Ханна Ник
Перехитрить лисицу

Вместо эпиграфа (и заодно пролога)

Предупреждение: Все события, рассказанные в данной повести, являются досужим вымыслом, любые совпадения персонажей с реальными людьми случайны. Автор не несет ответственности за реакцию читателей, а также решительно осуждает употребление табака, алкоголя и внебрачные половые связи.

Вместо эпиграфа (и заодно пролога)

Зигмунд Фрейд, "Об особом типе выбора объекта у мужчины"

…Один… мужской тип выбора объекта (…) отличается рядом таких "условий любви", сочетание которых непонятно, даже странно…

…Первое из этих "условий любви" можно было бы назвать специфическим… Его можно назвать условием "пострадавшего третьего".

Второе условие состоит в том, что чистая, вне всяких подозрений женщина никогда не является достаточно привлекательной, чтобы стать объектом любви, привлекает же в половом отношении только женщина, внушающая подозрения.

(…)

…Более всего поражает наблюдателя проявляющаяся у любовников такого типа тенденция спасать возлюбленную. Мужчина убежден, что возлюбленная нуждается в нем…

…Он ее спасает тем, что не оставляет ее.

"Я и ОНО", книга 2, Фрейд, труды разных лет (перевод М. Вульфа)

…Анна изящно повела плечами.

– Ох, не смотри на меня так, Серж! Если б мы периодически не брали тайм-аутов, как долго продолжался бы наш роман?

"Капкан для лисицы"

Глава 1.

1. Где героиня разочарована, а герой этого не замечает.

"Опять, – подумала Лера с тоской, – Снова… и как всегда".

– Черт, мать скоро должна прийти! – в глазах Игоря была паника, которую Лера наблюдала далеко не впервые.

Она взяла свою, брошенную на кресло, одежду и направилась в ванную.

Облачившись в шмотки с быстротой и ловкостью поднятого по тревоге солдата, подошла к зеркалу. Подновила макияж, причесала длинные, до середины спины, темные волосы. Не "модель", но и далеко не дурнушка – карие глаза (при определенном освещении приобретающие "медовый" оттенок), чуть вздернутый носик… рот, может, и великоват, но выразительный.

И с фигурой порядок, классические девяносто-шестьдесят-девяносто, и рост – для девушки – неплохой…

Однако, все еще незамужем, а возраст-то подпирает, двадцать пять не за горами…

Но попадаются почему-то сплошь неудачники, либо маменькины сынки, вроде того, что сейчас лихорадочно уничтожал в спальне "следы преступления" – застилал кровать, убирал со столика кофейные чашки и рюмки для ликера.

Повернул к ней раскрасневшееся лицо.

– Слушай, я тебя проводить не смогу…

Лера пожала плечами с деланно-равнодушным видом. Что этот барчук о себе возомнил, в самом деле? Только оттого, что достаток в их семье – благодаря папе-чиновнику, – выше достатка в семье Валерии (чей отец пустился в бега еще десять лет назад) считает, что ему простительно любое хамство?

Ладно, был бы еще неотразим, а то ведь заурядность… самая настоящая заурядность. Заурядная внешность, заурядный интеллект… амбиций разве что сверх меры.

– Ну, созвонимся?

"Держи карман шире", со злостью подумала Лера, однако заставила себя улыбнуться, даже чмокнула бойфренда в щеку на прощание и вышла за дверь.

На улице, как обычно, моросил дождь. Она раскрыла зонт (фиолетовый "гриб-поганку") над головой, достала мобильник и набрала номер лучшей подруги, дабы нагрянуть к ней в гости и вволю поплакаться в жилетку.

Или просто вволю поболтать.

* * *

2. Где другая героиня проявляет стервозность, заставляя главного героя страдать.

– Мерзавец ты, Ручьёв, – безапелляционно заявила Анна, поднимаясь с постели и глядя на часы, – Обязан был меня разбудить еще час назад, провокатор…

Высокий мужчина в светлой рубашке и темный брюках, стоящий у большого арочного окна, обернулся. По его лицу скользнула улыбка, смягчившая несколько резкие черты.

– Кощунство будить возлюбленную, когда она так сладко спит.

– Пошел к черту, казанова, – проворчала Анна, отбрасывая со лба густые вьющиеся волосы (ей шла короткая стрижка). Голос у нее был низковатый и, несмотря на прорезающуюся в нем легкую хрипотцу, чрезвычайно приятный. Умный голос.

– Как самочувствие? – мягко поинтересовался Ручьёв.

Анна скорчила забавную гримаску.

– А то не догадываешься?

– Ясно, – усмехнулся он, – Химией будешь травиться или клин клином?

Ее даже слегка передернуло.

– У тебя, конечно, отличное бренди, но теперь я не смогу на него смотреть минимум полгода…

– Тогда "Алка-Зельцер", – заключил Ручьёв и направился в ванную комнату, где находилась аптечка, а в ней – препараты на все случаи жизни.

Хоть сам он отнюдь не являлся "любителем химии". Он был просто предусмотрительным человеком.

Отпив из стакана, где Ручьёв растворил пару шипучих таблеток, Анна на пару секунд прикрыла глаза и глубоко вздохнула.

После чего слегка улыбнулась и обвела комнату немного затуманенным взглядом.

– Хорошо тут у тебя – светло, просторно, уютно… Либо у тебя отменный вкус, либо у твоего дизайнера…

– Не нанимал я дизайнера, ты же знаешь, – сказал Ручьёв, – Твои советы плюс толика собственной фантазии, результат перед тобой, – и добавил (с усмешкой на губах, но без усмешки во взгляде), – Нравится? Одно слово – и все это в твоем распоряжении.

Анна чуть поморщилась.

– Сколько можно, Серж…

– Ясно, – он опять отвернулся, перестав созерцать изысканную обстановку своей спальни и изысканную женщину в наброшенной на голые плечи рубашке (его рубашке), а глядя просто на дождь за окном.

Анна отставила стакан в сторону, встала и бесшумно ступая босыми ногами по мягкому, ворсистому ковру, приблизилась к любовнику и положила ладонь ему на плечо.

Ручьёв не обернулся, но накрыл ее руку своей.

– Обожаю вас, сэр Ланселот… особенно когда вы так мило дуетесь.

Вновь отойдя к кровати, Анна присела на нее и взяла со столика пачку Vogue и зажигалку.

– Но стань ты моим мужем, я уже через неделю сбежала бы, – добавила она уже совершенном другим – не мурлыкающим, а насмешливым – тоном.

– Отлично, – сказал Ручьёв мрачно, – Настолько я, выходит, плох?

– Отнюдь. Ты слишком хорош, вот в чем беда. Ты умен, самодостаточен, отменно воспитан, женщины тебя обожают…

– За одним исключением. Та, кого люблю я, обожает… вытирать о меня ноги. Не так? – когда он посмотрел на Анну, в его светло-серых глазах не было злости – лишь печальная констатация факта.

Она молча забрала с кресла свое платье и направилась в ванную. Секунду Ручьёв оставался недвижим, затем в глазах его нечто сверкнуло – этакая сумасшедшинка, – и он бросился за Анной следом, успел схватить за плечи до того, как она захлопнула за собой дверь ванной комнаты.

– Чушь это все, отговорки… Реально ты просто меня не любишь, скажи наконец прямо!

Она обернулась, глядя на Ручьёва с явным сожалением.

– В том-то и беда, что люблю. Тебе мало доказательств? Сколько их я еще должна предоставить?

– Просто останься со мной. Останься не на час-другой, и даже не на ночь… Останься по-настоящему. Других доказательств не нужно.

Анна усмехнулась.

– Если я останусь с тобой, наш "мини-рай" превратится в ад быстрее, чем мы успеем друг другу надоесть.

– Черт! – выкрикнул Ручьёв всердцах, – Я, по-твоему, превращу в ад жизнь женщины, которую единственно люблю? Кто я, по-твоему? Садист? Дегенерат? Псих?

– Зануда всего лишь, – мягко сказала Анна.

– Ты права, – он моментально сник. Отошел к дивану, тоже закурил. Сказал, не глядя на нее, – Ты права, я тебя ненавижу. Я бы тебя убил… если б был способен убить.

…и если б не любил, – добавил он еле слышно, затягиваясь сигаретой часто и нервно.

Казалось, Анна колеблется… впрочем, колебания длились недолго.

– Ручьёв…

Шаг навстречу, прикосновение, взгляд.

Спичка, поднесенная к бенгальскому огню.

Вспышка.

...................

– Ты чудовище, Ручьёв, – печально изрекла Анна, – Ты дождешься, что старый иезуит явится сюда лично, со сворой секьюрити.

Под "старым иезуитом" она подразумевала супруга, которому оставался год до пятидесяти и который был старше нее на два десятка лет.

– Плевать, пусть является, – легкомысленно отозвался Ручьёв, – Разве он увидит тут что-то новое и интересное?

Анна, было, сердито сдвинула брови, но потом рассмеялась.

– Ладно, циник. Скажи "спасибо", что я сейчас, в преддверии отъезда, добрая…

Ручьёв, напротив, помрачнел.

– Но насчет года ты говорила, надеюсь, не всерьез?

Анна вскинула брови.

– А что плохого в том, чтобы отдохнуть друг от друга? Психологи утверждают, что очень полезно время от времени вносить в отношения некоторое разнообразие…

– Да, – Ручьёв вновь отошел к окну, – Вот ты и внесла… правда? Со щенками ведь забавно играть – виляют хвостами, лижут руки, если и куснут – то совсем небольно… да и мордочки симпатичные. Особенно "бархатные" глаза хороши, верно?

Анна слегка побледнела, окатила его абсолютно ледяным взглядом и молча направилась в сторону ванной.

На сей раз удерживать ее Ручьёв не стал.

Но когда она снова появилась в комнате – полностью одетая, причесанная и слегка подкрашенная (много краски ей и не требовалось), он подал ей стакан ее любимого томатного сока с добавленной в него щепоткой специй.

– Я же говорила – идеален, – вздохнула Анна, – Просто-таки рыцарь из романа, – и, взглянув на часы, добавила, – Ну, мне пора.

Сказано было настолько просто и обыденно, что Ручьёв понял – уговоры, мольбы, увещевания бесполезны абсолютно.

– Хорошо, – ответил он, – Но позволь мне сесть за руль, – и добавил чуть усмешливо, – Я-то не пил.

– Абстинент! – фыркнула Анна, но фыркнула беззлобно.

* * *

Некоторое время они ехали молча, затем Анна (на сей раз она не захотела садиться рядом с любовником, а устроилась на заднем сиденьи) нарушила паузу.

– Давай спорить, ты быстро утешишься, Ручьёв…

Ручьёв, находящийся за рулем "Пежо", промычал нечто невразумительное. Это нечто могло означать, как "да", так и "нет", а также – "все порой мелят чушь, но красавицам такие вещи легко прощаются".

– Нет, ты послушай, – ее голос звучал по обыкновению мягко и иронично, -Какое-то время ты будешь тосковать… или внушишь себе, что тоскуешь… (Ручьёв хмыкнул) Но затем спросишь себя – какого черта? Ты ж не молодой Вертер, чтобы непрерывно страдать (Ручьёв издал короткий смешок). Ты скажешь себе – эта стерва наверняка обо мне уже и не думает, а крутит шашни с каким-нибудь французиком или шведом…

Ручьёв затормозил, остановился у обочины шоссе, по обеим сторонам которого находилась стена смешанного леса (они не выехали за пределы лесопарковой зоны) и повернулся к Анне лицом.

– Со шведом?

Она чуть поморщилась (при этом в глазах мелькнула усмешка).

– Ну вот. Я считала, что говорю с прототипом Бонда, а не Отелло…

Ручьёв отвернулся и, опустив стекло в дверце, закурил свой неизменный "Данхилл".

– Ладно, любимая, продолжай. Отелло, Бонд или Дон Кихот – неважно. Я к твоим издевательствам давно привык.

– Отлично,– с прохладцей сказала Анна, – Итак, спустя время тебе надоест себя жалеть, ты вдруг обнаружишь, что кругом полно женщин, причем весьма привлекательных, только и мечтающих о том, чтобы на них обратил внимание подобный тебе…

– Самец, – саркастически вставил Ручьёв.

Анна чуть покраснела.

– Тот, кто придерживается подобных вульгарных взглядов на противоположный пол, упускает из виду, что и сам относится… к высокоорганизованным приматам.

Ручьёв слегка кашлянул – не иначе желая скрыть смешок.

– Прости. Постараюсь не быть вульгарным. Продолжай. Ты ведь хотела заняться перечислением моих достоинств?

– У тебя их слишком много, – скучающим тоном сказала Анна, – Времени не хватит перечислять. Ты светский человек, хорошо образованный, очень неглупый, прекрасно обеспеченный…

– Прекрасно? – с сомнением переспросил Ручьёв.

– Если не сравнивать с нефтяными магнатами. Но, к слову, Зарецкий не так давно упоминал о некоем кругленьком капитальце, якобы укрытым тобой от налоговых органов…

Ручьёв выбросил сигарету в окно, предварительно затушив ее двумя пальцами.

– По части сокрытия доходов я, красавица, первоклассник, можно сказать… на фоне некоторых. Но суть не в том. Одно ты упустила из виду – не так и широк круг претенденток, ибо продажные девки исключаются, я их на дух не выношу.

Анна удивленно вскинула брови.

– Свежо предание… хотя припоминаю, как-то ты обмолвился… это восходит к твоим юным годам, кажется? Когда ты был красивым неискушенным мальчиком…

– Даже более неискушенным, чем твой щенок. Если не более красивым.

Анна снова чуточку покраснела.

– Тебе доставляет удовольствие меня провоцировать, Ручьёв?

– А я мстительный, – сказал Ручьёв, снова закуривая, – Я вообще сволочь…

Она вздохнула и перевела на него снисходительный взгляд.

– Так мне продолжать? Или…

– Продолжай. Даже интересно, что ты мне напророчишь.

– Да? – с прохладцей переспросила она, – Ну, хорошо. Твоей новой пассией будет не продажная девка.

– Излишне "правильных" зануд я тоже не люблю, – заметил Ручьёв.

Анна протяжно вздохнула.

– На тебя, похоже, не угодишь… Ладно, это будет девица юная…

– Не слишком, – перебил Ручьёв, – Педофилией я не страдаю, посему изволь уж напророчить мне девицу не моложе двадцати.

– Но не старше двадцати пяти? – Анна усмехнулась, – Будь по твоему. Конечно, темноволосая, с карими глазами…

– Даже так? – усмехнулся Ручьёв, – Отчего же ты исключешь блондинок?

–Не знаю. Принято считать, что все они дуры… Вдобавок, ты же светловолосый, следовательно, по закону контрастов тебе должны нравиться…

– Темные синеглазые шатенки. Сколь красивые, столь и стервозные. А насчет блондинок… я встречал круглых дур и среди брюнеток.

– Тебе никто не говорил, что ты шовинист, Ручьёв? – ласково поинтересовалась Анна, – Что мужской шовинизм присущ тебе – образованному и светскому, – не меньше, чем какому-нибудь слесаришке, регулярно валтузящему супругу и утверждающему, что все бабы … (последнее слово она произнесла на английском – "bitch").

– Я не шовинист, – возразил Ручьёв, – Но и круглую дуру в качестве подруги иметь не желаю.

– Ладно, -снисходительно согласилась Анна, – Будет присутствовать интеллект… и даже некоторая эрудиция.

– То есть, Гоголя с Гегелем моя будущая пассия не спутает?

– И даже Маркеса с Марксом.

– А экспрессионистов от импрессионистов отличит? А Доминго от Паваротти?

Анна слегка поморщилась.

– Тебе это надо?

– Ясно, – усмехнулся Ручьёв, – Не любишь конкуренции.

– И экспрессионистов не люблю, – проворчала Анна, – И при всем уважении к Доминго гением считаю все же Лучано… Согласись, это на грани мистики – никаким мастерством не объяснить его завораживающее пение… правда?

– Правда, – Ручьёв посмотрел на нее с тоской, – Ты думаешь, мне действительно нужна какая-то девка, пусть даже способная отличить автора "Ста лет одиночества" от автора "Капитала"?

– Ну, ты же не станешь вести с ней литературных или политических дискуссий… Верно, интеллектуалка тебе ни к чему. Ты просто у нее поинтересуйся, кто написал Полонез Огинского. Не знает – ищи другую кандидатуру. Знает – значит, сгодится.

На сей раз Ручьёв рассмеялся искренне.

– Отлично. Все параметры определены, более или менее. А если мне понравится… гм… замужняя дама?

– Дважды в одну реку не войдешь, – Анна тонко улыбнулась, – Я тебе напророчу незамужнюю. Неопытную, неискушенную… этакую tabula rasa.

– Стоп, стоп, – перебил Ручьёв, – Что угодно, но девственница мне ни к чему. При всей нелюбви к шлюхам я в этом случае предпочел бы шлюху.

– Ладно, – скучающе сказала Анна, – Поправка – у нее есть бойфренд, но поскольку конкуренцию с тобой выдержать крайне сложно… то он и не выдержит.

– Если не будет обладать "щенячьими" глазами и шепелявить… слегка.

Анна наконец окатила Ручьёва поистине ледяным взглядом.

– И ты еще спрашиваешь, ревнивец, отчего я не хочу остаться с тобой?

Ручьёв пожал плечами, снова завел мотор и поехал к поселку для ВИП-персон, где находился особняк г-на Зарецкого – супруга его стервозной пассии.

Стервозной… но любимой тем не менее (будь она трижды неладна).

* * *

3. Где муж выставляет условия, а жена с ними соглашается (или просто делает вид, что соглашается).

Войдя в дом, Анна сразу направилась в свою комнату и, едва облачилась в привычную домашнюю одежду – вельветовые брюки и блузку, – дверь распахнулась, и на пороге возник невысокий подтянутый мужчина с очках, с тонким, породистым лицом. На вид ему нельзя было дать больше сорока пяти, хотя Зарецкий находился на пороге пятидесятилетия. Голос его звучал негромко, но с прохладцей.

– Где ты опять была? Почему не явилась к ужину? Снова задержалась у кузины? – усмешка, отдающая сарказмом, – Снова вспышка родственной любви?

Анна ощутила, что готова покраснеть, как девчонка. Что уж там? У супруга перед ней имелась масса преимуществ, а по части манипуляций Зарецкому вообще равных не было (иначе он и не достиг бы той вершины, которой достиг).

– Извини, – пробормотала она, – Этого больше не повторится.

– Конечно, – кивнул супруг, – Уже хотя бы потому, что – прости – я забираю это, – он подошел к туалетному столику жены и взял с него небрежно брошенные Анной ключи от "Пежо" (и заодно брелок охранной сигнализации).

Сердце у нее противно екнуло, однако она заставила себя улыбнуться (подозревая, что вышло весьма криво).

–Это означает, что я лишаюсь свободы передвижения? Или вынуждена буду пользоваться такси?

– Отнюдь, – спокойно возразил Зарецкий, – Если тебе понадобится куда-то ехать… По делам, я имею в виду, а не к кузине, – снова саркастическая улыбка, – Тебя отвезут Игнатьев с Савельевым. Один сядел за руль, другой станет выполнять функции охранника. Нелишняя предосторожность, в этой стране особенно. Конечно, предварительно меня поставят в известность о том, куда ты едешь.

– Похоже на конвой, – заметила Анна и взяла сигарету.

– Похоже, ты забыла, кто ты есть? – Зарецкий не повысил голоса, однако в нем отчетливо прорезались металлические нотки, – Я устал от твоих выходок. Они мне надоели. Сегодня ты не явилась к ужину… что дальше? Ночевать не придешь? – он приблизился к жене и, взяв из ее пальцев незажженную сигарету, слегка приподнял ее лицо за подбородок, – Нет, красавица моя. Живя со мной, изволь подчиняться определенным правилам. Не нравится? Надоело? Не держу… но учти – в этом случае тебе не удастся наложить лапку и на десятую часть моей собственности. Даже и не мечтай.

И Бонду своему несостоявшемуся, – презрительная гримаса, – Передай мои слова. Ни ты, ни он лапу на то, чем я владею, наложить не сумеете.

– Боже, мерзость какая, – вполне искренне сказала Анна, отходя к дивану, опускаясь на него и все-таки закуривая.

– Мерзость? – Зарецкий брезгливо посмотрел на декоративную коллекцию кактусов, за которой Анна трепетно ухаживала. Один из кактусов должен был вот-вот зацвести, выпустив цветок, раза в четыре превышающий само растение, – Мерзость, милая моя, это то, как ты распустилась в последнее время. И, повторяю, мне все это надоело.

"Разводись", едва не сорвалось у нее с языка, однако она сдержалась. Скандальные разводы – прерогатива "звезд" шоу-бизнеса, а серьезному, деловому человеку, дорожащему своей репутацией, такие штуки нужны в последнюю очередь. А чтобы не было скандала, потребовалось бы выложить кругленькую сумму, что весьма болезненно для человека, чьей единственной и горячей любовью являются дензнаки.

"Да и не стоит овчинка выделки", с тоской подумала Анна.

– Ладно, – сказала она устало, – Я согласна… даже с твоими условиями.

Зарецкий хмыкнул.

– Похоже на подвох… но поверю на слово. Ты уже начала собирать вещи?

– Начинаю, – вздохнула она и, подойдя к шкафу для одежды, распахнула его дверцы.

После того, как дверь за мужем закрылась, Анна взяла в руки сотовый телефон и набрала номер Ручьёва.

Тот отозвался почти сразу.

– Скажи, Серж, сколько полагается за несанкционированный домашний арест?

Некоторое отношение к законникам Ручьёв имел – он руководил охранно-сыскным агентством.

– Домашний арест – это серьезно, – ответил он без тени иронии, – Это тоже незаконное лишение свободы, в УК имеется соответствующая статья… но должен тебя разочаровать – своего старого лиса ты к ответу не притянешь.

– А я и не надеялась, – кисло сказала Анна.

Ручьёв кашлянул.

– Но если собираешься сбежать, можешь рассчитывать на мое содействие.

Она невольно улыбнулась.

– Заманчиво… но нереально.

– С датой отбытия все уже определено? – после паузы спросил Ручьёв немного потухшим голосом (он имел в виду ее "вояж" в Швейцарию).

– Не окончательно. В ближайшее время определится.

– А вот ты, похоже, определилась, – заметил Ручьёв.

– Ну брось, Серж, – мягко сказала Анна, – Разве мы не условились, что ты быстро утешишься?

Он снова немного помолчал.

– Да… но если я утешусь реально, тебе это вряд ли понравится.

Она слегка засмеялась.

– И опять вы правы, сэр Бонд…

– Джеймс Бонд, – поправил Ручьёв значительным тоном.

* * *

4. Где говорится о щенках… и не только (точнее, не столько)

После разговора с Ручьёвым, закончившегося на грустно-ироничных, но в целом теплых тонах, она несколько секунд постояла в задумчивости, словно бы решая – позвонить кому-то еще или, напротив, не звонить, затем подошла к двери и рывком ее распахнула.

За дверью никого не было.

Закрыв ее и заперев на задвижку (ей было известно о милой привычке супруга входить в комнату неожиданно, без стука), Анна вновь подошла к телефону и, закусив нижнюю губу, набрала номер.

Поскольку звонила она не Ручьёву, абонент отозвался не сразу, а секунд через пять.

Она услышала мягкий, глуховатый, молодой голос, вызвавший прилив самых противоречивых эмоций.

– Слушаю?

Она на миг прикрыла глаза и представила себе лицо говорящего – почти мальчишеское лицо с тревожными темно-карими глазами. Открытое лицо. Очень ясное.

– Кирилл? – голос звучал слегка сдавленно.

Пауза.

И уже взволнованное:

– Анна? Анна, это ты? Почему ты…

– Стоп, – перебила она собеседника (но перебила очень мягко). – Послушай меня, Кирилл, и внимательно. Похоже, ситуация осложнилась, и сейчас тебе лучше уехать. Куда-нибудь к дальним родственникам. Чем дальше, тем лучше. На месяц-другой.

– Самые ближние живут в Абхазии, – не слишком уверенно сказал Кирилл, – И мы не виделись с ними лет десять… Может, объяснишь сначала, что происходит?

"Тебе еще нужно объяснять?" – с тоской подумала Анна.

– Кирилл… мальчик… пойми, наконец – все серьезнее, чем ты думаешь. Тебя невозбранно отпустили, но это не значит, что впоследствии не попытаются предъявить счет. Собирай вещи, бери деньги, поезжай на вокзал, садись на первый же поезд и ис-чез-ни! Хотя бы до осени.

– У меня сейчас сессия, – негромко сказал он.

– Плевать! – она все же повысила голос, – Сессию можно сдать и осенью.

– Ладно, – заговорил он снова после небольшой паузы, – Но до моего отъезда мы увидимся? Сегодня, завтра… когда-нибудь? Аня…

"Со щенками ведь забавно играть?" Совсем не забавно. Разве что поначалу. Пока не осознаешь, насколько увязла.

Она снова заговорила и ее голос звучал довольно сухо.

– В ближайшее время нет, Кирилл. Повторяю, отнесись к моим словам серьезно. Если, конечно, тебе не наплевать ни на себя, ни на деньги. Разумеется, можешь остаться – только тогда не обвиняй меня ни в чем.

– Я тебя не обвиняю, – сказал он (как ей показалось, почти обреченно), – Даже в том, что ты не захотела со мной увидеться напоследок.

"Я не захотела? – у нее едва не вырвался горький смешок, – Если б все зависело от меня, бестолковый, непутевый, милый мальчик… если бы от нас что-то зависело…"

– Аня? – опять его голос звучал неуверенно, – Аня, слышишь меня? Я же сказал, что все понимаю, просто объясни…

Она прервала связь, после чего отключила телефон.

Спустя пять минут в комнату постучали, и она увидела горничную с подносом – Зарецкий распорядился принести ей ужин.

"Вот оно, счастье быть его супругой, – подумала она с горькой иронией, – И чего тебе, дура, не хватает?"

* * *

Глава 2.

1. Где кое-что разъясняется, а самый молодой из героев сомневается.

После звонка Анны Кирилл вещей не собрал и на вокзал не поехал. На следующий день, облачившись в привычные джинсы, куртку-ветровку и кроссовки, закинув на спину небольшой рюкзак, он направился к остановке автобусов, имевших конечными целями своих маршрутов дачные загородные поселки. Именно в поселок Луговку Кирилл и намеревался ехать.

В рюкзаке находился металлический ящичек – стерилизатор для шприцев. Его Кирилл позаимствовал из запасов матери, работающей старшей медсестрой в одном из городских стационаров.

Разумеется, не медицинские инструменты либо медикаменты находились в ящике. В нем, обернутые в плотный полиэтилен, лежали доллары. Настоящие американские доллары, в количестве пяти тысяч.

А также расписка, написанная собственноручно Зарецким С. В. (бывшим работодателем Кирилла) и удостоверяющая, что эти деньги выданы Смирнову К. А. в качестве неустойки за досрочное расторжение контракта.

Конечно, тот контракт, согласно которому Кирилл на полставки должен был работать водителем у г-на Зарецкого, того не стоил. Кирилл не знал, на какие рычаги Анне пришлось нажать, чтобы Зарецкий выплатил ему пять "штук" гринов, но определенно Анна сумела это сделать. За двенадцать лет жизни с Зарецким она наверняка отлично изучила не только его сильные, но и слабые стороны, и была достаточно умна, чтобы этим воспользоваться.

…Наконец, автобус остановился напротив указателя "Луговка", и Кирилл, спрыгнув на землю, зашагал по проселочной дороге к полузаброшенному дачному поселку, где находился двухэтажный коттедж, некогда принадлежавший отцу Анны – профессору Васнецову.

Именно этот коттедж являлся местом интимных встреч двадцатидевятилетней супруги банкира и двадцатитрехлетнего студента, ее личного водителя.

Приблизившись по заросшей бурьяном тропинке к дому, Кирилл нагнулся и нашарил под третьей ступенькой крыльца ключ (впрочем, замок на двери коттеджа был настолько прост, что его умеючи можно было вскрыть и шпилькой).

Войдя в дом, Кирилл осмотрелся. Похоже, Анна не приезжала сюда с момента их последней встречи.

Камин, рядом – им, Кириллом, заготовленный запас поленьев. Старая тахта, старинные "венские" стулья, дощатый, покрытый дешевой клеенкой стол… Он вспомнил, как Анна говорила, что после смерти отца не хочет продавать этот дом -слишком много хороших воспоминаний с ним связано…

Кирилл прошел в соседнее помещение – что-то вроде кухни, где стояли старинный буфет, допотопный холодильник, электроплитка… Откинул с пола довольно потертый половик и потянул за кольцо, вмонтированное в крышку подпола.

Пахнуло землей, сыростью, плесенью… Бывая тут, Анна не пользовалась подполом вообще.

Кирилл достал из рюкзачка предусмотрительно захваченный фонарик и осторожно начал спускаться вниз по довольно крутым ступеням. Несколько крыс при его появлении с писком разбежались по углам (впрочем, крысы его совсем не пугали, разве что вызывали отвращение).

Наконец, оказавшись на земляном полу, Кирилл извлек из рюкзака и саперную лопатку. Начал копать в одном из углов подпола ямку – достаточно глубокую, чтобы в ней мог поместиться медицинский стерилизатор (чтобы ненароком не открылся, Кирилл обмотал его поверху изолентой).

Закопав ящик и тщательно утрамбовав землю, он поднялся наверх, аккуратно поправил половик. Тут деньги будут в сохранности… лишь бы Анне либо ее бережливому супругу не взбрело в голову до осени продать этот домишко.

Или тоже хуже – снести.

"Риск есть всегда, – подумал он,– Ни в одном деле не обойтись без всякий "если", "а вдруг" и прочем…"

Он присел на тахту, взглянул на камин. Разжечь его? Зачем? Чтобы разбередить недавние воспоминания?

"Если тебя невозбранно отпустили, не значит…"

Может, и впрямь рвануть куда глаза глядят? А пожилая мать? А Ирина, младшая сестра-школьница? Мать ведь уже насторожили деньги, что принесла Анна в его отсутствие ("Сейчас такие суммы платят за работу?") Его ответ, что для Зарецкого эти деньги – капля в море, мать не слишком успокоил.

Теперь он уедет, бросив сдачу сессии, и тем самым даст матери дополнительный повод для беспокойства, а нужно ли ей это, в ее годы, с ее больным сердцем?

Наконец, он решил: раз уж от Анны более вразумительных объяснений не добиться, надо посоветоваться с лучшим другом – Орловым.

Орлов работал в агентстве "Феникс" под началом Ручьёва. Инженер по образованию, он отвечал за технические средства безопасности.

* * *

– Да, Студент, – протянул Орлов – обаятельный парень с густой соломенной шевелюрой и выразительными светло-карими глазами, – Выходит, ты попал… Хотя чего еще можно было ожидать? Удивляюсь, как Зарецкий вообще позволил тебе спокойно уйти…

– Значит, считаешь, что все, о чем она говорила, серьезно? – спросил Кирилл, – К слову, ты предполагаешь, что именно может мне угрожать?

Орлов запустил пятерню в свою буйную шевелюру.

– Да что угодно. Начиная с того, что поздним вечером, в каком-нибудь глухом дворике, ты получишь удар по черепу, от которого не поднимешься, заканчивая… тебе известно, что Зарецкий при желании способен половину городской ментовки скупить? Я не говорю – всю, ибо другая – большая – половина давно раскуплена.

– Ну спасибо. Обнадежил, – Кирилл сделал глоток минералки из стакана (разговор происходил в холостяцкой "берлоге" Орлова).

– А думать надо, Студент, головой! – Орлов неожиданно повысил голос, – Головой, а не другим местом! Что, Ольге замену найти не мог среди студенточек? Или в вашем вузе они одна страшней другой? С чего это вдруг потянуло на замужнюю даму, вдобавок много старше тебя?

– Ненамного, всего на пять с половиной лет. И вообще, не это имело значение, – и еле слышно добавил, – Тебе не понять.

– Ну где уж, нам уж… – ернически протянул Орлов, – Мадам пресытилась породистыми самцами, потянуло на мальчиков…

– Я тебя сейчас ударю, – очень четко сказал Кирилл.

Орлов пренебрежительно махнул рукой и закурил. Выпустил к потолку узкую струйку дыма, посмотрел на Кирилла, как тому показалось, с сожалением.

– Мальчишка ты… до сих пор. В некоторых вещах. Она же изначально знала – если заставят платить за этот ваш общий грех, то не ее, а тебя… В этой игре свои правила. К примеру, спутался бы ты с женой сантехника Васи Сидорова – и что? Вася набил бы супруге морду, да и все. Может, захотел бы набить морду и тебе…

– Хотеть не вредно, – слабо усмехнулся Кирилл – кандидат в мастера спорта по дзюдо.

– Разумеется, – кивнул Орлов, – Однако, тут другой расклад. Она красавица, светская, рафинированная… переводчик по образованию, папа был доктором наук… Для Зарецкого она своего рода "визитная карточка". И бить такой женщине морду? Вообще давать пищу для сплетен? Позволить, чтобы болтали, что она самому президенту "Мега-банка" рога наставила со студентом?

Исключено, абсолютно. К тому же, – сощурился Орлов, – Не забывай – у нее имеется своего рода джокер. Надежный джокер…

– Ручьёв? – пробормотал Кирилл.

– Именно, – кивнул Дмитрий, – Говорят, у Зарецкого с Ручьёвым – своего рода пакт о ненападении. Зарецкий закрывает глаза на "дружбу" супруги с владельцем "Феникса", владелец "Феникса" периодически оказывает президенту "Мега-банка" услуги… разного рода. И по части безопасности, и по части сбора нужной информации… короче, конфиденциального характера.

– Гадюшник, – буркнул Кирилл, краснея.

– Брось, – отмахнулся более опытный и циничный Орлов, – Везде так. Только возможности не у всех. И масштабы разные.

– Не стерва она, – тоскливо сказал Кирилл, – Ей, думаю, тоже сейчас несладко…

– Ей! – фыркнул Орлов, – Ты о себе думай, а уж она-то о себе позаботится, будь уверен. И вообще, отнесись к ее словам с максимальной серьезностью – дама наверняка знает, что говорит. Некуда ехать? В Астрахань махни, у меня там дядька по отцовской линии, отличный мужик… Я ему звякну, обрисую ситуацию, примут тебя как родственника… Нет денег на дорогу – я выручу.

Кирилл опять почувствовал жар в щеках.

– Да нет, дело не в этом. А сессия? Я не для того поступал, чтобы бросать через год. И потом мать… Ей как я все объясню? Нет, – по примеру Орлова взъерошил пятерней свои густые волосы, только куда более темные и подстриженные короче, – Вот сдам сессию, а там видно будет.

А пока стану избегать темных подворотен, – сверкнул короткой белозубой улыбкой.

Орлов молча пожал плечами. Взгляд его выразительных глаз ясно говорил, что порой упрямство и глупость – синонимы.

* * *

2. Где появляется надежда, что к предупреждению Анны, возможно, прислушаются вовремя.

– Здравствуй, "Ржевский", – скромно сказал вошедший в кабинет руководителя "Феникса" худой, лысеющий мужчина в очках, чья заурядная внешность отнюдь не соответствовала его незаурядной натуре.

– Петр Николаич! – воскликнул Ручьёв, вставая из-за стола и направляясь навстречу посетителю (при этом на его лице вспыхнула вполне искренняя, широкая улыбка), – Каким судьбами?

– Да так… проездом, – Григорьев тонко улыбнулся, – Проезжал мимо твоей конторы и думаю – а дай, мол, заеду…

– Всегда счастлив видеть, – Ручьёв крепко пожал протянутую руку и жестом гостеприимного хозяина указал Григорьеву на мягкое и удобное кресло, предназначенное для посетителей, – Устраивайся. Кофейку? Или чего покрепче? – подмигнув, он взглядом указал на дверцу своего сейфа, где у него (именно на подобный случай) всегда могла найтись бутылка отличного армянского коньяка.

Григорьев сокрушенно вздохнул.

– Увы, в другой раз. Как ни пошло звучит, но я пока на службе… – и проигнорировав удобное кресло, отодвинул один из стульев, стоящих у стола для совещаний, и пристроил на нем свой довольно тощий зад.

– Ясно. Значит, по делу, – Ручьёв моментально посерьезнел.

Григорьев кивнул.

– Что ж, – нажав кнопку селекторной связи, Ручьёв попросил свою секретаршу ни с кем (без исключений) его не соединять, всех посетителей отсылать к Кравченке (его компаньону и первому заму), а также принести бутылку охлажденной минералки и два чистых стакана.

– Слушаюсь, шеф, – сказала Валентина, однако не преминула съязвить, – Я, кстати, грязных стаканов и не держу.

Ручьёв усмехнулся.

– Тем лучше, – устремил на Григорьева пронзительный взгляд, – Итак, Петр Николаевич, я слушаю…

Тот коротко вздохнул, глянул на кожаную папку, которую держал в руках, и тоже улыбнулся – правда, очень скупо. И ввиду несколько "лошадиных" зубов, далеко не столь ослепительно, как это умел делать Ручьёв.

Впрочем, повторим – внешность обманчива.

Григорьев являлся ментом, но ментом нетипичным. Во-первых, он был одним из немногих истинных профессионалов, еще каким-то чудом не сбежавших из структуры, давно скомпрометировавшей себя повальной коррупцией, ленью и пьянством.

Во-вторых, он действительно добросовестно работал.

В-третьих, и это удивляло больше всего, был даже относительно честен.

Ручьёв ценил дружбу с Григорьевым не только ради информационного обмена. Хотя, что греха таить, именно информационный обмен и являлся той почвой, на которой сошлись двое столь несхожих людей, как сын дипломата, в прошлом офицер внешной разведки Ручьёв – денди, умница, светский лев;

и офицер МВД Григорьев – не меньший умница, но далеко не красавец, а о светскости умолчим вообще – Григорьев (внешне, по крайней мере) производил впечатление затюканного жизнью и замордованного бытом отца семейства.

К слову, большая доля истины в этом имелась.

Однако, тянулись они друг к другу – владелец охранно-сыскного агентства и капитан милиции, опер по особо важным делам. Хоть повторимся – их дружба, как и любая дружба, не была лишена корысти. Правда, специфической. Информация являлась тем товаром, которым они взаимовыгодно обменивались.

…– Итак? – повторил Ручьёв, также садясь за свой рабочий стол, – В чем проблема?

Григорьев сделал пару глотков ледяной минералки из идеально чистого стакана и сказал абсолютно скучающим тоном:

– Я тут вспомнил на досуге… на досуге, "Ржевский",– бросил на Ручьёва острый взгляд и опять скромно опустил глаза, с видом, словно бы говорящим: "Я-то что? Я человек маленький…"

– И о чем же ты вспомнил? – мягко, почти вкрадчиво поинтересовался Ручьёв.

Григорьев коротко вздохнул.

– О пареньке одном. Который, вроде, когда-то на тебя работал,– еще один взгляд, словно бы спрашивающий: "Улавливаешь, к чему клоню?"

Ручьёв хмыкнул. Что могло означать как утверждение, так и отрицание.

– Фамилия еще у него такая простая, что очень сложно запомнить, – Григорьев даже лоб наморщил, делая вид, что усиленно вспоминает (нехорошее предчувствие Ручьёва, возникшее при упоминании о работавшем на него пареньке, усилилось), – То ли Сидоров, то ли Семенов, то ли Степанов…

– Смирнов, – негромко подсказал Ручьёв.

– Может, и Смирнов, – согласился Григорьев, – Даже скорее всего. Вот внешность у него запоминающаяся – высокий, темноглазый… слегка цыганистый, на мой взгляд, но… красивый парнишка, чего уж там. От девочек, думаю, отбою нет.

Ручьёв кривовато улыбнулся.

– Так. И к чему ты о нем вспомнил, Петя? Дочку не за кого сосватать? Так огорчу тебя, Григорьев, при всех внешних достоинствах у парня за душой – ни гроша. Гол как сокол.

Правда, трудолюбивый… вроде, – несколько рассеянно добавил Ручьёв, закуривая излюбленный "Данхилл" (предварительно, конечно, предложив сигарету Григорьеву. Тот не отказался, как никогда не отказывался и от хорошего коньяка).

– Трудолюбивый? – Григорьев чуть сощурился, – А на каком поприще трудится? Коноплю, может, выращивает? Или крэк усиленно толкает на дискотеках?

– Что? -от неожиданности Ручьёв затушил только что раскуренный "Данхилл", – Хочешь сказать, парень в наркодилеры подался? Ты уверен?

– Нет, – Григорьев прямо и твердо посмотрел Ручьёву в глаза (этот умный взгляд не мог принадлежать "затюканному подкаблучнику"), – Лично я совсем не уверен. Во всяком случае, при первом знакомстве с этим мальчишкой у меня сложилось о нем хорошее впечатление – взгляд ясный, лицо открытое… Согласись, не слишком походит на наркошу, верно? Да если еще учесть тот его геройский поступок в отношении подруги… Кстати, как они? Сложилось что у них или…

– Или, – буркнул Ручьёв, – Впрочем, откуда мне знать? …А вот ты как узнал насчет дури?

– Точно-то и я ничего не знаю, – сказал Григорьев задумчиво, – Ничего ведь, "Ржевский", еще не доказано… и, может, не будет доказано. Может, окажется, что просто оговорили парнишку… напраслину возвели, как выражались в старину. Вот, к примеру, нагрянут к нему домой с обыском – а там чисто… Что тогда? Заново станут трясти того, кто эту пресловутую напраслину возвел… и, может, даже вытрясут что-то существенное.

– Ну, а если найдут? – немного подсевшим голосом спросил Ручьёв.

Григорьев сокрушенно вздохнул.

– В этом случае плохи его дела… Насколько мне известно, влиятельных заступников он не имеет? И хоть "корни" у парнишки, вроде, кавказские, вряд ли у него есть связи хотя бы с рыночной мафией, верно?

– Не думаю, – Ручьёв отошел к окну и рассеянно повторил, – Не думаю…

Потом повернулся к Григорьеву лицом и отрывисто спросил:

– Хорошо. Какова фора?

Григорьев откашлялся.

– По моим сведениям, в конце этой недели все случится. Или начале следующей.

Я ведь случайно обо всем узнал, "Ржевский"… и только сегодня утром. Ты не думаешь, что копают-то под тебя? Как-никак, парень год на тебя отпахал…

– И год, как уволился, – мягко заметил Ручьёв.

– Ну, на безрыбье, сам знаешь…

– По сути ты прав, – Ручьёв вернулся за стол, вскинул на Григорьева потемневшие глаза, – Но в данном случае, думаю, ошибаешься. Не я причина тому, что парня утопить собираются… как кутенка, – еле слышно добавил он.

Григорьев со скучающим видом посмотрел на длинный стобик пепла на своей сигарете и стряхнул его в пепельницу именно в тот момент, когда он был готов свалиться на стол или на пол.

– Ну, это уж не мои проблемы, "Ржевский". Я тебе информацию слил, ты имеешь право ею воспользоваться или, напротив, умыть руки… это уже твои дела. Я к тебе, собственно, совсем по другому вопросу явился.

– Валяй, – вздохнул Ручьёв, и Григорьев наконец раскрыл лежащую перед ним папку.

– Есть один человечек… Настолько мелкая, на первый взгляд, сошка, что начальство категорически отказалось выделить ресурсы, дабы интенсивно его прощупать.

– Конечно, – усмехнулся Ручьёв, – В вашей конторе с ресурсами всегда туговато…

– Вот я и вспомнил о тебе, "Ржевский". Подумал – вдруг по старой памяти, по старой дружбе окажешь содействие? Я в свою очередь тоже в долгу не останусь…

– Лис, – проворчал Ручьёв, – Ну да ладно. Кто у кого в долгу окажется, жизнь рассудит. Валяй, выкладывай без утайки, что ж это за "птица", которая так сильно тебя интересует…

– Если уж совсем быть точным, интересует не столько он, сколько его связи. Контакты. Признаюсь, это очень меня интересует…

Ручьёв взял протянутую Григорьевым папку, опять вскинул на него глаза.

– Сроки?

– Тут я тебя не ограничиваю, зная, что парни твои работают очень оперативно…

– Многовато лести для одного раза, – заметил Ручьёв, – Да Бог с тобой, Григорьев. Сегодня я тебе пригожусь, а завтра… кто знает?

– Ну, а насчет этого парня? Смирнова? – осторожно спросил Григорьев, – Не пригодился я, выходит, тебе?

Ручьёв поморщился.

– Чтобы я имел дело с наркомафией? Марался… об эту мразь? Да и о ком речь-то идет? О "шестерке" мелкой, наркодилере… – слегка сощурился, – К слову, ты уверен, что сведения твои верны? Я вот лично не уверен… Представь – что, если парню уже слили инфу о том, что на него настучал его подельник? И он уже пустился в бега? А нет человека – нет проблемы, так, Григорьев? К сентябрю дело это будет похерено наверняка – у ваших доблестных парней куда более серьезных забот хватает, нежели отлавливать какого-то наркошу…

Григорьев бросил на Ручьёва очередной острый взгляд.

– Ну, если человека и впрямь нет в городе… то ты, "Ржевский", как ни прискорбно, но, пожалуй, прав.

– Да. Я во многом оказываюсь прав, в конечном итоге, – согласился Ручьёв без ложной скромности.

После ухода Григорьева (он уговорил-таки мента выпить на посошок граммов пятьдесят превосходного коньячку) Ручьёв вышел в приемную.

Валентина, его секретарша, оторвавшись от монитора компьютера, вскинула на шефа свои колдовские изумрудные глаза.

– Разыщи мне, солнышко, Орлова. И срочно. Чем бы он там не был занят.

– Поняла, шеф, – кивнула Валентина, – Сделаю сей момент.

– И кофейку свари. Покрепче, – одарив секретаршу мягкой улыбкой, Ручьёв снова удалился в свой кабинет и не вспоминал о возникшей перед ним проблеме до тех пор, пока в дверь осторожно не постучали, после чего в нее просунулась взлохмаченная башка молодого симпатичного мужчины.

– Вызывали, шеф?

– Вызывал, – согласился Ручьёв, – Проходи… беседа будет приватной.

Дмитрий кивнул. По довольно тяжелому взгляду шефа было ясно – беседа будет не только приватной, но и возможно не слишком приятной.

– Как дела, как настроение? – поинтересовался Ручьёв после того, как "гюрза" пристроил свой поджарый зад на том же стуле, где пять минут назад пристраивал свою тощую задницу ушлый следак Григорьев.

– Да как… настроение рабочее, – Дмитрий в меру ослепительно улыбнулся. В каком настроении находится шеф, определить его непроницаемому лицу возможным не представлялось.

И это, конечно, не воодушевляло.

– Слышал, по угонщикам работаешь? На Богданова? – поинтересовался Ручьёв. (Богданов – сыскарь экстра-класса, – ведал в агентстве Ручьёва непосредственно сыском. Непосредственно охраной ведал Кравченко.

Ручьёв ведал и тем, и другим. Он руководил.)

"Гюрза" кивнул.

– Могу представить отчет, шеф.

– Пока не к спеху, – небрежно сказал Ручьёв и, встав из-за стола, подошел к окну.

За окном снова моросил дождь. Лето осчастливило горожан несколькими солнечным деньками, после чего все вернулось на круги своя.

Ручьёв некстати подумал, что Анна любит дождь.

Анна любит дождь, любит подснежники, спелые персики сорта "нектарин", группу "Пикник"… любит мальчишку, чью задницу Ручьёв намеревался прикрыть.

Его, Ручьёва, она не любит (хоть периодически и врет обратное).

Он сказал себе: "Не время раскисать" и снова посмотрел на Орлова – одного из самых смышленых и обаятельных сотрудников агентства.

– Ну, а приятель твой как поживает? – спросил он скучающим тоном, – Студент?

"Студентом" прозвали Кирилла Смирнова (не иначе, за юный и благополучный вид), когда он служил в агентстве и лишь собирался поступать в технический вуз.

Орлов немного покраснел.

– Да как… нормально. Сессию сдает.

– Успешно? – поинтересовался Ручьёв.

Орлов кивнул.

– Иначе нельзя – стипендию потеряет, а в его положении, сами понимаете…

– Понимаю, – отозвался Ручьёв несколько рассеянно и, вернувшись за рабочий стол, закурил. Выпустил струйку дыма в сторону приоткрытой оконной створки, сощурился.

– Учеба дело нужное, однако утомительное… порой, – снова пронзительный взгляд серых глаз переместился на лицо Орлова, – Может, и приятелю твоему отдохнуть не мешает? Обстановку сменить, развеяться… махнуть куда-нибудь в Астрахань, к примеру. (Орлов слегка закашлялся). У тебя ведь в Астрахани родня, не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – слегка сдавленным голосом ответил Дмитрий, – Так вы считаете, Студенту следует уехать?

Ручьёв сухо усмехнулся.

– Бухгалтеры, милый мой, считают. И подсчитывают. Я же даю советы. И опять же, заметь, нечасто.

– Понятно, – пробормотал Орлов. Снова вскинул на шефа свои выразительные светло-карие глаза.

– И когда, Сергей Саныч?

– Вчера, – Ручьёв повернулся к компьютеру, пробежался пальцами по клавиатуре, давая понять "гюрзе", что разговор окончен.

Орлов поднялся из-за стола.

– Последний вопрос, шеф, если можно.

Ручьёв вопросительно приподнял брови.

– Ему предложат хлебнуть той же баланды, что и мне в свое время?

В свое время Орлова осудили по сфабрикованному обвинению, и прежде чем прокуратура внесла протест о незаконности его осуждения, Дмитрий провел в местах заключения без малого год.

Ручьёв выразительно вздохнул, выразительно посмотрел на Орлова.

– Лишний вопрос, Дима.

Орлов слегка побледнел.

– Ясно. Я свободен?

– Как птица голубь, – Ручьёв тонко улыбнулся, – Пока его кот не сцапал. Но это уже не к тебе относится, "гюрза", – и добавил уже без улыбки, – Вчера. Запомни.

– Я запомню, – кивнул Орлов, – Спасибо, шеф.

Ручьёв удивленно вскинул брови.

– За что?

* * *

Глава 3.

1. Где молодой и симпатичный герой получает последнее предупреждение и последний шанс.

Подругой, в отношении которой Кирилл соверишил (якобы) геройский поступок, являлась двадцатидвухлетняя медсестра Варвара Морозова.

Правда, сам Кирилл, в свое время побывавший в кавказском "пекле" (и даже получивший ранение, к счастью – не тяжелое), поступок свой в отношении Вари особенно геройским не считал.

Предыстория (вкратце) была такова:

Семнадцатилетняя Варя, прибыв в мегаполис из поселка городского типа, поступила на курсы медсестер, а закончив их, встретила, как ей казалось тогда, "настоящего мужчину" – прапорщика Антона Морозова. Действительно, на фоне деревенских алкашей, от чьих "ухаживаний" Варя усиленно отбрыкивалась лет с тринадцати, Морозов выглядел человеком – некурящий, пьющий очень умеренно… даже работящий.

О том, каким способом Морозов снимает нервное напряжение, Варя, к сожалению, узнала слишком поздно – после свадьбы. Лучшим способом "развеяться" были для Морозова кулачные бои. Хотя, "бои", конечно, определение неточное. Хрупкая Варя (рост – сто шестьдесят) не способна была вступать в бои с сильным, жилистым мужиком.

Сам Морозов избиение молодой жены называл "воспитательной мерой".

После очередной воспитательной меры Варя угодила в больницу с переломом руки, сотрясением мозга и прочими, менее тяжкими, как выражаются судебные медики, телесными повреждениями, а Морозов – в тюрьму.

Отсидка таким как он на пользу не идет – они лишь больше озлобляются. Выйдя из колонии, Морозов первым делом решил навестить "подставившую" его "курву" и произвести разборку.

К тому времени Варя, конечно, оформила с прапорщиком развод и встречалась со студентом политехнического вуза Смирновым К. А. В тот злосчастный день между Кириллом и Варей произошла ссора – он только что узнал, что его запретные чувства к супруге банкира отнюдь не запретны и не безответны и, не желая быть нечестным по отношению к Варе, собирался поставить точку в их отношениях.

Спокойного разговора, разумеется, не получилось (и не могло получиться), Варя ударилась в истерику и в слезах убежала… Кирилл, мучимый угрызениями совести, пошел следом, опасаясь, как бы она не натворила глупостей.

Морозов поджидал бывшую жену у подъезда ее дома и успел пырнуть ножом в живот до того, как к месту происшествия подоспел Кирилл.

Второй раз ударить ножом Варю Морозов не успел – его сбили с ног (хорошенько приложив затылком об асфальт), отобрали нож и для верности стянули руки за спиной его же брючным ремнем.

Проделать все это бывшему десантнику, отслужившему год в охранном агентстве "Феникс", не составило ни малейшего труда.

Варя, конечно, надолго угодила в больницу, но учитывая, чем все могло закончиться, если б не Кирилл, отделалась она еще сравнительно легко.

Со дня на день ее должны были выписать. И Кирилл опасался, что, выйдя из больницы, она первым делом направится к нему, дабы поблагодарить, и это станет лишь предлогом к возобновлению отношений… которых он вовсе не желал возобновлять.

…Приближалось окончание сессии (и Кирилл всерьез подумывал, не воспользоваться ли гостеприимством лучшего друга и не махнуть ли к дельте Волги), он возвращался домой затемно (вместе с однокурсником они засиделись за компьютером у того дома), однако долговязую фигуру "гюрзы", устроившегося на лавчонке около подъезда, Кирилл узнал сразу.

И конечно же, его немедленно кольнуло дурное предчувствие – если Дмитрий хотел с ним увидеться, то обычно предварительно звонил.

Значит, повод для встречи настолько серьезен, что Орлов решил наплевать на условности, называемые "приличиями", и дождаться Кирилла во что бы то ни стало?

Обменялись приветствием и коротким рукопожатием. После чего Орлов улыбнулся (как показалось Кириллу, не слишком искренне).

– Пошепчемся, Студент?

– Валяй, – согласился Кирилл, – Но, может, поднимемся к моим?

Орлов отрицательно мотнул головой. Сейчас лицо его было абсолютно серьезным. даже из глаз исчезло обычное усмешливое выражение.

– Нет, лучше тут. Сейчас поймешь, почему, – и снова присел на лавку.

Кирилл пожал плечами и устроился рядом.

Орлов закурил, стараясь выдыхать дым в противоположную от Кирилла сторону (ибо тот был некурящим).

– Словом, – негромко начал "гюрза", – Сегодня меня срочно выдернул к себе шеф.

– И? – у Кирилла противно засосало под ложечкой.

– И предупредил, – закончил Дмитрий, коротко затянулся напоследок и прицельно отбросил окурок в урну.

– О чем? – глухо спросил Кирилл, переводя взгляд на свои руки.

– О том же самом, – Орлов коротко вздохнул, – Сам не догадываешься?

– О чем предупреждала и Анна? Что мне следует уехать?

– Причем немедленно, – теперь голос Орлова зазвучал жестко, – Она, конечно, могла опасаться, предчувствовать, догадываться… Ручьёв же – у меня сложилось именно такое впечатление, – знал точно, – карие глаза Орлова в сумерках выглядели почти черными, взгляд был напряженным, – И он настоятельно советовал тебе отдохнуть. Подальше от нашего города.

– То есть бежать. Как преступнику, – тоскливо прокомментировал Кирилл.

Орлов поморщился.

– Не нужно таких ассоциаций.

– А что произойдет, он на это намекнул?

Орлов извлек из пачки очередную сигарету.

– Если что-то и произойдет, то куда более серьезное, чем, к примеру, нападение шпаны в дворовом тупике. Ты же знаешь, за что в свое время осудили меня?

– Превышение пределов необходимой обороны, – пробормотал Кирилл.

– Верно, – кивнул Орлов, – А вследствие этого – неосторожное убийство. Год почти прошел, пока доказали, что никаких пределов я не превышал. Сейчас, Студент, времена другие, и если против тебя захотят сфабриковать обвинение, это будет скорее всего дурь.

– Чепуха! – вырвалось у Кирилла, – Ты не хуже меня знаешь – я никогда не имел к этому отношения!

– А кого это станет волновать? – холодно парировал Орлов, – Я так же, как и "Ржевский", могу дать тебе дельный совет.

– И какой же? – мрачно поинтересовался Кирилл.

– Собери вещи сейчас же и – в машину, – Дмитрий кивком головы указал на припаркованный у "бровки" тротуара "жигуленок", – Я тебя лично отвезу на вокзал и посажу на ближайший поезд. На "скорый".

Кирилл отрицательно мотнул головой.

– У меня завтра -последний экзамен. Не собираюсь терять стипендию из-за…

– Меня посадили через неделю после того, как вручили "красный диплом"! – рявкнул Орлов, – Не сильно мне это помогло! И вообще, если б не Свиридов, тот самый "король древесины", которому я в свое время оказал не в пример меньшую услугу, базарили бы мы тут с тобой… Совесть-то у прокуроров проснулась лишь после того, как "сверху" надавили!

Ну, а ты на что надеешься? На помощь красотки своей? Все, что могла, она для тебя сделала. Предупредила. Остальное… сам, извини, барахтайся, если что.

– А "Ржевский" с чего вдруг проявляет такое благородство? – глухо спросил Кирилл, – Ему-то с этого какая выгода?

– Не знаю, – неохотно ответил "гюрза", – Возможно, из-за той истории с Ольгой и Громовым (изложено в романе "Что нельзя купить" – прим. автора), возможно, просто потому, что ты не так давно все-таки был нашим… не исключаю, что и она, пассия твоя, его попросила об этом – общеизвестно, попроси она его Луну с неба достать, он и ее доставит… по кусочкам.

Кирилл ощутил, что густо краснеет. Что это было? Зависть? Досада? Ревность?

Хорошо обладать широкими возможностями, чтобы реально доказывать свою любовь… А Ручьёв обладал широкими возможностями (не в пример ему, Кириллу).

– Впрочем, – добавил Орлов устало, – Ручьёв не так-то много и сделал. Получил инфу, поделился ею… может теперь спокойно умыть руки. Если ты реально угодишь в дерьмо, он скажет, сам виноват и вряд ли станет тебя вытаскивать…– Орлов сделал очередную затяжку, – Как в свое время меня вытащил… и других.

Кирилл промолчал.

– Ладно, – Дмитрий тихонько тронул его за плечо, – Не кисни. Во сколько завтра у вас экзамен?

– С утра.

– Значит, иди в числе первых. Затем сразу ко мне. Вещи заранее собери, уже сейчас. Барахла, думаю, тебе много не понадобится, деньгами, если нужно, выручу… согласен?

Кирилл молча кивнул.

– На вокзал сам довезу, с дядькой в Астрахани свяжусь… Черт, Студент, ты и не представляешь, какая там рыбалка! – уже мечтательно протянул Орлов, – А через пару недель и я отпуск у шефа выклянчу, если с угонщиками благополучно закончим.

– Да, – Кирилл улыбнулся (точнее, заставил себя улыбнуться), – Знаешь, что бы ни случилось, я уже у тебя в долгу, "гюрза".

И повинуясь какому-то неосознанному, импульсивному порыву, обнял Орлова, как, пожалуй, обнял бы старшего брата.

Дмитрий тоже легонько похлопал его по спине.

– Да брось, к чему… И вообще, у меня предчувствие – ничего дурного не случился. Мы, в конце концов, не во времена "ежовщины" живем…

Кирилл слабо улыбнулся, несмотря на то, что по спине пробежали мурашки. Да, они жили не во времена сталинских репрессий, но во все времена Фемида служит тем, кто сильнее.

А кто сильнее в данной ситуации, и для ребенка было бы очевидным.

* * *

2. Где мы желаем отдать должное прекрасным романам Дюма-отца.

Обычно она просыпалась довольно поздно (ибо поздно ложилась), но в тот день, как Анна позже думала, все шло наперекосяк изначально.

Итак, она проснулась рано, вдобавок, с дурным предчувствием, которое, возможно, было связано с дурным сном (сна она почти не помнила, но ощущение чего-то крайне отвратительного – ей приснились то ли дохлые рыбы, то ли ядовитые бледные грибы, – осталось).

Не успела она подняться с постели, как в ее спальню вошел супруг, по обыкновению ступая очень мягко, почти бесшумно.

Приблизившись к окну, отдернул портьеры и повернулся к ней лицом. Он выглядел абсолютно подтянутым – лицо гладко выбрито, волосы тщательно причесаны, и безусловно идеально зафиксированы "стрелки" на брюках (об идеально чистой сорочке не стоит и упоминать).

– Прости, что приходится тебя будить в столь непривычно ранний час… но ты же помнишь, какой сегодня день?

– Помню, – пробормотала Анна и, не вставая с постели, набросила поверх атласной комбинации такой же атласный, серебристо-голубой халат, – День моего отбытия.

– Верно, – кивнул Зарецкий, – Проводить тебя я, увы, не смогу… впрочем, тебя отвезет в аэропорт Савельев. А в Берне встретит Глухарев.

– Очень похоже на конвой, – не преминула она съязвить, – Словно ты боишься, что я потеряюсь как ребенок или маразматик. Или сбегу?

Зарецкий снисходительно вздохнул (и взгляд его желто-зеленых глаз тоже был снисходительным).

– Я тебе говорил уже неоднократно и повторяю – либо ты живешь тут по моим правилам, либо… живешь не тут. Не нужно, вот только не нужно обжигать меня взглядами! – он даже поморщился, – Любому терпению есть предел и моему – тоже. Хотя уж пожаловаться на недостаток терпимости к твоим выходкам с моей стороны ты не можешь… – он прошелся по мягкому ковру ее спальни и снова остановился у окна, – Я понимаю, что тебе больше по душе нравы французского дворянства, описанные в романах Бальзака и Дюма, которые ты так любишь читать и перечитывать, но, извини, детка, на дворе не восемнадцатый, а начало двадцать первого века.

Конечно, твой несостоявший Бонд, – в голосе Зарецкого явственно проступило презрение, – В угоду тебе готов был изображать и пажа, и фаворита, опускаться на колени, лобзать ручки и прочее… – Зарецкий усмехнулся (очень холодно), – Но кого он при этом имел реально, ты задумывалась?

Анна ощутила, как кровь бросилась ей в лицо и, пожалуй, она краснеет, как девчонка (правда, не от смущения, а от злости). У нее уже готовы были вырваться слова относительно индивидуумов, не видящих бревна в собственном глазу, упрек, а точнее – напоминание супругу о его многочисленных увлечениях, интрижках и кратковременных связях…

но, подумала Анна, сейчас крайне неудачный момент для выяснения отношений.

И вообще подобные взаимные шпильки она считала попросту унизительными.

Посему просто процедила сквозь зубы:

– Если ты имеешь в виду информацию конфиденциального характера, которую мог получать от меня Ручьёв, то, извини, это просто смешно. Тебе известно, сколько действительно ценных информационных источников он имеет? Тогда как я, сам понимаешь, источник и сомнительный, и ненадежный, учитывая то, что в последние годы ты вообще перестал посвящать меня в свои дела…

– Да потому, что банковская сфера – не твой "конек", – Зарецкий отчего-то вздохнул, – Ладно, оставим это. Пожалуйста, поторопись, если хочешь успеть со мной позавтракать. За завтраком обсудим все нюансы, касающие твоего прибытия в Берн.

Она молча пожала плечами (как скажешь), и после того, как муж вышел из спальни, взяла с прикроватного столика мобильник.

– Я улетаю сегодня, -негромко сказала Анна в трубку, не называя имени того, к кому обращалась (впрочем, это и так было понятно), – В аэропорту меня будет сопровождать охранник… это неважно. Рейс в …– назвала время, – Если, конечно, не будет задержан.

Анна сделала короткую паузу, выслушивая собеседника, затем по ее безупречно красивому (даже при отсутствии макияжа) лицу скользнула короткая, не лишенная горечи улыбка.

– Конечно. Ты еще спрашиваешь, Серж?

* * *

Мысленно она поблагодарила Зарецкого за то, что тот выделил для ее сопровождения в аэропорт именно Савельева – не только более симпатичного из охранников (Савельев был высоким, не слишком "накаченным", русоволосым, сероглазым), но и наиболее смышленого.

Вдобавок, некогда Савельев служил в агентстве Ручьёва.

Посему, когда они прибыли в здание аэровокзала и Анна заметила фигуру высокого, стройного мужчины в летнем плаще, стоящего в стороне от основного потока пассажиров и провожающих, она повернулась к Савельеву и уловила понимание в его взгляде.

– Ты можешь и даже обязан не выпускать меня из поля зрения, – Анна слегка улыбнулась, – Но я буду тебе очень благодарна, если ты сохранишь расстояние между мной, тем человеком, – кивком головы указала на мужчину в плаще, – И собой не меньше пяти метров, хорошо?

Савельев чуть зарделся, и в какой-то момент она испугалась, что он скажет: "Шеф дал иное указание" (а Зарецкий наверняка дал иное указание), однако охранник просто кивнул.

– Только помните о времени, Анна Валентиновна.

– Я помню, – и уже не глядя на Савельева, направилась к Ручьёву, который оставался на месте, просто не сводя с нее глаз.

– Серж?.. – она заставила себя улыбнуться.

Ручьёв взял ее ладони в свои и его руки показались ей очень горячими.

Она боялась поднять глаза и встретиться с ним взглядом.

– Как видишь, я прибыл… как ты и просила, – сказал Ручьёв немного подсевшим голосом.

И она отметила, что он не добавил - проводить тебя.

(Неужели до сих пор надеялся, что она все-таки передумает, никуда не полетит и останется с ним?)

Анна вскинула на него глаза.

…Нет, он не надеялся. Но во взгляде его потемневших глаз, в выражении сильного лица, в горьком изгибе губ было нечто такое, отчего она ощутила почти физическую боль.

…Вероятно, сейчас в ее взгляде тоже что-то вспыхнуло. Испытываемые ею чувства отразились на ее лице. Ибо Ручьёв (определенно неосознанно) так сильно стиснул ее пальцы, что ей стало больно.

– Останься, – сейчас его голос звучал глухо, с хрипотцой. Он и не пытался скрыть волнения, – Останься, на стоянке – мой "Фольксваген". Этот пацан, – небрежный кивок в сторону Савельева, с легким беспокойством посматривавшего в их сторону, – Ничего сделать не сможет, а если твой иезуит вышвырнет его с работы, я охотно возьму его к себе. Аня… – он взял ее за плечи, притянул ближе, – Это же шанс, наш с тобой шанс, Аня!

"Но мы же сможем видеться? Даже если твой муж вышвырнет меня с работы, мы…"

…Она встряхнула головой, словно отгоняя морок. И мягко высвободилась из объятий Ручьёва.

По обыкновению чуть насмешливо улыбнулась (истинные чувства она выкажет наедине с собой… и только).

– Что это с тобой, "Ржевский"? Мы ведь расстаемся не насовсем… или тебе приснилось, что лайнер потерпел крушение? Так я скажу – сны обычно сбываются с точностью до наоборот.

– Да, конечно, – он отступил на шаг. И опять (что поделаешь? Женщина не может остаться равнодушной к сильным проявлениям чувств, особенно, если эти чувства касаются ее), сердце у нее сжалось при виде откровенного разочарования на его лице и горечи во взгляде. – Да я, собственно… – он неосознанно провел ладонью по глазам и откровенно вымученно улыбнулся.

Желание остаться с ним – безрассудное, импульсивное, – проявилось в ней с прежней силой.

…Черт знает, каких глупостей она могла наделать, если б не оклик Савельева, тактично не решавшегося приблизиться к любовникам (по крайней мере, ближе, чем на пару метров).

– Объявлена посадка, Анна Валентиновна…

– Да, конечно, – она наконец вспомнила о том, что собиралась сделать напоследок. Открыла сумочку, извлекла из нее футляр. Опять заставила себя улыбнуться, достала из футляра золотую цепочку в виде изящной змейки (эта цепочка уместно смотрелась бы как на женщине, так и на молодом мужчине), и развернув правую руку "Ржевского" ладонью вверх, опустила на нее украшение.

– Зарецкий упрекнул меня в том, что я питаю слабость к легкомысленным нравам французского дворянства семнадцатого века, как их описывал Дюма, но в них была своя прелесть, верно? Тогда мужчины не считали зазорным принимать от своих женщин ювелирные украшения… просто на память.

Во взгляде Ручьёва опять что-то блеснуло, и на секунду Анна понадеялась, что он против ее воли совершит какое-нибудь безрассудство… но увы. Французские дворяне, может, и похищали возлюбленных, сажая их впереди себя на андалузских скакунов…

у Ручьёва был только "Фольксваген". До которого еще следовало добежать.

…Никакой глупости он не совершил. Молча взял подаренную цепочку и молча же поцеловал руку, которая ему эту цепочку поднесла.

Анна попыталась – по обыкновению нежно, – коснуться его щеки… Ручьёв почти с ужасом отшатнулся.

–Нет, – голос его снова звучал хрипло, – Не нужно. Иначе… я просто за себя не ручаюсь.

– Анна Ва… – опять услышала она за спиной негромкий, но настойчивый голос Савельева.

– Иди к черту, – она мазнула по его физиономии ледяным взглядом и опять повернулась к Ручьёву. Ей хотелось запомнить его таким – способным своей любовью пробудить в ней ответное чувство. Ей хотелось сохранить в себе эту любовь. Ей это здорово помогло бы – в ближайший год без Ручьёва.

Он глубоко вздохнул и улыбнулся почти безмятежно (и совсем чуть-чуть неестественно).

– Есть какие-нибудь пожелания напоследок, просьбы?

Она уже собралась ответить, что нет, но вспомнила об одной (весьма щекотливой) проблеме.

– Есть… но ты вовсе не обязан этого делать.

На мгновение словно тень набежала на его лицо, впрочем в следующую секунду оно прояснилось.

– И все-таки?

– Помнишь дачу моего папы в Луговке?

– Конечно, – кивнул он.

– И знаешь, как я не хочу ее продавать, хоть толку с нее никакого…

– Я понимаю, – очень мягко сказал Ручьёв, опять беря ее за обе руки (но уже не сжимая. Скорее благоговейно).

– Ты бы съездил туда… на досуге, – она ощутила, как потеплели щеки (догадывался ли Ручьёв о том, с кем она регулярно бывала в Луговке этой весной?), – Знаешь ведь, в бесхозном доме могут обосноваться бродяги, подростки, словом – всякая шваль…

– Я съезжу и прослежу, чтобы шваль там не поселилась, – спокойно сказал Ручьёв.

– Ключ от дома найдешь под третьей ступенькой крыльца, – он снова кивнул, – Вроде все, – очередная улыбка (чтобы не расплакаться), – Не считая того, что я совсем не хочу, чтобы ты подыскивал мне замену.

– Это и нереально, – ответил Ручьёв без улыбки.

– Тогда… – привстав на цыпочки (ввиду его высокого роста), она очень нежно (правда, коротко) поцеловала Ручьёв в уголок его твердого рта, быстро отстранилась, отвернулась и уже не оглядываясь, направилась к стойке для регистрации пассажиров рейса №__, отбывающего в Швейцарию.

Следом, с явным облегчением на лице, шел Савельев. Шеф, инструктируя его утром, предупредил, что в аэропорту могут быть "эксцессы" и пообещал, что в случае возникновения подобного "эксцесса" (то бишь, отказа его супруги лететь в Берн), он вышвырнет его с работы без выходного пособия и без рекомендаций.

А высокооплачиваемой работой у президента "Мега-банка" Савельев дорожил, как и любой здравомыслящий человек.

* * *

…Проводив долгим взглядом взмывший в небо лайнер, пока тот не превратился в едва различимую точку на горизонте, Ручьёв медленно направился к своему "Фольксвагену". Сидящему за рулем Ивушкину (бессменному адъютанту) сухо скомандовал: "Выходи", а когда тот повиновался, протянул ему купюру: "В агентство вернешься на такси".

Ивушкин слегка покраснел, но от денег отказываться не стал.

Ручьёв сел на место водителя, захлопнул дверцу. Машинально сунул руку в карман за сигаретами и нащупал там цепочку.

Достал, полюбовался изящной "змейкой". Невольно улыбнулся, вспомнив слова Анны о нравах французских дворян семнадцатого века.

При чем тут век, Франция, дворяне?

Во все времена и в любых странах есть вещи, не меняющиеся. Если ты действительно любишь.

Да. Если любишь.

…Он выкурил сигарету, с досадой отер слезящиеся (вероятно, от дыма) глаза, цепочку положил в кармашек портмоне и поехал домой.

Сегодня он не хотел появляться в агентстве.

Сегодня он намеревался основательно надраться в хлам в обществе любимого сенбернара по кличке Малыш.

* * *

3. Где подвергается сомнению постулат о том, что дорога в ад вымощена благими намерениями.

…Нет, не благими намерениями вымощена дорога в ад, мог бы сказать Кирилл Смирнов, двадцатитрехлетний студент политехнического вуза, красавец с немного "цыганистой" внешностью, без гроша в кармане, но добрым нравом, если б кому-нибудь взбрело в голову задать ему сей риторический вопрос.

Не благими намерениями, а элементарными глупостью и легкомыслием вымощена дорога в ад – вот что мог сказать Кирилл, когда его грубым тычком втолкнули в тесное, провонявшее пылью, табаком и потом казенное помещение, где за обшарпанным казенным столом сидела безликая казенная фигура (дознаватель или следователь… Кириллу, собственно, было все равно) и отстукивала какую-то казенную бумагу на допотопной казенной машинке, не обращая на вошедшего в его кабинет задержанного ни малейшего внимания (пока, во всяком случае).

…Не удалось Кириллу взглянуть воочию на дельту Волги, насладиться дивной рыбалкой, воспользовавшись гостеприимством Степана Сергеевича Орлова – родного дяди его лучшего друга.

Более того, не удалось даже сдать последний, самый ответственный экзамен – на следующий после разговора с "гюрзой" день, точнее ранним утром, в квартиру Смирновых ввалились бравые, откормленные молодчики в сопровождении двоих заспанных понятых и деловито предъявили ордер на обыск.

Не успел Кирилл опомниться, как некий ушлый сержант с ловкостью фокусника извлек из кармана его висящей в прихожей "кожанки" пару пакетиков с белым порошкообразным веществом.

На вопрос полицейского, что это за вещество, Кирилл вяло ответил, что не знает, что товарищу сержанту, подкинувшего это дерьмо в карман его куртки, лучше знать. Заодно поинтересовался у товарища сержанта его фамилией – не Жеглов ли, случайно? Или, может, он до прихода в полицию работал ассистентом у Кио?

Шутки Кирилла, разумеется, никто не оценил. Сержант побагровел и с неприятным провинциальным акцентом процедил сквозь зубы: "Разберемся. А сейчас, гражданин, собирайтесь, вы задержаны. Проедете с нами в отделение".

Ну, собственно, иного и нечего было ожидать.

Проходя мимо испуганной младшей сестры, Кирилл успел шепнуть:

– Звони Орлову. Срочно.

Впрочем, он не был уверен, что его просьба будет выполнена – Ирина определенно находилась в легком (а, может, не таком уж легком) шоке.

Да это, собственно, и не имело особого значения – чем реально Орлов мог ему помочь? Все, что мог, он сделал. Как сделала еще раньше Анна. И даже Ручьёв (хоть он-то, по справедливости, должен был поступить с точностью до наоборот).

Следовательно, оставалось винить лишь самого себя. Чем Кирилл и занимался, стоя в казенном помещении, перед казенным столом, за которым восседала казенная фигура представителя закона.

Наконец, прекратив печатать и пробежав глазами напечатанное, фигура вскинула взгляд на Кирилла. И произнесла голосом не менее тусклым, чем взгляд:

– Ваши документы, гражданин.

Кирилл молча протянул паспорт.

– Так, – забормотал дознаватель (или следователь. Но скорее все-таки дознаватель), – Смирнов Кирилл Александрович, 198__ года рождения, гражданин России, холост, проживает по адресу…

Продиктовав Кириллу его домашний адрес, дознаватель снова вскинул на него глаза.

– Все верно?

– Все, – кивнул Кирилл.

"Фигура" обнажила в улыбке прокуренные зубы.

– Присаживайтесь, гражданин Смирнов. И ознакомьтесь для начала с этим…

Отпечатанный на принтере текст сурово предупреждал Кирилла об ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Кирилл вяло поставил под текстом свою подпись (удостоверяя тем самым, что ознакомился), после чего последовали вопросы, ни на один из которых Кирилл утвердительно ответить не мог. Ибо не только никогда не распространял наркотики, но никогда их и не употреблял (не считать же серьезной провинностью пару выкуренных еще во время службы в доблестных вооруженных силах косяков с марихуаной?)

Но об этом Кирилл, конечно, дознавателю сообщать не намеревался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.