Макс Далин
Костер и Саламандра. Книга 1

…Но раз уж объявился в аду – так ты пляши в огне!

А. Башлачёв

Иллюстрация на переплете Selann

© М. Далин, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

***

Я вошла в историю накануне своего семнадцатилетия. Поздно вечером, уже ночью практически.

Заканчивался день Семи Благих Мучеников, так что погодка стояла соответствующая. Осенняя ночь темней тюрьмы, штормовой ветер и дождь. Будь у меня в тот момент дом, не было бы в мире сил, способных выгнать меня из тёплой гостиной в такую паршивую погоду. Но эти припёрлись. Охота пуще неволи.

Я до сих пор не понимаю, что их так тянуло в балаган на ночные представления. Что-то мне подсказывает, что не из-за Блондинки они туда шлялись: таких, как она, можно купить в порту или в любой улочке, которая примыкает к порту, по дешёвке, в любое время суток, с гораздо большим комфортом. Вряд ли из-за Жирдяйки, хотя они ржали, когда она выползала на арену. Совсем сомнительно, что из-за Бороды: Бороду для того и держали, чтобы она бесила лохов.

Скорее всего, они хотели Кликушу и меня. И Горлодёр об этом знал. Именно поэтому и выгонял на манеж либо её, либо меня, по одной на вечер – хорошенького понемножку. Поэтому и платил нам на десятку больше, чем другим уродкам.

Но и работали мы тяжелее, чем все остальные. Остальным достаточно было просто кривляться. Мы с Кликушей продавали побольше, чем возможность на нас поглазеть. По моему ощущению – даже больше, чем Блондинка продавала какому-нибудь везучему лоху после представления. По моему ощущению, такие вещи вообще нельзя продавать. Но у нас выхода не было.

Кликуша, несчастная старуха, оказалась в тягость собственным детишкам – и они постепенно выжили её из дому. У меня дома просто не было. Дома не было, семьи не было и ничего не было. Жизни я тоже запросто могла лишиться в любой момент.

Осталась у меня тогда только Тяпка. Последнее сокровище, друг и дорогая память. Помогала мне выжить.

В тот вечер я очень хотела отмазаться. Вообще-то имела право: не моя очередь. Но Кликуша приволоклась в фургон, который я делила с Бородой, поскреблась в дверь, как промокшая собака, – и, как только я открыла, шустро просочилась к жаровне. Развесила на спинке стула свою мокрую шаль и начала сипло хныкать:

– Клешня, доченька, ты видишь, какое дело: простыла я, совсем без голоса. Ты бы меня заменила сегодня, а?

Тяпочка, которая всегда чувствовала то же, что и я, высунулась из-под койки и сделала ей «кусь»: щёлкнула клыками у самых её пальцев. И Кликуша тут же взвизгнула:

– Детонька, ну я ж просила! Ну убери тварь, не могу!

Взбесила меня.

– Ты не можешь, – говорю, – значит, и я не могу.

Она заюлила, начала ныть, клянчить, умолять, бедная, несчастная, больная бабушка – и в конце концов я рявкнула:

– В последний раз! Запомнила? Теперь отвали, дай мне одеться.

Есть люди, которым легче дать, чем отвязаться.

Борода всё это слышала и хихикала. Её искренне радовал любой скандал вообще, хоть самый мелкий, но в данном случае – особенно. Злорадствовала. Ей приходилось выступать каждый день, и она считала, что у меня незаслуженно привилегированное положение.

– Зря отказываешься, – сказала она, когда Кликуша ушла. – Ты бы могла та-ак прогреметь! Знаешь, какое сделать представление?! Уж-жасное…

А я напяливала на кринолин чёрную юбку с якобы обтрёпанным подолом и думала: ещё не хватало мне стать звездой балагана уродов. То есть – ладно, я, конечно, урод, но не до такой степени, чтобы зарабатывать этим на жизнь. Всю жизнь.

Я смотрела, как Борода причёсывает свою знаменитую бороду, чёрную и кудрявую бороду, которая смотрится с глубоким декольте особенно гадко, и убеждала себя, что здесь, по крайней мере, тепло и безопасно.

Мне здесь даже на манеже было безопасно.

Любой меченный проклятием чувствует такие вещи. Дар – как барометр; за всё время, которое я вкалывала на Горлодёра, он ни разу не упал. Только великая сушь.

Лохи, конечно, приходили на меня поглазеть, потому что им хотелось побояться. Но боялись они не всерьёз, так, щекотали себе нервы… Думаю, они меня тоже не воспринимали как угрозу.

Для тех, кого ты развлекаешь, ты – ручной.

Как забитый и беззубый цирковой лев: бежать некуда, Чёрный Юг далеко.

А Борода задумчиво сказала:

– Ну и страшна же ты!

И я машинально огрызнулась:

– На себя посмотри.

– Если я бреюсь, – сказала Борода самодовольно, – я похожа на женщину.

Я даже спорить не стала. И не взяла муфту.

Отец мне говорил: «Цветик, всегда носи муфту, не забывай. Клеймо провоцирует людей», но я и без него знала. Клешня. Сколько себя помню – столько помню это словцо. Отец проговорился, что мать упала в обморок, когда рассмотрела меня сразу после родов. А придя в себя, прошептала: «Боже мой, клешня…»

Что уж о чужих говорить…

У меня на левой руке восемь пальцев: четыре с одной стороны ладони, четыре с другой. Рука похожа даже не на крабью клешню, а на самого краба или паука – люди шарахаются с визгом. Поэтому цветик носит муфту… когда не выходит на манеж. На представлении я показывала, чем я урод: вот, клеймо Тех Сил у меня. Вот. Настоящее.

Не то что у остальных в балагане. У них – так, игра природы, полные пустяки. Занятно и удивительно, но не ужасно. Даже у Кликуши не так ужасно, хотя искра Дара есть и у неё. Позволяет ей видеть тень близкой смерти: хоп – и припадок. Бьётся в корчах: «Рядом с тобой смерть! Смерть! Вижу смерть!» – омерзительное зрелище. И клейма у неё нет, только исключительно мерзкая рожа.

У меня совсем другое дело.

Некромантия, тёмный Дар, обычно передаётся по мужской линии. Не в моём случае.

Мои родственники, которых я помню, до моего рождения считали, что Дар в нашем роду угас. Стёрся о время. У прадеда не было вообще. У деда не было вообще. У отца – еле-еле теплился. И никакого уродства, никаких знаков Тех… и вдруг рождаюсь я.

Тварь тьмы.

С такой красотой.

Жалкая девчонка. С сильным Даром, с ярким, с настоящим, про который говорят, что у женщин такого не бывает.

Всё бывает в нашем лучшем из миров.

Я накинула плащ с капюшоном, свистнула Тяпку, вышла в сумерки, под дождь. Мелкий Флик крутил механический орган, и дождь смешивался с мрачным и тревожным маршем, который должен был создавать у лохов правильное настроение.

У балагана лохи толпились под газовым фонарём, мокрые, тёмные. Горлодёр орал, что удивительное, вот прям удивительное, кошмарное, вот прям кошмарное – незабываемые впечатления, испытайте ваши нервы, мессиры! Ни одной тётки среди лохов не виднелось: порядочные, так сказать, женщины в балаган уродов не ходят, это фи.

Репутацию пятнает.

Я прошла мимо лохов – никто не дёрнулся. Так, проводили взглядами: необычно же, девка около балагана. Кроме самых дешёвых девок, никто не гуляет, когда часы на ратуше вот-вот пробьют одиннадцать, а дешёвки обычно трусят ходить в такие места. Но я в темноте – как любая девка, только юбка и плащ. И Тяпу они, наверное, приняли в потёмках за обычную собаку.

Она движется как простая собака.

Чтобы понять, надо смотреть при свете. А на свете Горлодёр экономил, даже за кулисами было полутемно.

И Тяпа тыкалась мне в клешню своей милой жёсткой мордой.

Я тогда говорила отцу, что лучше бы оклеить Тяпкину морду мехом, а он только покачал головой: нет, цветик, мех – штука недолговечная, быстро истреплется, или моль съест. Может, оставить голую кость и не так красиво, зато надёжно, мыть легко и никаких мерзких насекомых. И я согласилась.

Так что у Тяпы только уши и нос из дублёной кожи. Глазки стеклянные, какие делают для чучел, остальное – дерево, металл и кости. Деревянный и бронзовый скелетик борзой.

Движется как живая собака. И в чучельных стекляшках – собачья душа. Тяпочка.

Лохи ужасаются, но всё-таки думают, что Тяпочка – автоматон. Заводная игрушка из собачьих костей.

Страшненькая игрушка для лохов.

Мой отец был механик. Делал заводные игрушки для очень богатых лохов. Роскошные автоматоны. По Тяпе это заметно.

Но отец сделал ей только новое тело. Остальное – я и Господь, вернее, сначала Господь, а потом я. Моя Тяпочка… она не может есть, не умеет лаять, но она научилась так жить, она привыкла. Мы с ней друг друга любим.

В ожидании нашего выхода мы с ней устроились за кулисами. Я сидела на сундуке с барахлом и глазела через дырку в кулисе, а Тяпа пристроилась рядом, головой у меня на коленях. Лохи повалили в зал, Мелкий Флик накручивал модный марш, Блондинка профланировала мимо меня, гордо неся свой тяжеленный бюст, за который её и взяли в балаган. Шталмейстер Клоп, гадливо ухмыляясь, притащил какую-то вонючую дохлятину в мешке.

Дар чуть дрогнул, как огонёк свечи. Дохлый кот и пара здоровенных крыс из крысоловки.

Я сморщила для него нос:

– Не мог просто курицу купить? Надо, чтобы кто-нибудь опять наблевал на барьер?

Клоп скорчил такую гримасу, что наверняка лохи дали бы что-нибудь за показ такого мордоворота:

– Да щас! Курица денег стоит! А это халява! Да и не всё ли равно лохам?

Я вытряхнула падаль из мешка – Дар вспыхнул, согревая меня изнутри:

– Бедная кисонька, бедная кисонька… давай, поцелуй его!

Клоп удивительно лихо отмахнулся от дохлого кота, сиганувшего ему на грудь:

– Ах ты, мстительная стерва!

– Кис-кис, – позвала я труп, скорчив Клопу рожу в ответ. – В следующий раз не будешь мне таскать гнилую падаль. Лохам, может, и всё равно, а мне – нет, ясно?

– Уродина, – буркнул Клоп и отвалил.

На манеже под приторный вальс выделывалась Блондинка, а Горлодёр, перекрикивая восхищённый рёв лохов, трындел о Даме с Большими Буферами. А я оглядывала реквизит. Могло быть и хуже: кота, наверное, загрызли бродячие псы, голова у него болталась, зато были целы позвоночник и лапы. Ну что ж, покажем красивое.

С крысами красивое не вышло бы: их хребты перебиты дужкой крысоловки. Они заинтересовали разве что Тяпу. Моя милая псинка тыкалась в них носом, а я который раз думала: она чует запах или это просто привычка? Интересно… Впрочем, наверное, чует. Я чую – значит, и она чует. Правда, видимо, нюх у неё не такой острый, как при настоящей жизни.

Мы с Тяпой спокойно подумали, пока Блондинка заводила лохов своими формами. Потом послушали, как они ржут над Жирдяйкой, а она отругивается. Я не сомневалась, что у Жирдяйки настоящий талант и Горлодёр держит её в основном за ругань: Жирдяйка не была самой жирной тёткой в стране, хоть об этом и врали афиши. Просто так себе толстая. Здорово толстая, только не слониха и не бегемотица, как ей Горлодёр льстил. Но отбрить она умела без бритвы и зарезать – без ножа. Приятно послушать. Я даже пыталась у неё учиться.

Номер Бороды пришлось сильно сократить: какой-то гад из лохов швырнул в неё тухлым яйцом и здорово попал. Она удрала с манежа, рыдая от злости, под улюлюканье и восхищённые вопли лохов, а я подумала, что Жирдяйка бы сперва заставила скота провалиться сквозь землю.

Занятное существо Борода. Растительность на физиономии – как у мужика, а характер – слабее, чем у нормальной бабы. Дешёвка.

Из-за неё мне пришлось идти на манеж раньше, чем я хотела.

Горлодёр заорал: «Чудо природы! Клешня, ведьма и некромантка, со своей дохлой собакой!» Сколько раз его просила: говори «с мёртвой собакой», гнида. Нет, всё равно он говорил «с дохлой», да ещё и спорил: про зверя нельзя говорить «мёртвый», только про человека.

Как будто люди так уж намного лучше.

Да демон с ним. Я свистнула Тяпу, взяла мешок с дохлым котом – и мы вышли на манеж. Освещённый аж пятью фонарями. Где воняло пивом и старыми опилками, падалью, духами, потом и пудрой, а теперь ещё и тухлыми яйцами вдобавок.

Лохов в тот вечер набралось много, морд тридцать, может, даже тридцать пять. Клоп поставил дополнительные стулья. Но в этом, в общем, ничего необычного не было, дёрнуло другое: Дар, который на представлениях всегда еле тлел, тусклым красным огоньком, как угли под пеплом, вдруг полыхнул так, что жар ударил в щёки.

Дар развернул мою голову в нужную сторону – уже не как барометр, а как компас.

В первом ряду сидел юный лох, старше меня, быть может, на пару лет, а может, и не старше. Одетый как какой-нибудь нищеброд-приказчик из перчаточной лавчонки, но с невероятно аристократическим и невероятно красивым лицом. С бледным и надменным лицом. Пожирал меня ледяными серыми глазами.

Так на меня ещё лохи не смотрели.

Он не боялся и ничего такого… и на дурное любопытство это было не похоже. И уж точно не похоже на похоть – хотя и не бывало, чтоб меня резко хотел кто-то из балаганных зевак.

Изучать меня пришёл! Исследовать! Обалдеть.

А Дар на него реагировал как на опасное… и на требующее внимания. Страшное и притягательное. Незнакомо. Знак Судьбы?

Я встала прямо напротив него и показала ладони. Видишь, почему я Клешня, деточка? Потом щёлкнула пальцами Тяпе, чтоб она села служить. И исследователь тут же перевёл взгляд на мою собаку.

А я сказала:

– Тяпочка, дай дяде «здрасьте»!

И у этого тень улыбки появилась на лице. Он привстал со стула, чтобы пожать лапу моей мёртвой собаке. Такого я не припомню.

Тяпа завиляла хвостом. Лохи загоготали, но что с них взять.

– Смелый, – сказала я. – Ещё показывать?

Он улыбнулся чуть заметнее и кивнул.

Не хочешь говорить? Ладно.

И я устроила представление с дохлым котом. Как моя Тяпа гоняет эту дохлятину, у которой голова болтается, но она улепётывает, – а под конец я поставила кота в боевую стойку. Получилось плохо, потому что кот был несвежий и весь ссохся, но лохам хватило. Я чуяла Даром их отвращение, страх и любопытство, их обычные отвращение, страх и любопытство… но этот наблюдал, просто наблюдал – и у меня горела кожа от его взгляда.

Дар так жёг меня, что я вся горела, как фитиль. И понимала: что-то случится – и бабахнет.

Случился сущий пустяк: дурной лох из заднего ряда швырнул в меня дохлой вороной. В другое время я бы увернулась, но в тот момент Дар поймал дохлятину в фокус, а я выдала самый роскошный трюк за все месяцы в этом балагане.

Я им показала, как летает мёртвая птица. Сама удивилась, как чисто вышло.

Я почувствовала всю сложную механику её мышц и костей – и мне понадобились сущие мгновения, чтобы всё это расправить, взять под контроль и развернуть ворону в воздухе.

Что меня удержало от того, чтоб направить ворону лоху в морду? Только особая Божья милость, я думаю. Мне бы этого никто не спустил. Я спохватилась и выдернула Дар из бедной птичьей тушки, так что лох получил не клювом в глаз, а дохлятину на лысину.

Пока зеваки ржали над ним, красавчик встретился со мной взглядом – и сказал почти без звука, едва шевеля губами: «Жду у афишной тумбы». Из-за хохота, свиста и гвалта я ничего не слышала, но разобрала каждое слово.

Мы с Тяпкой убежали за кулисы, и я не вышла, хоть лохи и звали. Горлодёр раскланивался с ними, не стал меня возвращать: сообразил, что заставить летать труп вороны – тяжело, мне надо отдохнуть. Но я не пошла в фургон: мне надо было непременно всё себе объяснить.

Я накинула плащ и выскочила на улицу, а Тяпа за мной. Дождь почти перестал, но было очень темно, сыро и ветрено. Окошки в окрестных домах горели еле-еле, и фонарь у афишной тумбы еле коптил, но я разглядела красавчика.

– Что надо? – спросила я.

– Мэтресса Клешня? – сказал он. Голос у него был высокий, совсем детский. – Надо поговорить.

– Не мэтресса Клешня, а леди Карла, – сказала я. – Я дворянка. Не похоже?

Я думала, он впадёт в ступор от такого заявления, но услышала, как он усмехнулся в темноте.

– Тем лучше, – сказал он. – Меньше проблем. Вы поедете со мной.

– Не понял, что ли? – фыркнула я. – Я леди.

– Так и я леди, – сказал он насмешливо и печально. – У нас будет время познакомиться поближе, Карла. Пойдёмте к моему экипажу.

Вот так вот. В ступор впала я. Я уже чувствовала затылком дыхание Судьбы, чувствовала громадные перемены… и до сих пор дивлюсь, как у меня хватило духу спросить:

– С кем имею честь беседовать?

– С Виллеминой Междугорской, – ответила эта леди, но за миг до её ответа я уже знала.

* * *

Я думала, раз имею дело с принцессой, то меня приглашают в свою карету. Ничуть не бывало. Карета была наёмная, облезлая, запряжённая парой тощих городских кляч, с каким-то пропойцей на козлах. Этот тип, извозчик, даже не удосужился оторвать от козел зад, и я сама открыла дверцу.

Чтобы принцесса вошла первой.

В тот момент у меня это тяжело укладывалось в голове. Но Дар грел меня, не жёг, и это снова чувствовалось так, будто меня ведёт Судьба. Я понимала, что сейчас буду трепыхаться, потому что в любом случае не смогу всё это с ходу принять. Но понимала и полную безнадёжность этих трепыханий. Чуяла.

Виллемина села и вздохнула.

Я без спроса плюхнулась напротив, и Тяпка положила голову мне на колено. Виллемина отодвинула шторку, но всё равно было темно, как в ящике: я видела только профиль принцессы на фоне едва-едва освещённого оконца.

– Я бы хотела вас рассмотреть, – сказала Виллемина.

– Так в балагане-то, – сорвалось у меня не особенно почтительно. – Там было светлее.

– Там вы были… в сценическом образе, – по голосу мне показалось, что принцесса улыбается. – Можно спросить, Карла?

– Конечно.

Я удивлялась тому, как буднично я звучу. Панибратски. Светское общение никогда не было моей сильной стороной. Мне хотелось быть любезной, показать, что когда-то я получила приличное воспитание, но ничего не выходило: пара последних лет стёрла всё.

Я огрубела и одичала.

– Я слышала, для обрядов некромантам нужна кровь, – сказала Виллемина. – Но вы не режете рук…

Я усмехнулась:

– Ради вороны и дохлого кота? Мой Дар даже не воспринимает это как обряд. Ваше высочество, я научилась поднимать дохлых зверьков, когда мне было лет пять. Рано расцвела. Некромантки – большая редкость, но и особая сила… Простите за вульгарность, в определённые дни мне и для более серьёзных дел не нужна жертвенная кровь: крови и боли в достатке и так. В балагане я в это время пыталась улизнуть, не выступать… боялась. Чего-нибудь этакого.

Я думала, её взбесит. Аристократки не должны даже думать о вещах настолько телесных. Но Виллемина только кивнула.

– То есть вы по-настоящему сильны… вы убивали, Карла?

Я хмыкнула. Зло.

– Если я скажу «да», вы отправите меня на костёр, ваше высочество?

С одной стороны, я понимала, что терять мне уже нечего. С другой – если я ей нужна, пусть она сразу поймёт, с кем имеет дело. Мне не хотелось прикидываться – да я бы и не смогла долго прикидываться. И я коленом чувствовала, как напряглась Тяпка.

У меня даже мелькнула мысль: «Убью и сбегу». Останавливала дикая ненормальность ситуации: осенняя ночь, площадь рядом с трущобами, наёмная карета, некромантка из балагана уродов – и принцесса в мужском костюме.

И что интересно: мне и в голову не пришло, что она может врать, выдавать себя за принцессу, будучи пёс знает кем. Нет. Она была настоящая. Почему-то я это чувствовала, Даром чувствовала.

И через миг поняла, почему.

– Мой предок был некромантом на троне, – сказала Виллемина медленно. – Я выросла, читая и перечитывая его мемуары. Сама я – абсолютнейшая бездарь. До сих пор я была уверена, что Дар передаётся лишь по мужской линии… но мне кажется, что ваш Дар я еле заметно ощущаю, Карла.

Ого, подумала я и спросила:

– Зачем вы меня позвали?

Она стащила перчатку и дотронулась до моей руки. Я почувствовала, как дрожат её пальцы, – и Дар вспыхнул от её прикосновения.

– Мне нужна помощь, Карла, – сказала она. – Я случайно узнала о вас, сбежала, обманув охрану, я в беде. Мне кажется, что вам я могу доверять.

– Чем я могу помочь? – спросила я, хотя уже начинала понимать.

– Защити меня, – сказала Виллемина еле слышно.

Мне бы себя защитить, подумала я, но сказала:

– Мне надо поехать с тобой?

Это «с тобой» было моей последней проверкой.

– Да, – сказала Виллемина. – Тебе нужно что-то забрать из балагана?

– Жди, – почти приказала я и ровно таким же тоном приказала Тяпе: – Охранять!

Принцесса даже не шевельнулась. Я оставила её в карете под охраной мёртвой собаки и убежала в свой фургон.

Там горела свеча, воняло тухлыми яйцами, а Борода пыталась подогреть на жаровне кастрюлю с водой, чтобы отмыть волосы. Рявкнула на меня:

– Неужели нашёлся какой-то извращенец, которому приспичило переспать с Клешнёй?

– Пошла ты, – буркнула я. – Я занята.

Она ещё что-то говорила о моей омерзительности, но это уже не имело значения. Я вытащила из своего сундучка, из-под вороха тряпья Трактат Межи и Узлы Душ, сунула книги под плащ.

Больше я не взяла ничего.

Площадь у балагана уже была пуста, Горлодёр и Клоп погасили фонари, лохи разбрелись, кроме одного, который тискался с Блондинкой в закутке между фургонами. Я здорово порадовалась, что не нужно никому ничего объяснять.

Извозчик дремал на козлах.

Виллемина открыла дверцу, а Тяпка высунула голову, чтобы ткнуть меня носом. У неё не было языка, чтобы лизаться, и она бодалась, толкала меня головой, как кошка. Я потрепала её по спине, по позвонкам, скреплённым сложными бронзовыми шарнирами, и она, виляя хвостом, врезала Виллемине по руке, как розгой.

Принцесса не вскрикнула, только охнула – и не убрала руки.

– Прости, – сказала я. – Она не умеет рассчитывать, – и пихнула извозчика в бок.

– О! – вздрыгнулся он. – Чего изволите?

– На площадь Дворца, – приказала Виллемина. – Быстрее. Три кораблика старыми.

– Добрая барышня, – умилился извозчик и тронул с места лошадей. В темноте голос Виллемины выдавал её с головой, не помогал мужской костюм.

Я захлопнула дверцу.

– Для иностранки ты здорово говоришь, – сказала я. – Даже знаешь, как называют старые гербовые серебряные монетки. Откуда порядочной даме разбираться в таких низменных материях? Я не слишком люблю читать газеты, но, кажется, ты живёшь в Прибережье не больше года?

– Я наблюдательна, – сказала Виллемина. – Я тебе всё расскажу. Ты должна знать как можно больше.

– Будешь откровенна со мной – буду откровенна с тобой, – сказала я.

У меня отказали все тормоза. Дар жёг меня, как адское пламя, у меня горели щёки, пальцы, я понимала, что суюсь прямо в пасть Тем Силам, что Судьба тащит меня в пекло. Только вот при этом у меня не было моральных сил бросить Виллемину.

Впервые после смерти отца я встретила человека, хоть отчасти способного меня понять.

* * *

– Что за существо твоя собака, Карла? – спросила меня Виллемина по дороге. – Ни о чём подобном я даже не слышала. Это ведь не кадавр, я понимаю. Никакой поднятый труп так не может. Они способны двигаться быстро, но неуклюже… как тот бедный кот, которого ты гоняла по манежу. А этот скелетик ведёт себя как живая борзая… это какая-то ужасная пародия на борзую, но ведь она же хвостом виляет…

Ну как я могу это объяснить в двух словах?

– Это не кадавр. В этой штуке – душа живой собаки, – сказала я. – Моей любимой собаки.

– Ты умеешь оживлять? – поразилась Виллемина, но в её голосе я услышала недоверие.

Всё хорошо с чутьём у человека.

– Конечно нет. Никто не может оживить мертвеца. Но удержать душу, которая не хочет покидать мир, и дать ей возможность двигать труп – могу. Это тяжёлая магия и это запретное знание, ваше прекрасное высочество. Чернокнижие. За него сожгли короля Церла пятьсот лет назад. И меня убьют, если поймут, но никому и в голову не приходит. Они идиоты.

– А ты сумасшедшая, – сказала принцесса грустно.

– Просто не могу расстаться со своей собакой, – буркнула я.

– Настолько, что не боишься костра?

– Меня уже жгли, – сказала я мрачно. – Говорят, король ненавидит проклятых всей душой, я по лезвию хожу, а ты тащишь меня во Дворец, чтобы я тебя защитила. Да я вообще ещё жива только потому, что забавляла лохов в притоне. В трущобах ничего опасного по определению нет. Я там мелкая, грязная и не стою внимания. А вытащишь меня на яркий свет – и конец мне.

Виллемина вздохнула, как всхлипнула.

– Карла, – сказала она с тоской, – я думала, мы сможем помочь друг другу. Государь… с ним можно разговаривать, он разумен и добр… есть другие, много хуже… ты всё увидишь сама. Я клянусь, что могу спасти тебя от костра, но за это – будь со мной. Пожалуйста.

– Послушай… у тебя гвардия, вся армия Прибережья…

– Не надо, – сказала принцесса. – Ты позже поймёшь.

Я замолчала и пыталась слушать Дар. Дар ластился к Виллемине, лизал её, как языки пламени слизывают масло. Но у меня под рёбрами горело чувство страшной опасности, я вдумывалась, вслушивалась – и понимала: это опасность, грозящая принцессе, теперь – наша общая опасность.

Мне бы бежать, но я не могу.

Так же, как не могу расстаться с Тяпой.

Общая беда некромантов: их тянет к тем, кто ходит по краю.

Мы выехали на набережную. С верфи, освещённой тусклыми огнями, тянуло дымом, и ветер доносил оттуда глухое буханье парового молота. На рейде стоял королевский броненосец «Вестник Света», и его огни слабо светились в сырой тьме над морем.

Мы проехали биржу и несколько кварталов, где заводы стояли впритык друг к другу, – Виллемина задёрнула шторку, но всё равно было тяжело дышать от дыма и гари. Потом колёса нашей кареты загрохотали по булыжнику, а в щелях замелькали фонари: мы въехали в городской центр. Ещё через несколько минут грохот прекратился, карета плавно покатилась по торцовой мостовой Белого бульвара.

От близости Дворца у меня живот схватило. Тяпа меня пожалела, сунула нос между моих колен, добрая собака.

– Виллемина, – спросила я, поглаживая Тяпку по рёбрам, отделанным бронзой, – как я должна себя вести, чтобы меня не спалили сразу?

Принцесса коротко рассмеялась:

– Карла, в Междугорье «спалили» означает «узнали то, что ты хочешь скрыть».

– Надо же, – сказала я хмуро. – Так что делать, чтобы они не узнали?

Виллемина покачала головой. В мелькающем свете её лицо, тонкое, острое и чистое, было ужасно похоже на старинную миниатюру на эмали, изображающую эльфа.

– Я сделаю тебя моей камеристкой, – сказала она. – И ты получишь полное право делать то, что сочтёшь нужным.

– Ты поверила, что я дворянка? – я даже улыбнулась. – Если что, у меня есть родословный лист с выпиской из церковной книги.

– Это неважно, – сказала Виллемина нетерпеливо. – Мне всё равно. Я сообщу двору, что ты аристократка, и пусть проверяют, как хотят. Ты отважна. Мне этого страшно не хватало – отважного союзника. Я тут одна.

– Я думала, у принцесс фрейлины… – заикнулась я.

– Шпионки, – коротко ответила Виллемина.

Карета замедлила ход.

– Площадь, дамы, – объявил кучер.

Даже открыл дверцу и откинул ступеньку. Три кораблика вызвали у него приступ галантности.

Виллемина сунула деньги мне в руку:

– Отдай ему, я устала.

Расточительно, подумала я, отдавая кучеру три монеты. Какие у нас с ходу странные отношения с моей сеньорой. Какая у меня странная сеньора.

– Виллемина, – сказала я, – я забыла муфту.

– Туда ты прячешь и руку, и собаку? – улыбнулась принцесса. – Не беспокойся. Муфта – это наша самая малая проблема.

Площадь Дворца была ярко освещена – фонари горели по кругу, горели окна Дворца, светился ряд окон в здании Большого Совета – и совершенно пуста. Только королевские гвардейцы стояли на часах около парадного входа во Дворец, как раскрашенные истуканы. Я подумала, что холодно им, должно быть: с моря дул резкий ледяной ветер, здесь он был, кажется, холоднее, чем в предместьях и трущобном квартале.

Виллемина проскользнула мимо парадного входа, держась в тени, и вошла, видимо, в двери для прислуги. Её ждали в швейцарской.

Я чуть задержалась между дверями и услышала, как немолодая тётка ворчливо сказала: «Ваше высочество припозднились и заставили меня раскаяться в том, что я отпустила ваше высочество в город без охраны…» Мне не хотелось заходить, но Виллемина окликнула:

– Карла!

Я вышла на свет. Это было мучительно. Тяпка спряталась за мои ноги, а я сама с наслаждением спряталась бы за ноги Виллемины, если бы могла.

Мне стоило большого труда стоять прямо и не прятать глаз. Чтобы успокоиться, я всех тут рассматривала. Статную тётку с седыми буклями, тремя подбородками и синим бантом фрейлинского шифра на плече роскошного тёмно-синего платья из саранджибадского шёлка. Двоих мрачных бойцов, одетых как светские франтики, – но светленькие сюртучки не скрывали ни выправки, ни мускулов. Дежурного швейцара, важного, как губернатор небольшой провинции. И они все перевели укоризненные взгляды с Виллемины на меня – и их взгляды сделались даже не осуждающими, а обалдевшими.

– Ваше прекраснейшее высочество, – сказал боец, взяв себя в руки. – Вы понимаете, что это за… особа с вами?

– Да, – сказала Виллемина таким голосом, что вокруг иней осел. – Эта леди – некромантка. С этого вечера она состоит при мне. Довольно разговоров. Переодеваться и ванну для меня и этой леди, горячее молоко для нас обеих в мой будуар.

– Ваше высочество ожидают в будуаре, – сказала фрейлина.

– Благодарю, понятно, – сказала Виллемина. – Переодеваться, ванну, горячее молоко в малую гостиную. Пойдёмте, Карла.

Я любовалась. И когда она меня позвала, я сделала Тяпке жест и пошла за Виллеминой с видом правильной аристократки. Придерживая короткий подол своей юбки. Задрав подбородок. Чувствуя Дар как волну огня.

– Скелет! – охнула фрейлина.

Виллемина обернулась.

– Оливия, – сказала она, – будьте любезны держать себя в руках.

Сзади замолчали. Дали нам подняться по лестнице, застеленной синей ковровой дорожкой, мимо мраморных статуэток морских дев. Анфилада залов уходила в подсвеченный газовыми рожками сумрак, казалась высокой, как храмовые своды, а своды отражались в зеркальном паркете.

И мы отразились в громадном зеркале. Виллемина, которая сняла шляпу, и волосы цвета солнечных лучей рассыпались по плечам, а рядом я: кожа обветренная, как у рыбачки, ничего с этим не сделать; горбатый нос – троим Творец не донёс; глаза светлые, скорее рыжие, чем карие. Без шляпы; торчащие чёрные кудряшки – воронье гнездо, мука их расчёсывать. И мы одного роста… Тяпка подошла и тоже заглянула в зеркало – и Виллемина её погладила.

Спросила меня:

– А она чувствует прикосновения?

А Тяпа завиляла хвостом и всей спиной, ткнулась носом в её руку… Виллемина, наверное, и Тяпу грела, как и меня. Капля Дара в её крови… со стороны незаметно, но проклятые её чувствуют. И мёртвые чувствуют.

– Твои – да, – сказала я. – У тебя были интересные предки.

Виллемина усмехнулась и тут же стала серьёзной.

– Карла, – сказала она, – скорее всего, меня ждёт муж. Принц Эгмонд. Именно он здесь моя главная беда.

– Ого, – я аж присвистнула, и Тяпка насторожилась. – Ты хочешь, чтоб я защитила тебя от наследного принца?

– Да, – сказала Виллемина просто.

– Ничего так, – кивнула я. – Спасибо, что не от Господа Бога. Я постараюсь, Вильма. По крайней мере, пока меня не сожгут.

Ещё одна проверка. И Виллемина улыбнулась:

– Так меня и называй. И не думай, что я буду плакать в сторонке, когда нужно будет сражаться. Но мне очень нужен друг, тот, кто прикроет спину. Ты.

– Порядочные принцессы в таких случаях заводят конфидентов, – сказала я.

– Я не порядочная, – сказала Вильма. – У меня будет конфидентка.

И мы пошли туда, в тёплый сумрак, откуда пахло тающим свечным воском, духами, пудрой и затаившейся смертью.

* * *

Как его высочество выглядит, я знала из рисунков в газетах – вернее, думала, что знаю. Газетчики его высочеству льстили: в натуре он был мелкий.

Правда, телом Эгмонд был тот ещё кабан: видно, что в свои двадцать лет любил пожрать и ни в чём себе не отказывал. И морда была вполне ничего себе, с медальным профилем. Но внутри он был мелкий, чувствовалось с ходу, с порога. Я даже подумала по инерции: лох как лох.

Вдобавок стати у него были кабаньи, а голос тонкий и пронзительный. С другой стороны, даже самые матёрые кабаны визжат, всё закономерно… Только вот на парадах не покомандуешь: несерьёзно.

Но Дар в его присутствии встал внутри меня стеной огня. Я уложила его волевым усилием, холодом разума – приказала себе наблюдать, а не действовать.

Эгмонд сидел в кресле лицом к двери и отшвырнул кресло, когда мы вошли. Глаза кровью налились, как у кабана. Он заорал:

– Где ты шлялась?! – и дал петуха, но, видимо, думал, что звучит очень грозно.

– Я уходила по делам, – сказала Виллемина. – Ваше высочество меня очень обяжет, если позволит мне принять ванну и переодеться.

– Я спросил, где ты шлялась, девка! – взвизгнул принц и подался вперёд так, что я испугалась за свою принцессу. – С кем?!

– Эй, – сказала я. – Со мной.

В этот момент Эгмонд меня увидел и поразился. Само моё присутствие и то, что я ещё и говорю что-то, его потрясло до глубины души. У него морда вытянулась и рот приоткрылся, и это так уморительно выглядело, что Виллемина усмехнулась.

А я вышла вперёд и отодвинула её за спину. Я Даром чувствовала, как рычит Тяпа: она не умела рычать вслух, только мелко дрожала от ярости. Я её мысленно придерживала на всякий случай – чтоб не кинулась.

Эгмонд взял наконец себя в руки и возмущённо спросил:

– А ты кто такая? Что это… Откуда эта бродяжка?!

– Я некромантка, – сказала я и сунула к его носу ладонь, точно как лоху на представлении.

Он отшатнулся.

– Она моя камеристка, – сказала Виллемина.

Эгмонд отдулся не как кабан, а как бык, который роет копытом.

– И как ты посмела её сюда привести? – спросил он у Виллемины, потому что со мной разговаривать было, конечно, ниже его достоинства.

– Простите, ваше прекраснейшее высочество, – сказала Виллемина. – Мне очень хотелось, чтобы у меня была камеристка-некромантка. Я не капризна, но это желание вы можете считать моим капризом.

Между тем Эгмонд смотрел на меня и потихоньку сдувался. Сдувался и сдувался и в конце концов сказал почти спокойно:

– Ты не смеешь выбирать себе свиту. Это вообще не женское дело, тем более – не твоё, не подобает принцессе. Я не хочу, чтобы рядом с тобой была эта тварь.

– К моему величайшему сожалению, – сказала Виллемина, – я буду вынуждена настаивать. Завтра с утра я обращусь с просьбой к государю.

– Думаешь, отец позволит тебе тащить всяких потаскух во Дворец? – хмыкнул Эгмонд. – Удивляюсь, где ты её нашла. По каким притонам шастала. Принцесса Междугорская. Кошмар. Недаром матушка была против этого брака.

В голосе Виллемины прозвучала улыбка:

– Видите, ваше высочество, как мудрейшая государыня была права и как прискорбно заблуждался государь, не прислушавшись к её советам? Молю вас, не повторяйте этой печальной ошибки, прислушайтесь к пожеланиям вашей жены.

– Змея, – буркнул Эгмонд. – С тобой невозможно разговаривать. Матушка была права: вся ваша династия…

– Что? – переспросила Виллемина, подняв бровь.

– Ничего! – огрызнулся Эгмонд. – Будешь разговаривать с отцом.

И вышел из будуара. Мы слышали, как он почти бежит по всей этой длинной анфиладе покоев, топоча, как целый табун.

Виллемина повернула меня к себе за плечи, глаза у неё горели, она улыбалась – и Тяпка, которая учуяла этот жар, принялась скакать вокруг нас, виляя хвостом. Виллемина схватила с зеркального столика плетёный шарф и принялась махать перед мордой Тяпки:

– Взять! Тяпа, взять!

Моя собака немедленно вцепилась – и принцесса принялась играть с ней шарфом, будто какой-то старой тряпчонкой:

– Отда-ай! Моё! Отда-ай!

А Тяпка и рада стараться! Скользила по паркету, но твёрдо встала на ковре у туалетного столика, мотала головой, виляла хвостом и жалела только, что не может всласть порычать.

Виллемина хохотала и меня насмешила.

– Вы порвёте! – ржала я. – Тяпка, отдай!

– Взять! Взять! – веселилась Виллемина и в конце концов бросила шарф собаке.

И Тяпа немедленно начала его трясти и мотать, как пойманную крысу. А моя принцесса обняла меня.

– Карла, – сказала она, – дорогая моя ведьма, ты понимаешь, что вместе мы можем выжить?

Она вся горела. Если она и не чувствовала свою проклятую каплю, то я – в полной мере.

– Ага, – сказала я. – Две ведьмы – это сила. Ты хоть понимаешь, что играешь с огнём?

– Играю, – кивнула Виллемина. – Мы будем играть в паре – и мы должны выиграть. Ставки большие. Понимаешь?

– Кто-то идёт, – сказала я. – Кто-то сравнительно безопасный.

– Кто-то из фрейлин, – отмахнулась Виллемина.

– Костюм, ванна и молоко для вашего высочества, – сказали из полумрака.

– Наконец-то, – улыбнулась моя принцесса.

– Между прочим, – сказала я, – ты умеешь проверять пищу на ядовитость, ваше прекрасное высочество?

Виллемина захлопала в ладоши:

– О Карла, я в тебе не ошиблась! Молоко сюда! Будем учиться прямо сейчас.

Где-то в глубине дворцовых покоев гулко и звонко пробили часы. Три – час петухов, но сумрак стоял за окнами плотной стеной, будто и не ждал рассвета.

* * *

В ту ночь мы спали в постели Виллемины, а Тяпка устроилась у нас в ногах. Я просто не могу представить себе более чуткого часового, чем мёртвая собака: она никогда не спит, она всегда начеку. Не знаю, насколько ослабло Тяпино чутьё, но отлично знаю, насколько далеко и точно она чует Даром, моим Даром.

Мы обе выспались той ночью. Но успели немало друг другу сказать перед тем, как заснуть.

– Эгмонд меня боится. И ненавидит, – сказала моя принцесса. – Он не бьёт меня только потому, что этого не одобрил бы его отец, но он дважды вывихнул мне кисть за этот год. Он мечтает от меня избавиться.

– Как же он ухитрился на тебе жениться? – спросила я.

Я ещё плоховато представляла себе, как всё это устроено на самом верху. Я воображала себя страшно циничной, но Виллемина объяснила мне, насколько я наивна. Что жизнь детей королевских домов – разменная монета в политических играх их родителей. Прибережье надеялось на военный союз с Междугорьем против вечно строящих злобные планы соседей… но отцу Виллемины и нуждочки нет. Его интересовали торговые пути, южные моря, товары с Чёрного Юга и с Юго-Востока… но чуть не сразу после свадьбы он резанул, что не станет воевать за чужие интересы. Междугорье воевать не любит… А наш государь Гелхард, оказывается, боится сильных соседей, которым нужен выход к морю.

И Виллемина не принесла прибережному двору ожидаемых выгод. Зря привезли с севера злую ледяную девицу, умную и дерзкую, как парень в юбке. Ради неё Эгмонду пришлось отказаться от старшей принцессы с Трёх Островов, глупенькой и весёлой пышечки, рыжей и розовой, которую на всех портретах изображали с низким декольте, прикрытым только прозрачным тюлем. С тех пор Эгмонд был уверен, что Виллемина разбила ему жизнь вдребезги.

Государыня принца в этом убеждении поддерживала – и они оба считали, что брак принца нужно переиграть. Средства их не особенно смущали. А государь считал, что всё это глупости и блажь. Именно поэтому Виллемина была ещё жива.

– Государь умён и хитёр, – рассказывала моя принцесса. – Он уже несколько лет балансирует на лезвии. Даже свадьбу Эгмонда со мной использовал – и пугает перелесцев моими родственниками, намекает на тайные договорённости… Но он очень болен. А Эгмонда ты видела.

– Похоже на безнадёгу, – сказала я.

Виллемина обняла меня, заглянула в глаза:

– Карла, беда в том, что я люблю Прибережье. Я уже принцесса Прибережья. Я союзник короля Гелхарда. Я знаю, что делать… но меня не станут слушать. Ох, ладно. Мне надо выжить, а там… там поглядим.

Она быстро заснула. Её отпустило. А я ещё довольно долго смотрела в темноту её роскошной спальни.

* * *

Я проснулась рывком: меня просто подбросило на постели. Тяпка, лежавшая рядом со мной, удивлённо подняла голову, а меня прошило ужасом, как молнией.

Виллемина листала Узлы Душ.

– Вильма, что ты делаешь?! – заорала я шёпотом. – Не трогай, не надо тебе туда лезть!

Моя принцесса посмотрела на меня и улыбнулась:

– Взъерошенный птенец! Ты очень забавная, Карла, и милая спросонья. Не волнуйся, ничего не будет. Я читала записки Дольфа Некроманта и умею обращаться с такими текстами. Но это же подлинник?

– Да, – сказала я сердито. – Всё равно не трогай без разрешения. Тем более – эту.

– Трактат Межи я читала, – очень просто, будто о модном романе, сказала Вильма. – Не ругайся, пожалуйста. Я даже пробовала… совершенно безрезультатно. Не отзывается.

Я забрала у неё книгу и положила на столик рядом с постелью.

– А порядочные принцессы…

– Читают наставления по этикету? – Виллемина рассмеялась. – Мы уже договорились, что я непорядочная. Лучше скажи: как к тебе попала эта рукопись? Это же нереальная древность, да ещё… У меня в голове не укладывается, как она могла сохраниться.

– Мне надо было вчера тебя предупредить, – сказала я. – Тяпка охраняет эти книги от всех, но она не будет охранять от тебя… кто бы мог подумать, что ты такая любопытная!

– Ты не ответила, – напомнила Виллемина.

– Я думаю, кто меня зашнурует.

– Не отвлекай меня.

Я вдохнула.

– Хорошо. Ты выпытала. Это вправду рукопись Церла Чернокнижника. Подлинник. Ей больше пятисот лет. И она хранилась в нашей семье. Угадай почему!

Виллемина села.

– Ох… Карла… не может быть.

– Может, – сказала я безжалостно. – Это Судьба, Промысел или даже Те Самые подстроили. Наш государь Церл заключал договор с Теми Силами, он просил долгого правления, а заплатил тем, что у него не будет наследника по прямой. Но дети у него были, бастарды. Твой предок – Дольф, Вильма, а мой – Церл, это правда. Говорить об этом нельзя, Церл проклят Святым Орденом на вечные времена, его имя вымарано из летописей, о нём при дворе не упоминают. Я ничего не забыла?

Виллемина покачала головой.

– Ты всё верно помнишь. И ты – королевской крови.

Я взяла её за руки.

– Вильма, я сейчас скажу тебе кое-что… не приказывай сжечь меня за это. Я думаю, все некроманты мира – королевской крови. А все королевские династии… Уф… как тяжело ворочать языком… Понимаешь, на заре времён, когда только зарождалась королевская власть… как думаешь, кто был самым могущественным и ужасным?

Виллемина задумалась.

– Святые наставники говорят, что сначала все короли были с благодатью, – сказала она. – Но мне кажется, что благому государю тяжело уцелеть и сохранить трон… быть может, ты и права. С другой стороны, род Путеводной Звезды, мне кажется, без Дара вообще. И без королевского Дара, и без проклятия, пустой. Ты что-нибудь почувствовала, когда разговаривала с Эгмондом?

– Нет, – сказала я. – Но это ещё ничего не значит. В любом роду такое бывает. У дедушки даже намёка, даже искорки Дара не было. А у отца – только блик, чуть заметнее, чем у тебя. Притом что в нашем роду – ты сама понимаешь.

– Звучит убедительно, – кивнула Виллемина. – Но нельзя ничего ни доказать, ни опровергнуть, ведь в летописях может и не быть никаких указаний… или короля-некроманта постараются не упоминать, как Церла.

– Короля с настолько сильным Даром, что это сразу заметно, – уточнила я. – А если чуть-чуть, то никто и не догадается. И останется он в веках как Отважный, Сильный или Грозный, потому что совсем эту каплю не спрячешь… Скажи: куда мне положить книги, Вильма? Я боюсь оставлять их без присмотра здесь, где кто-то может догадаться, что за тексты… как ты.

– Это просто, – улыбнулась моя принцесса. – Запрём в ларец с драгоценностями из моего приданого. Смотри, вытащим футляры, положим книги, а украшения – поверх. Если вор сломает замок, он, я думаю, заберёт бриллианты.

Когда мы заперли книги секретным замком и Виллемина спрятала ключ, у меня немного отлегло от сердца.

Действующая камеристка Виллемины, та самая леди Оливия, распорядилась, чтобы мне помогли одеться как подобает, – и вышло представление не хуже, чем в балагане. Ко мне приставили нервную девицу, которая упала в обморок при виде Тяпы. Леди Оливия и стайка фрейлин привели бедняжку в чувство, она увидела мою клешню – и снова отъехала.

– Глубокоуважаемая леди, – сказала я тогда, – нельзя ли отыскать среди прислуги кого-нибудь покрепче? Костюм, который мне принесли, прекрасен, но зашнуровать корсет сама я не смогу, а выйти в рубашке будет слишком смело.

Оливия побагровела и фыркнула: спорить с такой, как я, ей было фи. Кажется, она надеялась, что уже к вечеру ноги моей при дворе не будет.

– Повернись ко мне спиной, Карла, – смеясь, сказала Виллемина. – Я тебя зашнурую. Могу это сделать, совершенно не роняя достоинства.

– Я бы не сказала, ваше высочество, – заметила Оливия.

– А в ваших услугах мы больше не нуждаемся, – сказала Виллемина и отослала её жестом, как горничную.

Оливия и выводок фрейлин удалились, пытаясь одновременно выглядеть и почтительно, и обиженно, а мы остались.

Так принцесса зашнуровала некромантку – и обе хихикали в процессе.

* * *

Мы не вышли к завтраку. У нас продолжалось сплошное веселье, мы наелись булочек с джемом, а пили не молоко, а кавойе – модную новинку с Чёрного Юга. Виллемина научила меня добавлять туда взбитые сливки, мы выпили по паре чашек. Я впервые за целый год наелась с утра и чувствовала себя блаженно. Дело слегка портило только зелёное платье, которое мне догадались принести: цвет совершенно не тот, что нужен бы, и сидело плоховато.

Я сильно похудела. И хоть платье делалось по модной картинке, всё равно я смотрелась как ведьма из баллады: тощая, черномазая, в зелёном. Как Адарика из Дремучего Леса.

Без муфты.

Но Виллемину это нисколько не тревожило.

– Пусть привыкают, – говорила она, улыбаясь. – К тебе, к твоей ладони, к тому, что ты моя. И с зелёным платьем здорово вышло. Мне тоже надо было надеть зелёное.

И к моим неприлично коротким волосам Виллемина приколола веточку плюща из зелёного шёлка. Я смотрела на себя и думала, что отец бы порадовался: я выгляжу настолько хорошо, насколько вообще могу. Вот тут-то за нами и пришли.

Оливия сообщила, что её высочество желает видеть государь.

Я посмотрела на Вильму, а она чуть кивнула:

– Да. Ты пойдёшь со мной. И Тяпу возьми.

Я щёлкнула Тяпе пальцами. Я уже верила Виллемине. Но коленки у меня тряслись, а новые туфли оказались слишком тесными. Мне хотелось всё время обдёргиваться, поправлять всё, было ужасно неловко в этих туфлях, в зелёном платье, с Даром, который лежал пеплом всё утро, а сейчас начал потихоньку разгораться, – и я рассердилась на себя. На свою девчоночью слабость и трусость. И сработало: злость вздёрнула мне подбородок, выпрямила спину, а Дар ощущался как огненные доспехи.

Здесь всюду были наши враги.

Повоюем.

Дворец кишел челядинцами и прислугой. Лакеи торчали на каждом шагу. Мне казалось, что они попадаются на пути нарочно, чтобы церемонно поклониться. В нишах стояли королевские гвардейцы. Сновали фрейлины. Кроме того, в больших гостиных сидели просто толпы всякого народу, и тот народ вёл себя совершенно бесстыдно: вскакивали и глазели. Один молодой лох… то есть аристократ прямо пальцем показал на Тяпку. Как в порту. Я с трудом удержалась, чтобы не показать ему язык, но нос сморщила: как ты ко мне, так и я к тебе, не воображай. А одинаковые тётки в невероятно модных платьях – печатный шёлк из Златолесья – одинаково вскочили и выдали хором:

– Ай-ай-ай, душенька, нельзя же так!

Я на них посмотрела и сделала ручкой – и они сели. И я добила:

– Можно. Её высочеству – можно. Ясно?

У них чуть глаза не повыскакивали. А Вильма сжала мне правую руку – и я поняла, что всё идёт правильно. Теперь надо было только не испортить всё в покоях у государя.

Стоило только войти в его покои, как запах смерти чуть с ног меня не сбил. Я Даром услышала, как заскулила Тяпка.

Нет, на самом деле пахло пачулями, живыми цветами и ароматическим воском. Даже запах лекарств почти не ощущался. Но у меня внутри головы воняло смертью, тяжёлой, грязной смертью, так, что дышать было больно. Наверное, это у меня на лице нарисовалось, потому что Виллемина сказала:

– Теперь понимаешь?

Она знала. И ей было по-настоящему грустно от этого.

Виллемина приоткрыла дверь в кабинет и спросила:

– Вы позволите войти, государь?

– Малютка! – отозвался весёлый голос. – Я жду тебя, малютка. Собираюсь браниться. Входи сейчас же.

И от этого весёлого голоса у меня горло перехватило. Я поняла Виллемину.

Король Гелхард не столько сидел, сколько почти лежал в очень глубоком кресле, с подушкой, подложенной под спину. Ему газетёры тоже льстили, но в другом роде: раньше он наверняка был просто великолепен. Высоченный красивый мужчина с тем самым чётким профилем, крючковатым носом, как соколиный клюв, который всё Прибережье знало по монетам и гравированным портретам на бумажных деньгах. Только сейчас красота уже давно пропала.

Он весь ссохся, как мумия. Был коричнево-жёлтый, восковой. Когда-то прекрасные кудри поседели и поредели. Но взгляд…

Глаза у него были удивительной, уже нездешней какой-то ясности. И он улыбался ртом, похожим на шрам.

Вильма присела рядом с его креслом на низенький пуф, а я встала за её плечом. Тяпа села у моей ноги и внимательно принюхивалась, будто душу государя обнюхивала. А государь разглядывал нас, но его взгляд меня не злил.

С любопытством смотрел. Поражённо, да. Но без злобы.

– Вот, значит, куда бегала нехорошая девочка, – сказал король. – Одна, ночью, без охраны, в трущобы… Тебе следовало бы сто раз написать в прописях «я никогда больше не буду сбегать и рисковать». А ещё лучше – вышить это на платке и носить с собой.

– Это ведь жестоко, государь! – жалобно сказала Виллемина. – Я вышивать не умею.

– Не будь я милостив, – сказал король, щурясь, – казнил бы тебя страшно, малютка: заставил бы обучиться вышивать букеты саранджибадским шёлком. И твои исколотые пальцы очень порадовали бы мою обожаемую супругу. Но так и быть, прощу тебя, если обещаешь не повторять таких выходок.

– Они мне больше не понадобятся, государь, – сказала Виллемина. – Я нашла того, кого хотела найти.

– Так представь мне, наконец, своего найдёныша, – и король даже чуть улыбнулся мне.

– С позволения государя – леди Карла, – сказала моя принцесса.

– Леди? – удивился король.

– Из дома Полуночного Костра, – сказала я. – Не самый богатый дом, государь, но древний. У меня есть родословный лист. Я сирота, нищая, но леди.

– Леди… – задумчиво повторил король. – Это хорошо, что леди. Наши дамы считают, что простолюдинка – это что-то ужаснее, чем некромантка… Это у тебя златолесская борзая? – и чмокнул моей собаке, как охотник, который зовёт борзых собираться в свору.

Тяпка даже подалась вперёд и завиляла хвостом. Я поразилась и присела. Низко.

– У вас блестящие познания, государь, – сказала я. – Я сама долго не знала, какой Тяпа породы. Я думала, она помесь. Она же такая маленькая… наши борзые или междугорские волкоборцы рядом с ней просто громадины…

– В молодости у меня были такие, – сказал король мечтательно. – Отец выписал. Моя любимая собака была именно такая… златолесская малявка. Ласковая, смешная… умница. Редкая порода, сразу узнал: щипец такой длинный, тонкий, горбатая спина, да весь скелет… она самая, не перепутаешь. Почти вдвое мельче приморской борзой. Я слышал, их очень любят дамы Златолесья. Собачка некромантки, да… ты так искусно и точно её движешь, что мне даже показалось…

– Вам не показалось, – сказала я.

Король поднял глаза на меня:

– Вот даже так?

Я вздохнула.

– Не могу же я вам врать, государь.

– Я тебя верно понял? – король чуть нахмурился. – Ты что ж, как… как один негодяй в древности, скажем так, привязала живую собачью душу к скелету? Ты не только некромантка и проклятая, но и чернокнижница?

Я не видела лица Виллемины и успела испугаться – но только на миг.

– Вы завидуете мне, государь? – спросила Виллемина.

Бедный Гелхард аж закашлялся. И любой бы от неожиданности поперхнулся.

– Завидую? – переспросил король, когда отдышался. – Что ты мелешь, малютка?

– Я жду, что вы поздравите меня, государь, – продолжала Виллемина безмятежно, с улыбочкой в голосе. – Скажете, что у меня будет самая полезная и удивительная камеристка в стране. Надёжнее, чем рота гвардейцев, – она протянула руку назад, взяла мою клешню и погладила ладонь. – Она – мой вассал и подруга, я за каменной стеной. Мимо Дара не пройдёт ни один злоумышленник, государь. А собака Тяпа… разве вы не видите, как Карла искусна? Да, чернокнижница. А что, чернокнижие хуже, чем дипломатия и внешняя разведка?

Озадачила Гелхарда.

– Вероятно, я безнадёжно старомоден, – сказал он с этакой скептической усмешкой. – Я помню, что меня помазал и короновал Святой Орден и во время коронации я отрёкся от сил зла. Меня учили, что проклятых вообще не должно быть в государстве… во всяком случае, с ними надлежит бороться, как с опасными тварями. Я вижу, что был чрезмерно снисходителен.

Мне очень захотелось исчезнуть. Срочно вернуться в балаган, где меня считали опасной, но ручной тварью. Но Виллемина держала меня за руку – и я вышвырнула страх из души.

– Скажите, прекраснейший государь, – лукаво и нежно мурлыкнула моя принцесса, – вы надёжно отреклись от сил зла? Утешьте свою малютку, скажите мне, что не лгали, не лжесвидетельствовали, не убивали… что трон ни разу не заставил вас поступиться заповедями. Уверьте меня в этом, и я буду гордиться, что Прибережье святее Святой Земли. Вы ведь – благой государь?

– Бедный Эгмонд! – рассмеялся король и закашлялся, держась за грудь. – Подай мне бокал, малютка, в груди болит… Какова, а? Сокрушительница основ! Пожалуй, моему сыну будет непросто с тобой договориться.

– Он и не попытается, – сказала Виллемина грустно, подавая питьё. – Но вы ведь можете меня выслушать, государь? Вы ведь понимаете, что быть королём и быть настоятелем монастыря – это очень разные роли? Я не благая. И мне кажется, что все силы, которые в принципе могут быть полезны короне, должны служить короне. Тёмный венец моего предка охраняет Междугорье, как незримый щит… а вы отказываетесь от такого щита.

Король только головой покачал.

– Ты искусительница, малютка, – сказал он странным тоном, с какой-то труднопереводимой усмешкой. – А я-то спорил с роднёй государыни, уверяя, что тёмный Дар давно угас в твоём роду… Ты так совершенна телом, что и не скажешь…

– У меня нет Дара, – горестно сказала Виллемина. – К сожалению.

– Это правда, леди чернушка? – спросил Гелхард у меня.

Снова меня поразил, но теперь я была уже готова к любым неожиданностям.

– Почти нет, – сказала я. – Еле заметный отблеск. Но этот отблеск отлично дополняет мой Дар, государь. И, знаете, я очень не завидую тому, кто рискнёт хотя бы огорчить её высочество.

Кажется, я это очень внушительно сказала. Король выслушал, приоткрыв рот, будто хотел перебить, но не стал. А Виллемина рассмеялась:

– Вы видите, государь? Я всё сделала правильно. Мы с Карлой всё сделали правильно.

– Да уж… – протянул король. – Ты своеобразно относишься к выбору свиты, малютка. Государю Междугорскому повезло, что ты не родилась парнем: ты, вероятно, набрала бы Большой Совет из некромантов…

– Да, государь, – сказала Виллемина. – Я бы взяла ко двору всех некромантов, которых нашла бы в королевстве. Я бы привечала их как добрых друзей и полезнейших слуг короны, дала бы им придворные должности и дворянство тем, кто оказался бы простолюдином. Я бы давала им деньги, я бы устраивала их браки, как устраивают браки герцогов крови, я бы учредила академию некромантии наравне с академиями алхимии, механики, небесных сфер и других естественных наук. Я бы поставила проклятие на службу свету – и мои подданные спали бы совершенно спокойно, потому что немного бы нашлось безумцев, которые рискнули бы пересечь границу моего государства с недобрыми целями…

Гелхард слушал и качал головой, но в глазах у него вспыхнули искры. Мне было жаль, что он пустой, что он не чувствует, – но он, похоже, всё-таки что-то чувствовал или просто воображал всякие ужасные и величественные картины. У него даже бледный румянец появился на восковом лице.

– Какой огонёк в тебе горит, малютка… Но это ведь невозможно! Ты не представляешь силы общественного мнения. Адская королева, а? Тебя бы одинаково ненавидели соседи и твои собственные подданные…

– Моего предка это не остановило, государь, – весело возразила Виллемина.

– Тебя отлучили бы от Ордена!

– Моего предка не посмели отлучить.

– Тебя пытались бы убить все: родственники, друзья, истово верующие, аристократы-патриоты…

– Меня охраняли бы некроманты, государь. В их силу я верю.

Король развёл руками.

– Ты ведь понимаешь, что это невозможно, малютка? Ты девушка, совсем юная девушка… кто тебе позволит… невозможно.

– Думаю, моему предку говорили, что это невозможно, все кому не лень, государь, – сказала Виллемина.

– Мне жаль, что ты молчала об этом раньше, – сказал король со вздохом.

– Раньше вы не стали бы меня слушать, государь, – сказала Виллемина. – Ведь, зная, что я собираюсь найти некроманта и взять его в свиту, вы бы заперли меня, не так ли?

Король кивнул.

– Когда не видишь некромантов, они страшнее, государь? – спросила моя принцесса.

– Шалунья, – сказал король грустно и нежно – и вдруг обернулся ко мне. – Леди чернушка, – сказал он, – долго мне осталось? И не смей лгать своему королю.

– Дни, – сказала я.

Надо было соврать. Но с языка не пошло. И я почувствовала, как вздрогнула моя принцесса, а Гелхард только усмехнулся. Не было у него в лице и тени страха, только беспомощность, как всегда у человека перед лицом Судьбы.

– А что, – спросил он неожиданно весело, – твоя про́клятая наука может мне чем-то помочь, леди чернушка? Только не вздумай привязывать к трупу мою душу, она и так привязана к трупу уже много месяцев, я устал.

Тяпка сделала к королю пару осторожных шажков – и он потрепал её по морде, как охотник живую собаку. И я присела на корточки рядом с его креслом.

– Я могу, – сказала я. – Я могу вас отпустить, государь, если будет нестерпимо больно. И ещё… я не имела дел с существами из Сумерек… я их побаиваюсь… но, если вы захотите, я решусь. Я призову их – и вы уйдёте в Сумерки, а не в свет. Останетесь здесь… сможете беседовать с живыми… с Виллеминой… если вам надо ради страны…

Король поднял высохшую руку и ущипнул меня за щёку:

– Спасибо тебе, леди некромантка… только мне это не подходит. Я уж верно старый и замшелый консерватор, я – как тот старый пёс, которого не выучишь новым трюкам… Я не могу это всё принять – пусть идёт, как идёт. Вручаю себя Творцу… но тебе, малютка, – сказал он, обернувшись к Виллемине, – мешать не стану.

– Вы можете помочь, государь, – сказала я. – Приказать Эгмонду слушать её высочество…

– Эх, леди чернушка! – улыбнулся король. – Мужчину можно заставить слушать женщину только силой – и только пока действует эта сила. Кто знает, что будет, когда я закрою глаза? Меня не будет, а Ленора будет. А мать всегда была для сына большим авторитетом, чем я… к сожалению.

Виллемина кивала и улыбалась безмятежно и лихо. И я читала в её улыбке: ну и помоги тогда Бог Эгмонду.

– Да! – спохватился король. – А отчего ты так коротко острижена, леди чернушка? Как мальчик из порта.

– Волосы сгорели, – сказала я. – Никак не отрастут.

* * *

Гелхард мне бант с фрейлинским шифром сам к рукаву приколол. Приказал Оливии принести – и приколол в присутствии всей орды фрейлин. И сказал:

– Малютка хочет видеть тебя камеристкой – я это утверждаю, цветик.

Я случайно при нём сказала, что отец называл меня «цветик», – и он тут же назвал меня так. Сердце мне разбивал, ехидный гад.

Мы с Вильмой в тот день у него сидели до темноты. И обедали у него – вернее, мы ели, а он, глядя на нас, проглотил две ложки бульона. Мы его ещё упрашивали, лебезили и подлизывались, сами выпили целое море этого бульона, но всё равно он не смог одолеть даже небольшую чашку. Откуда у него при этом брались силы с нами шутить и расспрашивать меня – не представляю.

Он ведь был уже почти мёртвый внутри, король Гелхард. Страшная болезнь жила у него под рёбрами, как какой-то злобный чешуйчатый спрут: тянула щупальца по всему телу, Дар ощущал её как полную безнадёгу, сплошную чёрную боль. А лейб-медики только и выписывали ему настойку опиума, чтобы немного заглушить эту боль. Никаких лекарств больше не знали.

Он даже заснуть не мог после опиума. Этот спрут его только слегка отпускал, разжимал хватку – боль ослабевала. И тогда Гелхард был королём.

Он всё это время был королём.

Наверное, он в чём-то прав: некоторым помазанным на престол даёт силу Господь. Ну или сила была у него изначально – и тогда это означало, что не такой уж он и пустой, дом Путеводной Звезды. То ли это королевский Дар, то ли тёмный – не берусь судить, но какой-то Дар у Гелхарда был.

Вильма очень его любила, короля.

И я. Привязалась к нему со страшной силой за эти дни.

– Леди чернушка, конечно, не должна бояться общества живого мертвеца, – сказал он после обеда, будто собирался нас выпроводить, – но как же ты не боишься, малютка? Может, вам бы лучше заняться девичьими делами?

– Вышивкой? – спросила Вильма невинно. – Но вы же обещали милость и амнистию, государь!

– Я тоже, между прочим, не умею вышивать, – сказала я. – Я тоже прошу милосердия.

– Что ж, – согласился Гелхард. – Тогда ты будешь развлекать нас историями. Расскажи о своей жизни. Предположу, что и малютке это будет крайне интересно… а я попытаюсь понять, хоть я и порос мхом предрассудков.

Вот тогда я им всё и рассказала.

В кабинете Гелхарда было сумеречно: дождь барабанил по стёклам, мокрое рыхлое небо, тяжёлое от дыма, лежало на крышах Большого Совета и Библиотеки, за окнами стояла туманная осенняя темень. Мы зажгли два рожка в золотистых шариках – и мне легко вспоминалось в этом маленьком свете.

Усадьба Полуночного Костра, где я родилась, – не замок какой-нибудь, а небольшой дом с высокой башенкой из местного шершавого серого песчаника – стояла на высоком морском берегу, посреди соснового бора. Это всё во мне с детства: запах сосновой смолы и моря, шум ветра и волн, злые шторма, когда брызги долетают до окон нашей гостиной…

Я жила в башне, просыпалась – и видела морской простор. Если каждое утро, с раннего детства, ты видишь море и небо – не получится из тебя благонамеренной барышни. Всё время будет тянуть туда… в невозможную даль, где солнечный свет сливается в небесном мареве с мерцающей водой. Бабушка так и говорила: не заглядывайся, не мечтай. Нехорошо.

А отец и не ждал, что я вырасту благонамеренной.

– Они предательницы, порядочные женщины, – говорил он. – Твоя мамаша, цветик, была и порядочная, и красавица, а предала нас с тобой. Моего рода испугалась, твоей ладошки… Сбежала с каким-то… да и пусть её… Ты у нас, цветик, порядочной не будешь, да и красоту твою только умный рассмотрит. Ты хорошей будешь. Честной, как море: коль шторм – так не прикидывается штилем.

Бабушка втайне от отца пыталась научить меня быть порядочной, только ей не удавалось. И корсет меня душил, и сидеть взаперти я не любила – лазала по окрестным скалам, как мальчишка, собирала ракушки, запекала мидий в костре… няне было меня не остановить, присматривал за мной дворецкий отца, давно списанный на берег боцман, который умел делать руками абсолютно всё.

Кроме тех чудес, которые выходили у отца и у меня.

Отец был великолепный скульптор и механик… нет, не так. Отец был такой механик, что немного некромант. У него была искорка Дара, этой искорки хватало на некоторую потусторонность, иномирность кукол, которых он делал. Был у отца крохотный профессиональный секретик, да…

И я играла бронзовыми и фарфоровыми детальками с самого раннего детства. И косточками. Отец знал, как одухотворят и какой притягательной сделают куклу несколько тоненьких косточек, заклиненных внутри бронзовых трубок механизма. Неощутимой капли Дара хватало отцу, чтобы он начинал таинственно мерцать в кукольных глазах. В полумраке эти заводные дивы казались потрясающе живыми… Мы были совсем не богаты, клочок земли, вечно сданный в аренду, почти не приносил дохода, но если отец продавал куклу – мы целый год жили без всякой нужды, а в иные годы ему случалось продать несколько шедевров.

К отцу приезжали важные и чудовищно богатые господа из столицы и даже из-за границы – смотреть на кукол. Я не любила гостей: мне говорили «не забудь про муфту, цветик», но я любила смотреть, как они встречаются с куклами отца в первый раз.

Не у всех куклы вызывали восторг, хотя многих восхищали до экстаза, чуть не до слёз. Некоторые приходили в ужас. Одна нервная дама сказала: «Боже, они смотрят словно из загробного мира!» – и сбежала, но её спутник заплатил за автоматон, изображающий девочку за прописями, целое состояние. Именно потому, что глаза куклы смотрели словно из загробного мира. Многим хотелось себе этот восторг, этот ужас.

Тем более что куклы-то безопасны.

Просто фарфоровое и бронзовое тельце – и очень сложный механизм наподобие часового. Система шестерён, рычажков и пружин придавала автоматону самые достоверные и точные движения. Юная дама, играющая на клавесине: она умела играть четыре пьесы. Паж, сдающий карты. Грустная художница, рисующая тушью райских птичек: она могла нарисовать трёх разных птиц. Флейтистка в старинном матросском костюме: звук флейты имитировал крохотный механический орган…

Отец любил показывать их при свете свечей. В дрожащем полумраке они казались совсем живыми.

Я люблю кукол и люблю механику. Я начала лепить лет в пять… и лет в пять удивила и немного, кажется, напугала отца. Играла с черепом чайки, скрепила его кусочками проволоки – он щёлкал клювом, ловил мой палец, я хохотала… Я почти не помню, как это у меня получилось. Дар прорезался сам собой – уже много позднее я поняла, что со мной такое. В самом начале Дар был моей игрушкой – такой же, как ракушки и косточки чаек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.