Артем Толмачев
Ночной скрипач

Артем Толмачев

* * *

Поклон Лавкрафту

Явление Азатота

Посвящается Говарду Филлипсу Лавкрафту (1890–1937)

Старинный городок, убаюканный в колыбели времён, тихо и мирно дремлет под сенью островерхих крыш. Железные флюгеры с простуженным голосом многие годы указывают направление ветров, громоздкие мансарды обнаруживаются едва ли не в каждом встречающемся на пути доме, и иногда, в таинственных сумерках и тёмными ночами, в некоторых мансардных окошках можно узреть свет, но совсем не тот свет, что привычен человеческому глазу, а совершенно иного рода, состоящий из цветов неземной гаммы. Этот сочащийся сквозь маленькие окошки свет сложно себе вообразить в обыденной жизни – то бурлящий фиолетовый, то переливающийся зеленоватый, то поблескивающий синий, то клубящийся красный или оранжевый. А ещё в этих самых зловещих окошках бывают различимы таинственные фигуры, корчащиеся и сутулые, приобретающие порой чудовищно искажённые очертания; фигуры, которые людям слабонервным лучше бы было не наблюдать. И звуки. Загадочные звуки. Нечестивые шепотки, кощунственные подвывания и монотонные, приглушённые стенами распевы. И один только бог ведает, на каких языках сие говорилось и шепталось, да и бог-то с трудом мог это уразуметь.

Но зато эти странные звуки и произношение различали другие боги, гораздо более древние, могущественные и великие, невидимые и злобные, отчасти напоминающие людей и совершенно бесформенные, точно студень, зловонные, как трупные запахи. Обитали эти боги в сферах, недоступных ни одному смертному задолго до того, как Земля, подобно огромному жерлу действующего вулкана, была раскалённой; в сферах, где застыло время, где царствует лишь бесконечность и зияют страшные бездны неведомого и враждебного космоса – бездны, полные неведомого ужаса и кошмаров.

Узенькие и извилистые улочки, ведущие на холмы; маленькие скверики и пустыри; нагромождения домов с заметно выделяющимися георгианскими постройками вроде одинокой островерхой часовни; деревянный причал и сырые доки, уставившиеся своими грязными серо-коричневыми ликами на таинственную морскую даль – всё это дышало столетиями, седой стариной. А на древнем, укрытом ветвями могучих вековых дубов кладбище, под тяжёлыми, покрытыми плесенью, грибком и мхом надгробиями мирно почивали предки, в былые времена познавшие и великие торжества, и кровопролитные войны, искреннюю радость и исполненные горечи лишения. О, старый город! Ты напоён морским дыханием и свежестью, ты мудр, словно старец-философ, ты загадочен и непредсказуем, как зелёное море, ты открыт всем сторонам света, доступен всем ветрам, с невообразимых высот луна и звёзды взирают на твои старые черепичные крыши, служащие пристанищем для кошек и птиц.

Городок, возможно, был даже древнее старинного и зловеще таинственного многовекового своего собрата Аркхэма – два ветхих, однако таящих в себе могучие, волшебные силы старика. Они похожи друг на друга – эти два города. И по ночам они шепчутся меж собой, делятся друг с другом тайнами, как небеса сообщаются с морской пучиной.

Расположенный на группе пологих и крутых холмов, с одной стороны омываемый морем, город некогда расцветал, как пышный куст шиповника, и в него со всех концов света съезжались торговцы и мореплаватели, от которых можно было услышать немало занятных историй о морских приключениях, стычках с жадными пиратами и ловкими индейцами, об открытиях новых видов животного и растительного мира, а также неведомых ранее экзотических земель. К причалу приставало множество разных судов, бойко шла торговля. Недавно отгремела война 1812 года, и люди возвращались домой с полей сражений.

Однако что-то изменилось, и прежде пристававшие к городским берегам корабли теперь сторонились этих мест, как чумы. Подобное происходило не сразу, а постепенно. Городок у моря стал каким-то угрюмым и насупленным, казалось, его и в самом деле изъедает неведомая болезнь. По мощёным булыжником улочкам и площадям по-прежнему ходили по своим делам жители: представительного вида мужчины во фраках, цилиндрах и с тросточками в руках; заводские и фабричные работники с мускулистыми торсами и мощными ручищами постоянных тружеников; коммивояжёры, парикмахеры, докеры, трубочисты и владельцы заведений; небольшими группами или поодиночке встречались солдаты в мундирах и с квадратными рюкзаками за спиной; женщины и девушки в изысканных и не очень платьях, в шляпках с лентами, шапочках, в белых перчатках и с маленькими корзинками в руках. Случалось, попадались и весьма любопытные личности, можно сказать, люди экзотической внешности – то были индусы в своих просторных белых или цветастых одеяниях. Неслышно и загадочно, едва касаясь земли восточными туфлями, скользили они по извилистым улицам. Туда-сюда сновали повозки, коляски, крытые кареты.

Но иногда, как правило в обманчивых сумерках, ночами или при скверной погоде, можно было заметить и фигуры гораздо более странные, наводящие на размышления сомнительного толка. Согбенные и закутанные в длинные ткани, скрывающие их головы и лица, они порой встречались в сумрачных и глухих местах и очень редко появлялись в центре города. А если и появлялись, люди сторонились этих типов, поскольку запах от них исходил непередаваемо гнусный, такой, словно они разлагались заживо. Лица их мало кто видел, а те немногие, кто всё-таки имели несчастье их хоть как-то разглядеть, навек потеряли покой или вовсе лишились рассудка, угодив в лечебницу для душевнобольных, расположенную на окраине города, в северной его части. Поговаривали, что один пожилой и почтенный джентльмен, всего на мгновение встретившийся взглядом с одним из этих странных молчунов, повалился на мостовую и скончался, не приходя в себя. Медики объяснили смерть мужчины разрывом сердца от ужаса. Конечно, после этого случая по городу поползли самые чудные слухи, которые быстро разбалтывали суеверные жители.

Однако болтавшие слишком много пропадали невесть куда. Роились жутковатые слухи, что под городом, под нестройными цепями холмов существовала целая система катакомб, сердцевина которой была расположена под центральной городской площадью. О назначении подземных ходов ничего определённого сказать было нельзя. Правда, один заезжий австриец по фамилии Бертинг, учёный, исследователь, знаток старины, антиквариата и фольклора, вероятно, привлечённый старинной архитектурой города и странными историями, собрал кое-какой любопытный материал. Согласно нему, в неких старинных легендах говорилось о каком-то таинственном малорослом народце, жившем глубоко под землёй и поклонявшемся сомнительным богам. То были язычники, и речь шла, скорее всего, о вырождении людей. Когда существовало это нечестивое племя, в этих местах ещё не было города в привычном его понимании, а были лишь холмы, да дремучие, непроходимые леса, обрамлённые мёртвыми и зловонными топями, где не водилось почти ничего живого. И когда эти уродцы проводили свои кощунственные обряды, на горизонте громоздились лиловые, причудливой формы тучи; дувший с далёких заморских горизонтов дикий ветер, неожиданно налетев с бешеной скоростью, начинал ломать и грызть чёрный лес и загадочные холмы, а витиеватые молнии необыкновенного красного цвета, сопровождаемые оглушительными громовыми раскатами, сверкали не переставая.

Тайна привлекла австрийского учёного, она же его и погубила. В последний раз мужчину видели выходящим из отеля, в котором он остановился. Вечером того же дня, когда Бертинг покинул отель, в его номер постучала уборщица. Она окликала австрийца несколько раз, но ответа так и не получила. Дверь оказалась запертой изнутри. Когда же её взломали и несколько человек очутились внутри вполне комфортабельного номера, уборщица, издав животный вопль, без чувств рухнула на пол, а двоих крепких и немолодых уже мужчин замутило и затрясло. Их обуял глубокий ужас от созерцания подвешенного к потолку тела австрийца. Но не сам факт смерти так потряс людей, а то, как выглядел несчастный: с учёного была содрана вся кожа, ушей, носа, щёк, волос и глаз не было, обнажились окровавленные мышцы и сухожилия. Голый, лишённый скальпа череп влажно поблёскивал на свету. Вероятно, перед лицом смерти Бертингу пришлось подвергнуться страшным, нечеловеческим мукам, которые, скорее всего, и стали причиной смерти. Начали задаваться вопросом, какие дикари могли так жестоко расправиться с человеком. Оправившись от первого страшного потрясения, находящиеся в помещении люди вновь оказались шокированы – на этот раз от вида огромных странных символов, кровью писанных на стене. Только прочитать эти жуткие письмена не удалось никому, в том числе и приглашённым специалистам в области криптографии и древних языков. Определённо можно было сказать только одно: сокрытый в этих замысловатых и нелепых знаках потаённый смысл носил самый зловещий, демонический характер.

Жуткое убийство заезжего учёного-австрийца и написанные кровью зловещие иероглифы, по всей вероятности, служили предостережением. И жители города, скованные недавним ужасом и многочисленными, принимающими самые невероятные образы суевериями, благоразумно позабыли о происшествии в отеле. Они напрочь забыли про Бертинга и про то, что с ним случилось. В душах же тех немногих, кто непосредственно столкнулся с кровавым ужасом в одном из номеров отеля, остался лишь тягостный страх от увиденного и пережитого – страх того рода, что не исчезает совсем сразу после события, а всё продолжает маячить в памяти и в душе, понемногу отравляя человеку жизнь, тот глубокий, исконный страх перед непознанным, который грозит лишить иных малодушных особ рассудка.

Между тем загадочные и закутанные фигуры по-прежнему можно было увидеть на глухих улочках и в скверах. Сутулые и угрюмые, источающие запах гниения, медленно бродили они как будто бесцельно, когда смеркалось или луна проливала свой обманчивый и зыбкий свет на окрестности. Тёмные, зловещие, внушающие трепет и ужас, как предвестники беды и болезни, они неуловимо скрывались из вида, вероятно, исчезая в чёрных городских клоаках, куда не проникал даже свет молчаливой луны. Чем-то непередаваемо древним веяло от этих фигур, мрачным средневековьем, да что там – временами куда более древними, такими, которые уже давно растворились в короткой памяти человечества. От них исходила властность, внушающая тревогу магическая сила. Имелись свидетели, видевшие, как позади одной из фигур что-то волочилось по булыжникам, что-то очень напоминающее хвост. А кто-то был ошарашен совершенно неестественным поведением одного из угрюмых жителей. Тот медленно припал к земле и, извиваясь всем телом, пополз по мостовой, как ящерица. Наблюдатели также могли различить странные булькающие и хрипящие звуки, издаваемые ползущей фигурой. Кто бы мог в такое поверить? Некоторые жители утверждают, что эти странные, гротескные личности прибыли из древнего рыбацкого городка Иннсмаута. Это были те, кого иннсмаутцы прятали в подвалах, на чердаках за заколоченными окнами, в маленьких и глухих комнатушках с изъеденными червями стенами. Часть этих существ, неся за собой запах тлена, таинственным образом перебралась в город на холмах. Вполне возможно, что эти нелюдимые уродцы скрываются от дневного света глубоко под землёй, а когда наступает ночь, выходят в морские воды или слоняются по глухим, неосвещённым местам. Старики, услышав про Иннсмаут, словно воды в рот набирают и набожно крестятся, ибо они наслышаны про этот проклятый городок, где обитает нечисть. Один мальчишка клялся, что однажды видел в крытой карете, в которую только что зашла женщина, осьминожьи щупальца. Лица погонщика разглядеть он не смог из-за низко нахлобученной шляпы.

Где-то на протяжении полугода как только начинает темнеть, а на чёрном небе восходят луна и звёзды, со стороны побережья веет омерзительным рыбным запахом, как если бы на берег выбросили горы тухлой рыбы. А вот что описывал Ларсен – норвежский мореплаватель и исследователь, проездом оказавшийся в городе: «Когда начало темнеть, я решил прогуляться у морской кромки. Я смотрел на море, закатное небо и слушал тихий плеск волн. Вдруг моей ноги коснулось что-то скользкое и влажное. Я опустил голову и поразился. Странным было то существо – помесь рыбы, лягушки и ящерицы. Сколько я путешествовал, нигде не встречал подобных тварей. Злобные водянистые глазки на выкате, у кожных складок жабры, длинный хвост. Запах, показавшийся мне особенно омерзительным, вызвал у меня отвращение, приступ тошноты. Между тем существо несколько раз обернулось, посмотрело на меня своими выпученными глазищами и растворилось в прибрежной воде. Больше всего мне запомнились полные холодной злобы не моргающие глаза и непереносимая вонь». О странном морском создании удалось вычитать только из дневника Ларсена. Сам же мореплаватель по непонятным причинам был найден мёртвым в своей кровати. Ни следов насилия, ни каких-либо указывающих на преступление улик. Завеса зловещей тайны сокрыла эту смерть. И такой эпизод внезапной кончины здорового, полного сил человека был не последним. Случаи гибели некоторых людей варьировались от совершенно дичайшей, скорее звериной, чем человеческой жестокости, до необъяснимых и таинственных смертей, разгадать которые было почти невозможно даже самым холодным и ясным умам.

А кто из образованных городских жителей смог бы поверить рассказам, в которых говорилось об исполинском, размером с горбатую гору силуэте, что появлялся из моря безлунными ночами или во время шторма? Уж не тот ли это обитатель загадочных и непостижимых морских глубин, создание более древнее, чем человеческий род с его незначительной, в сравнении с другими неведомыми космическими измерениями, историей? Кое-кто шептал, что это сам Ктулху поднялся из древнего города Р’Лайха, чтобы вместе с полчищами Глубоководных заявить своё право на царствование. Если так, то человечеству скоро настанет неминуемый конец. Неужели древние злые силы пробуждались от многовекового сна, чтобы явить свой кошмарный лик, свою исполненную вселенского ужаса сущность и повергнуть в хаос существующее мироустройство? О, древний город и холмы, даже вы не можете знать о жутких, чудовищных тайнах из страшных бездн времени – ведь эти тайны старее, чем сама планета Земля и многие другие планеты и звёзды нашей привычной Галактики.

Но однажды, году так помнится в 1820, город посетило вселенское зло, оживившее все старинные легенды, предания и мифы. Всё началось с внезапно обрушившейся на город непогоды, пришедшей с моря. И было горе тем кораблям, что по несчастью оказались на пути следования этого уничтожающего, дикого шторма. Клокочущие волны вздымались так высоко, что могли накрыть собой целый корабль и отправить его на морское дно вместе с экипажем. Даже старики, страшась этого зрелища, говорили, что на своём веку им не доводилось видеть ничего подобного. Громады чёрных туч, сопровождаемые косым ливнем, в бешеном хаосе наступали на город, который, казалось, погрузился в сумерки, хотя и был только полдень. Свирепые, хищные молнии били в бушующие чёрные волны, которые, вторя сумасшедшему ветру, гудели и ревели, как живые, дикие и голодные существа. Молнии также пронизывали и чёрно-серое небо, и в их отсветах прослеживалось что-то неземное, неестественное и ирреальное. Жители, спрятавшиеся от свирепой грозы по домам и заведениям, были в ужасе, когда увидели, что некоторые молнии были красными, как раскалённое железо под молотком кузнеца. Они в страхе и суеверии молились, но, казалось, земные боги не откликались на их мольбы.

Около часа рёв стоял такой, что некоторые лишились чувств, кто-то потерял слух, а в местной лечебнице для душевнобольных произошёл страшный переполох. Создавалось впечатление, будто больные видели что-то, что недоступно взору и воображению здорового человека. Казалось, все стихии собрались разом, чтобы стереть маленький старинный городок с лица земли: ветер ворошил черепичные крыши, как осенние листья, вырывал с корнем оконные рамы, бил стёкла и кренил к земле, точно траву, вековые деревья; волны, одна выше другой, чёрные и страшные, будто бы готовы были затопить город и с помощью непрекращающегося ливня напрочь смыть его с холмов и без остатка разметать в бушующем море; необычные молнии слепили глаза; гром до основания сотрясал землю и постройки, в которых по углам тёмных комнат забились люди, целые семьи с детьми, безнадёжно ждущие своей участи. Вскоре кто-то из живущих ближе всего к побережью людей услышал треск дерева, который будто бы на несколько мгновений вырвался из этого жуткого демонического рёва. В хаосе ливня видно было, как вместе с гигантской волной о берег ударилось парусное судно, которое, вероятно, было врасплох застигнуто яростным штормом у самого побережья. Но на корабле не было ни целых мачт, ни парусов, а уж об экипаже и говорить не приходилось. Перевёрнутое исковерканное судно так и осталось лежать на берегу, подобно гигантской выброшенной на сушу дохлой рыбине.

Между тем ливень начал понемногу стихать, и казалось, что буря заканчивается. Однако самое кошмарное ждало впереди. Яростный, безудержный ветер ударялся в дома и холмы с леденящими кровь стенаниями и завываниями. На какой-то миг небеса разверзлись, точно их прорвал, как ветхую ткань, этот безумный ветер-мятежник. И из этого разрыва выглянуло отнюдь не солнце. О, боги! Вместе с бешеными красными молниями, разящими во все стороны, сквозь тёмную и зловещую пелену грозовых облаков явился сам Ад, и мириады корчащихся бесформенных демонов вырвались из его раскалённых недр, где грешники обречены на муки вековечные. Небо становилось алым, и этот жуткий, не предвещающий ничего хорошего свет стал простираться по всему горизонту, насколько хватало глаз. Странные облака клубились, метались, наталкивались друг на друга, сплетались в невообразимые формы, чуждые всему земному и потому внушающие страх. И именно страх торжествуя завладел всеми жителями старинного городка, деяния некоторых личностей которого, возможно, навлекли смертельную опасность не только на горожан, но, может быть, и на всех людей на Земле. Ах, будь проклят древний и чудовищный «Некрономикон», писанный безумным арабом Абдулой Альхазредом!

В разгар кошмарной небесной феерии в старинную островерхую часовню вошёл старик. Молящиеся шарахнулись от него, ибо веяло от старца холодом и испепеляющим злом. Сверкнув глубоко запавшими глазами, воздел он вверх руки с крючковатыми пальцами и зловещим хриплым голосом произнёс: «О, вы, несведущие! Пришла пора, и древний бог да снизойдёт с небес! Имя ему – Азатот! Великий и могучий, явился он из далёких звёздных бездн и бесконечных пространств! И ничто его не удержит! Древние владыки величественных и тёмных царств, дремлющих под покровом чёрной ночи! Они ждали, и теперь они пришли! Азатот! Азатот! Азааатооот!»

Вдруг хриплый голос старика заглушил дикий рёв тысяч демонических глоток, дошедший, казалось, до самых недр земной тверди. Услыхав этот страшный звук, некоторые из женщин в часовне упали в обморок, а дети, захлёбываясь слезами, заверещали. И только безумный старец с воздетыми кверху руками стоял не шелохнувшись. «АЗАТОТ! АЗАТОТ! АААААЗАААТОООООТ!!!» – гремело как будто с неба, со стороны моря и из-под земли.

Вселенский хаос и ужас наступали на город. Сонмища уродливых и диких существ в мгновенье наводнили узенькие улицы, скверы и площадь. Они скакали, бегали, прыгали, неуклюже переваливались, ползали, заглядывая десятками глаз внутрь людских жилищ, тыча змеевидными конечностями в окна, сея кругом панику, ужас и смерть.

Старый городок на холмах начал преображаться, но не так, как он преображался в лучшие годы своего процветания. Всё естественное, земное и привычное отступало под натиском бесчисленных орд жутких существ, явившихся на землю из иных, неведомых человеку миров, планет и звёзд. Эти создания не имели почти ничего общего с земными тварями и уж тем более с людьми. Даже разреженный воздух дрожал и вибрировал в их присутствии, пагубно воздействующем на любые земные организмы. Некоторые особо впечатлительные люди, которым обычно свойственна тонкая организация психики, и дряхлые старики умирали на месте от одного только вида и дыхания кошмарных аморфных чудищ, заполонивших город. Странные, леденящие кровь звуки повисли в пространстве. Богохульные и кощунственные, они будто бы относились к миру язычества, где считалось нормальным приносить в жертву неведомым, иноземным богам человеческие жизни. Но теперь, похоже, древние боги сами снизошли из чёрных бездн, чтобы коснуться своей могучей и карающей дланью мира людей, такого хрупкого и мелочного, неспособного разобраться даже со своими собственными противоречиями и проблемами.

Сквозь мириады тысячелетий, сквозь бесконечные пространства показал свой непередаваемо жуткий лик древний бог Азатот, вместе с которым в городок опустились бесформенные лютнисты, чья неземная музыка, если только эти звуки можно было назвать музыкой в обычном её понимании, повергала людей в вязкий, удушливый кошмар, в чёрный и бесконечный космический ужас, пропитанный неизвестностью и смертельной опасностью. Всё небо теперь напоминало одну огромную разверстую рану. Подобно скопищу разъярённых ядовитых змей безумие клубилось, корчилось и извивалось над холмами, над залитым водой, пропахшим зловонием городом и его несчастными жителями, на которых обрушилось после свирепого шторма вселенское зло.

Бог властно заслонил собой полнеба. С тысячами жутких физиономий и одновременно безликий, со щупальцами и отростками и вместе с тем без конечностей, это был огромный и неохватный, великий и могучий Бог Зла. Он был древнее, чем само человечество и его история, древнее даже Земли, древнее многих самых древних неведомых планет и созвездий, находящихся где-то на краю нашей Вселенной. Воды плескались, то тут, то там появлялись странные воронки. И вскоре из страшных безвестных глубин появилось нечто огромное и немое, а по городу двинулись жуткие вереницы пропахших рыбой закутанных фигур – тех самых, от которых шарахались горожане и лица которых мало кто видел отчётливо, а кто и видел, тот лишался рассудка. Доводящая до безумия, пронимающая насквозь музыка на все дьявольски извращённые лады клокотала в сыром полумраке.

Время близилось к ночи. Вскоре уже весь город наполнили колонны и толпы таинственных фигур, чьи лица или морды скрывали капюшоны. Угрюмые и зловещие, они распространялись, растекались по всем улицам, скверам и площади, как растекается смертельный яд по венам. Аморфные флейтисты, устроившись на деревьях, крышах домов, взобравшись на пик часовни, продолжали свою безумную игру, а меж бесконечных движущихся фигур сновали уродливые создания, представить которых едва ли смог и безумец с его больной фантазией. Кое-где, отбрасывая на стены пляшущие зловещие тени, запылали факелы, и дрожащие на морском пронизывающем ветру огни замелькали оранжевыми точками по окрестностям. Огромная тёмная орда, собравшаяся на центральной городской площади, пала на колени. Они преклонялись пред величием и могуществом демонического бога Азатота, который всё продолжал кипеть, бугриться и извиваться в небе и, исторгая отвратительное зловоние, отравлять море. В тех городских закоулках, куда не доходил свет фонарей и языческих факелов, сгущалась тьма, из которой вылупились на мрачный увядающий мир сотни перемигивающихся безумных глаз. Это древние шогготы выползли из адских недр Земли, чтобы поучаствовать в демоническом празднике космического зла, охватившего город и округу.

Свет стал беспроглядной тьмой, день сменился мрачной, молчаливой ночью. На город легла траурная вуаль, сотканная из сумрака, клочьев тумана и людских страхов. Что же это было? Чем был тот кошмар? Этого никто не знает, да и знать не может.

Старомодный загадочный и романтичный город и поныне стоит на древних таинственных холмах. Он всё также встречает восходы и провожает закаты, над ним проносятся свирепые бури, о его берега всё также плещутся зелёные волны полного загадок моря, крыши домов всё также освещаются призрачным светом круглой огромной луны и бесчисленных звёзд, а зимой он, как и обычно, покрывается пухлым белоснежным одеялом, и в нём по-прежнему живут люди. Только вот со времён того страшного космического катаклизма эти люди больше никогда не видели света. Их глаза и глаза детей их стали совершенно белыми и незрячими, как если бы все они напропалую сидели у окон и не моргая смотрели на яркие вспышки молний. К тому же все люди этого города ничего не слышали, как будто их оглушили канонады громов, разъярённо ревущих с небес и сотрясающих горизонт. И говорили эти забытые всеми земными богами городские жители на странном, чуждом языке, коего прежде не слыхало человеческое ухо.

Со времён кошмара минуло много лет, и с тех пор ничего подобного больше не происходило. Однако ночами зловещая тишина повисает над всем сущим, и звёзды-глаза пялятся на старый город, а в очертаниях надменной луны угадывается нечто непередаваемо угрожающее и бесконечно тревожное для всех людей.

Бабушка Шура

1. В комнате бабушки

У Андрея было как-то тяжело, нехорошо на душе. Не от того, что вчера, в пятницу, он получил двойку за контрольную по математике, а Валька, жадина с косичками, не дала ему списать. Вовсе не из-за этого. А нехорошо было потому, что их любимая бабушка Шура теперь окончательно слегла в постель и больше не поднималась. Её сразила тяжёлая болезнь, а он, Андрей, всё верил, что она в конце концов поправится и как раньше будет готовить для них блинчики и пирожки. А как она их делала – вкуснотища!

Бабушка у них добрая, она часто улыбается… вернее, улыбалась, глядя на них, своих внуков, через толстые стёкла роговых очков. Она не только вкусно готовила и баловала сладостями – то конфет даст, то пряник медовый или мятный, то шоколадку – но и знала столько всего интересного, сколько не знал никто, даже, наверное, папа с мамой. Бабушка рассказывала им тьму историй о богатырях и рыцарях, о драконах и леших, о рыболюдях и кладбищах затонувших кораблей, о путешествиях во времени и о других планетах. Казалось, она знала всё на свете, о чём ни спроси, – их школьной математичке столько всего и не снилось. А теперь вот бабушка Шура лежит одна в тихой комнате. Лежит, укрытая одеялом, окружённая множеством всяких таблеток, пилюль и пузырьков, неподвижная и немая. И больше она им не улыбнётся и тем более уже не сможет приготовить блины или пирожки с начинкой-сюрпризом… Но может быть, она всё же поправится? Ведь и такое бывает. Андрей даже выучил одну молитву и старался регулярно её произносить, обычно тихо, вполголоса. Он молился богу, молился, чтобы бабушка, наконец, выздоровела и встала с постели. Однако молитвы почему-то не помогали, бабушке становилось всё хуже и хуже, и вот теперь она уже перестала ходить, большую часть времени лежала под тяжёлым одеялом, глядя в потолок тусклыми глазами. Но, как говорит папа, «надежда умирает последней». Вот эта самая надежда и теплилась тлеющим огоньком в ещё не огрубевшем от взрослой жизни сердце Андрея. Он будет ждать.

Одно время к ним в квартиру зачастили доктора, которые, распространяя запахи лекарств, хлопотали вокруг бабушки, разводили руками, качали головами, делали ей уколы, которых его младший брат Мишка боялся как огня. Часто Андрей видел маму в слезах, а ещё она как-то сказала папе с горечью: «Тебе легко судить – ведь это не твоя мать». После этого они долго не общались между собой. Но теперь и доктора уже к ним не приходили, а за дверью комнаты, где в одиночестве лежала бабушка Шура, царила гнетущая тишина.

Андрей был в кровати и никак не мог уснуть. Часы уже показывали половину первого ночи, а он лежал и всё думал. Завтра утром родители уедут по делам, и они с Мишкой останутся в квартире одни на целые сутки. Хотя нет, не одни. Ведь с ними будет бабушка Шура. Только теперь не она будет за ними приглядывать, а он, Андрей, как старший мужчина в доме на время отсутствия взрослых, присмотрит и за бабушкой, и за младшим братом. Ему это было не впервой, только вот за бабулей он ещё никогда не присматривал. И его это тревожило. А вдруг, пока родителей не будет дома, с бабушкой что-нибудь произойдёт?

Его брат Мишка пойдёт в первый класс только на будущий год. Он был славным малым со светлыми волосами и голубыми глазами. Миша был довольно послушным мальчиком, и ещё – очень впечатлительным. Он умел чувствовать ложь, неправду, а сам старался лгать только во благо. Родителям он почти никогда не доставлял хлопот, в отличие от него, Андрея, когда он был в том возрасте, в каком был сейчас Мишка. Его младшего брата все любили и оберегали, называли его «солнечным» мальчиком.

Андрей перевернулся со спины на бок. Так скоро утро настанет – надо засыпать. Но сон никак не шёл. Мысли, тревожные и волнительные, точно назойливые мухи вертелись в голове. Он прислушался. Ночью квартира наполнялась звуками, которых днём попросту не замечаешь: какие-то шорохи, щелчки, скрежет. Андрей снова лёг на спину, пытаясь распознать какие-нибудь знаки, которые подавала погружённая во тьму квартира. Ко всем этим звукам теперь присоединился новый – негромкий, глухой, близкий и в то же самое время далёкий. Андрей приподнялся на локтях. В сердце гнездилась тяжесть. Звук повторился. Стон? Может, бабушке стало хуже? Может, у неё усилилась боль? На протяжении этого месяца родители и врачи часто повторяли два слова: «рак» и «метастазы». Мама всё чаще тихо плакала, а папа также тихо и нежно её обнимал, успокаивал.

И вдруг Андрей со всей остротой почувствовал внезапно нахлынувшую тоску. Это была тоска по бабушке, которая, может быть, никогда уже не встанет с постели. Ему очень не хотелось, чтобы она умирала. Смерть людей он переносил непросто. Во всех печальных подробностях ему вспомнились похороны их престарелого школьного учителя по музыке два года назад. Тогда собрались все ученики, отличники, хорошисты и двоечники, ботаники и заядлые драчуны, а на первом этаже школы, у самого входа, на стол поставили чёрно-белую фотографию учителя, где он был запечатлён молодым, здоровым и красивым. Глаза его лучились светом, на лице была улыбка, а волосы были пышными и ещё не поредели. А через несколько месяцев умер дедушка, отец их мамы. И снова похороны, свидетелями на которых наравне с остальными родственниками и знакомыми были они с Мишкой. Именно в тот печальный день Андрей осознал всю тяжесть и боль утраты родного человека. И ничего нельзя было поделать, а только продолжать жить. «Жить достойно» – как говорил отец. Андрей мучительно пытался вспомнить лица покойных учителя музыки Анатолия Борисовича Вишнякова и дедушки Васи, однако вместо знакомых лиц были лишь какие-то неясные, мутные пятна.

Сердце в груди учащённо и взволнованно забилось. У Андрея возникло жгучее желание посмотреть на лицо бабушки Шуры прямо сейчас. И вообще он хотел её проведать, проверить, всё ли у неё в порядке. Андрей надел тапочки, осторожно встал с кровати и, вслушиваясь в загадочные ночные звуки, бесшумно направился к молчаливой комнате бабушки Шуры. Как вор прокрался мимо приоткрытой двери спальни родителей. Дверь, ведущая в бабушкину комнату, тоже была не до конца затворена, «чтобы можно было услышать, если бабушка позовёт». Сердце замерло, на лбу выступили капельки пота. Задержавшись на несколько мгновений перед массивной дверью, Андрей аккуратно открыл её до половины. Дверь подалась, коротко, точно вскрикнув от боли, скрипнула и замерла. Затаив дыхание, Андрей остановился на пороге.

Комната ему показалась огромной, как и все расположенные в ней предметы: стол, шкаф, старинный секретер и кровать. Последняя была просто громадной, хоть и располагалась у дальней стены комнаты. На кровати лежало что-то большое, бесформенное. Настоящая гора, освещённая тусклым бледным светом луны, проникающим в проём между плотными шторами. Какая гора? Что за глупости? Ведь это была их родная бабушка Шура, укрытая одеялом. Бабушка, которую они все любили и которой восторгались. А большой комната казалась, наверное, из-за темноты – только и всего. Только дышать здесь было как-то трудно. Несмотря на то, что форточка оставалась открытой, и помещение регулярно проветривалось, воздух всё равно казался каким-то спёртым, густым… Отравленным? Ну конечно же нет.

Андрей медленно перевёл взгляд с кровати на потолок, где застыл призрачный свет с улицы. Насекомые. Их были сотни… Сотни громадных копошащихся насекомых, завладевших бабушкиной комнатой и… ей самой.

Уродливые создания вдруг замерли: теперь у них появился новый источник пищи. Андрей закрыл глаза и задержал дыхание. Затем вновь взглянул на потолок. Зловещими громадными насекомыми, конечно же, были только хитросплетения теней, отбрасываемых листвой росших под окном деревьев. Ветки колыхал ветер – вот тени и двигались. У него, конечно, хорошо работала фантазия, но это уже было слишком. Какие же тогда страсти, находясь в этой комнате, мог понапридумывать себе его младший брат Мишка?

Андрей медленно и бесшумно выдохнул, затем сделал вдох, но кислород словно бы не хотел идти в лёгкие. Он часто задышал, а затем, немного постояв, приблизился к кровати бабушки Шуры. Он напряг зрение до рези в глазах. Лица у бабушки не было. Лишь бесформенное, серо-белое пятно. Точно такие же лица Андрей видел у покойников. Всё-таки их любимая, добрая бабушка Шура умерла…

2. Одни

Однако ночью Андрей ошибся: бабушка Шура просто спала.

Этим субботним утром Андрей, его брат Мишка, а также их родители – все они собрались на кухне за завтраком – были обеспокоены сложившимися обстоятельствами. Родители, понятное дело, тревожились за Андрея и его младшего брата из-за того, что обоим ребятам предстояло остаться в квартире наедине с больным пожилым человеком – притом на довольно длительное время. Справятся ли они? А если что-то случится? Конечно, родители могли обратиться к их доброму соседу по лестничной клетке Виктору Петровичу Гаринову. Но перед этим пожилым мужчиной им было как-то неудобно – уж они и так много о чём его просили, и он, как человек ответственный и безотказный, шёл им навстречу в разных делах. Дядя Витя, как они все его звали, жил один: жена давно умерла, дети контакта с ним не поддерживали, а внуков у него не имелось. Однако судьбу и жизнь он не ругал, справлялся с хозяйством, на летний период приезжал на загородный участок, где трудолюбиво занимался небольшим огородом и садом. Когда-то, при жизни его жены, в саду были клумбы с множеством цветов, ярких и привлекающих насекомых, но жены не стало – пропали и цветы с клумбами. Виктор Петрович жил тихо и незаметно.

Родителям оставалось лишь надеяться, что в их отсутствие пожилой женщине не станет хуже. В свою очередь, ребята беспокоились по причине той ответственности, что ложилась на них, когда мама с папой уедут из дома. Однако они, и родители это знали, смотрели на жизнь наивным детским взглядом и многого не понимали. Но они постараются не подвести папу и маму. И родители всё же верили им.

– Ешь, ешь свою кашу, Мишка, – строго сказала мама, звонко размешивая сахар в кружке с крепким кофе. – Не куксись. Ты же ведь уже не маленький.

Мишка скорчил гримаску. Когда-то такое страдальческое выражение лица бывало и у Андрея, но со временем каша на завтрак стала для него обычным делом, скорее даже ритуалом, наравне с такими простыми вещами, как звонок утреннего будильника и выполнение домашней работы по заданным в школе урокам.

– Миш, – обратился отец к младшему сыну. – Посмотри, как продвигается дело у твоего брата. Уплетает за милую душу. На него равняйся.

– Это геркулес, – подхватила мама. – Вырастешь сильным-сильным. Правильно я говорю, Андрюш?

– Ага, мам, – утвердительно кивнул Андрей. Голос его прозвучал бодро и даже звонко. Это, наверное, получилось оттого, что ему осталось проглотить последнюю ложку овсянки. Не то что Мишке: его брат толком и не притронулся к каше.

Старший брат был для Миши примером, и у мальчика вдруг откуда-то появился аппетит.

Когда, наконец, все позавтракали и со стола было убрано, мама с папой перешли к главному.

– Мальчики, как вы знаете, нам нужно уехать по важным делам, – начала мама. – Вернёмся мы, не могу обещать наверняка, завтра утром. Когда мы с папой уедем, вы остаётесь в квартире за старших. Но не переживайте – мы будем звонить вам на мобильный. Тебе, Андрей, прямо сейчас поставить телефон на зарядку. И поменьше играй в игры, ясно? Не злоупотребляйте компьютером. Самое большое время на него – сорок пять минут, максимум – час. Берегите своё зрение. На первом месте уроки, потом все развлечения. Поняли? Андрей, слушай, если бабушке вдруг станет плохо, звони в скорую, а потом сразу нам. Присматривайте за бабушкой. Проветривайте всю квартиру. И будьте хорошими мальчиками. Будете – дождётесь гостинцев. Ну, Володь, пойдём собираться. Пора.

И родители ушли, а Андрей с Мишкой направились к себе в комнату. На кухне осталась только одинокая бестолковая муха, бьющаяся башкой об оконное стекло.

– Как говорится, щи – в котле, каравай – на столе, – подбодрил папа ребят. Он потрепал обоих по волосам.

– Андрей, суп в кастрюле в холодильнике. Куски пирога на полке ниже, – сказала мама.

– Вы ведь правда ненадолго уезжаете? – пролепетал Мишка. Он изо всех сил старался показать, что не волнуется и не боится, но это у него не очень-то выходило.

– Можете на нас положиться. Мы с Мишкой не подведём, – совершенно по-взрослому сказал Андрей. Брат, смешно приоткрыв рот, уставился на него, а родители улыбнулись. Миша преисполнился уверенности.

– Мы ненадолго, – ответила мама. – И мы вам доверяем. Только, Андрюш, я тебя прошу, не убивай мух на кухонном столе.

– Ладно, мам, – послушно отозвался Андрей.

В прихожей быстро состоялись проводы, которые и ребятам, и взрослым дались непросто. Наконец, прощальные объятия закончились, дверь закрылась, разделяя детей и родителей. Андрей, как учили, защёлкнул все дверные замки и щеколды и невольно прислушался к удаляющимся шагам за входной дверью – это родители шли по коридору к лифту. Ну вот. Впереди полный новых впечатлений и занятий долгий день. Потом такой же долгий вечер, а за ним – ещё более длинная ночь. Андрей посмотрел на притихшего брата. «Мы ненадолго», – вспомнил он мамины слова. Но ему почему-то в это не верилось.

Не успел Андрей опомниться, как Мишка бегом бросился в их комнату. Когда Андрей вошёл в помещение, он увидел брата, взгромоздившегося на подоконник.

– Осторожно! Не смахни горшок с цветком! – предупредил Андрей. – А то нам от мамы здорово влетит.

Андрей приблизился к окну и посмотрел вниз на улицу.

– Смотри, – сказал Мишка, улыбаясь и тыча пальцем в стекло. – Машина дяди Вити.

К подъезду подкатили старенькие «Жигули». Из машины вышел Виктор Петрович Гаринов, их сосед по лестничной клетке. На нём была мешковатая куртка с засаленным капюшоном, видавшая виды кожаная кепка, за спиной – вместительный походный рюкзак болотного цвета. Судя по тому, как распирало рюкзак, забит он был под завязку. В каждой руке сосед нёс по большой корзине: одна до краёв была наполнена грибами, другая – ягодами. Твёрдой походкой дядя Витя направился к подъезду, где ему и повстречались родители мальчиков. Лицо старика залучилось приветливой улыбкой, а от уголков прозрачно-голубых глаз разбежались паутинки морщинок.

– Утро доброе, хозяева, – кивнул Виктор Петрович. Он крепко пожал руку стоящему перед ним мужчине.

– Батюшки, – женщина восторженно развела руками. – Сколько грибов, дядя Вить!

– Из лесу вестимо, – отозвался пожилой мужчина. – Засветло сегодня поднялся и сразу – в лес. Мишке и Андрюшке гостинцы будут. Зайду, занесу ягоды и грибы.

– Ой, спасибо Вам большое, Виктор Петрович, – рассыпалась женщина в благодарностях. – Мы как раз вот уезжаем на сутки, а ребята одни остаются с бабушкой…

– Так давайте я побуду с ними какое-то время, – сказал Виктор Петрович. – Мне нетрудно.

– Мы Вам будем очень благодарны, дядя Вить, – произнёс отец ребят, приобняв супругу за плечо.

– А вон и ваши мальчуганы, – старик указал на окно скрюченным шишковатым пальцем, а затем улыбнулся и помахал ребятам рукой.

– Будьте спокойны, – заверил супругов сосед. – Я за ними пригляжу.

Родители были обрадованы, что Виктор Петрович заглянет к мальчикам, но им также было и очень неловко. Им казалось, что они чрезмерно пользовались безотказностью и одиночеством этого старика, поэтому оба поспешили удалиться.

Андрей и Мишка видели, как их папа ещё раз – теперь уже на прощание – пожал Виктору Петровичу руку. Потом родители торопливо пошли прочь от дома, а дядя Витя скрылся под серым козырьком подъезда.

* * *

Как Андрей и ожидал, время с самого утра тянулось долго. Хотя у него ещё были невыполненные домашние задания и масса самых разных занятий. В первую очередь Андрей сделал задачи по математике. Сверившись с решебником, который отыскался с трудом, Андрей понял, что допустил немало ошибок. Потом настало время для русского языка. Пока он был занят, Мишка что-то сосредоточенно принялся рисовать в одной из своих тетрадей.

– Посмотри, Андрей, – наконец произнёс мальчик, протягивая брату тетрадку в клеточку.

Доделывая русский язык, Андрей взглянул на изображённый братом рисунок и всё быстро сообразил. Корявая громадная кровать, небрежно нарисованное лицо с опущенными уголками рта, чёрточки глаз («бабушка почти всё время спит»), мочало всклокоченных волос. На месте носа – две параллельные палочки. Андрей подумал, что такие носы бывают у зомби. Это показалось ему жутковатым. В правом нижнем углу листа крупными неровными буквами было написано: «бабушка Шура болеит на кравате».

Андрей сказал брату, что ему понравился рисунок, хотя, конечно, он ему вовсе не понравился. Но одно было ясно: его брат думал о том же, о чём думал и он. Больная бабушка Шура была в центре их мыслей. Только вот сама она едва ли могла мыслить ясно – её сознание было замутнено болезнью, и в последнее время она балансировала на грани действительности и бреда. Но по тишине, уже несколько дней установившейся в комнате их любимой бабушки, можно было предположить, что боль не мучает её. Когда ей было больно, знал Андрей, она стонала или хрипела, будь то день или ночь. И это было самым страшным. Для всех.

Указав Мишке на допущенные в надписи под рисунком ошибки, Андрей включил компьютер: «…сорок пять минут, максимум – час», – вспомнилось Андрею мамино напутствие. Может быть, он просидит за компьютером и целых два часа. Никто ведь не узнает. Бабушка не сможет узнать – а она бы такого точно не одобрила.

Андрей проверил зарядку телефона: не хватало только одного деления. Вскоре Андрей и Мишка, сами того не замечая, аж на целых три часа погрузились в виртуальный мир монстров, иноземных пейзажей и антуражей космических исследовательских лабораторий. «Дум 3» оказался крутой игрой, однако Андрей ещё даже и близко не дошёл до середины.

Незаметно подступило время обеда. Настала пора проведать бабушку Шуру. Но Андрей почему-то до последнего оттягивал визит в бабушкину комнату. От монитора компьютера их отвлёк звонок городского телефона. Андрей выбежал в коридор и уже со второго звонка схватил трубку.

– Алло, – сказал он.

– Привет, Андрюшка, – это оказался Виктор Петрович.

– Привет, дядя Витя, – обрадовался Андрей, стиснув пальцами трубку. Ему очень захотелось, чтобы Виктор Петрович зашёл к ним в гости. И лучшие надежды Андрея подтвердились.

– Как ваши с Мишкой дела, Андрюш? Как бабуля? – с озабоченностью в голосе спросил пожилой сосед, находясь при этом всего лишь через стенку от них. Андрей сказал, что у них всё неплохо, а бабушка, похоже, спит.

– Ждите сегодня гостя, – сообщил Виктор Петрович. – Буду у вас ближе к вечеру. Ваши мамка с папкой знают, что я к вам приду. А если кто-то будет звонить в дверь, смотрите сначала в глазок и не отпирайте незнакомцам ни при каких обстоятельствах. Усвоили?

– Ага, дядя Вить, – обрадованно произнёс Андрей. Его настроение быстро передалось и Мишке. Как только мальчик услышал слова «дядя Витя», он захлопал в ладоши.

Теперь даже время будто побежало быстрее. Бабушка Шура продолжала лежать под одеялом, несколько раз звонили родители. Конечно же, они беспокоились. Папа с мамой сказали им, что, скорее всего, вернутся, как и планировали, – завтра утром. Это была хорошая новость.

Часы летели один за другим, секундная стрелка неустанно прыгала по циферблату, издавая сухие, мерные щелчки: тик-так, тик-так, тик-так… Андрей с Мишкой играли в шахматы и в карты, потом рисовали всяких крокозябр, импов и зомби. Андрей начинал рисунок, а брат завершал его. Потом они менялись. Иногда в течение дня Мишка с тоской глядел в окно: с раннего утра погода была хорошей, ярко светило солнышко, ребятня резвилась во дворе.

Вот и сейчас, в тягостном ожидании дяди Вити, Мишка неподвижно стоял у окна. Только солнце уже скрылось, а с севера на город надвигались бесформенные громады тяжёлых туч. Ребята разбежались по домам, и двор опустел. Сиротливо поскрипывали на поднявшемся ветру брошенные качели. Из-за непогоды стемнело раньше обычного. Часы показывали пятнадцать минут седьмого.

Зазвонил мобильник. Это была мама.

– Привет, Андрей. Как вы там? Как бабушка?

– Привет, мам, – отозвался Андрей. – У нас порядок. За весь день бабушке не было плохо. Математику и русский я уже сделал.

– Молодец. А как дела у Мишки?

– Хорошо. Мы с ним рисовали. Он смотрит в окно. Погода сначала была хорошая. Теперь тучи.

– А у нас льёт как из ведра, – ответила мама. – Дядя Витя к вам заходил?

– Ещё зайдёт, – сказал Андрей. – Он звонил по телефону.

– Ну хорошо. Послушай, Андрюш. После того, как проводите дядю Витю, закройтесь только на верхний ключ, не запирайтесь на щеколды. Мы с папой завтра утром вас сами откроем. Не хотим будить тебя и Мишу. Хорошо?

– Ладно, мам.

Пока старший брат разговаривал, Мишка в нерешительности стоял перед дверью бабушкиной комнаты. Боялся ли он? Да, страх был, но это, наверное, при данных обстоятельствах было нормальным. Он боялся ровно настолько, насколько может бояться мальчик его возраста.

Несколько раз сглотнув, Мишка, наконец, толкнул дверь. Мальчик смотрел в темноту. Несколько ободрённый голосом разговаривающего с мамой старшего брата, он осторожно, с опаской переступил порог комнаты. «Темнота не кусается, а под кроватью и в шкафу не водятся монстры», – сказал однажды папа. «А если темнота всё-таки укусит?» – подумал сейчас Мишка.

Глаза медленно привыкали к мраку. Лишь только тонкая полоска между занавесками пропускала с улицы тусклый, робкий свет. Мишка сделал маленький, боязливый шажок вперёд, в том направлении, где лежала под одеялом безмолвная бабушка Шура. Хоть Мишка и испытывал страх перед темнотой, включить свет в этой комнате он боялся ещё больше. Ещё один шажок вперёд. Темнота исторгла стон. Глухой, отчётливый. И страшный. Мишка его точно услышал. За окном вдалеке пророкотал гром – словно в ответ на стон. Дрожа, мальчик остановился, попытался оглядеться в темноте. Теперь, когда глаза привыкли, он стал узнавать окружающие предметы, однако они казались ему какими-то не такими. Ему чудилось, что они зловеще наблюдают за ним, будто у них есть глаза и уши. Вдруг комната представилась ему полной разных коварных ловушек. Везде подстерегала опасность, и темнота следила за каждым его шагом. Мальчик обернулся: тусклый прямоугольник раскрытой двери казался таким далёким, почти недосягаемым.

Мишка вздрогнул, едва не вскрикнув. Стон прозвучал громче. И ближе. Мишка, затаив дыхание, стал всматриваться. Одеяло казалось нечётким расплывчатым пятном, и, к ужасу мальчика, оно стало менять свои очертания, стало расти и подниматься вверх, к самому потолку…

Они с братом ведь не так часто заходили к бабушке в комнату, и она успела превратиться в голодного и злого монстра. Теперь она – монстр! И она их съест!

– А-а-а-а-ы-гх… – раздалось с кровати. Одеяло сползло на пол и двинулось к мальчику.

Развернувшись, Миша с криком бросился бежать. Спасительный прямоугольник дверного проёма резко приблизился. Он мгновенно выскочил в коридор, захлопнув за собой страшную дверь. Вбежал в комнату, где сидел брат. Мальчик задыхался, был бледным, и глаза его стали влажными от слёз.

– Ты что? – привстав, Андрей вопросительно поглядел на брата. – Что-то с бабушкой?

– Она… она… бабушка… она… бабушка превратилась… в огромного монстра… – всхлипывая, пролепетал Мишка.

– Да быть такого не может. Ты выдумываешь, – однако в голосе Андрея проскользнула тень тревоги. «Вдруг бабушке стало плохо?»

– Ничего я не выдумываю, – сдавленно произнёс мальчик. – Она… Бабушка… рычала в темноте!

– Вот только не хнычь. Ты мужик или кто?

Слова старшего брата подействовали на Мишку гипнотически. Он утёр слёзы, зашмыгал носом. Конечно, он мужик.

– Что мы теперь будем делать? – спросил Миша, немного успокоившись. Брат не даст его в обиду.

– Сейчас мы пойдём к бабушке и посмотрим, как она, – сказал Андрей. – Бери меня за руку и идём.

Мишка протянул ручонку, и Андрей крепко сжал её. Наверняка его младшему братишке всё только померещилось. Они вошли в коридор, встали у закрытой двери. Андрей взглянул на брата – тот зажмурился.

– Ты свет в комнате включал?

В ответ Мишка потряс головой. Не включал. Всё понятно.

Честно говоря, Андрею потребовалось немало мужества, чтобы открыть дверь и нажать на выключатель. Вся комната вспыхнула ярким светом, и если тут и пряталась какая-то нечисть, она забралась куда-нибудь подальше.

Когда Андрей увидел кровать, в его груди взволнованно забилось сердце. Кое-что действительно произошло. Их любимая бабушка, конечно, не превратилась в чудовище, как сказал Мишка. С неё только сползло на пол одеяло, а у самой кровати были рассыпаны пузырьки и лекарства. Наверное, бабушка, ворочаясь, нечаянно смахнула их на пол.

Оставив испуганного брата у двери, Андрей приблизился к кровати. Он поднял с пола одеяло, заботливо поправил его, выровнял. Затем подобрал рассыпанные лекарства и положил их на прежнее место. Когда к бабушке Шуре часто ходили врачи, этих самых таблеток, пузырьков и тюбиков было гораздо больше. И всё это, похоже, бабушке не помогало.

– Бабуль, – позвал Андрей тихо. Он заглянул бабушке в лицо: ввалившиеся глаза закрыты, желтоватого оттенка кожа обтягивает морщинистый лоб, рот приоткрыт. В полной тишине Андрей посмотрел на одеяло, накрывавшее грудь бабушки. Оно не вздымалось. Бабушка казалась совершенно неподвижной.

– Ба? – снова позвал Андрей, глядя в раскрытый беззубый рот.

Но бабушка Шура не отзывалась и не двигалась. И тогда Андрею стало по-настоящему страшно. По коже скользнули мурашки, сжалось сердце. Вдруг бабушка умерла? Они могли не уследить за ней. Могли что-то сделать неправильно. Что скажут родители, когда вернутся домой?

Андрей медленно приник ухом к левой стороне бабушкиной груди. Её сердце, кажется, не билось. Зато учащённо колотилось его сердце, во рту стало сухо, очень хотелось пить. Мальчик прощупал пульс. Ничего. Но был ещё способ проверить, бьётся сердце больной или нет.

– Мишка, сбегай за маминым зеркальцем, – обратился к брату Андрей. – Только смотри не разбей.

Мишка принёс маленькое зеркало, и Андрей подставил его к бабушкиному рту. Поверхность зеркала запотевала. Бабушка дышала, но очень-очень слабо, почти незаметно. Андрею сразу стало как-то легче. «Кажется, пронесло…».

Напоследок Андрей взглянул на бабушку, затем взял брата за руку, погасил свет, и они вышли в освещённый коридор. Никто и подумать не мог о том, что стало происходить в темноте покинутой комнаты: за долгое время пожилая женщина открыла глаза – они были чёрными; её лицо скрылось под одеялом, на ткани которого появилось несколько больших тёмных пятен; под кроватью закапало, а к полу свесилось что-то длинное и извивающееся.

3. Перевоплощение

Прошло больше часа, прежде чем в дверь позвонили. Это был их долгожданный гость.

– Кто там? – громко спросил Андрей.

– Дядя Витя, сосед ваш, – послышалось из-за двери. При этих словах Мишка засиял как солнышко.

Андрей отпер дверь, потянул её на себя. На пороге, лукаво улыбаясь, стоял Виктор Петрович. Дядя Витя. Лёгкая клетчатая рубашка, синие тренировочные штаны, старые матерчатые тапочки. Мишка, восторженно взвизгнув, запрыгал на одном месте.

– Добрый вечер, ребята, – сказал дядя Витя. – Только пожимать вам руки через порог я не стану, так и знайте.

– Проходите, дядя Вить, – пригласил Андрей.

Они с братом посторонились, впуская соседа в прихожую. Правую руку старик держал за спиной, левая была свободной. Однако из-за спины добрый дядя Витя достал отнюдь не обещанные гостинцы, а огромный столовый нож. Их сосед неприятно лыбился, и его глаза сделались узенькими щёлочками. Окинув взглядом пространство перед собой, он мгновенно оценил обстановку: свет горит только в прихожей и в одной из комнат, между тем кухня и две другие комнаты, вероятно, пусты – света там нет. Скорее всего, форс-мажора не будет.

Когда ухмылка сползла с морщинистого лица Виктора Петровича, он сделался суровым, страшным, будто постарел ещё на несколько десятков лет. Глаза его горели лихорадочным огнём. Андрей похолодел. Он не мог поверить в то, что видел. А дядя Витя стал медленно шаркать вперёд, тесня их с братом в глубину квартиры. Андрей взял Мишку за руку, и они попятились по коридору. Когда Виктор Петрович уже почти минул прикрытую дверь бабушкиной комнаты, послышался какой-то глухой стук. И этот самый стук донёсся, похоже, из комнаты бабушки Шуры.

Виктор Петрович, Мишка и Андрей так и застыли на месте, когда дверь со скрипом приоткрылась. Из темноты в коридор вырвалась плотная волна непередаваемой вони. Ошарашенный сосед опустил вниз руку с ножом. От этого смрада у него внезапно запершило в горле и заслезились глаза. Андрей с Мишкой уже переступили порог своей комнаты.

В следующий момент из тёмной комнаты вышла вовсе не бабушка Шура. Маленький Мишка оказался прав. Их бабушка превратилась в настоящего монстра: у неё были длинные, непрерывно извивающиеся склизкие щупальца; множество моргающих жёлтых и красных глаз и кривых ртов; туловище, неуклюжее и уродливое, покрывали отвратительные язвы; разинутые рты и язвы сочились какой-то мерзкой на вид белёсой жидкостью; и в этом хаосе совершенно несуразно выделялось лицо бабушки Шуры, одновременно родное и чужое – из её широко открытого беззубого рта вылезали длинные тонкие щупики. Виктор Петрович встал столбом и лишился дара речи при виде представшего перед ним кошмарного существа.

Между тем влажные и скользкие, напоминающие больших змей щупальца заскользили к ногам мужчины. А потом Андрей и Мишка закричали. Три крика слились в один пронзительный, полный ужаса вопль.

* * *

С тех пор прошло время. Странное, жуткое событие так никто и не смог толком объяснить – ни маленькие свидетели, ни полиция, ни детективы, ни врачи. О происхождении разлитой по полу среди истерзанных останков пожилого мужчины маслянистой зеленовато-белёсой субстанции тоже никто ничего не мог сказать определённо. Андрей и его младший брат Мишка знали определенно только одно: их любимая бабушка Шура больше никогда не расскажет им интересных историй и не приготовит блинчики с пирожками. Пропали два человека, и оба были в преклонном возрасте. Выяснилось также, что зверски убитый одинокий пенсионер Виктор Петрович Гаринов замучил больше тридцати ни в чём не повинных детей. Этот «скромный» и «добрейший» человек иногда порешал и подвернувшихся некстати взрослых – так что общее количество его жертв было гораздо большим.

Между тем жизнь шла своим чередом: Андрей, подтянув математику, успешно учился и лидировал во многих творческих школьных конкурсах, а его младший брат пошёл в первый класс.

Мишка как-то нарисовал в тетради свою бабушку – у неё были щупальца, как у осьминога, и длинные тонкие ноги, как у большого паука.

– Бабушка убила дядю Витю, потому что он стал плохим, – сказал Мишка своему брату. – Бабушка – добрый монстр. Она ещё нас навестит.

Андрей слушал несуразицу, которую говорил его брат, а сам в глубине души понимал, что всё это правда, что всё это – по-настоящему. Бабушка не ушла насовсем. Она ещё вернётся. А ещё бабушка что-то оставила в них, частицу чего-то инородного, неземного. Но этого, кроме них, никто не знал. Бабушка велела им хранить тайну.

Воображение

Один из ранних рассказов, представленный в этом сборнике с незначительными авторскими правками и изменённым финалом.

Джошуа Геттинберг слыл фантазёром, будучи ещё совсем простым мальчишкой. Впрочем, не совсем простым. Как раз наоборот – он был, если можно так выразиться, весьма странным ребёнком. Те вещи и обстоятельства, которым другие дети не придавали особого значения и не заостряли на них внимание, Джошуа видел совсем в ином, отличном от привычного восприятия свете. Воображение его – живое, невероятно богатое и в какой-то степени болезненное – рисовало самые причудливые картинки и ситуации, как бы вычленяя выбранные предметы из окружающего мира. При этом эти вещи и предметы несколько искажались, обрастали дополнительными деталями, где-то упрощались, претерпевали самые причудливые и невероятные изменения. Если Энди Гервин, школьный друг Геттинберга, не видел ничего особенного в ничем не примечательном огрызке старого, потерявшего кору дереве с большим дуплом и неровными краями, то Джошуа мог разглядеть в этом дереве, к примеру, дряхлого старика с косматыми бровями, тёмными щелями старческих глаз, с незакрывающимся ртом, наделённом кривыми, неровными зубами. Глазами были для Джошуа два отверстия от сучков; стариковским ртом – большое, зияющее чёрным провалом дупло; руками служили обрубки сухих мёртвых веток. В этом дереве Джошуа могло привидеться самое жуткое создание, чудовище, от которого холод скользил по спине. Взять, к примеру, древесное дупло. Мальчик мог вообразить себе, что в нём обитает какая-то неведомая кровожадная тварь, ждущая своего часа, чтобы разорвать потерявшего бдительность человека на куски. Ровесники с трудом понимали странного, несколько замкнутого, часто молчаливого мальчика с чудной, искажённой фантазией.

Джошуа, по правде говоря, находился как будто в стороне от подвижных игр, весёлых шалостей и забав сверстников. Они его не прельщали, даже отталкивали. И потому часто он оставался совсем один. С ним были лишь его мысли и странные, причудливые, а порой и пугающие фантазии. Несмотря на замкнутость, какую-то общую отрешённость от окружающего мира, Джошуа очень даже неплохо учился, и успеваемость его по наукам, как гуманитарным, так и точным, была почти одинаковой. Живой интерес мальчик проявлял к истории, географии, астрономии. Никакого хулиганского поведения за Джошуа не водилось. В целом все его учителя отзывались о своём ученике довольно хорошо, при этом отмечая в нём такие черты, как замкнутость, некоторую отрешённость, немногословность, рассеянность и чрезмерную задумчивость, погружённость в самого себя. «Бог весть что у этого мальчика в голове, – говорил его школьный учитель по арифметике. – Но задачки, однако, он решает довольно лихо». Или же, как говорил учитель иностранного языка, «наблюдая за Джошуа, видишь, как он подолгу глядит неподвижным взглядом в одну точку на стене или смотрит в окно, где кружат снежинки. Но когда задаёшь ему вопрос, он будто бы сбрасывает с себя оцепенение и задумчивость и точным своим ответом раскрывает самую суть вопроса. Так что винить мне его не за что. Разве что мальчик очень задумчив и погружён в себя». А другой учитель рассказал о Джошуа следующее: «Однажды после продолжительной беседы с коллегами я возвращался в свой класс, который, как мне помнится, я оставил открытым. Но пройдя по коридору, я упёрся в закрытые створки двери. Дёрнув за ручку, я убедился, что дверь в класс заперта. Это показалось мне необычным. Я нагнулся и заглянул в замочную скважину. Зрелище было чудным. Почти в полной темноте на фоне большого классного окна неподвижно стоял маленький мальчик, устремивший взгляд через стекло на тёмное вечернее небо. Почему-то в тот момент дрожь пробежала по моему телу, из замочной скважины меня словно обдало холодом. На самом деле я и впрямь ощутил поток холодного воздуха, вырывающегося из-под двери запертого класса. Фигура мальчика в зыбком свете луны сама по себе казалась призрачной. Сначала я тихо постучал в дверь, потом позвал мальчика по имени. Спустя мгновенье в двери послышался скрежет ключа, и класс оказался открытым. Джошуа вышел из классной комнаты, ни на кого и ни на что не обращая внимания, ни слова не говоря. Он просто прошёл по коридору, где бесились и визжали его сверстники, и скрылся на лестнице. Войдя в класс астрономии, я вдруг почувствовал сильный холод. По классу гулял ледяной ветер. Причина была в распахнутом настежь большом окне, расположенном как раз напротив моего стола. Туда-то и врывались ветер и снежинки. Поёжившись от холода, я запер окно, сел за стол и в задумчивости принялся вертеть глобус. Действительно, поступок мальчика был странным. Не находите?»

От учителей школы, где учился Джошуа Геттинберг наравне со своими одноклассниками, можно было услышать немало подобных историй о нём. В случаях этих отсутствовала какая-либо чёткая последовательность и закономерность, но все подтверждали неоспоримый факт того, что поведение и поступки мальчика были странными и сложно объяснимыми. А вот ещё один необычный пример, и здесь вниманию предстаёт рассказ Уилла, ровесника Геттинберга: «Мы бегали в школьном дворе, сооружали снеговика, забрасывали друг друга снежками, а Джошуа, далеко отойдя от нас, уставился на огромную ярко светившую луну. Мы окликали его, но он продолжал стоять на одном месте как вкопанный. Тогда я с нетерпением бросился к нему и уже собирался развернуть его к себе лицом, как вдруг он сам медленно повернулся. Я очень испугался, когда увидел его немигающие глаза. Ничего не сказав, он поправил свой портфель на плече и ушёл. Потом он два дня не появлялся в школе».

Внешность у Джошуа была самой обыкновенной, в общем ничем не примечательной. Правда, особенно выделялись на его лице довольно большие водянисто-голубые глаза. Уши были немного оттопырены, но не до безобразия. Телосложение хрупкое, пальцы на худых руках тонкие, кожа бледная. Вообще, мальчик имел достаточно слабое здоровье, часто простужался и болел. Подобное состояние здоровья он унаследовал от отца и матери, которые по молодости часто прихварывали. Упоминая о родителях Джошуа, можно обозначить их замкнутый характер и редкие выходы в свет. Дворяне из довольно знатного рода, ведущего своё начало ещё из позднего средневековья, были они очень чопорны, последовательны и никогда не изменяли своим укоренившимся привычкам. Основательные консерваторы, они не любили перемен и редко допускали в свою жизнь и традиции посторонних. Признаться честно, родители Джошуа были весьма загадочными личностями, весьма загадочными. О роде их занятий доподлинно никому известно не было, из уст в уста переходили лишь догадки, домыслы и слухи. Зато известным было то, что семья Геттинбергов имела внушительное состояние, доставшееся им в наследство от далёких предков. Хозяин вёл довольно расточительный образ жизни, слыл заядлым картёжником и шулером. При этом работал он в какой-то богатой американской конторе, где зарплата была очень даже приличная. Ходили тёмные слухи о том, что Геттинберг-старший, как и его покойный отец, приходящийся Джошуа дедом и умерший почти в столетнем возрасте, состоял в какой-то весьма таинственной организации, но не масонской, как кто-то говорил. Вообще, местные жители редко заговаривали на эту тему, а если и упоминали о какой-то таинственной организации или, по другим словам, культе, то непременно произносили это низким голосом, почти шёпотом. И только беззубые старушки, сидя вечерами на скрипучих скамейках, пускались порой в длинные тирады о культах, древнем проклятии и языческих богах седой старины. Опять-таки говорилось всё это вкрадчивым старческим шёпотом, как будто старухи опасались, что кто-то неведомый мог услышать их скрипучее брюзжание.

Харольд Геттинберг, дед Джошуа, скончался в 1897 году, то есть год назад. Поразительным было то, что в местном кабаке, куда часто захаживал старик со своими друзьями (ибо на склоне лет очень уж часто прикладывался он к бутылке), кто-то из его знакомых однажды увидел – как этот знакомый сам сказал – в дальнем углу помещения угрюмое старческое лицо, как бы повисшее в воздухе. Но, как заявил приятель старика, такой же любитель выпить, ему это, видно, померещилось. Оно и понятно – ведь как можно было видеть в добром здравии умершего год назад человека. Вероятно, старый Гарри Фаустер совсем сбрендил, раз отправился на местное кладбище, дабы убедиться, что его покойный друг действительно мёртв. Всё, что произошло с ним, пьяница Фаустер как на духу выложил полиции, заставшей его за осквернением. При этом задержавшие чудака полисмены были уверены, что тот был абсолютно трезв и капли в рот не брал с тех пор, как якобы повстречал в кабаке «Кохер» своего умершего собутыльника Харольда.

Таковы были показания Фаустера, которыми он поделился в местном полицейском участке: «18 августа 1898 года я, Гарри Фаустер, портной, спрятав в мешок лопату, сторонясь прохожих, направился на старое кладбище городка Рипплтона. Спустя полчаса я очутился возле кладбищенской стены. Признаться, жутко было там. Туман и безмолвие. Даже луны не было. Неверными шагами направился я через приоткрытые покосившиеся ворота к могильным плитам и склепам. Мне не давала покоя только одна мысль: мог ли мой друг Харольд Геттинберг быть живым? А вдруг он жив и вовсе не умирал? Не знаю, думайте что хотите, доблестные служители закона, но, несмотря на своё пагубное пристрастие к алкоголю, притом хорошему, это не горячечный бред пьяницы. Я говорю правду. Я принялся орудовать лопатой, которая вскоре ударилась о крышку гроба – мне изрядно пришлось с ней повозиться. Наконец, помогая себе лопатой, я вскрыл гроб. Я ужаснулся, когда обнаружил его совершенно пустым. На какое-то время я впал в оцепенение, из которого меня вывели окрики ваших коллег. Наверное, они, проходя мимо кладбищенских ворот, услышали стуки лопаты. Скованный ужасом, я еле поднялся на ноги и бросился бежать меж могильных плит, пролез в прореху в кирпичной стене и оказался на глухой улочке. Ну а потом я угодил в ваши сети, господа полицейские…»

В то время как ополоумевший от страха Гарри Фаустер, мелко дрожа всем телом, рассказывал свою историю, несколько полисменов оказались на кладбище, где недоумённо уставились на разрытую могилу и пустой гроб. На плите значилось: «Харольд Геттинберг» и годы жизни: «1800–1897». Никаких серьёзных улик против Фаустера не обнаружилось, и поэтому скоро он был отпущен. А вот пустой гроб в могиле привлёк к себе гораздо больше внимания, и полиция тут же взяла это загадочное дело под свой контроль. Был допрошен священник, который произносил заупокойные молитвы, когда гроб с телом старика Харольда был опущен на дно могилы. Святой отец Митчелл абсолютно точно был уверен в том, что гроб положили именно в ту самую могилу, где должен был быть похоронен Харольд Геттинберг, а затем стали засыпать землёй. Тут никакой ошибки быть не может. Был также опрошен глава похоронного бюро Реджинальд Майерс, который сообщил, что тело Харольда Геттинберга было соответствующим образом подготовлено к захоронению. Подобрали старомодный костюм, рубашку, галстук, тщательно начистили обувь. Всё было сделано как нужно, а после усопший был положен в гроб из добротного дерева. Допрашивали и врача, констатировавшего смерть пожилого Геттинберга: «Остановилось сердце». Оно, конечно, понятно, ведь возраст старика был весьма почтенным. Дело о пропавшем мертвеце, похоже, зашло в тупик. Однако событие это взбудоражило весь городок. Журналисты, воспользовавшись столь удачно подвернувшимся необычным случаем, создали большую шумиху, в местных газетах появились соответствующие статьи. От родственников усопшего особого толка не было: они ничего не знали и ничего не видели. После случившегося местные вообще старались даже близко не подходить к дому Геттинбергов, впрочем, и последние не особо-то стремились к обществу. Некоторые блюстители порядка подозревали, что Геттинберги неким образом причастны к таинственной истории, произошедшей на кладбище, однако указывающих на это прямых улик против владельцев усадьбы всё же не было, так что все обвинения и подозрения пока являлись беспочвенными. Между тем маленький Джошуа ещё больше отдалился от своих сверстников.

Некоторые жители уверяли, что в старинной готической усадьбе Геттинбергов поселилась потусторонняя сила. Кое-кто рассказывал, что якобы видел Нила Геттинберга, нынешнего хозяина усадьбы, облачённого в какие-то странные одеяния, чем-то напоминающие рясу священника. Притом этот жутковатый наряд венчал большой, скрывающий лицо капюшон, похожий на капюшон средневековых пилигримов. В этом самом наряде, говорила какая-то крючконосая старуха, Геттинберг-старший вышел из усадьбы, когда уже была глубокая ночь, и направился (как будто бесшумно заскользил) куда-то в сторону старого кладбища. После этого никто его не встречал и не видел. Прошёл день, другой, третий, но Нил Геттинберг всё не возвращался.

Дальше, когда всё это вновь принялась ворошить местная полиция, дело обстояло совсем необыкновенно. Маленький Джошуа остался в огромной старинной усадьбе наедине с матерью, которая, казалось, совершенно не была обеспокоена долгим отсутствием своего мужа. «Он скоро вернётся», – отвечала на вопросы детективов Лавиния Геттинберг и как ни в чём не бывало продолжала почёсывать и поглаживать кошку на своих коленях. При этом во взгляде женщины метнулся какой-то дикий огонёк, что-то жуткое, и детективов как ледяной водой обдало. Они поспешили ретироваться, сказав напоследок: «Если что-то будет не так – обращайтесь. Мы – к Вашим услугам, мэм». Старинный дом словно бы прогонял их, служители закона чувствовали, как необычайно сильный ветер дул им в спины, хотя погода была не такой уж и ветреной. Детективам казалось, что множество ненавидящих взглядов сверлило их сзади. Действительно, от усадьбы веяло какой-то гнетущей, чуждой, невероятно мощной силой. Куда и зачем ушёл Нил Геттинберг, глава семейства? Эти вопросы так и остались без ответа.

Однако, несмотря ни на что, полиция выставила наблюдение за загадочной усадьбой Геттинбергов. Эти замкнутые люди вызывали недоверие и могли принести вред окружающим. Через десять дней после своего таинственного ухода хозяин появился вновь – он был всё в том же диковинном облачении, а лицо его скрывал капюшон. Спустя пару дней рыскавший вблизи усадьбы полицейский соглядатай обнаружил в верхних окнах усадьбы загадочный зеленоватый свет, который то становился ярче, то внезапно тускнел. Источник этого свечения был непонятен. Никакое известное средство освещения так светить не могло. Ещё через два дня, когда наступила ночь, соглядатай снова увидел в тех же окнах странный свет – он мерцал и подрагивал. А потом из старого дома донеслись звуки органа. Звуки торжественные, даже величественные и вместе с тем зловещие. Сначала они были тихими, а потом звук стал нарастать. Это неясное зыбкое свечение и жуткие переливы органа подействовали на соглядатая угнетающе. Непередаваемый ужас овладел им. Он вдруг выпрыгнул из кустов и, спотыкаясь и падая, не разбирая дороги, бросился бежать прочь, а пугающе-торжественные звуки органа неслись за ним вслед. С тех пор этого человека никогда не видели. Конечно, его искали, но безуспешно. Правда, какой-то житель из деревни неподалёку утверждал, что видел человека (если только это жалкое существо можно было назвать человеком), бегущего по улице, временами оборачивающегося и выкрикивающего что-то нечленораздельное. Беглец, весь осунувшийся, грязный, в изодранных лохмотьях, стремглав бросился к лесу и исчез за деревьями. Люди, видевшие это, были поражены и взбудоражены. Чего же или кого можно было так испугаться? Да кто бы знал – в том-то всё и дело.

К тому времени несчастный Гарри Фаустер окончательно обезумел и с небывалой навязчивостью рассказывал всем, что во сне и наяву он видит своего умершего приятеля Харольда Геттинберга. В конце концов рассудок старого пьяницы совсем помутился, и его поместили в психиатрическую лечебницу. Один из детективов по фамилии Беледжер, давно заинтересовавшийся семьёй Геттинбергов и собравший немало любопытных, для сведущего человека, конечно, материалов и сведений относительно данного семейства, чувствуя, что весьма интересная ниточка, ведущая к Харольду Геттинбергу, может вот-вот оборваться из-за полного сумасшествия Фаустера, взял кэб и отправился в лечебницу «Хардибофф», стоявшую в густой тени клёнов на некотором отдалении от города, словно отторгнутая им.

В ходе разговора, если так можно было назвать встречу детектива Беледжера и Фаустера, прояснилось немногое. Оказывается, Харольд Геттинберг когда-то носил такую же чудную одежду, что и его сын Нил – действительный хозяин усадьбы. Также на шее его висел странной формы амулет. Всё это Фаустер видел на расстоянии, но был уверен, что это был его друг Харольд, потому что тот, отправляясь на некие тайные собрания, сначала не надевал капюшон. Геттинберг, никому ничего не говоря, уходил из усадьбы и направлялся куда-то в сторону кладбища. Однажды, сгорая от любопытства, Фаустер решил проследить за приятелем. Но как ни искал он Геттинберга среди каменных плит, того нигде не было видно. А сказать что-то или спросить приятеля насчёт такого чудаковатого облачения и ночных похождений Фаустер не заикался – побаивался. Таким образом, вновь наружу всплыли сведения о предполагаемой тайной организации, занимавшейся оккультизмом, чёрной магией и кто ещё знает чем. Но ни о расположении этой организации, ни о её лидерах, ни о том, кто конкретно входил в её состав, доподлинно ничего известно не было.

Во время разговора с детективом Гарри Фаустер выглядел очень измождённым и едва шевелил сухими, потрескавшимися губами. Весь он как-то осунулся, похудел, и облик его не мог вызвать ничего, кроме чувства жалости и сострадания к старику. Говоря, Фаустер часто запинался, делал продолжительные паузы, а потом и вовсе замолкал, устремляя нечёткий взгляд своих мутных глаз куда-то в одну точку на стене. Служащие лечебницы попросили детектива Беледжера воздержаться от дальнейших расспросов их пациента, поскольку это могло пагубно сказаться на его общем состоянии. Беледжер кончил свой допрос, но было уже поздно: Фаустер вдруг широко распахнул глаза, и рот его вместе со слюной исторг дикий вопль, всполошивший всю клинику. Взгляд спятившего, минуя плечо детектива, вперился в окно, где колыхались на вечернем ветру клёны и где застыл полумрак. Все разом посмотрели в окно, однако ничего примечательного там не увидели. Фаустер сжался на стуле, его забила сильная дрожь. «Уйдите, детектив!» – рявкнул рослый служащий клиники.

Беледжер с каким-то смешанным чувством покидал клинику «Хардибофф», которая превратилась в растревоженный улей. Со всех сторон доносилось улюлюканье, крики, стоны, хрипы и кашель. Но в ушах детектива всё продолжал звучать дикий, истошный крик заточённого в жёлтые стены Гарри Фаустера. После посещения клиники никто больше не видел детектива Беледжера. Как в воду канули кэб и лошадь. Полиция не на шутку переполошилась. Вскоре появилась новость о смерти Фаустера. Его нашли на кровати. Лицо его было серым, в широко раскрытых глазах застыл нечеловеческий ужас. Врачи установили причину смерти: разрыв сердца. Казалось бы, банальная причина. Но не всё было так прозаично. Фаустера что-то очень напугало. Но вот что или кто – осталось невыясненным. Полиция и лучшие детективы ломали головы, совершали обыски, допросы, но так ни к чему конкретному и не пришли. Один человек умер от страха в клинике, другой бесследно исчез вместе с лошадью и кэбом. Во втором случае выдвинули версию, что якобы на детектива в районе перелеска было совершено нападение с целью грабежа. Вся местность была прочёсана вдоль и поперёк. Ничего. Ни вещицы, ни какой-либо другой улики. Следов борьбы, примятой травы, сломанного кустарника тоже обнаружено не было.

Выходило так, что все люди, которые тем или иным образом соприкасались с семейством Геттинбергов, умирали, сходили с ума, с ними приключалось что-то невероятное, а кое-кто и вовсе исчезал. Непревзойдённые и лучшие полицейские умы пребывали в тупике. А семья Геттинбергов продолжала проживать на прежнем, окутанном дурной славой, месте, в своей старинной усадьбе в окружении вековых деревьев, которые будто стерегли эти туманные, сумрачные покои. Теперь уже все, даже те, кто до конца не верили во всякие сказки и слухи, окончательно и бесповоротно уверовали в то, что над семейством Геттинбергов довлеет какое-то проклятие, и что члены этой семьи большую часть времени скрываются в своей огромной усадьбе, будто что-то прячут внутри. В привычном жизненном укладе самих Геттинбергов ничего кардинально не изменилось.

С тех пор прошли годы. Люди вступили в новое столетие, открылось которое Мировой войной. И в то время как ровесники в большей своей массе отправились на поля сражений, где им предстояло погибать и пожизненно становиться несчастными калеками и психическими инвалидами, Джошуа Геттинберг неизменно находился в стенах старой усадьбы, по-прежнему проживая с родителями. Его не приняли на воинскую службу по состоянию здоровья. Парень остался всё тем же фантазёром и мечтателем, каким был в детстве и подростковом возрасте. Вот только его воображение значительно обогатилось, фантазии стали более живыми и ещё более необычными, почти запредельными. Из маленького мальчика Джошуа превратился в худого, приятной наружности молодого человека с выразительными глазами и аккуратно причёсанными светло-каштановыми волосами. Неизменно Джошуа носил хорошего покроя костюм, чистые белые рубашки. Реже поверх рубашки или жилета он надевал кофты обычно тёмных, неброских тонов. Для женщин юноша был весьма привлекателен, но шансов встретить девушку у него было немного. Он редко выбирался в общество, на какие-либо мероприятия или события, общался с немногими, в основном в их числе были его редкие друзья, а когда один его друг Эндрю Вайт отбыл на фронт, их у него стало ещё меньше. Но это не угнетало Джошуа, наоборот, он чувствовал какую-то особую атмосферу, особое вдохновение, когда в одиночку бродил по местности вокруг своей старинной усадьбы. Его окружала старина, дух минувших лет, деревья, чей возраст заслуживал почтения. И ещё книги. Много старинных, порой весьма причудливых и необычных книг. У его деда Харольда была превосходная библиотека, поражающая жанровым разнообразием и национальным колоритом. Молодой человек упивался чтением, шелестящие страницами книги влекли его с детства, они только питали и обогащали его воображение, фантазии и мечтания. Один из друзей несколько раз пытался вырвать Геттинберга из книжного плена и заточения стен, приобщить того к обществу девушек, но всё было бесполезно. Молодой затворник предпочёл женской красоте чтение и долгие одинокие прогулки в компании галок, ворон и трясогузок днём, сверчков, светляков и сов – вечерами и ночами.

При взгляде на величественно-мрачную громаду усадьбы Геттинбергов помимо ощущения невероятной старины и восхищения её архаичной готической архитектурой у наблюдателя возникало и чувство какого-то труднообъяснимого подспудного страха, даже благоговейного трепета. И действительно – это здание заставляло содрогаться. Обширная и высокая, подпирающая облака постройка, казалось, была окружена некой своеобразной аурой очарования, что не могла не притягивать стороннего внимания. Усадьбу окружали вековые деревья-великаны. Перед самыми стенами разросся пышный старый сад, и в летнее время плотная листва еле пропускала солнечный свет. Забор был высоким, а верх его усыпан битым стеклом. Хотя сам вид усадьбы, производя какое-то гнетущее ощущение, едва ли мог привлечь злоумышленников. Такое, на самом деле, случалось несколько раз, как в девятнадцатом веке, так и в самом начале двадцатого. Но во всех этих случаях грабители и воры предпочли не соваться в усадьбу, от которой веяло какой-то зловещей, потусторонней силой, удручающе действующей на настроение и психику человека. В стене забора располагались мощные железные ворота, рядом – довольно узкая калитка. В нескольких местах окружающие усадьбу стены были увиты бурно разросшимся плющом и вьюном, как, впрочем, и две кое-где потрескавшиеся стены самого строения. Тяжёлые ветви деревьев, точно сгибаясь под тяжестью минувших столетий, касались даже самых высоких прямоугольных окон усадьбы. К территории родовых владений Геттинбергов вела старая аллея, по обе стороны которой росли высоченные тополя, чьи ветви причудливым образом сцеплялись между собой на самом верху. За аллеей простирались поля с редкими невысокими деревцами, а за полями виднелась кромка леса.

Вечером 20 августа 1918 года к Джошуа Геттинбергу должен был приехать его давний школьный товарищ Эндрю Вайт. Война закончилась, и солдаты возвращались домой. Вайт жил не очень далеко и собирался ещё раньше навестить своего друга, но не мог ввиду того, что уже несколько месяцев находился в разных госпиталях, от которых его уже воротило. Вайт никогда не чурался Геттинберга, а видел в своём сверстнике немного неординарного, эксцентричного, непохожего на всех, интересного молодого человека с богатым воображением. Вайт не верил, что семья Геттинбергов проклята, что над ними тяготеют демонические силы – местные жители любили подобные истории и выдумывали их сотнями, чтобы попугать друг друга на сон грядущий. Этим двоим всегда было о чём поговорить, что обсудить. Родители Джошуа находились в отъезде, и он остался наедине с огромным старинным домом и соответствующим окружением.

По-августовски рано смеркалось, и солнце, в течение дня порой скрывавшееся за облаками, уже садилось за дальний лес. Ржавое золото последних солнечных лучей скользило по верхушкам шершавых тёмных стен и черепичной крыши усадьбы, касалось макушек вековых деревьев и тополей на длинной аллее, ведущей прямиком к усадебным воротам. Большую часть этого ветреного дня Джошуа провёл за книгами, а потом бродил по аллее и полям, дойдя до самого леса, шумевшего от быстрых воздушных порывов. Даже сейчас листва таинственно, вкрадчиво шелестела, точно пытаясь поведать какую-то необыкновенную тайну. Вечер неуклонно приближался, а за ним уже притаилась ночь – повелительница теней и мрака. Вот уже на всё окружающее стали опускаться сумерки. Прошёл час, другой, а Эндрю Вайт всё не появлялся. Ночь опустилась мягко и неслышно, в компании перемигивающихся звёзд взошла полная луна, которая стала бросать на всё свой призрачный свет. Запели сверчки, земля дышала свежестью. Ветер, наконец, угомонился, уснув. Джошуа вышел из ворот на аллею – Вайт не показывался. Не случилось ли чего?

Вскоре на аллее возник сутулый, сильно прихрамывающий призрак. Силуэт его, словно сотканный из тусклого лунного света, медленно, но верно приближался. Джошуа едва смог узнать в хромающем, сгорбленном, казавшемся ниже своего обычного роста калеке своего некогда энергичного и бодрого друга Эндрю Вайта. При приближении товарища, который одной рукой опирался на трость, Геттинберг мог видеть, что одет тот был в военную форму, а за спиной его был прямоугольный рюкзак, державшийся на потёртых лямках. Эта бросающаяся в глаза перемена во всём облике его товарища поразила Джошуа. Когда же он получше разглядел лицо Вайта, его невольно бросило в дрожь. Лицо… Да можно ли это было назвать человеческим лицом? Словно бы сущий дьявол расписал своей страшной лапой этот лик, бывший когда-то очень даже привлекательным. Лунный свет хорошо осветил это… Под фуражкой с козырьком взгляду Геттинберга предстала дикая гримаса: искажённые черты; взбухшая, покрытая уродливыми волдырями левая половина лица, где вместо щеки зиял чёрный с неровными краями провал; чуть ниже обнажились сомкнутые ряды удивительно ровных зубов; правый глаз представлял собой какую-то щёлку, а на месте надбровной дуги выпирал бесформенный, уродливый нарост… Если бы на месте молодого Джошуа был человек со слабым сердцем, его тотчас же хватил удар, а какая-нибудь женщина с чувствительной психикой, издав вопль ужаса, мгновенно лишилась бы чувств. Это было не лицо, а грубая, жутко исковерканная маска неведомого актёра-трагика. Джошуа потребовалось много мужества, чтобы не издать вскрик от поразившего его зрелища. Сердце гулко колотилось в его груди, волнение заполнило каждую клетку тела, на коже выступил холодный пот.

– Я понимаю твоё смятение, дорогой Джошуа… – вполне нормальным голосом произнёс Вайт. Луну скрыли облака, и всё кругом погрузилось во тьму. Приятель Геттинберга проковылял ещё ближе.

– Всё в порядке, Эндрю, – ответил хозяин усадьбы. – С возвращением.

– Да… Чёрт возьми… – только и вырвалось из изуродованных уст Вайта.

Они обнялись. Джошуа пригласил приятеля пройти. Затем он запер калитку, и оба направились по дорожке к тёмной громаде усадьбы, утопающей в огромном саду. Иного человека колотила бы дрожь, а в сердце поселился бы ужас при таких обстоятельствах: ночь, огромные зловещие деревья, старая усадьба, словно затаившаяся за листвой, и этот бедный солдат с изуродованным войной страшным лицом. Но подспудный страх и оцепенение, в первые секунды сковавшие Джошуа, довольно быстро испарились, и теперь он с большим интересом предвкушал рассказ своего приятеля о его фронтовых похождениях и приключениях. Вообще, молодой Джошуа Геттинберг был первым, кого посетил на родной земле Вайт. Выдержит ли это жуткое зрелище бедная, вечно переживающая и хлопочущая над ним мать? Переживёт ли она эту встречу? Ведь её больное сердце может и не вынести этого ужаса…

Они перекусили и выпили. Вайт делал это с трудом, привычные действия и движения доставляли ему сложности. Джошуа был терпелив и вежлив в отношении своего друга. Большую сумрачную комнату освещала только тусклая керосиновая лампа на столе, другим же источником света была луна, вкрадчиво заглядывающая в прямоугольник высокого окна, чуть прикрытого тяжёлой шторой с золотистой бахромой. Эндрю Вайт пустился в своё долгое, изобилующее всевозможными событиями и невероятными перипетиями повествование. Оказалось, что многие их общие школьные товарищи, воюющие плечом к плечу, погибли или сделались инвалидами. Один покончил с собой, не выдержав немощи после тяжёлого ранения, другой, насмотревшись всяких ужасов и побывав на местах жутких побоищ и человеческой мясорубки, угодил в сумасшедший дом. Вайт доставал из матерчатого свёртка потёртые и потрескавшиеся фотографии, медали. Так просидели до глубокой ночи. Вайт был растерян и не знал, куда ему податься. В конце концов он решил остановиться на ночь ещё у одного друга, у которого было лёгкое ранение и с которым Вайт вёл активную переписку. Пообещав зайти как-нибудь, Эндрю поблагодарил Геттинберга и вскоре уже заковылял прочь, сильно прихрамывая на одну ногу, которая была короче другой. Призрачная фигура растворилась в конце аллеи тополей, словно тут никого и не было никогда.

Проводив своего друга Вайта взглядом, Джошуа прислушался. Без устали стрекотал где-то сверчок, и больше – ни звука. Лишь безмолвие, таинственное молчание огромной луны и далёких звёзд. Созерцая звёздное небо, он, засунув руки в карманы брюк, не спеша направился по дорожке к дому. По пространству над садом, шумя тонкими перепончатыми крыльями, скользнула пара летучих мышей, вскоре скрывшаяся за листвой: эти создания давно облюбовали сумрачные, тенистые места.

Оказавшись в здании совсем один, Джошуа поднялся в свою обширную комнату и решил потренировать своё воображение. Сделать это он собирался довольно необычным способом. В комнате из всех посторонних звуков был только стук старинных массивных часов ручной работы первой половины девятнадцатого века. Юноша решил убрать часы из комнаты, и ему пришлось изрядно напрячься, чтобы выволочь их на большую площадку перед дверью. Керосиновую лампу Джошуа погасил, а штору полностью отодвинул, дав путь лунному сиянию. Теперь необходимая обстановка была создана. Комната оказалась погружённой в полумрак, а на полу призрачно вырисовывался вытянутый прямоугольник лунного света. Взяв стул с резной спинкой, Геттинберг поставил его у стены рядом с входной дверью. Если смотреть на обстановку комнаты, сидя на стуле спиной к двери, – а именно таким образом молодой человек хотел расположиться в комнате, – то с правой стороны посередине оказывалось свободное от шторы готическое окно; здесь же, у окна, примостился большой, уставленный книгами стол из качественного дерева; в правой части дальней стены стояло два массивных книжных шкафа; дальний угол левой стены помещения оказывался свободным; у левой стены, только ближе к входу, находились кровать, небольшой столик со светильником, а рядом – шкаф с одеждой. Дальний угол той же левой стены помещения оказывался, таким образом, свободным.

Джошуа Геттинберг сел на стул, закрыл глаза и попытался целиком сосредоточиться на своих ощущениях. Одновременно он прислушивался к тишине. Эта звенящая тишина, охватывая всё кругом, вскоре начала давить. Ни шороха, ни какого-либо другого постороннего звука. Просидев некоторое время в полнейшей тишине и полутьме, молодой человек внезапно широко раскрыл глаза и вперил взгляд в дальний левый угол комнаты – туда, где ничего не располагалось. Взгляд молодого Геттинберга был исполнен жуткого вожделения и горел ненасытным порочным интересом. Человек, видевший его взгляд со стороны, мог бы без сомнения определить, что юноша тронулся умом, что налицо явные признаки безумия. Да и вообще, всё это было очень странно: юноша, оставшись ночью один, гасит свет, садится на стул и что-то там себе воображает. Но это был Джошуа Геттинберг – эксцентрик, склонный к молчаливому уединению фантазёр и мечтатель.

Юноша не моргал и не отрывал взгляда от пустого угла в левой части своей просторной комнаты. Наконец в том самом углу из мрака медленно стало проявляться что-то ещё более тёмное и неясное. Чёрное пятно всё разрасталось, контуры его были расплывчатыми, нечёткими. Сначала пятно это имело размер вороны, затем оно стало увеличиваться до размеров собаки и всё продолжало расти. Джошуа сидел на стуле без малейших признаков движения, он словно окоченел, и дыхание его будто застыло. И только сердце бешено разгоняло кровь по всему организму юноши. А между тем чёрное пятно, подрагивая, разбухало и ширилось – теперь оно несколько вытянулось и по размерам уже превосходило рослого мужчину. Нечто бесформенное поползло выше к потолку, потянулось вправо, к книжным шкафам. Вскоре эта чёрная масса, являющаяся плодом невероятного воображения юного Геттинберга, заполнила собой половину комнаты: она стлалась по кровати и столику со светильником, она ползла по створкам шкафа с одеждой, она обволокла стопки книг на столе… Это нечто – что-то совершенно невообразимое и жуткое, будто явившееся из потустороннего мира, было здесь, в комнате, и всё множилось, будто проистекая из незаметного отверстия в стене. Джошуа мог видеть, как волнообразно извивающееся щупальце медленно приближалось к его левому ботинку. В это время чёрная тень застлала часть освещённого луной окна. Геттинберг вздрогнул от того, что к его штанине что-то прикоснулось…

Сердце неистово колотилось в груди молодого человека, проводившего столь странные эксперименты, узнав о которых, кое-кто мог покрутить пальцем у виска: «Безумец!» Силой своего буйно и нездорово разыгравшегося воображения Джошуа стал загонять жуткую тень назад в пустой угол комнаты. Он так же выпятил глаза и смотрел всё в ту же точку в углу. Чернота стала невообразимым образом сползать со стен, потолка, шкафов и стола. Скоро нечто сжалось, скукожилось до размеров маленького шарика и скрылось в неведомой точке пространства, которую выбрал молодой человек по одному ему известному правилу или закону. Всё происходило в полной тишине и темноте. Мог ли молодой Джошуа Геттинберг тронуться умом, занимаясь такими вещами? Нет, с ним всё было в порядке, и состояние его психического здоровья находилось в норме. Единственное, что ощущал Джошуа, был невероятный внутренний подъём, какой-то совершенно неописуемый, одному ему ведомый восторг. Он словно бы «заряжался» какой-то энергией, питался, упивался ею, как вампир. Но что это была за энергия, откуда она бралась и каков был источник её появления, было непонятно. Неужели эту самую энергию аккумулировало не на шутку разыгравшееся воображение юноши, настолько богатое на выдумку, приукрашивание и преувеличение? Вообще, такой своеобразной тренировкой воображения Джошуа занимался частенько, когда оставался в одиночестве.

Необыкновенный прилив сил взбодрил юношу, как это случалось и прежде после подобных тренировок. Какой там сон – он страстно желал тотчас же отправиться к звёздам, чтобы изучить их неведомые тайны и загадки, неподвластные простому смертному. Он с упоением пожирал луну своим взглядом, точно это была не далёкая звезда, а великолепный торт на день рождения. Любуясь небом, молодой человек простоял у окна до самого рассвета, на который указало светлеющее справа небо, поскольку окна усадьбы выходили на север, где вдали чернел лес. Звёзды исчезали, луна меркла, за далями и пространствами не спеша пробуждался новый день. Тени прятались по углам. Джошуа распахнул настежь высокое готическое окно, и в комнату влетел свежий и душистый ветер августа. Зашелестела листва пышного сада, закивали головки шиповника, сонная муха ударилась в мозаику витражного стекла.

Постояв некоторое время в раздумье, Геттинберг отправился на кухню, быстро приготовил нехитрый завтрак и кофе. Вообще, ел он немного, а рацион его был не слишком разнообразен. Более всего он нуждался в другой «пище» – для разума и воображения. В этом отлично помогали самые разнообразные книги, среди которых изобиловали готические романы и стихотворения; исторические новеллы, детективы, книги по географии и астрономии; толстые, живо иллюстрированные атласы о причудливых видах животных и птиц; тома по мистике, эзотерике и магии; всевозможные справочные пособия и руководства по самым разным областям знания. Всё это представляло обширнейшую область необыкновенного, загадочного, неизученного, потустороннего, подчас пугающего и жуткого, проглядывавшего со страниц старых, а порой и совсем старинных книг с причудливо тиснёными потёртыми обложками и чудными, таинственными названиями.

Перекусив, Джошуа принялся жадно зачитываться Эдгаром По, а позднее, взяв стул, молодой человек вышел во двор, захватив с собой несколько толстых книг по эзотерике и магии. Он решил сначала почитать на открытом воздухе, а уж затем отправиться в одну из своих прогулок наедине со своими мыслями и фантазиями. Книги, которые взял почитать юноша, были увесистыми, с качественным переплётом, страницы пожелтели от времени, местами бугрились и вздувались. Здесь были странные изображения всевозможных, причудливых по форме символов. Нелепые чертежи, загадочные и зловещие заклинания на чуждых языках невольно притягивали взгляд и взбудораженное внимание. И ещё были закладки, пометки и подчёркивания. Их хватало в этих старых пожелтевших книгах. Похоже, кто-то усердно старался осмыслить и вникнуть в те причудливые, загадочные записи и рисунки. Ведь только сведущий в этих знаниях и тайнах человек сумел бы применить их в реальной жизни, смог бы заставить древние заклинания и магические символы источать могущественную зловещую силу. Несомненно, эти таинственные книги оказывались в руках деда и отца Джошуа – Харольда и Нила Геттинбергов. Они и оставляли все эти пометки и закладки. И вот теперь мистические книги предков оказались в руках молодого человека, маня своими тайнами и загадками. Объёмистые труды по большей части были переведены на английский, однако на полках шкафов располагались книги и в подлинниках – из них тоже торчало множество закладок.

Привольный ветер гулял по территории усадьбы Геттинбергов, волнуя сады. После полудня, когда солнце, ещё высоко находясь в небе, уже понемногу стало отходить к западу, Джошуа надел шляпу, покинул свои каменные пределы и отправился в дальние прогулки, которые могли завершаться почти у самого леса на севере. День выдался погожий, по синему небу изредка пробегали маленькие облачка. Старая тополиная аллея тем не менее хранила сумрак и прохладу, не допуская к земле прямых солнечных лучей. Солнце властвовало здесь только когда клонилось к западу, и тогда все высокие тополя окрашивались в густой золотистый свет закатного солнца – было в этом что-то завораживающее и красивое. Сама по себе аллея тополей хранила секреты давно позабытых дней. Эти южные деревья были свидетелями жизни Харольда Геттинберга, и вот теперь со своих высот безмолвно взирали они на его внука, выглядевшего жалким карликом в сравнении с этими мудрыми великанами, росшими ровными рядами по правую и левую стороны ведущей вдаль дороги. Широкие поля, простирающиеся до тёмных лесов, встретили юношу-мечтателя шёпотом трав. С каждым ничем не ограниченным порывом ветра трава волнообразно колыхалась, почти так же, как волнуется бескрайнее море. Кузнечики стрекотали на все лады, стрекозы с перепончатыми крыльями, ничего не опасаясь, приземлялись на какую-нибудь засохшую тростинку или ветку и любопытно крутили своими большеглазыми мордами. Пёстрые бабочки беззаботно порхали над этим колышущимся зелёным морем. Раздолье и простор. Джошуа остановился и огляделся, созерцая окружающее. Как он был мал, убог и ничтожен, находясь один среди этих широких пространств, где только ветер был полноправным хозяином. И как вообще был ничтожен и жалок человек, когда с бескрайних и далёких небес на него взирали звёзды и неведомые планеты. Древность застыла в этих бесконечных межзвёздных пространствах, где жизнь текла по совсем иным законам и порядкам. Едва ли человек мог охватить своим ограниченным разумом все те великие космические просторы, что скрываются за дымкой далёких пространств. Человек потонул в суетном быте, погряз в мелочных склоках, погоне за деньгами и выживании, а в это время древние звёзды, старые планеты, зародившиеся, когда и в помине не было Земли, с презрением и надменной насмешкой наблюдали за этой, по их меркам, пустяковой вознёй, толкотнёй и копошением. И пусть лучше планета Земля молчит, робко кружась вокруг своей оси, дабы не привлекать внимания могущественных и властных межзвёздных жителей – последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. Кто знает, что у пришельцев на уме? Небеса всё видели и всё слышали со своих великих, головокружительных высот. Небо старее и мудрее, чем человечество.

Наконец, постояв на дороге и поразмыслив над вопросами мироздания, Джошуа Геттинберг отправился полями в сторону своей усадьбы. На долгое время он вновь погрузился в чтение эзотерических, магических и мистических книг. За этим занятием он просидел до тех пор, когда уже начало смеркаться. Он любил гулять вечерами – в этом было какое-то особое обаяние, исполненное магией таинственности. На поля вдали лёг туман, а солнце кренилось за горизонт, скрываясь в лесу. Гомон насекомых утих. Наступало время сов, летучих мышей и светляков. Туман начал скапливаться в тополиной аллее, поскольку она проходила через низину. Готическая же усадьба Геттинбергов и окружающий её большой, буйно разросшийся старый сад с множеством птичьих гнёзд располагались на холме. Впереди, за переплетением веток деревьев, была различима крыша здания, темнеющая на фоне тусклого небосвода – закат уже почти совсем потух, и солнце, опускаясь в причудливые узоры вечерних облаков, только что зашло за горизонт. Мрак сгущался.

Вместо того чтобы отправиться домой, Джошуа решил зайти на местное кладбище. Последние краски уходящего дня уже совсем стёрлись, засияли звёзды, и взошла полная луна. На старом кладбище стояла мёртвая, можно даже сказать, зловещая тишина. Поросшие мхом плиты, покосившиеся массивные кресты и потрескавшиеся склепы вырастали тут и там по мере продвижения Геттинберга вглубь огороженной территории. У входа расположились захоронения преимущественно более новые, а вот в дальней части кладбища можно было повстречать могилы второй половины семнадцатого века, и именно здесь стояли ещё величественные потемневшие от времени склепы. Здесь особенно веяло тленом и затхлостью, сорные травы прикрывали наготу земли, а на некоторых могилах грунт осел, приблизившись к источенным червями и паразитами старым, полусгнившим гробам. От плит и склепов исходил сырой холод. В самом дальнем углу кладбища высился массивный готический склеп с зияющим провалом входа. А за склепом высились мёртвые, почти лишённые коры деревья. Дальше буйно разросся колючий кустарник, пробиться через который было непросто. В западной части кладбища, ближе к покрытой уродливыми пятнами каменной изгороди, находилась могила деда Джошуа – Харольда Геттинберга, о котором издавна ходила недобрая молва по причине якобы его занятий магией и демонологией. Его могила казалась более свежей, чем остальные – это было заметно по холмику земли. Полиция так и не смогла разрешить непонятное, загадочное дело, связанное с исчезновением из гроба почившего старого Харольда Геттинберга. Всякий, кто начинал ворошить это дело, кончал плохо. Например, ещё в 1898 году исчез, ничего после себя не оставив, достойный детектив Беледжер. В начале двадцатого века пропало ещё несколько детективов и полицейских, в руки которых попало дело о пустом гробе. После этого местные окрестили усадьбу Геттинбергов проклятым местом и старались как можно меньше сталкиваться с её необщительными, замкнутыми обитателями, а сам дом предпочитали обходить далеко стороной.

Молодой человек глядел на массивную плиту, где виднелись истёршиеся надписи имени и фамилии покойного, а также годы его жизни. Дата рождения и дата смерти. А в самом ли деле старик умер? Некоторые, особо заинтересованные, задавались этим, казалось бы, странным и нелепым вопросом и не могли отыскать ответа. Чего тут странного? Человек дожил до преклонных лет, и его земной путь подошёл к концу – ведь с логикой не поспоришь. Однако кое-кто до сих пор втайне считал, что старик Харольд вовсе не умирал. Тогда куда же он мог деться? Никто после его смерти – действительной или мнимой – ничего о нём не знал и не слышал. Впрочем, всё это уже быльём поросло, затерявшись где-то в прошлом веке, и мало кто теперь судачил об этом, разве что местные старожилы. Наконец, обходя могильные плиты, потрескавшиеся памятники и склепы, Джошуа покинул кладбище. Ночь была тёмной, как это обычно и бывает в августе. Стояли тишина и безветрие. Промелькнули в вышине летучие вампиры, словно крупные и чёрные летучие мотыли. Огромная готическая усадьба выглядела совершенно заброшенной, однако скоро молодой Геттинберг вошёл внутрь, запалил свечу и стал подниматься по широкой скрипучей лестнице – тени заметались по стенам и резным перилам. Лунный свет проникал через большие окна, частично освещая лестницу и картины. Время приближалось к двенадцати часам ночи.

На этот раз Геттинберг во время своей необычной тренировки воображения не стал выносить старинные и тяжёлые маятниковые часы на площадку перед лестницей, и потому в комнате слышался их мерный, однообразный стук. Луна высвечивала на ковре серебристый прямоугольник. Как и в прошлый раз, Джошуа поставил стул спинкой к закрытой двери, сел на него и принялся всматриваться в свободный левый угол своей комнаты. Вновь юноша глядел в одну точку широко открытыми глазами безумца, и снова сердце в его грудной клетке бешено колотилось.

Спустя несколько минут в самом углу комнаты зародилось какое-то тёмное, неясное пятно, которое из безобидной чёрной кляксы, пугающе пульсируя и разрастаясь, вскоре достигло уровня потолка. Неведомая чёрная субстанция стремительно росла, у неё вырастали какие-то кривые, извивающиеся отростки. Любого другого человека это могло до ужаса напугать, но молодой Геттинберг, не шевелясь и не моргая, в упор разглядывал появившееся из ниоткуда пугающее нечто. То, что сформировалось в результате деятельности воображения юноши, выглядело жутко. А было ли это и в самом деле только плодом буйного, нездорового воображения, причудливой фантазии? Колышущаяся масса уже ползла по потолку.

Внезапно у юноши запершило в горле, и он закашлялся. После этого стало твориться что-то невероятное, то, что нормальный человеческий разум едва ли мог постичь. Дело было в том, что, раскашлявшись, Джошуа утратил контроль над своей фантазией, потерял изначальную сосредоточенность. Однако вопреки всяким физическим законам то, что якобы являлось порождением воображения молодого человека, внезапно оказалось в реальности и стало демонстрировать поразительные признаки самостоятельности. Буря чувств пронеслась в юноше, сердце уже билось где-то в горле, во рту всё пересохло, а на лбу выступил холодный пот. Джошуа окаменел от того, что происходило прямо перед ним, ужас завладел им. Нечто ширилось и пульсировало, точно было живым существом. Юноша на мгновение закрыл глаза, затем быстро поморгал, но видение (или не видение) не исчезало… Оно торжествующе росло и росло, заполняя собой пространство. То, что произошло затем, обдало Геттинберга новой волной леденящего ужаса. За столом появился призрак давно умершего Харольда Геттинберга, его деда. Хорошо знакомые черты обозначились постепенно: сначала в сумраке проявилось заросшее бородой лицо старика, потом обрисовались плечи, руки, затем и остальная часть туловища. Вглядевшись в лицо старика, Джошуа не смог сдержаться и вскрикнул. Толстые губы на лице призрака искривились в жуткой ухмылке, крючковатый нос ещё больше удлинился, а в глазах заметались адские огни, невообразимая, страшная, всеобъемлющая ненависть и презрение ко всему роду человеческому. Внезапно фигура колдуна стала чётче, черты проступили явственнее, что увеличило пугающее сходство с вполне реальным, живым человеком. И если до этого Харольд Геттинберг, невесть откуда появившийся, был облачён во вполне обычный старомодный костюм 2-й половины девятнадцатого века, который довершался вытянутым цилиндром с неширокими полями, то теперь старое тело скрывал чёрный балахон, доходящий до самого пола; на голове был объёмный, чуть приподнятый капюшон. Через мгновение фигура Харольда Геттинберга вдруг исчезла со стула, а ещё через миг уже висела в воздухе за большим и высоким витражным окном. Резко повернув голову в сторону окна, за которым непостижимым образом парил в воздухе его покойный дед, Джошуа отшатнулся и вместе со стулом полетел на пол. А в это время огромная тень, сгусток ужаса и кошмаров, заслонила собой почти всё пространство комнаты. Дикий, зловещий хохот пронёсся по всему дому, породив жуткое эхо, которое стало метаться из комнаты в комнату и по всем этажам усадьбы.

Не в силах больше выдерживать всего этого ужаса, Джошуа со всей прытью бросился вон из комнаты. Рывком распахнул дверь и, споткнувшись, кубарем покатился с лестницы вниз. И всё это под аккомпанемент оглушительного дьявольского хохота. Казалось, что это дьявольски смеётся сам дом. Чудом не разбившись при падении, Джошуа быстро поднялся и, не замечая боли от ушибов и ссадин, кинулся к выходу из усадьбы. Но дверь по какому-то жуткому стечению обстоятельств, по велению неведомой злой силы оказалась запертой. Сколько ни колотил по ней молодой человек, сколько ни пытался высадить плечом или выбить ногой, она не поддавалась. Он обернулся. Монструозная тень, жадно облизывая перила, ползла вниз, на первый этаж, неумолимо приближалась. Весь первый этаж усадьбы был заполнен Ужасом, но всё было мало этой адской субстанции. Входная дверь вдруг скрипнула и приоткрылась на несколько сантиметров, открывая взгляду залитый лунным светом сад. Молодой человек, находясь в нескольких метрах от двери, метнулся было к ней, но она внезапно плотно захлопнулась, отсекая от спасения. Внизу, в подвале, послышались жуткие, бросающие в дрожь звуки, как если бы что-то громадное и неведомое ворочалось там, проснувшись после векового сна.

Однако Джошуа некогда было прислушиваться. По другой лестнице, куда ещё не просочилась чёрная густая масса, он взбежал в несколько мгновений. Но он глубоко ошибся – страшная чернь уже клубилась и гнусно извивалась в десятке шагов от него. Паника охватила юношу, и он стал метаться по ещё свободным комнатам. Наконец Дшошуа ввалился в зал. Перед ним в дальней части помещения предстали огромные витражные окна. Юноша бросился к окну, с воплем и грохотом выбил его, оказавшись на могучей кроне векового дерева с толстым стволом. Ломая сучья и ветки, раздирая в кровь кожу, Джошуа падал вниз, в росший под окном кустарник, чья густота и спасла его. Не осматриваясь, задыхающийся, весь мокрый от пота юноша стремглав помчался к калитке и воротам, но, к своему ужасу, обнаружил их запертыми. Тогда, цепляясь за камни в изгороди, используя выщерблены, Джошуа энергично вскарабкался на усыпанную битым стеклом изгородь. И здесь он впервые за всё время обернулся. Но лучше бы он этого не делал.

Из всех окон старинной усадьбы ползли к небу чёрные щупальца, а из приоткрытой двери сочились наружу чёрные сгустки ночных кошмаров. Оно уже заполнило весь огромный дом и теперь выползало, выскальзывало, вылезало, высовывалось, выталкивалось наружу. Древние силы Зла, пробудившись от затянувшейся спячки, вырвались на свободу, чтобы вершить хаос и смерть. Потусторонний ужас, найдя проход, прореху в мир людей, выползал из неведомого, непостижимого, чуждого пространства, где человеку не было места.

Преодолев высокую преграду, Геттинберг уже посчитал, что далёк от всего того кошмара, что разыгрался в усадьбе. Но он жестоко ошибся. И содрогнулся от нового сильного приступа страха, сковавшего его. По некогда пустынной тополиной аллее мерно и неспешно двигалась цепочка тёмных фигур в длинных мантиях. Шествие приближалось к усадьбе. И тогда не помня себя от страха Джошуа побежал. Спотыкаясь и падая, он как сумасшедший бежал и бежал в своём изодранном костюме по бескрайним озарённым луной полям. Только бы оказаться подальше от этого проклятого места! Он не мог видеть, как где-то в районе его родной усадьбы загорелись кощунственные огни, запылали факелы, а к небу взметнулись вопли жуткого демонического культа, призывающего неведомого бога.

И тут в голове Джошуа зазвучал повелительный и зловещий голос его деда: «Возвращайся… Возвращайся… Возвращайся… Я – это ты, ты – это я… Назад… К великому празднику…»

Молодой человек остановился, развернулся и побрёл обратно, где горели языческие огни и клубилось безумие, среди которого, овеянный гнилостными парами, восседал чудовищный иноземный бог.

Другой город

Город печальных ангелов и несбывшихся детских желаний. Город тёмных тайн и увядшей любви. Город призраков и теней. Пугающий город…

Виктор Петрович Шанин, пожилой, однако крепкого телосложения загорелый мужчина, глядел в окно своей квартиры на багрово-оранжевое закатное небо. Краски тускнели, цвета блекли, и по окрестностям разливался сумрак. Мужчина молча стоял на месте, опершись большими морщинистыми ладонями о подоконник, когда-то заставленный цветочными горшками, а теперь пустовавший. Меньше года назад, когда скончалась супруга Светлана, пустой и бессмысленной стала казаться ему и собственная жизнь. До некоторых пор. Смерть горячо любимой женщины совершенно выбила из колеи, парализовала волю, отбила тягу к жизни. Такой и бывает смерть: бьёт неожиданно там, где этого не ждёшь; так она приходит, чтобы забрать.

Однако кое-что произошло. Такое, о чём ещё несколько месяцев назад он не мог и догадываться. И жизнь его вновь обрела смысл – смысл особенный. Это случилось в одну из дождливых ненастных ночей, когда он, мучаясь душевными ранами и донимающей болью в костях, никак не мог нормально заснуть. Тогда-то у него и появилось Дело. Вероятно, вся его долгая и непростая жизнь была лишь подготовкой, тяжким испытанием перед этим Делом.

Город растворялся в тенях, терялся среди них, утрачивал свой облик.

Виктор Петрович знал этот город совсем другим – светлым, радостным, ярким и живым. Отсюда должно было начинаться светлое будущее для внуков и достойная уютная старость для него и супруги. Но внуки его сбежали отсюда – и очень вовремя. Жена отошла в мир иной, когда всё ещё было прежним. Ростки зла взошли позднее, и вот уже весь город оказался окутан мороком, словно гигантской паутиной. Процесс шёл завуалированно, и поначалу всё казалось нормальным. Но город истачивало зло, как червяк проделывает себе ходы в сочном, спелом яблоке. Разрежешь лакомый на вид плод – а там вызывающая отвращение гниль. Однако Виктор Петрович, в отличие от внуков и друзей-приятелей, никуда сбегать даже и не собирался. Он любил это место несмотря ни на что, и в памяти его, уже не такой ясной, как в молодости, навсегда запечатлелся светлый образ города, погружённого в сочную пышную зелень парков и скверов. Но что-то всё-таки осталось прежним, не изменилось. Например, звёздное ночное небо. Оно всегда оставалось неизменным, но от этого не менее загадочным и таинственным. Зеленели листья, росли травы, цвели сады. Природа расцветала среди плесени, уродливых проплешин на земле, пепелищ, распада и смерти. Природа всегда найдёт выход. Конечно, он это знал. Другое дело с населявшими город людьми. Из них выход нашли далеко не все, а те, кто здесь остались, уподобились мрачным теням, либо стали жертвами тварей с Той Стороны. Кто-то покончил с собой. И неизвестно, что ещё было лучшим исходом. Дети почти не выходили на улицы, лишь изредка, при дневном свете, и то гуляли недалеко от дома. К ночи же зло крепко поселялось в мозгах, в сознании горожан и тем самым толкало их на чудовищные преступления, поступки, которым нет объяснений; деяния, достойные дикарей. Да и творили дикари такое? Убийцы, маньяки, насильники выходили на охоту, а порой и сами из охотников становились жертвами. Здесь, в переплетениях улиц, в обманчивой тишине и уюте маленьких скверов, среди пустеющих домов оживали страхи, приобретали форму, обрастали плотью, становились осязаемыми, а в призрачном вечернем тумане скрывался ужас. Впрочем, оставшиеся горожане создавали жалкую видимость нормальной жизни, влача безрадостное, пустое существование. Вооружаясь, они защищали себя как могли. Оружие, преимущественно огнестрельное, приобрело теперь особую ценность: за него могли и прикончить. Звуки выстрелов стали обычными явлениями, как когда-то ими были сирены машин, гудки поездов и электричек, вещавшие из громкоговорителей грохочущие голоса.

«Эх… Какой этот город был раньше…»

Глядя на темнеющее небо, Шанин тяжело вздохнул. От воспоминаний сдавило сердце. Сентиментальность особой нитью проходила через всю его жизнь, и даже теперь, в преклонном возрасте, это чувство было достаточно ярким. Когда-то, в прошлой жизни, он работал учителем географии в местной школе. Но какая теперь может быть наука? Какая может быть теперь учёба? Грани бытия стираются, как линии мела на школьной доске, утрачиваются связи, уходят из памяти лица и образы. Где теперь все те ученики, которых он обучал? Он всех их помнил, многое про каждого знал. Было и хорошее, и плохое. Он любил свою профессию, был строг, но справедлив. Были у него толковые ребята, мальчишки и девчонки. Всё было… Любимая супруга… А теперь…

Теперь у него была другая Работа. Получил он её благодаря Тёмным. То была страшная ночь – ночь его первой встречи с ними. Когда они появились, дождь хлестал по раме и оконному стеклу, яростно и злобно выл на улице ветер. Всё началось в его голове. Было такое чувство, будто кто-то или что-то пытается завладеть его сознанием, подчинить волю. В его мозг словно бы закрадывался обволакивающий тёмный туман. Виктор Петрович неподвижно сидел в кровати, а его широко распахнутые глаза буравили серую дождливую мглу за окном. Ужас заключил пожилого мужчину в свои объятия. Бледный, он не мог ни пошевелиться, ни закричать. Лишь только его пересохшие, потрескавшиеся губы беззвучно шевелились.

А затем он их увидел. Они появились из ниоткуда. Материализовались прямо в свободном пространстве помещения. Под потолком замерцало зеленовато-голубое сияние. Оно колыхалось, плавно, завораживающе, и чем-то походило на северное сияние. Три высокие, закутанные в длинные чёрные мантии фигуры: одна возникла прямо в ногах кровати, две другие появились по углам комнаты. Дохнуло обжигающим холодом, как будто его кровать стояла посреди январской стужи, прямо под открытым зимним небом. Шанин ощущал, как всё внутри него сжимается в один комок – он почему-то представил тогда, что все его внутренности становятся похожими на слипшиеся холодные макароны. Всё это в целом выглядело и страшно, и захватывающе одновременно. Была в этом некая непостижимая тайна, да и само происходящее более всего походило на таинство: три молчаливые тёмные фигуры, странное свечение под потолком, приглушённое завывание непогоды снаружи. Да, именно таинство. И сам он был частью этого таинства. И сейчас Виктор Петрович всё ещё с трепетом вспоминал тот момент.

Тогда он был беспомощен, точно безвольная тряпичная кукла, которую вот-вот пожрёт пылающий огонь. Просто марионетка. А потом он начисто оглох. Но голос вернулся, и он закричал, насколько ему хватило сил, насколько позволили лёгкие. Завибрировали голосовые связки, напряглись мышцы, но своих криков он не услышал. В голове было пусто, как в пустой коробке. Ни один звук не просачивался внутрь. И даже если за стенкой рванул бы газ, он бы этого не услышал.

«Ты… будешь… служить нам…», – сказал металлический голос в его голове.

Он теперь мог хорошо разглядеть ближайшего незнакомца: абсолютно лишённый волос голый череп, обтянутый тонкой жёлтой кожей; нелепо широкий безгубый рот с загнутыми книзу краями; отсутствие глаз или хотя бы каких-то намёков на органы зрения. Полыхающее мерцание позволяло увидеть все эти детали. Судя по всему, двое других существ обладали той же отталкивающей внешностью – на них попадали лишь слабые блики иноземного света. Крючковатый и длинный палец без ногтя указал на человека.

«У тебя… будет… работа», – продолжал голос в мозгу. – «Выбора нет… Откажешься – умрёшь».

Тварь говорила по-человечески, но растягивала слова. Получалось несуразное мычащее и шипящее произношение.

«Уумрёшшшшшь…»

«Нет. Я ещё поживу. Ещё похожу по этой земле, покопчу это небо», – сказал Виктор Петрович самому себе. А голосу в голове ответил: «Да, я буду». Больше он ничего не мог сказать.

«Хорошо, человек», – сказал ему голос.

Потом появились звуки, и Шанин потерял сознание. А когда очнулся, комната оказалась пустой. Именно с той самой ночи всё и изменилось. В его мозгу точно надстроили новую структуру. Появились уверенность и сила. Он был готов крушить стены, кромсать пальцами брусья, выжимать сок из древесных стволов. Он стал другим. И безропотно принял это.

Виктор Петрович смотрел, как под окнами во мраке собираются какие-то наркоманы-оборванцы. Вскоре те опустились на четвереньки. Теперь все они напоминали странных существ: вроде и не животные, но уже и не люди. Один из них подполз к грязной луже и стал по-собачьи лакать бензиновую воду. Глядя на эти подобия людей, Виктор Шанин не почувствовал отвращения: в этом городе он сталкивался с вещами куда более странными, отвратительными и мерзкими. Он отвернулся от окна. Пора была собираться на работу.

* * *

Ряхлин сосредоточил внимание на небольшом пространстве перед серой обшарпанной пятиэтажкой. Здесь располагалась детская площадка с домиком, горкой, песочницей и замысловатым игровым комплексом и огороженное малое футбольное поле, пустующее и заброшенное. На площадке, у одной из скамеек, разговаривали между собой три старшеклассницы. Ряхлин мог хорошо разглядеть этих девушек, стоящих в круге света от фонарного столба. Окраина же площадки была почти неразличима во мраке, в тусклых отсветах лежали длинные корявые тени, отбрасываемые кустами и игровым комплексом. Другие фонари были либо неисправны, либо разбиты, иные тускло горели где-то вдалеке за листвой между домами. А Ряхлин как раз затаился в тени, он и был тенью. Он ждал. Ждал, как хищный зверь в засаде. Различал мелкие детали, обрывки чужого разговора. Он высматривал, выбирал. Три школьницы: одна – толстуха с забранными в хвост волосами; вторая – худосочная, коротко остриженная, в джинсовой куртке; а вот третья… третья – красотка. Облегающее стройную фигуру цветастое платье, роскошные волосы ниже плеч, тонкие руки, длинные, красивые ноги. И лицо красивое. Да, она была и в самом деле хороша. И какого хрена эта цыпа здесь забыла? Есть ли у неё парень?

«Я побуду твоим парнем, девочка. Ненадолго. Хочу тебя попробовать…»

Он ухмыльнулся в темноте, затем слегка провёл костлявой обветренной ладонью по ширинке своих протёртых джинсов. Моргнул, сглотнул застоявшуюся во рту кислую слюну.

Всю свою жизнь с самого детства Костя Ряхлин был неудачником. Его никто не любил, и ему казалось, что весь мир был настроен против него. Детство у него было не радужным: родители пьяницы, постоянные переезды, разборки, драки, ругань, грязь. Костя чаще бывал на улице, чем дома. Мыкался, голодал, иногда подворовывал. И ненавидел. Ненавидел отца с матерью – за то, что произвели на свет. Ненавидел людей вообще – за то, что они просто были, все такие занятые, деловые и напыщенные. С девушками ему не везло с самого начала. Не сказать, что Костя был каким-то уродцем, нет. Он был угловатым, нескладным – ещё с подросткового возраста, если не раньше. Дурацкие очки, очень длинные, как ему казалось, руки, всё время потные ладони и такие же ступни ног, которые ещё и дурно пахли. Прыщи, угри, кожные высыпания. Он был противен девушкам, они его избегали. А в нём всё кипело, бурлило, он влюблялся, пылко и страстно, и куда-то нужно было девать всю эту энергию. Тогда он брал журнал с голыми женщинами, запирался в ванной и дрочил до головокружения. Это вошло в его привычку. Были примеры и из реальной жизни: его одноклассницы, просто сексуальные женщины, хорошенькие голливудские актрисы с экрана телевизора, порнозвёзды, модели с ногами от ушей. Потом, когда ему удалось поправить своё материальное положение, он впервые снял проститутку – рыженькую стерву с прекрасной попкой и рабочим ротиком. Тогда он впервые вырвался за пределы созданного в его воображении мира сексуальных фантазий. Это было на первом курсе техникума – он это помнил. Тогда он стеснялся своего нескладного, худого голого тела. В тот день от тщательно приготовился: побрился, принял душ, оделся как подобает, надушился, купил букет цветов и поставил его у изголовья кровати. Он хотел, чтобы всё прошло удачно. Поначалу всё так и было. Они трахались до изнеможения, он заставлял рыженькую подчиняться себе, привязывал её к кровати, слизывал влагу с её грудей и ягодиц. Затем они менялись ролями. Ещё ему нравилось, когда в постели девушка пристраивалась сзади и ласкала его рукой до тех пор, пока он шумно и бурно не кончал. Он должен был испробовать всё – когда ещё представится случай?

– Я от тебя без ума, Костик, – сказала ему в тот раз Людочка. – Может, напоследок примем вместе ванну?

Ему понравилась её идея. Ряхлин почему-то чувствовал, что эта рыжая проститутка, девушка, которую он видел впервые, не считая откровенных фотографий на сайтах шлюх, стала для него одновременно и родной матерью, и возлюбленной, и единственной женой. Он любовался её красотой, насыщался её страстью, наслаждался ею физически, телесно. Он не хотел её отпускать. С ней у него было всё так легко, так просто. С его Людочкой.

– Я люблю тебя. Слышишь? – сказал он ей.

Они лежали в наполненной тёплой водой ванне и как дети игрались с душистой пеной и друг с другом. В те мгновения, когда ещё ничего не произошло, Ряхлину казалось, что это самые лучшие его мгновения. Одни из лучших в жизни, а таких у него было немного. Но девушка только расхохоталась в ответ на неожиданное признание. У него в груди внезапно вспыхнул огонь, сознание затуманилось. Он ударил девушку по лицу. Раз, другой. Людочка глубже сползла в ванну, попыталась вдохнуть ртом воздух, но навалившийся на неё всем весом Ряхлин не дал этого сделать. Крепко зажав ей ладонью ноздри и рот, он с силой надавил, опустил её голову под воду. Девушка сопротивлялась слабо: вероятно, его первые удары нанесли ей сильный вред. Её руки путались в его ногах, ногти больно скребли кожу, она хотела сжать в кулаке его мошонку, повредить его член. Но Ряхлин ей этого не позволил. Он ударил ещё раз, и вода в ванне окрасилась красным. Теперь он её не отпускал, продолжал давить. Он видел её искажённые, широко распахнутые глаза под водой – глаза куклы. Самому ему было жарко, пена попала в глаза и щипала, он шумно дышал, кашлял, сердце колотилось в висках. Рыжие волосы девушки прилипли к ванне, напоминая корону с неровными волнистыми зубцами. При этом голова её оставалась под водой и толстым слоем пены. Руки безвольно вытянулись вдоль тела, и только голые коленки торчали наружу. Агония закончилась.

– Королева, – хрипло прошептал Ряхлин. – Я от тебя без ума…

С этими словами он поднял из-под воды её голову и поцеловал в посиневшие губы. Такой она нравилась ему не меньше, может, даже больше. Она была прекрасна, если не совершенна. Даже в своей смерти. Но избавиться от тела всё равно пришлось. Сделал как надо – тщательно, так, чтоб концы в воду. Вот такая у него была любовь. Это стало образом его жизни, как когда-то рукоблудие. Они все ему нравились. Мёртвые. Он старался не портить первозданную красоту. Но он был властен распоряжаться телом, как ему вздумается.

Теперь он уже был матёрым хищником. Их у него было много – только настоящих красавиц. Люду сменила Вера, Веру – Оля, Олю – Света и так далее. Он перестал считать и не запоминал имён. Теперь мир сошёл с ума, и у него совсем развязались руки. А ведь когда-то он мечтал о светлом будущем. Смешно… Несмотря на все сложности, несмотря на трудности в его семье, несмотря на все проблемы и лишения, он всё равно думал о светлом будущем, надеялся на него. Но мрак в его голове, кровь и агония его жертв, бегство от людей, от всего общества, сделали эту мечту невозможной. И тогда он всецело отдался злу, бездне насилия. Говорил он мало, зато его пленницы кричали, невинные красивые женщины и девушки, чьи молодость и жизни он бесповоротно сгубил.

Девушка в платье попрощалась с подругами и, поправив сумку на плече, покинула освещённую площадку. Теперь она шла вдоль ряда старых, покрытых плесенью гаражей. Ряхлин сосредоточился: он как раз скрывался в глубокой тени между двумя такими гаражами. Здесь было сыро и пахло мочой. Но ему было не привыкать: он побывал в местах и похуже. А это – просто окраина города, обычный спальный район. Вполне вероятно, что эта школьница вооружена, причём серьёзно. Вооружена, чтобы дать отпор нечисти и моральным уродам вроде него. Опасность ощущалась везде, в любое время суток. Порой отбрасываемые предметами кривые тени не были просто тенями – они могли оказаться реальными и способны были существовать самостоятельно. В любом случае идти по городу в это время было большим риском: часто люди исчезали бесследно.

Красавица поравнялась с ним, и Ряхлин явственно ощутил аромат её духов. Пусть она пройдёт немного вперёд – он нападёт сзади. Неожиданно и быстро.

Девушка вдруг остановилась, будто что-то услышала. Или почувствовала. Одной рукой незнакомка опёрлась о гараж, а другой сняла с ноги балетку, чтобы вытряхнуть камешек. Какие-то секунды Ряхлин зачарованно следил за её движениями. Но нужно было действовать. Учащённо билось сердце и шумело в ушах. Он всегда волновался в такие ответственные моменты: за много раз так и не смог привыкнуть. Ноги его стали пружинами, лишь один рывок отделял его от жертвы. Школьница уже стянула вторую балетку, и чем дольше Ряхлин наблюдал за ней, тем сильнее в нём пробуждалась похоть. Промедление было ошибкой – он упустил момент. Теперь, если не будет осторожен, он выдаст себя. А преследование он практиковал нечасто. Но темнота и глушь были ему на руку.

«Чёрт! Куда же ты, цыпа?»

Он собирался аккуратно шагнуть вперёд, чтобы проследить за красоткой, переждать и только затем начать преследование, как сзади что-то быстро зашуршало. Ряхлин успел обернуться, и чей-то мощный удар сразил его наповал. Но сознание, к добру или к худу, Ряхлин не потерял. Он будет драться. Тёмная фигура быстро приблизилась, и Ряхлин, молниеносно выхватив небольшой, но острый нож, полоснул по воздуху лезвием.

– Не подходи, сука! Я тебя вот этим вскрою! – крикнул он.

Нож в руке Ряхлина устремился вперёд, однако тот, кто напал на него, мгновенно перехватил руку, резко надавил. Хрустнули кости. Ряхлин зашёлся в крике, но тут же заткнулся, когда его собственный нож глубоко вошёл ему в лоб.

* * *

В мозг вторглось холодное железо, и зыбкий электрический свет окраин вмиг померк, словно бы его разом вырубили. Чувствительность и звуки ушли. Опустилась тьма – наверное, это и была смерть. Но через несколько мгновений непроглядной темноты возникло слабое свечение, и Ряхлин медленно пошёл к этому свету, как к путеводной звезде. Раз он мог идти и видеть, значит, он ещё не умер. Он не мог знать наверняка. Мерцание влекло его, манило, притягивало какой-то необыкновенной силой. Он уже подошёл к источнику свечения довольно близко, когда из густой клубящейся тьмы к нему вышла обнажённая рыжеволосая девушка.

– Люда? – произнёс Ряхлин, но не услышал своего голоса. – Ты что здесь забыла?

Она молчала. И тогда он подошёл ближе. Кожа её была мертвенно-бледной, даже ореолы сосков на груди были почти неразличимы на фоне этой нездоровой, почти призрачной белизны. Пальцами руки он откинул длинные рыжие волосы с её лица. Глаза у девушки отсутствовали – их кто-то по-зверски вырвал. Были только две чёрные дыры на восковом лице манекена. От всей её обнажённой фигуры, от губ и лица веяло холодом и смертью. Казалось, холод просачивался через пустые глазницы, будто в голове девушки работала холодильная установка. Людочка сказала:

– Я от тебя без ума… Костик… Давай примем… вместе… ванну… напоследок?

Но он не собирался принимать с ней ванну. Наоборот, он попятился прочь от девушки. Её уродство вызывало отвращение, и где-то совсем рядом свои липкие лапы протягивал страх. Он огляделся и увидел на полу в нескольких метрах от себя непонятно откуда взявшийся здесь серп. Он схватил серп за деревянную рукоятку, развернулся и одним сильным и быстрым движением срубил Людочке голову – та почти бесшумно покатилась по земле.

* * *

Виктор Петрович запихнул тело Ряхлина в большой мешок и бросил его в багажник своих стареньких «Жигулей». Он не опасался, что его могут остановить по дороге – от полиции теперь было мало толку. А даже если и возникнет помеха, он быстро её устранит. Двигатель завёлся со второй попытки. Ехать было недалеко: Шанин жил на городских задворках, ближе к пригороду. Теперь это место представляло собой унылое зрелище. Накануне того, когда всё поменялось, его дом собирались сносить, как и соседние. Однако об этом будто позабыли, и теперь строения, опустевшие и медленно ветшающие, глядели на безрадостный мир провалами чёрных окон-глазниц. Дома-призраки.

В этих крошащихся панельных пятиэтажках остались лишь беспробудные пьяницы, наркоманы да старики, у которых уже не имелось ни сил, ни желания покидать жильё. Многие квартиры пустовали, в некоторых хорошо похозяйничали мародёры. На лестничной клетке Виктора Шанина проживала пьяница – её убогую квартиру однажды быстро обчистили, пока она спала, видя «зелёные» сны. Тем вечером Виктор Петрович и столкнулся с тремя грабителями. Это оказалось их последнее ограбление. У него был выходной, а вышло так, что ему пришлось поработать. На самом деле теперь его работой была зачистка. Это было как пропалывать огород, вырывать перчатками сорняки. Сорняком был тот, который с пробитой головой лежал сейчас в багажнике; сорняками были те трое уродов, что подчистую обнесли квартиру пьянчужки. Сорняков было много, потому много было и работы. И Виктор Петрович с того самого дня, как его «трудоустроили», работу свою выполнял исправно и не задавал лишних вопросов. Да и кому их было задавать? Его работодатели не были людьми. Они пришли в человеческий мир откуда-то со стороны, и у них были свои законы и порядки, свои цели. Он сам не понимал, почему стал их доверенным лицом. Однако, несмотря на все «подводные камни» его нынешнего занятия, он испытывал некое удовлетворение от своей деятельности. Он не получал денег за свою работу. Нынче зелёные бумажки потеряли свой смысл. Нет, здесь было что-то гораздо более значительное и возвышенное. Вот это Шанин ощущал всем своим существом. Он также чувствовал, что стал обладателем чего-то такого, что превосходило привычные понятия Жизни и Смерти. Границы между этими сферами бытия стирались, исчезали. Реальное и запредельное взаимопроникали, пересекались между собой неведомыми гранями и плоскостями.

* * *

Поздней ночью на Успенской улице – улице, где в доме 12 много лет проживал Виктор Петрович, – появились приземистые тёмные фигуры. Шанин знал, кто они. Это были посланники от Тёмных – Рыдающие. Они только забирали. Великому Хозяину требовалась пища, много пищи. Он должен был утолять свой голод, а иначе – быть беде. Знал Виктор Петрович и это, только Хозяина он никогда не видел, впрочем, как и всякий смертный. А он, седой старик, и был смертен. Они его наделили только силой и ловкостью, но не бессмертием. Хотя он точно не знал, на что был способен его организм по-настоящему.

Освещаемые светом фонарей и блеклым сиянием луны, Рыдающие брели по растрескавшемуся асфальту к гаражам. Виктор Петрович видел их в окно. Они двигались не гурьбой и не разрозненно, а шли в определённом порядке, по двое, на некотором расстоянии друг от друга. Это была небольшая процессия. Однажды, впервые увидев Рыдающих с близкого расстояния, Виктор Петрович пришёл в ужас, который безраздельно овладел им. Такое чувство он не испытывал даже когда встретился с Тёмными. Морщинистые бледные рыла, опухшие веки, почти полностью скрывающие чёрные влажные глаза. Теперь ужаса не было, только какое-то тянущее, тоскливо-тревожное чувство. Чувство, которое ощущаешь, близко соприкасаясь со смертью и тленом.

Посланники остановились у крайнего гаража, их длинные тени легли на грязные серые стены. Четверо коренастых недолюдей проникли через заранее открытую железную дверь. Слышно было, как в ночи скорбно лязгнули старые гаражные петли. Остальные посланники Тёмных как стражи встали у двери. Несомненным было то, что они устранят любого нежелательного свидетеля, если придётся. Виктор Петрович уже видел, как они это делали. Совсем скоро дверь гаража лязгнула снова: скрежещущий голос восставшего из могилы мертвеца. Из гаража вышли посланники, держащие в руках большой продолговатый свёрток – труп убитого парня. Тело Шанин приготовил самостоятельно: оно было обмыто, а весь волосяной покров удалён. Хозяин любил порядок, и поэтому Виктор Петрович старался как мог. Он и раньше смотрел, как Рыдающие заходят в его гараж и забирают трупы. А вот куда они их несли… Он не знал, да и не вдавался в подробности. К тому же работы обычно всегда хватало.

Вот и сейчас Виктор Шанин глядел, как скорбная процессия направлялась во тьму между двумя мёртвыми пятиэтажками. Неровный асфальт блестел от влаги в том месте, где фигуры только что прошли. Посланники Тёмных беззвучно проливали слёзы. Поэтому их и называли Рыдающими. Вся эта картина – глухая ночь, ущербная луна, тусклые фонари, эти скорбные и в то же время жуткие низкие фигуры, закутанные в бесформенные балахоны с капюшонами, спелёнатый труп – напоминала времена язычества, когда совершались жертвоприношения, и на Землю из запредельных сфер являлись неведомые тёмные боги.

Но вот процессия исчезла из виду, и на улице лишь осталась тускло мерцать влага, как сверкает на морских волнах лунная дорожка. Слёзы Посланников Тёмных, слёзы Рыдающих. Шанин задёрнул штору. Пора бы отдохнуть.

* * *

Несколько членов из Общины Тёмных собрались на просторном поле городского стадиона «Олимп». Яркие прожекторы освещали зелёный газон, пустые трибуны и ворота без вратарей. Если остановиться и затаить дыхание, здесь можно было услышать отдалённые возгласы и крики болельщиков, словно шум волн из большой ракушки, когда подносишь её к самому уху. Это место полнилось призраками: они восседали на скамьях трибун, бродили между рядами, носились по футбольному полю. В данный момент самыми реальными и видимыми здесь были фигуры Тёмных, образовавшие круг в самом центре поля. Это был Совет

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.