничего не известно, – растерянно проговорила леди Арабелла.

– Деньги, дорогая, должны куда-то уходить. Чем он отговаривается, когда ты что-то у него просишь – какие-то обычные вещи, удобства?

– Как правило, ничего не объясняет, а иногда просто говорит, что семья слишком велика.

– Ерунда! Девочки ничего не стоят, а из мальчиков у вас только Фрэнк, да и он пока не требует значительных расходов. Может, Грешем копит деньги, чтобы вернуть Боксал-Хилл?

– О нет! – поспешно возразила леди Арабелла. – Муж никогда этого не делал, да и не будет, несмотря на скупость по отношению ко мне. Он действительно на мели, точно знаю.

– В таком случае куда деваются деньги? – проговорила графиня Де Курси.

– Одному лишь богу ведомо! Августе потребуется несколько сотен фунтов на приданое. Ты бы слышала, как он застонал, когда я попросила эту сумму. – Обиженная супруга тонким батистовым платочком смахнула горестную слезу. – Мне достаются все страдания и лишения жены бедняка, и никаких утешений. Он мне не доверяет: никогда ничего не рассказывает, не обсуждает со мной свои дела. Если с кем-то разговаривает, то только с этим ужасным доктором Торном.

– Что? С доктором Торном? – Графиня Де Курси питала к доктору Торну лютую ненависть.

– Да, с ним. Похоже, тот знает все на свете и дает советы по любому вопросу. Думаю, трудности бедного Грешема исходят от него, я почти уверена в этом.

– Удивительно! При всех многочисленных недостатках мистер Грешем – истинный джентльмен. Не представляю, как он может обсуждать свои проблемы с жалким аптекарем! Лорд Де Курси далеко не всегда относился ко мне так, как следовало, ничего подобного. – Леди Де Курси мысленно перечислила обиды куда более тяжкого свойства, чем те, которые выпали на долю золовки. – Но ничего подобного в замке не случалось. Несомненно, леди Амблби известны все подробности.

– Меньше половины того, что знает доктор Торн, – пожала плечами леди Арабелла.

Графиня в задумчивости покачала головой. Мысли, что мистер Грешем – почтенный сельский джентльмен и хозяин прекрасного поместья – выбрал в качестве доверенного лица простого доктора, казалась абсурдной и испытывала нервы на прочность. Чтобы прийти в себя, леди Де Курси немного помолчала, а когда собралась с духом настолько, чтобы дать совет подобающе повелительным тоном, сказала:

– Во всяком случае, одно несомненно: если мистер Грешем настолько беден, как ты говоришь, то Фрэнк обязан исполнить долг перед семьей и жениться на деньгах. Наследник четырнадцати тысяч годовых, дорогая, может позволить себе поиски голубой крови, подобно мистеру Грешему, или же красоты, подобно некоторым другим мужчинам. – Следует напомнить, что в данном замечании доля комплимента была крайне мала, так как леди Арабелла всегда считала себя красавицей. – Надеюсь, Фрэнк вовремя это поймет, чтобы не оказаться в дураках. Когда мужчина ясно осознает собственные обстоятельства и точно знает, что от него требуется, все гораздо проще. Надеюсь, мальчик и сам понимает, что выбора нет: в его положении не существует иного выхода, кроме как найти богатую невесту.

Увы! Фрэнк Грешем уже успел оказаться в дураках.

– Ну, парень, всем сердцем желаю тебе радости, – проговорил достопочтенный Джон, хлопая кузена по спине, когда перед обедом молодые люди отправились в конюшню посмотреть на подаренного Фрэнку на день рождения породистого щенка сеттера. – Хотел бы я быть старшим сыном, но не всем так везет.

– А мне кажется, что родиться младшим сыном графа все же предпочтительнее, чем старшим сыном простого помещика, – парировал Фрэнк, чтобы ответить любезностью на любезность.

– Ну вот я. Какие у меня шансы? Первым идет крепкий, как конь, Порлок, а за ним следует здоровяк Джордж, – возразил достопочтенный Джон. – Да и отец протянет еще лет двадцать, не меньше. – Молодой человек вздохнул, понимая, насколько мала надежда, что самые близкие и дорогие люди вскоре освободят дорогу к чистой радости графского титула и богатства. – А ты уверен в своем будущем. Поскольку братьев у тебя нет, скорее всего, сквайр позволит делать что душе угодно. К тому же он не настолько крепок, как мой папаша, хотя значительно моложе.

Никогда прежде Фрэнк не думал о своей судьбе в подобном свете и по сию пору оставался настолько наивным, что не обрадовался перспективе сейчас, когда ему доходчиво объяснили преимущество первородства. Но поскольку юноше постоянно внушали, что с кузенами Де Курси выгоднее дружить, он скрыл обиду и просто сменил тему.

– Надеюсь, будешь в этом сезоне охотиться вместе с парнями из Барсетшира, Джон? Я так непременно.

– Пока не знаю. Уж очень здесь все медленно: повсюду пашня да лес. Думаю, что, когда закончится охота на куропаток, сбегу в Лестершир. А что у тебя за лошади, Фрэнк?

Молодой человек слегка покраснел:

– О, пожалуй, возьму двух: кобылу, на которой ездил два последних года, и нового коня, которого отец подарил сегодня утром.

– Как, неужели только этих? Кобыла ведь чуть больше пони.

– Пятнадцать ладоней, – обиженно возразил Фрэнк.

– Послушай, приятель, я бы такого не стерпел! – заявил достопочтенный Джон. – Появиться перед лучшими людьми графства с необученным конем и с пони, причем будучи наследником Грешемсбери!

– К ноябрю я так его натренирую, что никакая сила не сможет остановить. Питер, наш конюх, говорит, что он отлично подбирает задние ноги.

– Но кто же отправляется на охоту с одной лошадью или даже с двумя, если похожая на пони старая кобыла для тебя тоже годится? Научу одной хитрости, приятель. Если выдержишь, то больше тебе ничего не страшно. Если не собираешься провести всю жизнь на поводке, сейчас самое время это показать. Конечно, ты знаешь молодого Бейкера – Гарри, который отметил совершеннолетие в прошлом году. Так вот у него в конюшне три гунтера и верховой. Если старый Бейкер имеет доход в четыре тысячи годовых, то наверняка потратил все до последнего шиллинга.

Так оно и было на самом деле, а потому Фрэнк Грешем, еще утром искренне обрадованный подарком, сейчас почувствовал себя обездоленным. Это правда, что годовой доход мистера Бейкера составлял всего четыре тысячи фунтов, но правда и то, что Гарри его единственный ребенок. Отцу не приходилось содержать огромную семью, и он никому не задолжал ни единого шиллинга. Больше того, поощряя мальчишку в притязаниях взрослого богатого мужчины, мистер Бейкер поступал весьма опрометчиво. Тем не менее Фрэнк Грешем на миг почувствовал, что, учитывая его положение, с ним обошлись недостойно.

– Возьми дело в свои руки, – продолжил поучение достопочтенный Джон, увидев, какое впечатление произвел на кузена. – Конечно, отец и сам понимает, что с такими лошадьми далеко не уедешь. Слышал, что, когда он женился на моей тетушке, у него была лучшая конюшня во всем графстве. К тому же ему еще не было и двадцати трех, а он уже стал членом парламента.

– Тебе же известно, что его отец умер, когда он был совсем юным, – заметил Фрэнк.

– Да, знаю, что ему повезло, как мало кому, но…

Теперь лицо молодого Фрэнка не просто покраснело, а побагровело. Когда кузен проповедовал необходимость иметь больше двух лошадей, он еще мог его слушать, но стоило заговорить о смерти отца как об удачном стечении обстоятельств, юноша испытал столь глубокое отвращение, что не смог больше притворяться равнодушным. Неужели допустимо так думать о самом близком человеке, чье лицо неизменно освещалось радостью всякий раз, когда сын оказывался рядом, хотя в остальное время оставалось хмурым? Фрэнк внимательно наблюдал за отцом и все видел. Знал, как отец его любит; чувствовал, что у того много забот и неприятностей, но в присутствии сына он старается забыть о них. Фрэнк любил отца искренне, преданно и глубоко, любил проводить с ним время и гордился доверием. Так мог ли он спокойно слушать циничные рассуждения кузена о том, что смерть отца – большая удача?

– Не вижу в этом даже тени удачи, Джон. Напротив, для меня подобное событие стало бы величайшим несчастьем.

Молодому человеку трудно изложить моральные принципы или даже просто выразить добрые чувства без того, чтобы не впасть в ложный пафос и не превратиться в посмешище!

– О, разумеется, мой дорогой, – со смехом отозвался достопочтенный Джон. – Несомненно, так оно и есть. Все мы без лишних слов понимаем любовь к родителям. Порлок, конечно, питает к отцу такое же чувство, но если бы тому вдруг вздумалось покинуть этот мир, тридцать тысяч годовых быстро бы утешили брата.

– Ничего не могу сказать насчет Порлока: он постоянно ссорится с дядей, говорю только о себе. Я ни разу не поссорился с отцом и надеюсь, что этого не случится и впредь.

– Все правильно, восковой мальчик, все правильно. Верю, что горе тебя не постигнет. Но если вдруг что-то случится, то не пройдет и полгода, как выяснится, что хозяйничать в Грешемсбери очень приятно.

– Уверен, что ничего подобного не выяснится.

– Прекрасно, да будет по-твоему. Ты же не поступишь так, как молодой Хатерли из Глостершира, когда его отец сыграл в ящик. Конечно, ты знаешь Хатерли?

– Нет, никогда не слышал о нем.

– Теперь он сэр Фредерик и обладает – точнее, обладал – одним из лучших состояний в Англии. Правда, теперь значительная часть богатства испарилась. Так вот, когда отец умер, наследник был в Париже, но тотчас примчался в поместье: сначала ехал поездом, потом на почтовых лошадях – и даже успел на похороны. Вернувшись из церкви, Фред увидел, как сотрудники похоронного бюро вешают на дверь мемориальную доску с изображением герба и надписью «Resurgam» внизу. Знаешь, что означает слово?

– О да, – произнес в ответ Фрэнк.

– «Я вернусь». – Не доверяя осведомленности кузена, Джон все-таки перевел латинское выражение. – «Нет! – воскликнул Фред Хатерли, взглянув на доску. – Будь я проклят, если ты это сделаешь, старик. Было бы слишком смешно. Уж я позабочусь, чтобы ты не вернулся». Парень встал ночью и взял с собой кое-кого из приятелей. Они притащили лестницу, закрасили обещание «Resurgam», а вместо него написали «Requiscat in pace», то есть «Покойся с миром», или, проще говоря, «Лучше оставайся там, где есть». По мне, так Фред поступил правильно, причем восстановил справедливость так же спокойно и уверенно, как… как решил бы любую другую задачу.

Фрэнк не удержался от смеха; особенно его развеселил перевод обычных посмертных надписей. Молодые люди вышли из конюшни и направились в дом, чтобы переодеться к обеду.

По просьбе мистера Грешема доктор Торн приехал заблаговременно, и сейчас они с хозяином сидели в его книжной комнате – так в доме называли библиотеку, – в то время как Мэри беседовала с девочками наверху.

– Мне необходимо получить как минимум десять тысяч фунтов, а лучше двенадцать, – признался сквайр, расположившись в привычном кресле возле заваленного бумагами и книгами стола и подперев рукой голову. Сейчас он совсем не походил на отца наследника благородного поместья, который сегодня достиг совершеннолетия.

Дело было первого июля, так что огонь в камине, конечно, не разжигали. Тем не менее доктор стоял спиной к камину, перекинув фалды фрака через руки, словно сейчас, в разгар лета, как часто делал зимой, говорил и одновременно грел тыльную сторону тела.

– Двенадцать тысяч фунтов! Это очень большие деньги.

– Я сказал – это желательно, – заметил сквайр. – Но можно и десять.

– Десять тысяч фунтов тоже сумма немаленькая. Не сомневаюсь, что сэр Роджер даст вам деньги, но взамен наверняка захочет получить документ о передаче правового титула.

– Что? За десять тысяч фунтов? – возмутился сквайр. – Но ведь поместье не обременено другими зарегистрированными долгами, только его и Армстронга.

– Но вы уже должны ему очень много.

– Зато Армстронгу всего каких-то двадцать четыре тысячи фунтов.

– Да, но Скатчерд – первый кредитор, мистер Грешем.

– Ну и что? Послушать вас, так можно решить, что от Грешемсбери уже ничего не осталось. Что такое десять тысяч? Скатчерд знает размер дохода от сдачи земель в аренду?

– О да, очень хорошо знает, но лучше бы не знал.

– Тогда к чему поднимать такой шум из-за нескольких тысяч фунтов? Документ о передаче правового титула? Еще чего!

– Он имеет в виду, что должен получить гарантию полного покрытия прежнего долга, и только потом готов двигаться дальше. Как бы я хотел, чтобы вам больше не пришлось занимать! В прошлом году вроде бы дела наладились.

– Ну, если возникнут сложности, то Амблби найдет деньги.

– Да, но чем вы намерены заплатить за услугу?

– Лучше заплатить вдвойне, чем выслушивать такие нотации, – сердито проворчал сквайр, вскочил с кресла, засунул руки в карманы брюк, быстро подошел к окну, но тут же вернулся и, снова упав в кресло, заявил, отбивая ногой дьявольский ритм: – Есть такие вещи, доктор, которые невозможно стерпеть, хотя, видит бог, я должен запастись терпением, поскольку обязан вынести многое. Так что лучше передайте Скатчерду, что благодарен ему за предложение, однако беспокоить не стану.

Во время этой короткой нервной вспышки доктор так и стоял спиной к камину с висевшими на руках фалдами фрака, и пусть он не произнес ни звука, выражение лица сказало многое. Он очень расстроился, обнаружив, что сквайру так скоро снова потребовались деньги, тем более что из-за этого мистер Грешем повел себя очень агрессивно. Да, он открыто напал на друга, но, твердо решив не ссориться, тот дипломатично воздержался от ответа.

На несколько минут сквайр тоже умолк, но, поскольку не был наделен благословенным и редким даром молчания, вскоре заговорил опять:

– Бедный Фрэнк! Если бы не причиненный ему ущерб, я бы все стерпел. Несчастный мальчик!

Доктор прошелся по библиотеке, вынул руку из кармана и, мягко положив ее сквайру на плечо, негромко успокоил:

– Фрэнк справится. Все у него будет хорошо. Чтобы стать счастливым, вовсе не обязательно иметь доход в четырнадцать тысяч фунтов годовых.

– Отец оставил мне наследство нетронутым, я тоже должен был в целости передать его своему сыну, но вам этого не понять.

И все же мистер Торн в полной мере понимал чувства обездоленного сквайра. Сложность заключалась в том, что, несмотря на давнее знакомство, сам сквайр до сих пор не понимал сложную душу доктора.

– Был бы рад, если бы вы исполнили предназначение, мистер Грешем, и не переживали, – спокойно возразил Торн. – Но раз это невозможно, просто повторю, что, несмотря на отсутствие унаследованных четырнадцати тысяч годового дохода, сын успешно построит свою жизнь. Был бы рад, если бы вы сказали себе то же самое.

– Ах, ничего-то вы не понимаете! – горестно вздохнул сквайр. – Не ведаете, как чувствует себя человек, когда… Ах, о чем это я? Зачем говорю о том, чего нельзя исправить? Интересно, Амблби здесь?

Доктор уже опять стоял спиной к камину, засунув руки в карманы.

– Вы его не встретили, когда пришли? – уточнил сквайр.

– Нет, не встретил. И если примете добрый совет, то не станете разыскивать Амблби, по крайней мере ради того, чтобы поговорить о деньгах.

– Я же сказал, что должен где-то их взять, а вы ответили, что Скатчерд не даст.

– Нет, мистер Грешем, этого я не говорил.

– Ну, может, не дословно, но что-то в этом роде. В сентябре Августа выходит замуж, и деньги просто необходимы. Я согласился дать Моффату шесть тысяч фунтов, причем наличными.

– Шесть тысяч фунтов, – задумчиво повторил доктор. – Что же, сумма достойная, но пять раз по шесть тысяч – это тридцать, а это уже очень много.

Сквайр подумал, что остальные дочери пока еще пребывают в детском возрасте, так что с заботой об их замужестве можно повременить, а пока достаточно одной Августы.

– Моффат – алчный, ненасытный малый, но, кажется, Августе он нравится. А что касается денег, то партия выгодная.

– Если мисс Грешем любит жениха, то рассуждать не о чем. Лично мне он неприятен, но ведь я не молодая леди.

– Де Курси обожают Моффата. Леди Де Курси утверждает, что он истинный джентльмен и пользуется большим авторитетом в Лондоне.