Лидия Тарасова
Холодная звезда Чолбон

1

«Проглотить жабу» – Мира накинула капюшон поглубже, будто это превращало ее в невидимку, и зашла в школу. Обычно папа говорил: «Съесть лягушку», когда приходилось делать что-то до жути неприятное. Но школьный смотр талантов скорее тянул на мерзкую, бородавчатую жабу. Попробуй такую проглоти!

Под дверями актового зала уже паслась толпа девчонок: зеленые бомберы, пестрящие сердечками плакаты в поддержку самой популярной семиклассницы школы – Кристины Воронцовой и одна на всех ядовитая улыбка. Мира протиснулась сквозь презрительные взгляды в темный пустой зал. Можно подумать, она счастлива тут быть.

– О, человек-толстовка, и ты здесь?

Антипин Кир – идиот, и точка. Его только не хватало. Мира сглотнула. Жаба застревала в горле комком.

– Исполняешь номер “Поющая толстовка”? – Кир натянул футболку на голову и запрыгал, как обезьяна.

– Дебил, – прошипела Мира и, не оборачиваясь, направилась к сцене в поисках заведующей зоопарком – их классной.

Больше всего на свете ей сейчас хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. Пусть случится пожар, наводнение, землетрясение… Да что угодно, лишь бы не участвовать в этом дурацком конкурсе. День обещал стать худшим в жизни. Конкурсы – это для выскочек или действительно одаренных ребят, к которым Мира не относится. Какой дурак её туда записал? А точно – она сама: когда классная поставила перед выбором между двойкой по литературе за четверть и участием где-то там когда-то там. «На родном языке поешь? Якутский, да?» – спросила классная, разглядывая внушительный ряд лебедей в журнале. Мира кивнула: да, якутский, да, пою. And here we are.

– Я буду болеть за тебя, Дурахова! – хохотал вслед придурок Кир, – Ду-ра-хова! Чем- пи-он!!

Пожар, наводнение, землетрясение – как мантра. Как заклинание.

Из-за шторы высунулась баклажановая голова.

– Турахова! Где ходишь? Все девочки уже переоделись! – Бронислава Павловна, или просто Броня, вопила, не жалея голосовых связок, пока Мира поднималась на сцену.

В маленькой, освещенной желтым светом ламп подсобке, служившей костюмерной, томились в ожидании начала участницы конкурса – ученицы шестых, седьмых, восьмых классов. Кто-то распевался, кто-то наносил грим, кто-то готовил инструменты. Воздух насквозь пропитался приторно-радостной смесью лака для волос и волнением.

– Съесть жабу, – напомнила себе Мира, доставая из пакетов вещи, которые приготовила мама. В одном лежало белое платье из ткани вроде замши, расшитое синим и голубым бисером, с длинными, отороченными пушистым мехом рукавами. Платье было узкое и короткое. Ужасно короткое! В другом пакете Мира обнаружила сапоги из того же материала, а в третьем… Что? Мира не поверила своим глазам. Рога? Серьезно? Мира мысленно обругала себя за то, что дома не удосужилась даже взглянуть на приготовленный для нее костюм. Игнорировать проблему была так себе идея. Но кто ж знал, что мама подложит ей такую свинью с рогами!

Мира шумно втянула ноздрями воздух. Они обсуждали белое платье! Другое белое платье! Которое мама обычно надевала летом на их якутский Новый год: такое длинное, до пят, широкое, как палатка, и без всяких висюлек.

– Это уже не жаба, а целый крокодил. Нильский аллигатор! И уж точно не стоит какой-то там оценки! – решила Мира, ища глазами пути отступления. И тут же скисла. Единственный выход заблокировала Броня: женщина грузная и бескомпромиссная. Живой отсюда не выбраться. Если Мире было семь, она бы разрыдалась.

– Турахова, ты еще не переоделась? Костюм дома оставила? – Броня подошла к Мире и бесцеремонно залезла в пакет.

– Ого! – восхитилась классная, к ужасу, Миры извлекая на всеобщее обозрение рога. – Ты у нас кто? Царевна-олень?

Девчонки захихикали. Броня выстрелила в их сторону грозным взглядом, громко шикнула, разом погасив все смешки. Вернув Мире рога, она уперла руки в бока и выжидающе встала, будто чувствовала, что кто-то помышляет о малодушном побеге. Пожар, наводнение, землетрясение. Мира надела платье. Дурацкое короткое платье. Пожар, наводнение, землетрясение. Колготки и сапоги.

Тем временем Броня начала жеребьевку. Из кармана необъятных штанов достала стопку мятых бумажек и принялась раздавать их участницам.

– Девочки, подходим, берем по одному номерку. Воронцова, я сказала, по одному! – голосила на всю подсобку Броня. – Запомните, кто за кем выступает!

Подсобка забурлила обсуждениями, у кого какая очередь. Мире достался восьмой номер. Ну, отлично. Сразу после Крис.

Крис была той самой девчонкой, у которой всё всегда идеально: лицо, прическа, наряд, никаких прыщей и катышков на кофте. На конкурс Крис надела потрясающее черное платье с пышной юбкой и – зависть всех девчонок – лакированные туфельки на высоком каблуке. Ее волосы безупречными волнами струились по плечам, а на ресницах играла серебристая тушь. Оставалась надежда, что после Крис Миру не заметят. Отвлекутся на телефоны, выйдут из зала. Кому она нужна со своей якутской песней? Поющая толстовка.

Зал наполнялся предвкушающими шоу зрителями. На сцене заиграла громкая музыка, включился бьющий по глазам яркий свет. Сердце Миры подпрыгнуло. Кажется, до этого момента она недостаточно осознавала, какой кошмар ей предстоит пережить. Или не пережить.

– Колокольцева, идешь первая, – скомандовала Броня, – За ней Гагарина и дальше по очереди.

– Удачи, Колокольчик! – зашептали девчонки.

Маленькая, как первоклашка, с тонким птичьим голоском, Лена Колокольцева в розовой балетной пачке и пуантах уже стояла у выхода на сцену. Лена занималась балетом с трех лет, часто ездила на сборы, выступления и после отрабатывала пропуски участием во всех культурных мероприятиях Брониславы Павловны – их классной. Когда объявили её номер, Колокольчик легко выпорхнула на сцену, профессионально исполнила свою партию и вернулась как ни в чем не бывало.

Ноги у Миры обмякли, ладони взмокли. Ей бы хоть каплю Ленкиной лёгкости. В костюме она чувствовала себя еще ужасней. От капронок чесались ноги. Торбаса, вроде так их называла мама, были непривычно тонкими, словно босиком стоишь, чувствуя каждый бугорок на полу. А платье и вовсе хотелось одернуть, подтянуть вниз, прикрыть торчащие худые коленки. Волосы Мира кое-как заплела в две толстые, черные косы, перехватив резинкой с тем же синим бисером. С лицом дела обстояли хуже. Левый глаз, обрамленный белыми, словно заиндевевшими ресницами и такой же обесцвеченной бровью, выделялся уродской отметиной. Это появилось давно. Они еще в Якутске жили, до переезда в Москву. Мире было лет пять или около того, когда левая бровь и ресницы внезапно побелели. Мама придумала называть Миру Эльзой и даже купила костюм точь-в-точь как в мультике. Они играли в снежную магию, и Мира не чувствовала себя такой гадкой. Но это тогда. Со временем белизна проявлялась сильнее. Ее не брал ни карандаш, ни самая яркая краска для бровей. Дети в школе обращали внимание, незнакомцы тыкали пальцем. Мира, смотря на себя в зеркало, видела уже не Эльзу, а безобразную пегую корову и злилась. В узком коротком платье, без любимой толстовки с капюшоном, она чувствовала себя словно улитка без домика: страшной и голой.

Мира щелкнула селфи, отправила маме с красным от злости смайлом.

«У-у, чукучук¹, ты ж моя барахсанушка²!» – в ответ мама разразилась розовым градом сердечек и поцелуев.

Конечно, это же не ей позориться перед всей школой. Мира возмущенно цокнула, кинула гифку с бьющимся об стену котом и повернулась к сцене. Девочка в малиновой кофте играла на электропианино музыку из «Гравити Фолз». До нее танцевали какие-то крашеные кейпоперши, отличница-везде-олимпиадница из шестого «А» слишком громко читала Ахматову, а низкорослая, коренастая самбистка показывала, как одним ударом вырубить парня. Очень даже полезный навык. Зал аплодировал, музыка гремела, коленки у Миры подкашивались.

Зазвучала знакомая мелодия. Крис с улыбкой поп-дивы под бурные аплодисменты зала вышла на сцену и запела.

– Хоть в чем-то не идеальная, – хмыкнула Мира, отметив про себя, что голос у Крис слабоват для этой песни, и осеклась. А сама-то лучше? Голос Мире достался от мамы: стройный, якутский, с переливами. Учитель пения начальной школы не раз говорила, что надо бы в хор или на вокал. Но маме всегда было некогда. И без того приходилось мотаться с работы домой, чтобы возить Миру в школу. В Москве не было ни бабушек, ни дедушек. Все остались в Якутске. А голосом ведь заниматься надо.

– Ты следующая, – одернула Миру Бронислава Павловна. – А корона где?

Цепким взглядом классная обвела костюмерную и проворно выудила спрятанные Мирой под скамейку оленьи рога.

Теперь Мира стояла перед сценой бледная и напуганная, зато с огромными белыми рогами на голове.

–А-п-л-о-д-и-и-и-и-с-м-е-н-т-ы Кристине Воронцовой! – провозгласил ведущий нараспев, – Следующая конкурсантка исполнит песню на родном якутском языке. Встречайте – Мира Турахова!

Бежать. На фиг четверку по литературе. На фиг всё! Мира развернулась и уперлась в крепкий, внушительный бюст Брони.

– С Богом! – шепнула классная и вытолкнула Миру, как парашютиста из самолета, на сцену.

Свет ослеплял. На ватных ногах Мира подошла к микрофону. Кровь застучала в ушах: «Тэн-дэн-дэн». «Пожар. Наводнение. Землетрясение.» – умоляла Мира неизвестно кого. Несколько секунд вступления песни длились бесконечно. «Тэн-дэн-дэн» – сердце неистово колотило в бубен. «Пожар. Наводнение. Землетрясение.» – эхом отзывалось в голове.

Мира закрыла глаза. Голос птицей вырвался из груди и полетел над залом. Звонкий и чистый. И вместе с ним взметнулась стайка незнакомых, звучащих, точно хор, глубоких, сильных голосов.

«Тэн-дэн-дэн» – бубен грохотал уже где-то над головой. «Пожар. Наводнение. Землетрясение», – невидимые голоса призывали огонь, воду и силу земли пробудиться.

Мира не видела зал. Она пела о зеленых, бескрайних полях далекой, но забытой родины. Там ярко светит солнце, и ветвистые оленьи рога цепляют голубой подол неба. Музыка давно смолкла, в зале наступила тишина. Только Мирин голос в сопровождении многоголосого а капелла звучал под глухие удары сердца колотушкой в туго натянутую кожу бубна.

Внезапно солнце померкло. Земля пошатнулась. Кто-то закричал.

«В здании пожар! Всем немедленно покинуть помещение!» – загудела сирена.

Актовый зал заполнил едкий дым. Пол снова зашатался, что-то с грохотом упало. Ноги ослабели. Сознание Миры застыло на краю, то возвращаясь туда, откуда доносились выкрики и топот спешащих со всех ног людей, то завороженно глядя в темную, оживающую бездну, будто не решаясь: сделать шаг вперед или бежать, не оглядываясь.

Оглушительный удар пришелся промеж лопаток. Мира почувствовала, как падает. Ее будто выбросило из привычного мира. Из тела. Прежние звуки и очертания исчезли. Остались только голоса, вырастающие в высокие черные тени.

– Пожар! – ликовал невидимый маленький мальчик.

– Наводнение! – хохотала древняя старуха.

– Землетрясение! – тихо шептал старик.

– Удаhан кэллэ³! – завывали они втроем.

1 Учукучук – якутский возглас обозначающий умиление.

2. Барахсан – частица модальная, выражает любовь, ласку, уважение иногда с оттенком жалости

3. Удаhан кэллэ – удаганка (шаманка) пришла

2

Темнота кружилась, голоса шептали, выкрикивали, причитали. Невыносимая боль клевала виски. Мира открыла глаза и сразу зажмурилась от приступа дурноты.

– Ой, очнулась, очнулась! – Бронислава Павловна положила горячую руку Мире на лоб. – Водички хочешь?

Мира слабо мотнула головой. Алая вспышка боли тут же вонзилась в затылок.

– Потерпи, деточка, сейчас скорая приедет. – Бронислава Павловна сидела рядом, вцепившись в тонкое запястье Миры. Пахло мокрым асфальтом и прелой листвой, спину обдавало идущим от земли холодком – значит, они на улице, скорее всего, во дворе школы.

Мира сделала еще одно усилие открыть глаза: земля качнулась, закрутилась, как карусель, пятнами поплыла перед глазами. Миру затошнило и вырвало.

– Давай, давай, – приговаривала классная, помогая Мире лечь обратно. Она обтерла ей лицо и снова спросила: – Легчает?

Мира утвердительно промычала. Боль чуть-чуть уменьшилась, и земля наконец перестала вращаться.

– Сюда! Сюда! – Завопила Бронислава Павловна, резко подскочив. – Доктор идёт. Слава тебе Господи!

Мира попыталась сесть, но тело не слушалось. Руки и ноги весили целую тонну. Ну хоть голова не кружится.

– Лежи! – приказала Броня, изо всех сил махая врачам скорой.

Парень в синей спецовке, с оранжевым чемоданчиком быстро шагал в их сторону. Молодой, улыбчивый, с длинным кудрявым хвостом и будто светится весь. Точно за спиной у него гирлянда новогодняя горит. Мира моргнула, и сияние исчезло.

Присев рядом на корточки, доктор взял Миру за руку и нащупал пульс.

– Долго пробыла без сознания?

– Минут пять или десять. Школу тряхануло, свет выключился, а потом дым повалил. Мы давай быстро учеников эвакуировать, – сбивчиво пересказывала Бронислава Павловна, – Все выбежали уже, а я смотрю – кто-то лежит. Видно, упала и головой стукнулась. Подхватили с мальчишками её и на воздух. Вот только в себя пришла.

Доктор измерил давление, покачал головой.

– Голова не кружится?

– Вырвало ее только что, – поспешила сообщить Броня.

– Со мной всё в порядке. – с нажимом на “в порядке” сказала Мира и опираясь на еще слабые руки кое-как села, прислонившись к дереву. На ней было всё то же белое короткое платье, только кто-то снял с нее сапоги. Рогов, слава оладушкам, тоже не оказалось. Боль разливалась горячей лавой по затылку, но уже становилась скорее ноющей, чем режущей.

Доктор внимательно осмотрел Миру и принялся что-то строчить на бумажке.

– Родителей вызвали?

– Я здесь! – раздался за спиной мамин взволнованный, запыхавшийся голос, и тонкие ледяные пальцы коснулись плеча.

– Я здесь, доча, – повторила мама, с тревогой глядя на Миру.

– Сотрясение есть, но ничего критичного. – успокоил доктор, протягивая маме листочек. – Постельный режим на пару дней и проконсультируйтесь у невролога.

– Господи боже, последний раз землетрясение в Москве десять лет назад было! И то слабее! – Бронислава Павловна схватилась за сердце, – Ой и мне давление смерьте, пожалуйста, доктор, голову аж повело.

Броня захватила внимание молодого доктора. А Миру снова бросило в жар.

– Землетрясение? А папа где?

– Машину паркует, – сказала мама, кивнув в сторону стоянки, – Дома люстра ходуном ходила. Жутко, конечно. Но сейчас уже всё успокоилось.

Мама взяла Миру за руку.

– Ты как?

– Нормально, только затылок болит, – ответила Мира, возвращаясь к своим мыслям: землетрясение, пожар… – А наводнения не было?

– Этого еще не хватало! – охнула Бронислава Павловна, рассасывая валидол, который дал ей доктор, – Трубу в туалете разве что прорвало. Проклятье какое-то.

Проклятье… Миру снова замутило. Она глубоко вдохнула холодный воздух и прикрыла глаза.

– Мам, поехали уже домой.

3

Нести себя, как ребенка, на руках Мира не позволила. Опираясь на маму, кое-как доковыляла до машины. Папа завел мотор и тронувшись с места, немного наигранно улыбнулся, типа подумаешь ерунда-то какая. Ну, в обморок упала. Посреди выступления. У всех на глазах. А потом лежала как дохлая кошка под деревом. С кем не бывает?

Ни с кем. Только с законченными идиотками. И типичный папин супер-оптимизм никак не спасал от надвигающегося чувства позора. До столкновения: три-два-один. Мира отвернулась к окну.

Москва напоминала банку с муравьями, которую только что хорошенько потрясли. На Вернадского набилась километровая пробка. Люди суетились, сигналили, спешили. Радио сообщило, что землетрясение магнитудой шесть баллов в Москве стало отголосками подземных колебаний в море Лаптевых. Пострадавших и раненых нет.

– Шесть баллов, – повторил папа и присвистнул.

В голове заметались сомнения, собирая в кучу страх, тревогу и осколки вины. Разве можно вызвать землетрясение по желанию? Одной мыслью? Нет. Так не бывает. Это просто совпадение.

– А море Лаптевых – это где-то рядом с Якутией? – Мира надеялась, что вот сейчас папа начнет смеяться над ее познаниями в географии. И ни Якутия, ни она сама не имеют никакого отношения к этому землетрясению.

– Ага, в Заполярье, – папа не засмеялся. Кивнул на маму серьезно и спросил, – У тебя ж там родня?

– Да, усть-янские по отцу,

– А по матери? – названия Мире ни о чем не говорили, но что-то внутри кольнуло – спроси.

– Из Вилюйска. – коротко ответила мама и как-то слишком резко дернула “собачку”, закрыв на молнию разинутый черный рот своей сумки.

– Там же знаменитая удаганка жила?

Внутри у Миры от папиного вопроса похолодело. Словно её голой выставили на якутский мороз. Зимой там минус пятьдесят и ниже. Мира не помнит, но мама рассказывала, что это жесть как холодно.

– Удаганка? – переспросила она, вдруг послышалось.

– Так женщин-шаманок называют. Якутские удаганки одни из сильнейших были. В старину, говорят, людей лечили, могли вызвать дождь, засуху, ураган, – папа любил всякие истории, особенно связанные с мистикой и загадками, – Вроде и сейчас люди с даром рождаются. Ань, твоя же тетка рассказывала про какого-то шамана в вашем роду?

Мама нахмурилась.

– Не забивай ребенку голову. Мало ли кто и что болтает.

Маленькая морщинка, похожая на птичку села ей на лоб. Мира знала, что птичка-морщинка – это знак, что дальше разговаривать с мамой бесполезно.

– Интересно просто, это же как-то наследуется, – папа птичку-морщинку похоже не заметил.

Мира ловила каждое слово. А мама хранила молчание.

– У нас вот точно ничего подобного в роду не было, – продолжал папа. Он умел вести разговор в одиночку, – А то сейчас бы как вдарил в бубен, чтоб эта пробка проклятая быстрее рассосалась.

Папа засмеялся. Он родился в Заречье. А его мать из Ростовской области приехала по распределению в Якутск, там и встретила деда. Смешанная кровь: и русский – не русский, и якут – не якут.

– Ну и Слава Богу, – мрачно отозвалась мама и вдруг сердито добавила, – Быть шаманом – это не дар, а ноша, нести которую приходится в одиночестве. Никому такого не пожелаешь. Так что не надо выдумывать и желать того, о чем ничего не знаешь.

Папа наконец увидел птичку-морщинку на мамином лице и, озабоченно крякнув, переключился на дорогу.

В машине стало тихо. Даже радио заглохло. Помехи, наверное. Где-то вдалеке позвякивали колокольчики: «Тень-Дзень, Тень-Дзень». Настойчиво, с каждым разом всё громче и ближе. Мира обернулась на звук, между машин прямо по дороге шла пожилая женщина в длинном якутском платье словно только что со старинной фотографии. В седых заплетенных в длинную косу волосах звенели бубенцы. «Тень-Дзень», – пропели звонко. Женщина вцепилась в Миру взглядом мутных, белесых как у вареной рыбы глаз. Скрюченная точно птичья лапка ладонь обшаривала воздух.

В ужасе Мира отпрянула от окна. Руки дрожали, будто костлявые пальцы могли до нее дотянуться.

– Ты чего дергаешься?

– Да там женщина какая-то странная, – быстро проговорила Мира показывая на ряд машин, где только что её видела.

Папа вытянул шею и прищурился. На обочине и правда была женщина: в грязной футболке, рваных штанах, с короткими всклокоченными волосами. Она громко хохотала и показывала водителям средний палец.

– Сумасшедшая какая-то, – папа пожал плечами, – Тут таких полно.

Мира вжалась в кресло, откуда-то издалека еще доносился перезвон. Вроде же не так сильно головой ударилась. Или она тоже сумасшедшая? Дрожь внутри продолжала раскачиваться точно маятник.

– Тьфу ты, черт!

Папа выругался. Большая черная тень прыгнула на капот машины.

– Совсем эти вороны ошалели!

4

Когда добрались домой, уже стемнело. Аппетита не было. Голова болела, от запахов мутило. Отказавшись от ужина, Мира закрыла шторы и легла. Мысли тут же ворвались толпой и закружились вокруг дурацкого конкурса. В телефоне тоже не было спасения. В чате класса миллион сообщений про пожар, землетрясение, фотки и видео с конкурса. К счастью, Миру никто не успел заснять.

«Удаhан кэллэ», – жуткие слова вынырнули из общего потока тревожных мыслей. Что это вообще означает?

– Алиса, как переводится Удаhан кэллэ? – спросила Мира, особо не надеясь на внятный ответ. Вряд ли Алиса знает якутский.

– Удаганка пришла, – бодро отозвалась Алиса.

Мира хмыкнула. Ого, до чего прогресс дошел. Окей, какая удаганка? Куда пришла? Зачем пришла? Этого Алиса точно не знает. В памяти возникли тени, привидевшиеся перед тем, как Мира грохнулась в обморок. По спине пробежал колючий холодок. Сердце забилось быстрее. Мира сделала глубокий вдох и медленно, как советовали психологи в интернете, выдохнула.

– Хотугу дойдуттан. Из северной страны, – прохрипела Алиса низким старушечьим голосом, – Холорук кыыл буолан. Свирепыми вихрями став. Ытыллан кэлбит хотун! Кружась сюда, прибывшие мои госпожи! Тогус муостаах оттон дэлбэ дунгурбун! Имеющие девять рогов и громадный бубен свой!

– Алиса, выключи! – заорала Мира, наконец выйдя из охватившего ее оцепенения. Вскочила с кровати и со всей силы стукнула пластмассовую головешку голосового помощника, – Выключи! Выключи! Выключи!

Алиса замолкла. Мира слышала только свое дыхание. Шумное и частое. Это еще что за фигня?

– Удаганка пришла, – как ни в чем не бывало сообщила Алиса своим обычным голосом.

Ноги вросли в пол. Мира прижалась к тумбочке, не в силах пошевелиться. Под кроватью. Под столом. За тумбочкой. Везде монстры. Или как их там папа называл? Абаасы?

– Удаганка пришла, – повторила Алиса.

Мира покосилась на дверь, сквозь тонкую щелку лился свет. Отклеившись от тумбочки, она, не раздумывая выбежала из своей комнаты.

Словно островок безопасности, маленькую кухню озарял теплый свет настольной лампы А за пределами пол – это лава, кишащая монстрами. Как божок этого островка, за столом сидела мама. На натянутом в пяльцах полотне она вышивала двух белых танцующих птиц. Стежки ложились ровно и аккуратно. Вдох – иголка вверх, выдох – прокалывает плотную ткань и исчезает. Исчезают монстры. Исчезает колотивший еще минуту назад страх. Всего-то Алису заглючило. Искусственный интеллект, что с нее взять.

– Красиво, – сказала Мира, прислушиваясь к разливающемуся по телу спокойствию.

– Стерхи. Говорят, увидеть танец стерхов – к счастью.

– Кыталык. – слово само сорвалось с губ Миры. Будто это не она, а кто-то за нее произнес.

– Что? – Мама подняла растерянный взгляд, – А, да, Кыталык – стерхи по-якутски.

Мира судорожно отхлебнула воды, с каких пор она говорит по-якутски? И вдруг неожиданно для себя спросила:

– Мам, а это правда, что в твоем роду шаманы были?

Иголка в маминых руках замерла, а затем сделала три быстрых стежка. И у танцующей птицы на крыльях стало появляться черное оперение.

– Я не знаю, бабушка не любила рассказывать о своих родственниках. Её маленькой на воспитание в другую семью отдали.

– Зачем?

– Да кто же знает. Семья у них была не бедная, может от болезни прятали или еще почему. Потом, конечно, забрали, когда ей уже четырнадцать было. А она школу как закончила, замуж вышла и уехала в другое село. С семьей общалась мало. И меня однажды сильно отругала, когда я фотографию прадеда взяла.

Мама говорила, не отвлекаясь от рукоделия. Она вышивала гладью, словно рисовала кисточкой масляными красками по холсту. И при этом светилась, совсем как тот доктор сегодня. И почему Мира раньше этого не замечала?

–Я маленькая была, помню, спала и вдруг проснулась резко, словно окликнул кто-то. Я давай маму, бабушку звать, а в доме никого. Дом старый, половицы скрипят, будто ходит кто и вздыхает тяжело. Мне страшно стало. Смотрю, на комоде фотография стоит: сухонький старичок, седой весь, а глаза добрые. Я фотографию схватила и разговаривать с ней начала, как будто не одна я в доме, а с дедом. И что интересно, он мне отвечал. Приснилось, наверное. Бабушка меня спящую с этой фотографией нашла. Ругала потом сильно.

– А деда как звали? Что он тебе говорил?

– Миттэрэй деда звали – Дмитрий по-русски. Что говорил – не помню. Только потом, когда уже в университете училась, к бабушке приехала в старый дом и там мне дед приснился. Во сне сказал, скоро дочка у меня родится и мир принесет. Мне так слово «мир» запомнилось, так тебя и назвали. На твое рождение действительно все родственники собрались, бабушка даже сестер позвала, а потом мы к ним в Вилюйск ездили. Помнишь?

– Нет, когда это было? – Мира нахмурилась. Она правда мало что помнила про Якутск, а про эту поездку вообще впервые слышала.

– Тебе пять лет было, – Мама замолчала, будто раздумывая рассказывать ли дальше. Она разгладила вышивку рукой и продолжила, – Бабушка тогда отказалась ехать и нас всё отговаривала. Я давно в Вилюйск хотела съездить. А надо было бабку послушаться.

– Почему?

Мама зажмурилась. Иголка уколола палец. Красным бисером на коже выступила кровь.

– Мам, что случилось в Вилюйске? – Мира повторила вопрос.

Но раковина уже захлопнулась. Мама вздохнула, завязала нитку в узелок, свернула вышивку. – Поздно уже, спать пора.

– Мам, ну расскажи!

– Да, нечего рассказывать. Ложись, тебе доктор спать велел побольше.

Мама ушла в спальню, забрав с собой свет. Мира включила фонарик на телефоне и развернула вышивку. Две изящные птицы замерли в танце. У одной было черное оперение на крыльях, а другая полностью белоснежная.

Мира легла в кровать. Вышитые птицы так и стояли перед глазами, увлекая в полный тревоги сон.

Похожая на коршуна тёмная туча проглотила небо. Внезапно налетел холодный, хлесткий ветер, разметал по двору заготовленное на зиму сено. Взбудораженные собаки протяжно завыли. Буря взялась ниоткуда.

Из балагана вышел сухонький старичок и подняв помутневшие глаза к небу, сощурился. Раскаты грома с диким хохотом громили землю. Словно желая показать свою силу, ветер резко схватил с петель калитку и швырнул ее под ноги старику.

– Кёр бу¹, Кёр бу! Какая наглость! – Старик погрозил туче кулаком, поднял калитку и прислонил ее к забору палисадника, – Уй, девка адьарайская²! Пропадешь в своей злобе!

Небо загремело ещё яростнее, словно кто-то неистово бил тяжелой колотушкой в кожаный бубен. Ветер закружился по земле, поднимал пыль и мелкие камни в воздух, сплетаясь в черный, тугой как девичья коса вихрь. На улице потемнело, казалось, весь свет в мире погас. Воздух заполнился невыносимо тлетворным запахом паленой шерсти.

Вихрь ходил кругами по двору, ломал всё на своем пути. И лишь какая-то неведомая сила не подпускала его к балагану³.

Старик, которому на вид было лет сто, стоял неподвижно. Только полинявшая рубаха надувалась пузырем как парусина.

– Духи выбирают кому дар шаманский достанется. – Старик говорил тихо, но слова его разносились по всему двору. – Если кто сам себя шаманом назовет, у духов клянчить начнет, проклятье получит, вместо дара.

Старик сплюнул.

– Остановись, тебе говорю, себе худо причинишь!

В ответ буря взревела по-волчьи: громко, отчаянно, призывая одноногую смерть из ледяной долины в помощники. Вихрь взметнулся и начал расти. В миг стал выше столетней лиственницы и обрёл очертания черного великана с кулаками наковальнями, ногами-бочками. Вихрь-великан прыгнул, и земля дрогнула.

Старик закрыл глаза, будто не замечая нависшей смерти. И что-то беззвучно шептал. Только тонкие губы, прятавшиеся под густой поседевшей бородой, быстро шевелились. Черный-великан замахнулся, готовясь прихлопнуть старика как муху одним ударом. Всю злобную силу вложив в один погибельный рывок, бросился вперед как бешенный пёс.

– Киэр бар⁴! – рявкнул старик. Голос его сталью разрезал воздух. Вихрь с размаху, налетевший на невидимую скалу, отскочил и рассыпался. Буря завизжала от боли. Но ветра, перестав подчиняться, в испуге разлетались в стороны.

Руки старика задрожали, ноги подкосились, тело обмякнув, повалилось на траву. Луч солнца, точно огненный батас⁵ озарил небосвод. Буря, подхватив свои юбки, гремя ругательствами, убиралась прочь.

– Кырыыстаах⁶ удаган⁷, проклятье на весь род накликавшая, – послышался слабый, прерывистый шепот старика, – Когда копье белого света пронзит сердце твоего потомка, лишь тогда наступит освобождение роду вашему проклятому.

Глаза старика обратились к небу, дорожка из солнечных лучей спустилась на землю. И могучий орёл, сорвавшись с крыши балагана, взмыл вверх.

1. Кёр бу (пер. с якутского)– Погляди-ка! Смотри-ка!

2. Адьарай – устаревшее название абаасы – демоны нижнего мира.

3. Балаган – традиционноное зимне-летнее жилье якутов

4. Киэр бар (пер. с якутского) – Убирайся прочь.

5. Батас -старинное холодное оружие в виде большого ножа, насаженного на длинную рукоятку

6. Кырыыстах (пер.с якутского) – проклятый

7. Удаганка – шаманка.

5

Неделю Мира провела не снимая пижамы. «Ничего не было», – твердила она, заправляя торчащие в разные стороны тревожные мысли под ободок напускного спокойствия.

Свидетелей своего позора, оленьи рога и костюм, она похоронила под джинсовой горой в чёрной дыре гардероба. Вот бы и назойливые воспоминания о провальном выступлении на конкурсе потерялись там как какая-нибудь пара носков.

Соблюдая главное правило, не открывать школьный чат и представлять себя на каникулах, Мира забивала себе голову всякой ерундой: сериалами, играми до звездочек перед глазами в телефон и иногда, так уж и быть, снисходила до домашки… «Ничего не было» – мантра номер один.

Всё испортил участковый педиатр. Корявым почерком нацарапал в справке «здорова» и радостно отправил с понедельника в школу. «Вот подстава», – Мира рассчитывала отсидеться на больничном подольше. Пока всё не уляжется. Прикидываться валенком проще из дома. А в школе… Вряд ли ей так просто всё забудут. Дурацкий олений костюм… И как во время выступления пол заходил ходуном. А Мира, самым идиотским образом, грохнулась в обморок прямо на сцене. Статус первой чудилы школы, считай, обеспечен.

Показательный приступ головной боли помог заполучить дополнительные три дня. Три вшивых дня. Когда требовался минимум месяц, чтоб из коллективной памяти класса ее позор вытеснило чем-то другим. Надеяться, что в ближайшее время кто-то так же облажается, крайне глупо.

В идеале, конечно, слечь по серьезному. С температурой, затяжным кашлем и двухнедельным курсом антибиотиков. Мира даже согласна была загреметь в больницу и терпеть болезненные уколы дважды в день, лишь бы не в школу. Но природа наградила ее пуленепробиваемым иммунитетом. И если кому-то достаточно стакана ледяного сока для полноценной ангины, то у Миры такой номер не пройдет.

Перебирая все известные болезни и способы их «заработать», Мира вспомнила, как однажды в парке папу укусила оса. Лицо раздулось за секунды шариком и под пугающий вой сирен его увезли в неотложку. Выглядело впечатляюще. А папа еще две недели потом пил лекарства и не ходил на работу… А что? Отек Квинке – вполне рабочий вариант откосить от школы. Осталось только придумать, на что заменить осу. Мира пробежалась глазами по комнате, сходила на кухню, заглянула в холодильник. Ничего такого, чем можно было наесться до отека Квинке не обнаружилось. К сожалению. Хотя, вроде по телеку говорили, что пыль тоже мощный аллерген. Если повезет, то и астматический приступ хватить может – а это гарантированный месяц больничного.

Мира воодушевилась. Миссия, однако, осложнялась тем, что мама с недавних пор стала ярой фанаткой уборки и соответственно убежденной пыле-ненавистницей. Она где-то вычитала, что раствором соды с морской солью можно смыть негативную энергетику, повинную в ссорах и других семейных неурядицах. И теперь постоянно что-то чистила, терла, мыла. А по выходным вообще пускалась во все тяжкие: с зубной щеткой драила батареи или взобравшись на стремянку «генералила» до блеска потолки. М-да, каждый сходит с ума по-своему. Единственным местом куда мама по какой-то необъяснимой причине не заглядывала – была кладовка. А может как раз там и скрывался источник проблем, которые с завидной регулярностью лихорадили их семью, не смотря на все мамины сода-солевые старания? Во всяком случае пыль там точно была.

Ключ отыскался сразу. Будто чья-то невидимая рука вытащила нужную связку из ключницы и услужливо протянула Мире: “Открой меня”. Замок послушно поддался, дверь скрипнула и отворилась. Внутри было тесно. У стены стоял стеллаж, сверху донизу набитый забытыми, давно ненужными вещами. Мира окинула взглядом кладовку, стащила с полки первую попавшуюся коробку и принялась изучать содержимое. Ничего интересного – старые книги, конспекты и прочие пылесборники. Поморщилась, как от зубной боли, заметив мешок с пассивно-агрессивно выглядывающими ветвистыми рогами. И вдохнула поглубже: приступ аллергии сам себя не вызовет. Кстати, если с аллергией не выгорит, можно попытать удачи с зубами.

Рядом с рогами в толстой черной папке Мира увидела свои детские рисунки. Маленькой она обожала лошадей и разрисовывала ими всё вокруг. «Джесегей» – всплыло в голове непонятное слово. Мира аж поперхнулась и закашлялась. Может приступ аллергии начинается? Но, кашель быстро сошел на нет, а возникающие сами по себе якутские слова уже начинали порядком напрягать. Мира не говорила по-якутски. Ни слова не понимала.

«Наверное, когда-то от мамы услышала», – такое объяснение показалось логичным. Окей. Надо будет потом спросить, что значит это «Джесегей». А сейчас найти бы что-то очень старое, где пыль еще с прошлых времен затаилась. На верхней полке хранились вещи из бабушкиной квартиры – пойдет. Мира принесла табуретку и из самого дальнего угла извлекла потертый, дырявый пакет с фотоальбомами.

«Пять лет» прочитала она на обороте фото, где сидела счастливая девочка с пухлыми щечками, аккуратно заплетенными косичками, озорные черные глаза сияли, а брови и ресницы были как у всех нормальных людей одинакового цвета. Мира отложила карточку. Вот же была она когда-то как все! А теперь? Не зря ее в школе барсучихой прозвали. На уроке по «Окружайке» картинки показывали, Антипин тогда заржал, что барсучиха на Миру похожа – такая же черно-белая морда. Так и приклеилось. Страшно подумать, какое еще прозвище после «потрясающего» в прямом смысле выступления ей дадут.

В другом альбоме хранились открытки с изображением Якутска и куча пожелтевших монохромных фото, с которых сквозь тонкие ниточки глаз смотрели незнакомые люди. Мира пролистала фотографии и собиралась уже убрать их обратно, как вдруг из одного альбома выпал мятый, запечатанный почтовый конверт. Немного поколебавшись, Мира осторожно оторвала бумажный край. Сложенный пополам, ветхий листок бумаги лег ей на ладонь.

На листочке – карандашный набросок. Дыхание на мгновение сперло. Воздух внезапно стал слишком тяжелым, чтобы сделать вдох… Исполинская лиственница возвышается над бревенчатым трапециевидной формы домом, крыша которого как париком поросла травой. Рядом с домом старик. Лицо его покрыто густой рябью морщин, глубоко засевших на лбу и вокруг глаз. Тонкие губы прячутся под лихо закрученными кверху усами, переходящими в узкую редкую бороденку. Волосы непослушным ежиком топорщатся в стороны. И цепкий взгляд внимательных глаз изучает Миру. Словно не она смотрела на рисунок, а карандашный портрет пристально ее разглядывал. Тот самый старик и тот самый дом, что она видела этой ночью во сне. «Дед Митрий, 1903 год», – подписал кто-то красивым ровным почерком.

– Мит-тэ-рэй, – шепотом произнесла Мира. Старик кивнул.

Что? От неожиданности руки выронили листок. В кладовке горела всего одна лампочка, тусклый свет едва пробивался сквозь царивший там полумрак.

– Показалось. – успокоила себя Мира.

«В который раз,» – пронеслось в голове.

Мира подняла рисунок. Старик неподвижно сидел на скамейке возле дома. Светлая рубаха, темные штаны, заправлены в высокие сапоги. Солнце мягко припекает затылок. Горький вкус полыни во рту. И кузнечики стрекочут так громко, что голова начинает кружится.

Воздух дрожит: плотный, тягучий и мутный точно вода в аквариуме. Дед встаёт со скамейки и теплая, невесомая ладонь касается плеча Миры.

– Идем, – говорит он.

Ни страха, ни беспокойства, ни волнения. Только в ушах шумит, но это всё кузнечики. Вслед за дедом Мира идет по зеленой траве. Острые изумрудные травинки впиваются в голые ноги. Щекотно. Рядом гуляют лошади. Их большие, сильные тела мелко вздрагивают, отгоняя хвостом назойливых слепней. Трава в поле выше головы. Мире пять. Со всех сторон, куда ни глянь – небо.

– Хочешь погладить? – говорит дед, подводя Миру к снежно-белой кобылице.

Еще бы! Лошадь на ощупь гладкая, теплая, с запахом свежего летнего сена. Мира прижавшись щекой к мощной шее, обнимает лошадь руками. Грубый конский волос колет нос. И Мира чихает. Смех вместе с трепетным чувством счастья разливался теплом внутри.

А потом они идут по дороге: Мира, дед, лошади. Сверху искоса поглядывает на них, улыбаясь, покровитель лошадей, наделяющий людей, силой и талантом – бог Джесегей.

–Дальше – сама. – Миттэрэй останавливается.

Дорога огибает широкое поле и поднимается вверх, на сопке виднеется знакомая красная крыша родного дома. Мира кивает и бежит по пригорку вверх.

– Мимо старого балагана² не ходи! – кидает вдогонку старик Миттэрэй и пропадает из виду.

В два счета Мира обгоняет соседский коровник и рыбкой ныряет под забор. Во дворе никого. Все давно уже в доме собрались за огромным резным столом на ужин. Румяные оладушки, воздушное облачко кёрчеха³ с голубичным вареньем и горячий, наваристый утиный суп. Живот просыпается и урчит.

Откуда ни возьмись под ногами оказывается булыжник. Подлая подножка валит Миру на землю. Колени обжигает огнем. На глазах выступают обидные слезы. Старый балаган глядит тревожно темными заколоченными окошками. “Беги!” – хор кузнечиков заводит яростный набат. На крыше что-то шевелится. Громадная тень, взметнувшись над мохнатой крышей, оборачивается чернющей вороной. И пикирует вниз.

– Мама! – вскрикивает Мира и наконец поднявшись, опрометью бросается к дому.

– Кёр! Кёр! – злобно вопит ворона. Тяжелые крылья хлопают над головой и железные когти успевают царапнуть нежную кожу через тонкий хлопок платья.

– Мама! – кричит Мира, задыхаясь от боли и ужаса, – Мама!

Ворона делает круг. Возвращается, обнажив когти-ножи. Угольки глаз полыхают неистовой ненавистью. Мира успевает прикрыться ладонью, когда стальной клюв камнем врезается в левую бровь. И мир исчезает.

Удаганка – шаманка

Балаган – старое якутское жилище трапециевидной формы

Кёрчех – национальное якутское лакомство, взбитые специальным образом сливки.

6

Перед глазами расплывалась комната, в ушах звенело Мира лежала на полу у себя дома. Вокруг были разбросаны листочки, изрисованные лошадьми. Как будто Мира рисовала их несколько часов подряд, а потом устала и заснула.

Дед. Лошади. Ворона. Мира коснулась пальцами левой брови: ей что, всё приснилось?

Она резко вскочила и подошла к зеркалу висевшему на двери. Лицо было бледным, слегка отекшим как после сна, но больше ничего необычного. Никаких царапин или других вороньих отметин, хотя бровь отчего-то саднила.

– Окей, гугл, как понять, что у меня галлюцинации? – Мира вернулась в комнату и взяла телефон со стола.

Поисковик услужливо выдал список ссылок, кликнув по первой попавшейся Мира прочла: «Галлюцинации – это когда человек видит то, чего нет на самом деле, часто появляются на фоне психического расстройства». Последние слова камнем упали и внутри Миры словно дыра образовалась, из которой уже тянуло холодом.

Она опустилась на пол и стала собирать рисунки: не хотелось, чтоб мама увидела это внезапное стадо лошадей. Если у Миры и помутился рассудок, то она попробует разобраться с этим пока сама. Может надо выспаться хорошо или меньше играть в телефон, не смотреть телевизор. «И тогда все пройдет» – уверяла себя Мира, а из дыры внутри холод растекался по спине, холодил шею и плечи. Мира поежилась.

На одном из рисунков она увидела маленькую девочку, напуганную рядом с темным пятном старого балагана. Левая бровь и ресницы у девочки были наполовину белые. Мира смотрела на рисунок, и картинка оживала в голове потерянными воспоминаниями: они с мамой поехали в Вилюйск. Там по всюду гуляли лошади и сердце Миры радостно билось при каждой встрече с ними. Мира помнит, как бегала босыми ногами по мягкой влажной траве и как мама весело смеялась, болтая с тетушками.

А потом, эта птица. Огромная и черная. Она свила гнездо на старом балагане. Мама предупреждала туда не ходить. Но Мире было любопытно. Балаган весь порос травой и издалека напоминал мохнатого крупного зверя, что прилег отдохнуть. Так хотелось его погладить.

Ворона напала внезапно. Она как будто только и ждала момента, когда Мира подойдет ближе. Глаза у нее были злобные и она всё время кричала «Кёр! Кёр! Кёр!».

Что было дальше, Мира помнила смутно. Кто-то выбежал, размахивая палкой и отчаянно ругаясь на птицу. Миру подхватили на руки. Причитая и охая, занесли в дом, и тогда кто-то наконец заметил, что бровь у Миры стала совсем белая.

– Она ее пометила.

– Кто? Ворона? – раздраженно спросила мама, прижимая к груди маленькую Миру.

Тетка в ответ отрицательно покачала головой.

Мира убрала рисунки в стол. Когда она расспрашивала маму как появились эти ужасные белые пятна на её лице, мама отвечала, что от испуга. И никогда не упоминала дурацкую птицу со старого балагана и тем более, что Миру кто-то таким образом зачем-то пометил. Мира злилась. Она взяла рисунок с балаганом и разорвала его в клочья. Легче не стало.

Через час вернулись родители.

– Голова не болит? – первым делом спросила мама.

– Нет, — Мира даже не взглянула.

—Чего злая такая?

– Ничего.

–Уроки сделала? – Мама смотрела на Миру пытаясь понять, что стряслось.

– Сейчас сделаю.

Если представить душу как комнату, то Мира закрыла ее на семь замков, а на окно повесила решетку.

– Завтра в школу. – сказала мама скорее растерянно, чем строго.

7

На следующий день Мира не стала притворяться больной. Она молча собрала рюкзак и вышла из дома в привычное время. На остановке, как всегда, стоял автобус, идущий до школы. Завидев его, Мира замедлила шаг, словно спешить ей было некуда. Она сделала большой крюк, огибая неглубокую лужу, затем шла как канатоходец по бордюру, а потом только по красным кирпичикам тротуара. Автобус нетерпеливо зашипел, плюнул недовольно газовым облачком и обиженно уехал.

Мира перешла дорогу и быстро, будто совершая что-то противозаконное, спустилась в подземку.

В метро утренний поток людей безразлично подхватил Миру и точно мелкую рыбешку вынес к ближайшей платформе. Как только двери подошедшего вагона открылись, толпа хлынула вперед, проталкивая впередистоящих глубже в тощее, обшарпанное нутро старого поезда. Поезд вздрогнул, взвыл как дикая собака и помчался в туннель.

Мира прислонилась к противоположной выходу двери вагона. В окошках мелькали проносящиеся мимо огоньки. Поезд завывал, мигал лампочками, делал остановки, шумно вдыхая и выдыхая людей на станциях. Мире подумала, что так могла бы кататься так целый день, по кругу. И никто и не заметит, что она не в школе.

По среди темного тоннеля вагон заскрежетал зубами и резко затормозил. Свет погас. Так иногда случается – Мира знала. Техническая остановка. Но почему-то ей вдруг нестерпимо захотелось выбраться, распороть кожаное брюхо вагона, разомкнуть плотно сомкнутые челюсти дверей, вынырнуть на свежий воздух, а не сидеть запертой в вагоне и ждать пока поезд не тронется вновь.

Вагон шумно вздохнул. Люди застыли в прежних позах: уткнувшись в телефон, прикрыв глаза или опершись на поручень. В тусклом свечении аварийного освещения шевелились только тени.

Грузная черная тень давила на плечи немолодой худенькой женщины в пушистой шапке с кошачьими ушками. Рядом со сгорбленной бабусей сидела такая же горбатая серая тень. А над спящим на руках матери малышом парила еле-заметная похожая на гусеничку полупрозрачная белая тень.

Мира зажмурилась. Это обман зрения. Игра света. Или еще какая-то другая ерунда, которую точно можно объяснить с точки зрения физики, если ее знать, конечно.

Сосчитала до десяти. Потом еще до двадцати пяти. Открыла глаза. Тени, не обращая внимания на Миру, прижимались к своим людям. У каждого человека была своя тень: черная, серая или белая.

Поезд охнул и впустил свет. Тени померкли, но никуда не делись. Вагон битком был набит людьми и их тенями.

Мира уставилась на свой рюкзак. Сосредоточенно разглядывая черно-белый смайлик на переднем кармане, она старалась не поднимать глаз на окружавшие ее тени. Черно-белый рюкзак и черно-белый смайлик как Мирино отражение в зеркале. Интересно, а ее тень тоже черно-белая?

Мира проехала так несколько остановок. Яркий солнечный свет ворвался в вагон и металлический женский голос объявил: «станция Воробьевы горы». Мира встрепенулась и быстро пошла к выходу. Желание кататься кругами в метро отпало окончательно.

С набережной Воробьевых гор дул холодный ветер. Людей было мало. Только редкие бегуны, да курьеры проносились по усыпанной желтыми листьями дорожке.

Отойдя подальше от метро, Мира нашла идеальное место для прогульщиков – скрытую от ветра и чужих глаз скамейку под раскидистым дубом.

Делать было нечего. В телефоне зависнуть нельзя – мама поймет, что Мира не на уроке. Блокнот для скетчей остался дома. Мира подняла с земли желто-зеленый дубовый лист. Лето отчаянно сопротивлялось, не уступая без боя ни миллиметра осени. А осень как бы между прочим срывала пожелтевшие листья с деревьев и страницы календаря, спокойно ожидая своего часа.

– Можно сопротивляться сколько угодно, но против природы не попрешь, да? – звонкий голосок раздался прямо над ухом у Миры.

На скамейку бесцеремонно плюхнулась незнакомая девчонка с ярко рыжими крашенными волосами, в зеленой парке и невообразимых вырви-глаз салатовых колготках. На руках она держала рыжую белку с ошейником.

Мира посмотрела девчонку недоуменно, она бы никогда вот так не подсела к незнакомцу. И тем более не стала бы завязывать разговор.

– Осень опаздывает, – продолжала девчонка, – Середина сентября уже, а лето никак уходить не хочет. Прячется на сопках. Солнце не отпускает. Но куда оно денется, да?

Мира пожала плечами, не найдя, что ответить. Сентябрь и правда выдался необычно теплым. Но причем тут лето? Девчонка говорила так, будто это два человека поспорили, а не времена года подвластные законам природы.

Тем временем белка, спрыгнув с колен хозяйки, принялась обнюхивать Мирин рюкзак. Добравшись до переднего кармана, она пискнула и заскребла лапками по ткани.

– У тебя там еда что ли? – Девчонка сгребла в охапку белку, но та, возмущенно вереща, рвалась к рюкзаку, – Эрэки-Джерэки, как некультурно!

– Эрэки-Джерэки?

Мира расстегнула молнию, из рюкзака показалось большое красное яблоко, которое мама положила утром на перекус. При виде яблока Эрэки-Джерэки извернувшись, выскользнул из рук девчонки и прыгнул в рюкзак.

Мира засмеялась. Это было забавно.

–Дурачок такой, – Девчонка развела руками в стороны, будто это не её белка только что стащила чужое яблоко, – Природа. Любят они сладкое.

– Белки?

– Эрэки-Джерэки.

Девчонка таинственно подмигнула зеленым под стать колготкам глазом. На вид ей можно было дать столько же лет сколько Мире. Но вот взгляде было что-то странное, совершенно не детское

– Школу прогуливаешь? – она кивнула на рюкзак.

– Ну, да. – Мира потупила взгляд. Хотя что ей мнение какой-то девчонки, сама то тоже не на уроках, – А ты?

– Я в школу не хожу, – бросила небрежно девчонка, вытягивая длинные худые ноги вперед. Луч солнца пробрался через плотные ветки деревьев и она, закрыв глаза, подставила ему щедро усыпанное веснушками лицо.

– На домашнем обучении что ли?

– Типа того.

Мира украдкой разглядывала соседку по скамейке. Она не была красивой, но что-то особенное в ней определенно было. Чего стоили одни веснушки. Мира, будь у нее такие, выводила бы и замазывала их всеми подручными средствами, а она вон – на солнце выставляет.

– Зря, – Девчонка посмотрела на Миру так, будто она ей в матери годится.

– Что зря? – переспросила Мира, она думала о веснушках, своих белых бровях и прочих проблемных внешних несовершенствах.

– Сбегаешь зря.

Мира аж поперхнулась. Будет ей еще указывать какая-то непонятная девчонка в зеленых колготках.

– Я не сбегаю!

– Ага, а тут тогда чего делаешь?

– Не твоё дело!

– Не моё, – согласилась девчонка, не сводя глаз с Миры, – Только это не поможет. От ЭТОГО не убежишь.

Слово «Этого» она сказала отчетливо громко и Мире стало не по себе. Но кто она вообще такая, чтоб умничать! Мира разозлилась.

– От чего?

Девчонка вытащила из рюкзака белку, всё ещё возившуюся с яблоком и прижала к груди.

– От природы своей, – Она улыбнулась, встала и пошла в сторону леса.

– Ты кто вообще? – эмоции внутри Миры закипали как вода в чайнике.

Девчонка обернулась. Глаза ее стали черными. И сама девчонка изменилась, если такое вообще возможно. Теперь она выглядела намного старше.

– Меня зовут Аан Алахчин, – Мира отчетливо услышала звон колокольчиков. Она смотрела на свою собеседницу и видела взрослую женщину с черными длинными волосами, в зеленом длинном платье, расшитом якутскими узорами. Наваждение какое-то.

Вдруг девчонка снова стала двенадцатилетней и, подмигнув Мире, сказала:

– Но ты можешь звать меня Аней!

Не успела Мира ничего ответить, как девчонка скрылась за деревьями. Только колокольчики всё еще звенели.

– Еще увидимся, Мира! – Пропел вместе с колокольчиками голос незнакомки.

8

«Бред какой-то!» – в который раз повторила про себя Мира, помешивая давно остывший кофе.

Она по привычке устроилась за самый дальний столик на веранде – там, где всегда безлюдно. Хотя с утра кафешка, итак, была пустой. Официантка скучала за свободной кассой: из посетителей только Мира да стая голубей, подбиравших упавшие крошки

«Что за имя Аан Алахчин? Татарка что ли?» – зелёная девчонка не выходила из головы. Откуда она Миру знает? Что за фокусы с превращением? Опять показалось? Вопросы топтались на месте без малейшего намека на простой и понятный ответ. Хотя…

– Я схожу с ума? – произнесла вслух Мира. Это было единственным логичным объяснением происходящего.

Голубь, сидевший на краешке стола, отрицательно замотал головой. Мира уставилась на птицу.

– Мне сейчас голубь ответил? Серьезно?

Голубь посмотрел внимательно на девочку черными ягодками глаз и утвердительно кивнул. «О нет, – Мира нервно сглотнула, – Насколько это ненормально говорить с голубями по шкале от одного до десяти?». Она взяла жареную палочку картошки фри и бросила птице – голубь сразу жадно накинулся на еду.

«Да ладно! Голуби просто так картошку выпрашивают!» – предположила Мира. Она ведь не принцесса диснеевская, чтоб с птичками шептаться. Но на всякий случай повторила шепотом:

– Кивни дважды, если я не спятила.

Голубь оторвался от картошки, заурчал как-то недовольно. Типа ответили же ей уже один раз, чего еще надо? И все-таки кивнул. А потом еще раз.

Мира ошарашенно хлопала глазами. Может этот голубь ей ещё и письмо из школы чародейства и волшебства принёс?

– Дурахова, ты с ума сошла? – резкий выкрик спугнул голубя и вернул Миру в реальность.

Конопатая физиономия Антипина довольно улыбалась. Поиздеваться над кем-нибудь – всё что нужно было этому придурку для счастья.

– Чего? Нет! – Мира сжала губы, скрывая испуг от внезапного появления Антипина. В школе покоя от него нет, даже здесь достал.

– Голуби – разносчики заразы. – Кир нагло расселся напротив Миры и придвинул к себе ее пачку картошки, – Ты на фига их подкармливаешь?

– Не твое дело! – Мира бросила раздраженный взгляд.

– Обгадят же, вон их тут сколько собралось.

Мира огляделась и правда голуби окружили со всех сторон: сидели на крыше и перилах веранды, расхаживали туда-сюда по полу, будто чего-то ждали. Было в этом что-то странное. Но Антипин раздражал больше. Может приказать голубям его обгадить? Мира улыбнулась.

– Чего ржешь, прогульщица?

– Что? Я не прогульщица! – выпалила Мира. Устные перепалки – точно не были её коньком. Остроумные ответы приходили на ум с опозданием, заставляя Миру беспомощно беситься. Поэтому она, схватив свой рюкзак, встала из-за стола и решила попросту сбежать.

– Про-гуль-щи-ца! – проскандировал Антипин, сложив руки рупором, так чтоб вся кафешка услышала.

– Да пошел ты! – буркнула себе под нос Мира, лавируя между столиками к выходу.

– Будешь у Брони прогулы отрабатывать, ты только больше не пой! Пощади школу! Лучше танцуй! – гоготал Антипин, заливаясь противным смехом.

Миру затрясло от гнева и бессилия. Выбежав на улицу, она шла вперед быстрым шагом, не разбирая дороги. Неважно куда, главное подальше от мерзких шуточек Антипина. А ведь он всё Броне расскажет завтра же, и головомойка со всеми вытекающими обеспечена. Мира мысленно простонала: «Достало всё!». Как бы ей хотелось кому-то пожаловаться, рассказать о голубях, страшных тенях в метро, зеленой девчонке и о дебиле – Антипине. Но друзей у Миры не было. А родители, да чего они вообще понимают? Мира зло пнула по камню и тот отлетел в сторону, едва не задев припаркованную возле тротуара машину. «Злость разрушительна» – говорил папа. Везёт ему – всегда спокоен как удав. Мире порой хотелось всё крушить, пусть даже это не помогало.

– Алло, – На экране высветилась надпись «Входящий вызов Папа»

– Чего звонила?

– Я не звонила.

– У меня четыре пропущенных вызова.

Мира посмотрела на экран. Телефон четыре раза набирал папу. Чего?

– Телефон в кармане был, само нажалось, наверное.

– Ясно. В школе?

Мира замялась. Надо соврать.

– Нет, – промямлила она. Папа не мама, может не станет пилить? – Можешь меня забрать?

Через двадцать минут папа подъехал к остановке. Он смотрел озабоченно. Мира молча села в машину и уставилась на свои пальцы – длинные и тонкие, как лапки паучка.

– Что-то случилось? – ожидаемо неудобный вопрос.

М-м-м. Такое дело, пап, у меня галлюцинации. Со мной голуби разговаривают. Не подвезешь к психиатру? Мира подняла глаза на папу. Прикусила губу.

– Нет. Ничего не случилось. Просто в школу не хотелось идти.

– Мальчики? – Папа широко улыбнулся. Ну конечно, о чем он ещё мог подумать.

– Типа того…– соврала Мира. Нет, он точно не поймет. – Только маме не рассказывай. Пожалуйста.

Папа заговорщицки подмигнул. Как в детстве, когда ловил Миру с конфетами за полчаса до обеда.

9

– Ох, уж эти мальчики, – приговаривал папа.

Их синяя хонда пристроилась в конце бесчисленного стада машин, скопившихся на светофоре. Время двигалось в сторону обеденных пробок и каждый неудобный разговор становился до тошноты неотвратим.

– Если тебя кто обижает в школе, скажи, – Папа посмотрел на Миру, ища в её глазах подтверждение, – Я им наваляю за воротник.

– Ты? – усомнилась Мира. Папа ботаник со стажем. Кому он наваляет?

– Ну или мама.

Мама может. И Мире в том числе. В их семье за плохого полицейского чаще играла мама. Не из вредности, а скорее от того, что в итоге ей приходилось разгребать все последствия: не спать ночью, когда у Миры разболелся живот от сладкого или краснеть под напором нотаций Брони по поводу двоек и вот теперь прогулов. Нет. Мира твердо решила ни маму, ни папу в это не впутывать.

– Ничего такого, честно, – Мира замотала головой для убедительности и снова соврала, – Там просто контрольная по истории, а я не готова.

Папа нахмурился. Мира виновато опустила голову. Пусть лучше думает, что дочь его глупая лентяйка. Всяко лучше, чем чокнутая.

– Обещай мне больше так не делать, – Сейчас папа поругается, но только для виду. А потом благополучно забудет с чего всё началось.

– Хорошо, – согласилась Мира, – Только маме не рассказывай.

Папа кивнул. Он постоянно пропадал на работе, и сейчас похоже отыгрывал не только доброго полицейского, но и хорошего папу. Грех было этим не воспользоваться.

– Может в зоопарк? – Мира состроила рожицу кота из Шрэка: ладошки лапками у подбородка, жалобно округлившиеся глаза и маленький грустный ротик.

– Чертовы пробки!

Машины еле плелись. Водители нервно сигналили. Папа ударил рукой по рулю и выругался.

– Мы в зоопарк только два часа ехать будем. Давай в другой раз.

– Ок, – Мира отвернулась. Не прокатило.

– Обиделась? – Папа шумно выдохнул, бросил короткий взгляд на Миру, потом на часы и снова сосредоточился на дороге, – Тут в Дарвиновский музей ближе. Он до скольки работает?

Мира достала телефон из рюкзака и быстро нашла на сайте режим работы музея.

– До шести, без обеда. И сейчас там идёт какая-то якутская выставка.

– Ну, поехали тогда, пробелы по истории ликвидировать. Все равно моя встреча сорвалась.

– Е-е! – просияла Мира. Сбежать в рабочее время в музей – это как устроить праздник без повода. Если повезет, после можно попытаться еще и в пиццерию папу затащить.

На перекрестке они свернули направо, оставив позади уныло застывшую в пробке магистраль. Кажется, их побег одобряли даже светофоры. Пролетев почти без остановок весь путь, вскоре они подъехали к музею.

Выставка называлась «Свет холодной звезды Чолбон» и, как гласила афиша, посвящалась культуре и верованиям народов Севера.

Папа купил билеты, и они поднялись на второй этаж, где расположился кусочек неведомой Мире Родины. Сердце отчего-то заколотилось. Мира вошла в зал, в мягком приглушенном свете стояли экспонаты. У самого входа – портрет женщины в высокой черной меховой шапке, шубе с массивным крестом на груди. Взглядом женщина прожигала насквозь. Казалось, вот-вот и она сойдет с фотографии. По рукам ледяными иголками выступили мурашки.

– Знаменитая удаганка, – кивнул на портрет папа.

От упоминания удаганок захотелось убежать из музея. Черт дернул сказать папе про эту выставку. Лучше б на динозавров пошли. Мира перевела взгляд на макет деревянного дома-балагана, где на широкой скамье сидела восковая фигура старушки в цветастом широком платье с платком на голове. В руках у нее была небольшая берестяная миска. По среди дома горел искусственной очаг в глиняной печи с табличкой-подписью – «камелек». Старик чем-то похожий на Миттэрэя, склонился над очагом с тарелкой оладий.

– Старик кормит духа огня, чтоб тот оберегал дом и домочадцев, – объяснил папа, – По якутским поверьям у всего есть душа. Даже у вещей. Духи-хозяева предметов, явлений природы называются – Иччи. Их обычно задабривали подарками и угощениями. Вон, смотри.

Папа перешел к другому экспонату. На лесной опушке Мира увидела статного старца с седыми до плеч волосами, густыми усами в богатой шубе. На плече у старца взгромоздился огромный черный ворон.

– Бай Байанай – хозяин леса, покровитель охотников, – продолжил папа свой экскурс в якутскую культуру, – Оладушкой с маслом или конфетой надо угостить дедушку Байаная, тогда охота удачная будет.

Мира внимательно слушала, страх от портрета удаганки отошел и каждое папино слово теперь вызывало живой интерес.

– А это кто? – она показала на фигуру высокой темноволосой женщины, одетой в длинное зеленое платье, украшенное якутскими узорами. Что-то в её облике показалось смутно знакомым. На земле, у ног женщины играли дети в смешных зеленых костюмчиках и шапочках с беличьими ушками.

– Это? – Папа поправил очки и подошел ближе, – Аан Алахчин Хотун – хозяйка земли.

– Кто? – Мира вздрогнула. Повернулась к папе. Ей верно послышалось.

– Аан Алахчын Хотун – повторил папа громко. —Дух природы, всего живого. Гляди, рядом ее детки – Эрэки-Джэрэки.

– Эрэки-джэрэки? – полушепотом переспросила Мира. Она ошарашенно смотрела на улыбающиеся мордочки малышей. Какого черта тут происходит? Что за глупые шутки? Хотелось закричать, найти того, кто затеял с Мирой эту игру и навалять, как выразился папа, за воротник. Это было, ну, совсем не смешно.

– Ага, маленькие духи цветов и трав. Как феи или эльфы, – Папа взглянул на Миру и нахмурился, – Ты чего побледнела? Плохо?

Мира слабо кивнула. Ноги стали ватными, в ушах звенело.

– Садись, – сказал папа и усадил Миру на стоящий рядом стул.

Голова кружилась, во рту пересохло, звон в ушах усилился. Папа растерянно вглядывался в лицо Миры.

– Что с тобой? Воды принести? – донесся из далека его взволнованный голос. Она снова кивнула. Прикрыла глаза. Комната перестала вращаться. Только перезвон, будто металлические побрякушки звякают, становился всё сильнее.

– Кёр бу***, – услышала Мира тоненький старушечий голосок.

– Тугуй, да***? – хрипло точно спросонья ответил другой пожилой мужской.

– Удаҕан кэллэ***.

– Ханнык удаҕан? Хана?***

Веки Миры потяжелели. Тело онемело. Невозможно было пошевелиться, ответить или открыть глаза. Оставалось только слушать странные голоса, которые перешептывались по-якутски. А Мира к своему удивлению, как во сне, где привычные законы жизни работают иначе, без труда понимала якутскую речь.

– Манна баар. Устуулга олорор,*** – пропищала старуха.

– Оксе! Наha мощнай!*** – старик цокнул языком и Мира почувствовала кожей его горячее дыхание.

– Ди! Кини өссө эдэр,*** . – запричитала старая.

– Буолар-буолар, улаатыа өссө,*** – прохрипел в ответ старик.

Вдруг громкий надменный женский возглас ворвался в тихую беседу: «Дверь откроется, они войдут. Они возьмут своё, когда дверь откроется. Они выбрали, они всё знают.»

Миру словно холодной водой окатили, вырвав из полуобморока Она, схватила ртом воздух, открыла глаза. В зале никого не было: ни старухи, ни старика, ни женщины с ледяным голосом.

Только папа с пластиковым стаканчиком быстрым шагом шел из коридора в зал. Он протянул Мире воду и присел на корточки рядом.

– На первый этаж пришлось бежать за водой. Ты как?

Мира сделала глоток и сморщилась. Вода отдавала ржавчиной.

– Норм. Голова закружилась, – Она обернулась назад, – Я слышала голоса, тут кто-то был?

– Да вроде никого. – Папа встал, оглянулся и случайно задел рукой манекен, на котором висел шаманский кафтан, сплошь увешанный металлическими подвесками. Подвески зазвенели недовольно и Мире снова послышался старушечий голос: «Кёр бу, кёр бу».

– Вот сейчас, слышал?

Папа прислушался.

– Не-ет. Может радио?

«Радио у меня в голове. Шизофрения FM называется» – хмыкнула Мира, потом заставила себя вяло улыбнутся и вслух произнесла:

– Ага, видимо радио. Может в пиццерию зайдем?

– Суп надо есть и мамины котлеты, чтоб голова не кружилась, – включил режим «Мистера правильность» папа, но, как всегда, ненадолго, – Какую? Которая возле дома?

– Ага, – Мира кивнула. Вся надежда теперь была на Пепперони. Или этот дурацкий день уже ничего не спасёт.

***Перевод

– Кёр бу – Смотри ка.

– Тугуй, да? – Что такое?

– Удаҕан кэллэ. – Удаганка пришла.

– Ханнык удаҕан? Хана? – Какая удаганка? Где?

– Манна баар. Устуулга олорор, – Тут. На стуле сидит.

– Оксе! Наha мощнай! – Ого, какая сильная!

– Ди! Кини өссө эдэр,. – Да, только зелёная еще совсем.

– Буолар-буолар, улаатыа өссө, – Ничего, бывает, созреет еще.

10

Мама естественно всё узнала. Сначала ненавязчивыми вопросами о количестве уроков, домашнем задании и «чего новенького в школе» она по неуверенному выражению лица Миры быстро нащупала ложь. А потом прицельно запустив в папу пару контрольных, расколола их заговор под орех. Папа честно пытался сдержать обещание. Как и пепперони пыталась спасти вечер. Но всё бесполезно, когда у вашей мамы особый нюх на враньё.

Узнав о прогуле, мама закатила глаза, вздохнула, будто на ее плечи опустилась тяжесть всего мира, нахмурилась, так что брови чуть друг с другом не столкнулись и наконец выдала свою классическую тираду о безответственности и безалаберности. Безалаберность была особо подчеркнута дважды. Потому как, видимо, относилась не только к Мире, но и к папе.

Мира зло огрызалась, хоть и была не права. Разве только маме позволено злиться? У Миры тоже не мало поводов для ядерного взрыва накопилось. Легко ли быть подростком? Который к тому же, похоже, окончательно свихнулся. Вложив всю злость, Мира захлопнула дверь в свою комнату так сильно, что дверной косяк застонал, едва выдерживая выброс подростковой агрессии. Бывают же, наверное, на свете родители, которые понимают своих детей? Или это утопия?

И как в таком случае рассказывать о всем том кошмаре, что происходит в сейчас в жизни Миры? Если из какого-то несчастного прогула, мама устроила трагедию. Не то, чтоб она всегда такая была. Но чем старше становилась Мира, тем режем им удавалось находить общий язык. Мама будто не слышала Миру. Словно они говорили через стену и слова долетали искаженными, меняя смысл. Мама нервничала, Мира злилась. Вот и весь разговор.

Свернувшись на кровати в колючий клубок, Мира копала ногтем дырку в стене. Кусочек известки отвалился недавно, но с каждой ссорой дырка в стене росла и становилась похожей на тоннель, по которому можно было сбежать.

– Ужинать будешь? – крикнула мама через дверь. В ее голосе уже не было грома и молний, скорее усталость. Но это ничего не меняет.

Мира не ответила. Она представляла себе, как становится маленькой. Меньше собаки. Меньше жука. Меньше крохотной мушки. Залазит в дырку в стене и бежит по тоннелю вперед. По началу ноги вязнут в липкой, густой темноте. Идти тяжело. Но если остановиться, темнота засасывает. Поэтому Мира бежит. Задыхаясь. Напрягая все мышцы и связки, до рези в боку и боли в гортани. А потом яркий свет прорывается сквозь тьму и окатывает как холодная вода из шланга, освежая, очищая и остужая.

Когда свет рассеялся, Мира увидела огромную лиственницу. Ветвями дерево уходило высоко в небо, корни змеились по земле словно мощные сосуды на жилистом живом теле. Пахло хвоей, мхом и грибами. Мира стояла посреди поляны, оберегаемой ощетинившимися кустами шиповника и могучими вековыми соснами. Лес глядел темнотой, на поляне светило солнце.

– Привет! Я ж говорила, ещё увидимся.

Мира обернулась. Аня, та, что в зеленых колготках, выглядывала из-за лиственницы. Огненно-рыжие волосы были собраны в косички и повязаны лентами с кучей мелких колокольчиков. На этот раз на ней был надет широкий салатовый комбинезон, а запястья опутаны фенечками, цветочками, ягодными браслетами.

–Аня? – Мира запнулась, – Ты – Аан Алахчын Хотун?

Девчонка хихикнула и скрылась за деревом. И тут же с другой стороны лиственницы появилась женщина – высокая, в длинном зелёном платье из легкой невесомой ткани, черные густые волосы струились по плечам, а голову украшал переливающийся на солнце красивый серебряный обод. Это была Аня, с которой Мира говорила в парке, но другая. Они были схожи, будто одна из них осень, а другая – зима.

– Поможешь мне? – голос женщины звучал мягко, нежно, словно шелест деревьев.

Мира кивнула. Ей почему-то даже в голову не пришло возразить, спросить или отказаться. Женщина излучала спокойную уверенность – точно всё, что она делает или говорит -правильно. Женщина шла вперед, Мира следовала за ней. Деревья на их пути расступались, шиповник убирал свои острые когти, а солнце освещало путь. Вскоре показался склон невысокой горы. Внизу лежала удивительной красоты долина с голубеющим чистой водой озером и просторным зеленым лугом, где паслись лошади и коровы. Ветер гулял по склону горы, спутывая волосы и раздувая как парус Мирину футболку.

Женщина достала из кармана платья холщовую сумку и принялась собирать мусор, которым как сорняком заросла гора: крышки, фантики, окурки и прочие прелести цивилизации валялись повсюду. Мира нашла под одной из сосен пакет и тоже начала убираться.

– И почему люди такие свиньи? – возмущалась она, сгребая пластиковые бутылки в пакет. Неужели сложно забрать свой мусор с собой?

– Это их природа, – ответила женщина без тени упрёка.

– Свинячить?

– Не ценить того, что имеешь.

Мира фыркнула. Природа, природа. Человеческая натура это. Хотя тоже природа получается.

– Нет, ну я никогда мусор не бросаю в лесу.

– Молодец, – похвалила Аан Алахчин и улыбнулась, – Но ты уверена, что ценишь, всё то, что имеешь?

Мира пожала плечами. Конечно, она ценит. Это ж как мама выражается – «прописные истины».

Под горами мусора лежала голая, безжизненная, отравленная земля. Аан Алахчин Хотун касалась ладонью больных мест, земля благодарно вздыхала и покрывалась нежной молодой порослью.

– Всё ли ты ценишь, что имеешь? – повторила Аан Алахчин Хотун глядя Мире в глаза, – Свою природу? Лес, что внутри тебя? Нет ли там мусора, что ты сама бросила?

«Что?» – хотела возразить Мира. Какой еще внутренний лес?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.