# Война в воздухе

Герберт Уэллс

Опубликованный в 1908 году роман «Война в воздухе» во многом оказался пророческим. Уэллс весьма точно предсказал и охватившие планету мировые войны, и жестокие бомбардировки городов, и оружие массового уничтожения, и роль, которую в будущих конфликтах сыграет авиация.
Простой британский юноша Берт Смоллуэйс волей случая попадает в эпицентр крупнейшего конфликта в истории человечества. Американский и немецкий воздушные флоты сходятся в небе над Атлантикой, и Берту придется использовать всю свою смекалку, чтобы выжить в навсегда изменившемся мире…

© ООО «Издательство АСТ», 2024

## Глава I. О прогрессе и семействе Смоллуэйс

### 1

– А прогресс-то не стоит на месте, – сказал мистер Том Смоллуэйс. – Казалось бы, куда уж дальше, – добавил он.

Мистер Смоллуэйс высказал свое замечание задолго до начала войны в воздухе. Он оседлал забор в конце сада и смотрел на большой газовый завод в Бан-Хилле. Его взгляд не выражал ни одобрения, ни порицания. Над комплексом газгольдеров возникали причудливые формы: колеблющиеся пузыри наклонялись и раскачивались во все стороны, росли и круглели на глазах. Шло наполнение воздушных шаров для послеобеденной субботней воздушной прогулки членов Южно-Английского аэроклуба.

– Каждую субботу летают, – заметил сосед-молочник, мистер Стрингер. – Как будто только вчера весь Лондон приходил подивиться на воздушный шар, а нынче каждая деревня устраивает вылазки. Или вылетки? Газовые компании на них молятся, что на твоих спасителей.

– В прошлую субботу я с картофельных грядок три тачки гравия вывез, – подхватил мистер Том Смоллуэйс. – Три тачки! Балласт они скидывают! Часть растений поломали, часть с концами засыпали.

– Бабы, говорят, и те летают!

– И от нас еще требуют, чтобы мы называли их дамами, – поддержал соседа мистер Том Смоллуэйс. – Какие же это дамы, коли они летают по воздуху и кидаются в народ камнями? Что ни говори, а я себе благородных дам не такими представлял.

Мистер Стрингер покачал головой в знак согласия, и оба снова предались наблюдению за набухающими тушами воздушных шаров, сменив выражение лица с безразличного на осуждающее.

Мистер Смоллуэйс был зеленщиком по профессии и садоводом по зову души. Низкорослая супруга мистера Смоллуэйса Джессика присматривала за лавкой. Небо сотворило его для жизни в спокойном мире, вот только спокойствия в мире не озаботилось создать. Мистер Смоллуэйс жил среди неудержимых, нескончаемых перемен, причем в таком месте, где повадки мира вызывали крайне нехорошие подозрения. Злоключения были плотью от плоти почвы, которую возделывал мистер Смоллуэйс. Аренду участка приходилось обновлять каждый год в надежде на милость комитета землевладельцев, считавшего его огород вовсе не огородом, а подходящим участком под застройку. Над садом и огородом – последними клочками сельских угодий в округе, охваченном новыми (далеко не сельскими) веяниями, – нависало скорое распоряжение об отмене аренды. Мистер Смоллуэйс как мог убеждал себя, что любые перемены – к лучшему.

– Казалось бы, куда уж дальше, – повторил он.

Престарелый отец мистера Смоллуэйса еще помнил Бан-Хилл идиллической кентской деревушкой. Он служил кучером у сэра Питера Бона, пока не разменял шестой десяток, после чего начал прикладываться к бутылке и развозить пассажиров со станции на омнибусе; так он дотянул до семидесяти восьми и только тогда отошел от дел. Сморщенный старый кучер сидел у очага, готовый излить свои воспоминания на любого зазевавшегося незнакомца. Он мог поведать о бывшем поместье сэра Питера Бона, давно расчлененном на строительные участки, о том, как этот магнат заправлял сельской жизнью, пока здесь еще существовала сельская жизнь, о стрельбе и охоте, о лабазах вдоль большака, о поле для крикета в том месте, «где нонче газовый завод», и о сооружении Хрустального замка. Хрустальный замок находился в шести милях от Бан-Хилла, его величественный фасад сверкал поутру и выделялся синим контуром на фоне предвечернего неба, а по ночам его огни играли для жителей Бан-Хилла роль дармового фейерверка. Потом появилась железная дорога, за ней – виллы без конца и края, газовый завод, гидроузел, огромное море уродливых домов для рабочих, наконец, провели дренажные работы, и ручей Оттерберн, в котором пропала вода, превратился в грязную канаву. Появились вторая железнодорожная станция – Южный Бан-Хилл, новые дома – много-много домов, торговые лавки – много-много лавок, конкуренция, магазины с витринами из прессованного стекла, школьный совет, налоги на землю, омнибусы, трамваи до самого Лондона, велосипеды, автомобили – много-много автомобилей, и библиотека Карнеги.

– Казалось бы, куда уж дальше, – разводил руками мистер Том Смоллуэйс, живя среди этих чудес.

Но чудеса продолжали прибывать. С первого же дня лавка зеленщика, которую он открыл в самом маленьком из сохранившихся деревенских домов в конце Хай-стрит, выглядела испуганной и затаившейся, словно скрывалась от преследователей. Когда Хай-стрит вымостили, лавчонка оказалась ниже уровня тротуара, и в нее приходилось спускаться по трем ступенькам. Том старался продавать только свой товар – отличного качества, но немногочисленный. Однако прогресс постучался и в его витрину, на ней появились артишоки и баклажаны из Франции, заморские яблоки из Нью-Йорка, Калифорнии, Канады и Новой Зеландии (красивые фрукты, как говорил Том, но английскими их не назовешь), бананы, диковинные орехи, виноград, манго.

Автомобили, сновавшие с юга на север и с севера на юг, становились все мощнее, все практичнее, проносились мимо все быстрее, воняли все сильнее, уголь и посылки вместо вымирающих фургонов в конной упряжке развозили большие громыхающие бензиновые повозки, омнибусы на конной тяге уступили место автобусам, даже кентская клубника, вечером отправлявшаяся на лондонские рынки, привыкла к лязгу машин и предпочитала его тележному скрипу, по дороге теряя аромат под воздействием бензиновых паров.

Вдобавок молодой Берт Смоллуэйс обзавелся мотоциклом…

### 2

Здесь следует пояснить, что Берт относился к прогрессивному крылу семейства Смоллуэйс.

Ничто не говорит о беспощадном напоре и всеохватности прогресса красноречивее, чем то, насколько глубоко он проник в плоть и кровь семейства Смоллуэйс. Впрочем, в характере юного Смоллуэйса было нечто прогрессивное и предприимчивое еще до того, как он вырос из коротких штанишек. В пятилетнем возрасте Берт потерялся на целый день, а когда ему не было еще семи, чуть не утонул в водохранилище нового гидроузла. В десять лет настоящий полицейский отобрал у него настоящий пистолет. Мальчик рано научился курить, причем не трубку, набитую оберточной бумагой, и не тростник, как Том в детстве, а настоящие американские сигареты, продававшиеся в мелкой расфасовке. К двенадцати годам он шокировал отца нецензурными выражениями. В этом же возрасте нанимался донести поклажу со станции и продавал еженедельник «Бан-Хилл экспресс», тратя свои доходы – три с лишним шиллинга в неделю – на чипсы, комиксы, сигареты и прочие удовольствия и развлечения, считавшиеся атрибутами приятной жизни. Такое поведение не мешало его увлечению литературой, позволившему парнишке закончить седьмой класс школы в чрезвычайно юном возрасте. Я все это рассказываю для того, чтобы природные задатки Берта не вызывали у вас сомнений.

Юноша был на шесть лет моложе Тома, и одно время, когда Том в возрасте двадцати одного года женился на тридцатилетней Джессике и скопил немного денег, молодожены попытались привлечь его к работе в лавке зеленщика. Однако подчинение чужим планам не входило в расчеты Берта. Он терпеть не мог копаться в земле, а когда ему поручали доставку корзины с продуктами, в нем просыпался неодолимый инстинкт кочевника, корзина превращалась в дорожную поклажу, Берт переставал замечать ее вес и был готов нести ее куда угодно, только не по нужному адресу. Мир был полон волшебного блеска, и мальчишку неудержимо тянуло к нему, хоть с корзиной, хоть без. В итоге Том начал сам разносить заказы, а Берту подыскивал работодателей, не подозревавших о романтической жилке в характере парня. Берт перепробовал целый ряд занятий: был разносчиком у мануфактурщика, мальчиком на побегушках у аптекаря, посыльным при участковом враче, младшим помощником слесаря-газовика, штамповал адреса на конвертах, толкал тележку молочника, носил за игроками клюшки для гольфа и, наконец, устроился в магазин велосипедов. Там-то он и обнаружил веяния прогресса, которых жаждала его натура. Хозяин магазина, молодой человек с душой пирата по имени Грабб, днем с черным от мазута лицом, а по вечерам питавший слабость к мюзик-холлам, мечтал изобрести необыкновенную рычажную цепную передачу. Берту он казался идеалом высокодуховного существа. Грабб сдавал в прокат самые грязные и разболтанные велосипеды во всей Южной Англии и умел с поразительной наглостью отбрехиваться в ответ на последующие упреки. Они быстро нашли общий язык. Берт жил в магазине и научился лихо водить велосипед. Он мог подолгу носиться на велосипеде, который под вами или мной немедленно бы развалился, приобрел привычку умываться после работы и тратил заработанный излишек средств на диковинные галстуки и воротнички, сигареты и курсы скорописи.

Порой Берт заглядывал к Тому. Внешний вид и манера речи брата были настолько блестящи, что Том и Джесси, от природы имевшие наклонность с уважением относиться даже к первому встречному, смотрели на него как плебеи на благородную особу.

– Берт далеко пойдет, – говаривал Том. – Он много чего знает.

– Будем надеяться, что не слишком далеко, – отвечала Джессика, тонко ощущавшая пределы возможного.

– Настало прорывное время. Но не для огородников с их картошкой, да еще английских. Если так дальше пойдет, картошка уже в марте будет созревать. Я впервые вижу такие времена. Ты заметила, какой вчера на нем был галстук?

– Это галстук для джентльмена. Берт его недостоин, да и остальная одежда… совсем ему не к лицу.

Вскоре Берт обзавелся нарядом велосипедиста: кепкой, бляхой и прочей амуницией. Глядя, как он и Грабб, наклонив головы, опустив руль и выгнув спину, несутся в Брайтон (и обратно), можно было легко поверить, что прогресс действительно был у Смоллуэйсов в крови.

Воистину прорывное время!

Старый Смоллуэйс сидел у огня и бормотал о величии прежних дней, о старом сэре Питере, экипаж которого покрывал дорогу в Брайтон и обратно за двадцать восемь часов, о белых цилиндрах старого сэра Питера, о его супруге, леди Бон, которая никогда не ходила пешком, разве что по дорожке в саду, о знаменитых поединках профессиональных боксеров в Кроули. Рассуждал о розовых бриджах из свиной кожи, о лисах на окраине Рингс-Боттома, где совет графства теперь держал под замком нищих сумасшедших, о ситцевых платьях и кринолинах леди Бон. Его никто не слушал. В мире народился совершенно новый тип джентльмена – человека неджентльменской энергии, в запыленной непромокаемой куртке, защитных водительских очках, причудливом кепи, джентльмена, распространяющего вокруг себя бензиновый смрад, шустрого, светского непоседы, улепетывающего по дорогам от пыли и вони, которые сам же постоянно производил. Благородные дамы, которых порой можно было видеть в Бан-Хилле, выглядели как обветренные богини, по-цыгански плюющие на утонченность. Они были не столько одеты, сколько упакованы для перевозки скоростным транспортом.

Берт рос, окруженный идеалами быстроты и предприимчивости, и стал своего рода механиком двухколесных машин, небрежно цедящим сквозь зубы: «Ну-ка, посмотрим, что там у вас», грозой эмалевых покрытий. Его бы не удовлетворил даже гоночный мотоцикл, способный разогнаться до ста двадцати миль в час, но пока что приходилось тащиться со скоростью всего двадцати миль по дорогам, на которых появлялось все больше пыли и механического транспорта. Тем не менее сбережения Берта потихоньку росли, и однажды ему улыбнулась удача. Система продажи в рассрочку позволила преодолеть финансовый разрыв, и одним ярким, памятным воскресным утром Берт выкатил свое сокровище из магазина на дорогу, с помощью и под наставления Грабба сел в седло мотоцикла и, тарахтя, скрылся в дымке истерзанного колесами шоссе, чтобы бескорыстно внести личный вклад в угрозу для людей и построек в южной части Англии.

– В Брайтон покатил! – воскликнул старый Смоллуэйс, со смесью гордости и осуждения наблюдая за младшим сыном из окна гостиной над лавкой зеленщика. – В его возрасте я и в Лондон-то ни разу не ездил. Дальше Кроули носу не казал. Только там и бывал, куда мог сам пешком дойти. Да и другие тоже. Одни господа ездили. А нынче все куда-то едут. Вся треклятая страна расползается по швам. Вернутся ли еще? В Брайтон! И он туда же! Лошадок никто не желает купить?

– А я вот в Брайтоне не был, – сказал Том.

– И не больно-то надо, – резко оборвала его Джессика. – Без толку только шляться да деньги тратить!

### 3

На какое-то время возможности мотоцикла настолько захватили ум Берта, что он, поддавшись душевному стремлению к спортивному азарту и новизне, перестал следить, куда его несет. До него не сразу дошло, что и автомобиль, и мотоцикл уже вошли у людей в привычку и начали терять свой романтический ореол. Однако, как ни удивительно, первым новое явление заметил не он, а Том. Работа в огороде приучила его посматривать в небо; близлежащий газовый завод, Хрустальный дворец, рядом с которым постоянно взлетали воздушные шары, и вскоре падающий на картофельные грядки балласт сообща довели до не слишком склонного к размышлениям ума тот факт, что богиня перемен обратила свой взбалмошный взгляд на небеса. Начинался первый великий бум аэронавтики.

Впервые Грабб и Берт услышали об этом в мюзик-холле, потом вывод подкрепил кинематограф. Окончательно воображение Берта подстегнуло шестипенсовое издание классики аэронавтики – «Небесный клипер» мистера Джорджа Гриффита. И вот Берта и Грабба, что называется, накрыло.

Первой и наиболее очевидной приметой бума стал стремительный рост числа воздушных шаров. Шары буквально заполонили небеса над Бан-Хиллом. После обеда в среду и в воскресенье невозможно было наблюдать за небом дольше четверти часа, чтобы в какой-нибудь его части не обнаружить воздушный шар. Однажды посреди бела дня Берт, ехавший на мотоцикле в Кройдон, остановился, пораженный видом поднимавшегося с площадки у Хрустального дворца аэростата, имевшего форму широкого долота чудовищных размеров. Долото без рукоятки несло под собой сравнительно небольшую решетчатую кабину с человеком и мотором внутри. Перед кабиной с жужжанием вращался винт, сзади движением управлял парусный руль. Казалось, что кабина тащит за собой упирающийся газовый баллон, как шустрый маленький терьер надутого газом робкого слона. Чудище определенно перемещалось в пространстве и слушалось руля. Оно поднялось примерно на тысячу футов (шум мотора все еще был слышен), уплыло в южном направлении, пропало за холмами, затем его маленький голубой силуэт показался далеко на востоке. Он двигался с большой скоростью, пока ласковый зюйд-вест не вернул его к башням Хрустального дворца. Аэростат облетел вокруг башен, выбрал позицию для спуска и скрылся из виду.

Берт глубоко вздохнул и сел на мотоцикл.

И это было только начало. В небесах начали появляться причудливые силуэты: цилиндры, конусы, грушевидные монстры, даже какая-то штука из алюминия, восхитительно сверкавшая на солнце. Грабб хотя и не шибко разбирался в сортах брони, признал в аэростате боевую машину.

После испытаний начались настоящие полеты. Их, однако, из Бан-Хилла не было видно. Полеты стартовали с частных участков и других огороженных территорий и проводились в благоприятных погодных условиях, о чем Грабб и Берт Смоллуэйс узнавали из журнальных приложений к дешевым газетам и из кинохроники. На эту тему писали очень много. В те дни если кто-нибудь заявлял во всеуслышание громким, уверенным голосом: «Уже недалек тот час, когда…», то можно было побиться об заклад один против десяти, что речь шла о воздухоплавании. Берт аккуратными буквами вывел на крышке от ящика: «Здесь делают и ремонтируют аэропланы», а Грабб выставил щит в витрине магазина. Тома возмутило столь вольное обращение с торговым заведением, однако большинство соседей, особенно те, кто увлекался спортом, одобрили затею.

Все только и говорили, что о полетах по воздуху, и как один повторяли: «Уже недалек тот час, когда…», а час все не наступал. Вышла неувязка. Нет, эти штуки действительно летали. Люди поднимались в небо на машинах тяжелее воздуха. Но и на землю падали. Иногда разбивался мотор, иногда сам аэронавт, однако чаще разбивались оба. Машины, пролетевшие три-четыре мили и приземлившиеся без каких-либо происшествий, на следующий день попадали в кошмарную катастрофу. На них совершенно нельзя было положиться. Их сбивали с панталыку легкий ветерок, завихрения у поверхности земли и даже случайные мысли, промелькнувшие в голове аэронавта. А иногда они падали сами по себе, без видимой причины.

– Им не хватает устойчивости, – говорил Грабб, повторяя вычитанное из газет. – Кабрируют и кабрируют, пока не развалятся на части.

После двух лет ожиданий и сомнительных успехов эксперименты пошли на убыль; общественности и газетам наскучили дорогие фоторепродукции, оптимистические отчеты и непрерывная череда побед, катастроф и наступавшего за ними смущенного безмолвия. Полеты на аэропланах сошли на нет, даже воздушные шары до определенной степени вышли из моды, хотя и оставались популярным видом спорта, продолжая набирать гравий у причала рядом с газовым заводом Бан-Хилла и сбрасывать его на лужайки и огороды почтенных граждан. Том, воспрянув духом, прожил шесть спокойных лет, по крайней мере спокойных по части полетов. Наступили великие времена развития монорельсовых дорог, и его тревоги переместились с заоблачных высей на грозные признаки перемен не так далеко от поверхности земли.

Разговоры о монорельсе шли не первый год. Однако реальное непотребство началось, когда Бреннан ошеломил Королевское общество, представив проект гироскопического монорельсового вагона. Изобретение стало главной сенсацией на светских приемах 1907 года. Знаменитый демонстрационный зал не вмещал всех желающих. Отважные вояки, корифеи сионизма, заслуженные писатели, благородные дамы толпились в узких проходах, вонзая изысканные локти в оберегаемые высшим светом ребра, и почитали за счастье хоть краешком глаза увидеть кусочек рельса. Великий изобретатель невнятно, но убедительно объяснил свое открытие, а крохотная модель поездов будущего послушно бегала по наклонным плоскостям, делала повороты и перескакивала через обвисший провод. Она двигалась по одиночному рельсу на единственном ряде колес, была проста и эффективна. Модель делала остановки и сдавала задним ходом, сохраняя идеальное равновесие. Каждое ее движение вызывало взрыв аплодисментов. Наконец публика начала расходиться, обсуждая сомнительное удовольствие преодоления пропасти с помощью проволочной шины: «А ну как гироскоп откажет?!» Мало кто мог предвидеть хотя бы одну десятую того, чем монорельс Бреннана обернется для ценных бумаг железнодорожных компаний и лика планеты.

Прошло десять лет, и общественное мнение в корне переменилось. Очень скоро люди перестали бояться ездить по проволоке над пропастью, монорельс во многом вытеснил трамвайные и железнодорожные пути, а вместе с ними – механическую рельсовую тягу. Там, где земля была дешева, монорельс пролегал понизу, а там, где дорогá, поднимался над землей на железных опорах. Быстрые, удобные вагончики проникли во все уголки страны, полностью вытеснив прежний рельсовый транспорт.

Когда умер старый Смоллуэйс, Том не нашел сказать ничего интереснее, чем «в моем детстве не было ничего выше дымоходов, никаких тебе проводов и кабелей в небе».

Старого Смоллуэйса похоронили под густыми гирляндами проводов и кабелей, ибо Бан-Хилл превратился не только в местный узел энергосети (районная электрораспределительная компания установила рядом с газовым заводом трансформаторы и генераторную станцию), но и в остановку пригородной монорельсовой дороги. Кроме того, каждый местный лавочник и вообще каждый дом обзавелся собственным телефонным аппаратом.

Кабельные опоры монорельса превратились в яркую примету городского ландшафта. Могучие железные конструкции по большей части были похожи на высокие, выкрашенные в яркий сине-зеленый цвет козлы. Одна из опор нависала над жилищем Тома; под этой громадиной его дом выглядел еще более неприкаянным и виноватым. Второй великан занял место в углу садового участка, который так и не отдали под застройку, если не считать пары рекламных щитов. Один щит предлагал наручные часы по два шиллинга шесть пенсов, второй – средство для успокоения нервов. Щиты, кстати, были размещены почти горизонтально, чтобы их лучше видели пассажиры из вагонов монорельса наверху, и служили прекрасной крышей для двух сараев, где Том держал инструменты и разводил шампиньоны. Вагоны из Брайтона и Гастингса – длинные, широкие, комфортные, ярко освещенные в сумерках – днем и ночью с урчанием проносились над головой. По ночам вспышки света и грохот поддерживали на улице внизу ощущение нескончаемой летней грозы с молниями и громом.

Вскоре построили мост через Ла-Манш – вереницу гигантских Эйфелевых башен, несущих кабели монорельса на высоте ста пятидесяти футов над водой, за исключением средней части, где они были еще выше, чтобы под ними могли проходить торговые суда из Лондона и Антверпена и лайнеры, курсировавшие между Гамбургом и Америкой.

Потом на поставленных в одну линию колесах стали ездить тяжелые грузовики, что почему-то страшно раздражало Тома. Увидев первую такую машину перед лавкой, он несколько дней ходил мрачнее тучи.

Неудивительно, что бурное развитие гироскопов и монорельсового транспорта поглощало огромную часть общественного внимания. Вдобавок целую волну восторга вызвало потрясающее открытие месторождения золота у побережья острова Англси, сделанное разведчицей подводных недр мисс Патрицией Гидди. Патриция окончила факультет геологии и минералогии Лондонского университета и исследовала золотоносные породы Северного Уэльса, как вдруг после короткого отпуска, посвященного агитации за избирательные права женщин, заинтересовалась идеей, не содержат ли золото подводные рифы острова. Она решила проверить догадку с помощью подводного самоходного аппарата, изобретенного доктором Альберто Кассини. Благодаря счастливому совпадению логического ума и интуиции, характерному для представительниц ее пола, она обнаружила золото при первом же погружении и через три часа подняла со дна два центнера руды с невиданным золотым содержанием – семнадцать унций на тонну породы. И все-таки подробный рассказ о подводной добыче золота, как бы он ни был интересен, придется отложить на другой раз. Пока же достаточно сказать, что открытие повлекло за собой рост цен, самоуверенности и делового азарта, на фоне которых произошло возрождение интереса к воздухоплаванию.

### 4

Это возрождение происходило любопытным образом: будто спокойным днем подул свежий бриз. Подул без видимых причин, как бы сам по себе. Люди вновь заговорили о полетах, словно никогда не прекращали о них толковать. Фотографии аэронавтов и летательных аппаратов опять заполнили газеты, слухи и недомолвки множились даже в серьезных журналах. Пассажиры монорельсовых поездов вопрошали: «Когда же и мы будем летать?» Как грибы после дождя, мгновенно появилась новая плеяда изобретателей. Аэроклуб объявил о проведении гигантской авиавыставки на большой территории, освободившейся после сноса трущоб Уайтчепела.

Приливная волна вскоре вызвала одобрительную рябь и в застойных водах Бан-Хилла. Грабб вытащил из чулана свою модель аэроплана и опробовал ее во дворе за лавкой. Модель даже умудрилась взлететь, разбив в соседской теплице семнадцать стекол и девять цветочных горшков.

И тут откуда ни возьмись, поддерживаемый неизвестно кем, пополз настырный, настораживающий слух, будто проблема решена и тайна полетов разгадана. Берт услышал его после закрытия лавки, подкрепляясь в гостинице близ Натфилда, куда его домчал верный мотоцикл. Там аппаратом Берта заинтересовался куривший трубку и предававшийся вялым размышлениям военный инженер в хаки. Мотоцикл был еще крепкий и приобрел в эпоху быстрых перемен чуть ли не историческую ценность: ему исполнилось почти восемь лет. Обсудив достоинства и недостатки машины, служивый перешел к новой теме:

– Я так думаю, что скоро пересяду на аэроплан. Хватит с меня колес и дорог.

– Ну, об этом все сейчас говорят.

– Не только говорят, но и делают. Это уже происходит.

– И еще долго будет происходить. Я поверю, когда сам увижу.

– Долго ждать не придется.

Беседа, похоже, скатывалась к дружеской перепалке.

– Говорю тебе, они уже летают! Я сам видел, – сказал военный.

– Мы все видели.

– Я не о тех, что задирают нос и разбиваются. Я говорю о настоящих, надежных, стабильных, управляемых аппаратах, способных летать против ветра и вообще по-всякому.

– Ты такого не мог видеть!

– Нет, видел! В Олдершоте. Они стараются все держать в секрете, и у них неплохо получается. Могу поспорить, что на этот раз военное ведомство не сидело сложа руки.

Скептицизм Берта дал трещину. Он начал задавать вопросы, военный – отвечать.

– Говорю тебе, огородили почти квадратную милю – целую долину. Заборы из колючки по десять футов высотой, а за забором работа кипит. Пацаны с объекта говорят… да мы и сами не слепые. Но этим заняты не только наши. Японцы тоже работают. Могу поспорить, что у них уже есть свои машины. И у немцев!

Служивый стоял, широко расставив ноги, задумчиво набивая трубку. Берт сидел у стены, к которой прислонил мотоцикл.

– Странная получится война, – заметил он.

– Аэропланы надолго не утаишь. Когда они появятся, когда поднимется занавес, ты сам увидишь: все явятся как один, никто не тратил время даром… Война как пить дать начнется! Ты что, газет не читаешь?

– Немного читаю.

– Ага, а такие вещи, как таинственное исчезновение изобретателей, ты замечал? Появляется какой-нибудь изобретатель, все трубят о его успехах, он быстренько проводит пару успешных экспериментов и – фьють! – исчезает.

– Честно говоря, не замечал.

– А вот я замечал. Любой, кто достиг чего-то удивительного в своей области, однажды испаряется – просто потихоньку пропадает из поля зрения. Проходит немного времени, и о нем больше ни слуху ни духу. Сечешь? Исчез, и все. С концами. Сначала… А-а, это уже старая история! В Америке жили некие братья Райт. Они летали на планерах – далеко, на несколько миль… да так куда-то и улетели. Году эдак в девятьсот четвертом или девятьсот пятом. Просто пропали без следа! Потом были эти ирландцы, забыл их фамилии. Все говорили, что они тоже умеют летать. И эти тоже исчезли. Об их гибели нигде не сообщали, но живыми их тоже не назовешь. Как сквозь землю провалились. А парень, облетевший Париж и севший в Сену? Де Були, кажется, его зовут, не помню. Несмотря на аварию, полет получился великолепный. Но что с пилотом? В аварии же он не пострадал! А? Ушел в тину.

Военный приготовился зажечь трубку.

– Их, наверно, какое-то тайное общество похищает, – предположил Берт.

– Тайное общество? Не-е!

Инженер зажег спичку и затянулся.

– Какое там тайное общество! – ответил он сам себе, зажав трубку в зубах и наблюдая за горящей спичкой. – Скорее уж военные власти. – Он отшвырнул спичку в сторону и направился к своему мотоциклу. – Я тебе вот что скажу: ни в Европе, ни в Азии, ни в Америке, ни в Африке на данный момент нет ни одной крупной страны, не припрятавшей в рукаве один-два летательных аппарата. Ни одной. Причем аппараты у них настоящие, действующие. А шпионаж! Как все шпионят и мухлюют, чтобы разузнать, что там происходит у других! Сегодня, доложу тебе, иностранца или местного без пропуска к Лидду ближе чем на четыре мили не подпустят, не говоря уже о нашей маленькой базе в Олдершоте и опытном центре в Голуэе. Нет уж!

– Я, конечно, хотел бы увидеть такую машину, – признался Берт. – Чтобы самому убедиться. Своим глазам я поверю – это я могу обещать.

– Увидишь, и достаточно скоро, – ответил военный и повел мотоцикл к шоссе.

Берт в задумчивости остался сидеть у стены в сдвинутой на затылок кепке с тлеющей в уголке рта сигаретой.

– Если он говорит правду, – вслух произнес Берт, – то мы с Граббом зря теряем драгоценное время. Да еще убытки за разбитую теплицу возмещать.

### 5

Пока интригующий разговор с военным инженером будоражил воображение Берта Смоллуэйса, произошло самое поразительное событие этой драматической главы в истории человечества: окончательно настало время полетов в воздухе. Люди любят рассуждать об эпохальных событиях, и начало управляемых полетов стало как раз одним из них. Первым из них стал неожиданный и чрезвычайно успешный полет мистера Альфреда Баттериджа от Хрустального дворца до Глазго и обратно на маленьком, практичном аппарате тяжелее воздуха, вполне управляемом и послушном, который держался в воздухе не хуже голубя.

Это был не просто новый шаг, а гигантский скачок вперед. Мистер Баттеридж в общей сложности провел в воздухе девять часов, причем все это время летел легко и уверенно, как птица. Однако его машина не походила ни на птицу, ни на бабочку и не имела широких горизонтальных плоскостей обычных аэропланов. Наблюдателю она скорее напоминала пчелу или осу. Некоторые части аппарата вращались с огромной скоростью, что создавало эффект прозрачной утренней дымки, другие части, в том числе два странно изогнутых надкрылия, если использовать этимологический термин, оставались строго неподвижными. В середине аппарата помещалось продолговатое округлое «туловище», напоминавшее ночную бабочку. На нем, как всадник на лошади, сидел мистер Баттеридж. Сходство с осой усиливало глухое басовитое жужжание, которое издает оса, бьющаяся об оконное стекло.

Мистер Баттеридж стал для мира полной неожиданностью. Судьба, чтобы расшевелить человечество, временами еще подбрасывает подобных людей буквально из ниоткуда. Разные источники утверждали, что он приехал то ли из Австралии, то ли из Америки, то ли с юга Франции. Его также ошибочно принимали за сына магната Баттериджа, сколотившего приличное состояние на производстве золотых перьев и авторучек. На самом деле авиатор не имел никакого отношения к семейству магната. Несмотря на громкий голос, крупное телосложение, воинственную чванливость и неуступчивость, он долгое время оставался неприметным членом ассоциаций воздухоплавателей, каких кругом расплодилось великое множество. И вот однажды Баттеридж разослал в редакции лондонских газет письмо с объявлением о намерении взлететь с площадки у Хрустального дворца на машине, которая убедительно покажет, что все застарелые трудности воздушных полетов успешно преодолены. Письмо опубликовала лишь пара газет, а людей, поверивших заявке Баттериджа, было и того меньше. Интерес к полету не пробудился даже после скандала, когда Баттеридж по причинам личного свойства попытался отхлестать кнутом популярного немецкого музыканта у входа в роскошный отель на Пикадилли, из-за чего полет пришлось перенести. Газеты все переврали, в том числе фамилию пилота: одна назвала его Беттериджем, другая – Бертиджем. До самого полета в сознании публики он оставался пустым местом. Несмотря на все его попытки создать шумиху вокруг себя, в шесть часов летним утром у большого ангара собралось не более тридцати человек. Наконец двери ангара, где Баттеридж собирал свой аппарат, открылись (площадка находилась напротив огромной статуи мегатерия на территории Хрустального дворца), и гигантское насекомое с гулом выкатилось в безразличный, скептический мир.

Однако еще до того, как Баттеридж облетел башни Хрустального дворца во второй раз, богиня удачи подняла к губам фанфару и набрала полные легкие воздуха, а когда пилот разбудил бродяг, дремлющих на Трафальгарской площади, с жужжанием обогнув колонну Нельсона, и устремился к Бирмингему, над которым пролетел в пол-одиннадцатого, оглушительный трубный рев его славы огласил всю страну. То, чего народ уже не чаял увидеть, наконец свершилось.

Человек летел по воздуху – уверенно и без риска упасть на землю.

Шотландия ждала прибытия Баттериджа разинув рты. Он прилетел в Глазго к часу дня, и, говорят, ни одна верфь или фабрика этого промышленного улья не вернулась к работе раньше половины третьего. Общественный разум достаточно поднаторел в понимании невозможности полетов, чтобы по достоинству оценить подвиг мистера Баттериджа. Он сделал круг над университетом Глазго и опустился достаточно низко, чтобы слышать возгласы толпы в Вест-Энд-Парке и на склонах Гилморхилла. Аппарат устойчиво летел со скоростью около трех миль в час по широкой дуге, издавая низкий гул, который полностью заглушил бы голос пилота, если бы тот не вооружился мегафоном. Баттеридж с необычайной легкостью избегал церковных шпилей, зданий и кабелей монорельса, при этом свободно общаясь с публикой.

– Меня зовут Баттеридж! – кричал он. – Бат-те-ридж! Запомнили? Моя мать была шотландкой.

Убедившись, что его услышали, он взмыл под восторженные приветствия и патриотические восклицания в небо и с невероятной быстротой и легкостью полетел на юго-восток. Аэроплан плавно поднимался и опускался – совершенно как оса.

На обратном пути в Лондон Баттеридж покружил над Манчестером, Ливерпулем и Оксфордом, выкрикивая свою фамилию по слогам в каждом месте, что вызвало ни с чем не сравнимую бурю восторга. Все до единого смотрели в небо. На улицах в этот день под колеса попало больше народу, чем за три предыдущих месяца, вместе взятых. Пароход совета графства «Исаак Уолтон» налетел на опору Вестминстерского моста и избежал потопления лишь потому, что сел на мель у южного берега. Баттеридж вернулся на площадку у Хрустального дворца, откуда до него стартовало множество отчаянных аэронавтов, и на закате дня без происшествий загнал аэроплан в ангар, немедленно закрыв двери перед носом у собравшихся фотографов и репортеров.

– Слушайте сюда, ребятки, – заявил он, пока помощник запирал замок ангара. – Я до смерти устал, и зад у меня болит, как после седла. Мне сейчас не до выступлений: слишком вымотался. Моя фамилия – Баттеридж. Бат-те-ридж. Зарубите себе на носу. Я гражданин Британской империи. Отложим разговор до завтра.

И все-таки эпохальное событие удалось запечатлеть на паре расплывчатых снимков: вот помощник Баттериджа пробивается через наседающую толпу вооруженных блокнотами и фотокамерами молодых людей в котелках и крикливых галстуках, вот сам Баттеридж на пороге ангара – здоровяк с открытым, искаженным в крике на приставучих прислужников гласности ртом под густыми черными усами. Настоящая глыба, а теперь еще и самый знаменитый человек страны. В левой руке, как символ громкой славы, он держал мегафон.

### 6

Том и Берт Смоллуэйсы смотрели на возвращение аэроплана с гребня холма Бан-Хилл, откуда прежде нередко наблюдали за огнями Хрустального дворца. Берт пребывал в восторге, Том сохранял туповатое спокойствие, однако оба не подозревали, насколько глубоко плоды этого начинания проникнут в их собственную жизнь.

– Может, теперь старина Грабб больше будет заниматься магазином, – проронил Берт, – и сунет свою хваленую модель в печку. Правда, нас это не спасет, если мы не возместим ущерб Стейнхарту.

Берт был достаточно наслышан о проблемах воздушных полетов, чтобы сразу понять: эта пародия на пчелу вызовет у газет, говоря его словами, истерику. На следующий день истерика случилась точно по расписанию: страницы журнальных приложений чернели от поспешно сделанных снимков, текст трясло как в лихорадке, заголовки давились идущей изо рта пеной. На следующий день все стало только хуже. К концу недели газеты не столько публиковали новости, сколько орали во весь голос.

Главной темой, вокруг которой разгорелся ажиотаж, выступала выдающаяся личность мистера Баттериджа и неслыханные требования, которые он выдвинул в обмен на передачу тайны своего изобретения.

Ибо это действительно была тайна, и он тщательно ее лелеял. Баттеридж своими руками построил летательный аппарат в надежном укрытии ангаров Хрустального дворца, с помощью безразличных рабочих на следующий день после полета собственноручно разобрал его на части, кое-что спрятал, а остальное поручил неграмотным рабочим упаковать и куда-то отправить. Запечатанные ящики разошлись по мастерским на севере, востоке и западе страны. Части двигателя были упакованы с особой тщательностью. Вскоре стало ясно, что предосторожности были отнюдь не лишними: на фотографии и зарисовки аэроплана Баттериджа возник просто бешеный спрос. Однако он, однажды показав свое детище, берег секрет как зеницу ока. Изобретатель поставил вопрос ребром: желает ли страна знать секрет или нет? Он не уставал подчеркивать, что является гражданином Британской империи и мечтает лишь об одном: чтобы его детище исключительно и безраздельно принадлежало ей одной. Но только…

Дальше начинались затруднения.

Мистер Баттеридж, как выяснилось, был человеком, напрочь лишенным ложной скромности, да и неложной тоже. Он охотно давал интервью и отвечал на вопросы, правда, исключительно на темы, не связанные с воздухоплаванием, делился мнениями, критиковал, рассказывал о себе, позировал для фотографий и портретов – короче, всячески поддерживал интерес к собственной персоне на земном небосклоне. Опубликованные портреты подчеркивали в первую очередь могучие усы Баттериджа, а во вторую – свирепость характера, которая за ними скрывалась. Сложилось всеобщее мнение, что он мал ростом. Ни один крупный мужчина, считала молва, не мог иметь столь воинственного выражения лица, хотя в действительности рост Баттериджа составлял шесть футов и два дюйма при соответствующем весе. Более того, он крутил любовную связь такого вопиющего масштаба и в таких безнравственных обстоятельствах, что в целом чинная британская публика засомневалась и встревожилась, опасаясь, что попустительство в отношении этой интрижки, по-видимому, является неотъемлемым условием монопольного приобретения Британской империей секрета надежных воздушных полетов. Точных подробностей никто не знал, но дама сердца Баттериджа, как сообщалось, в порыве неосторожного благородства вышла замуж за – я цитирую одно из неопубликованных высказываний мистера Баттериджа – «дохлого хорька», и сей зоологический парадокс отравил ее благополучное положение в обществе с помощью юридического крючкотворства. Баттеридж с жаром говорил на эту тему, желая показать, сколь безупречно эта дама вела себя в сложных обстоятельствах. Пресса, всегда предпочитавшая определенную недоговоренность, попала в крайне неудобное положение: ее, конечно, интересовали подробности интимного свойства, коих требовали современные нравы, но не настолько же! Иметь дело с открытым нараспашку в порыве добровольной вивисекции сердцем Баттериджа и его пульсирующими ответвлениями, украшенными флажками патриотизма, было воистину щекотливой задачей.

Бедным журналистам приходилось терпеть. Баттеридж регулярно обнажал перед ними свой неистово бьющийся, наводящий оторопь орган. Большего зануду трудно было сыскать. Он с ходу отметал все попытки уклонения. Его, как он утверждал под запись, «оправдывала любовь».

– Но ведь это дело личного свойства, мистер Баттеридж, – возражали журналисты.

– Несправедливость, сэр, дело общественное. Мне без разницы, кому противостоять: учреждениям или отдельным лицам. Да хоть бы и всей вселенной! Я вступаюсь за женщину, которую люблю, сэр, женщину благородную и непонятую. И я намерен отстаивать ее честь перед всем светом, сэр!

– Я люблю Англию, – говорил он в другой раз. – Но пуританизм, сэр, ненавижу. Он переполняет меня отвращением. Меня от него тошнит. Взять хотя бы мой случай.

Баттеридж постоянно твердил о сердечных делах и требовал показывать ему тексты интервью перед опубликованием. Если случалось, что его любовное мычание не находило должного отражения, он не успокаивался, пока крупными, аляповатыми каракулями не вписывал пропущенное и еще кое-что в придачу.

Британская пресса пребывала в странном смущении: она никогда еще не сталкивалась со столь банальным и неинтересным романом. Мир никогда еще не воспринимал историю сумасбродной любви с меньшей охотой и симпатией. С другой стороны, изобретение мистера Баттериджа вызывало острейшее любопытство. Но в те редкие моменты, когда его удавалось отвлечь от защиты чести дамы сердца, он главным образом говорил со слезами на глазах и дрожью в голосе о своей мамочке и детстве. Мать всегда представала в его рассказах целой энциклопедией материнской добродетели по единственной причине: она была «почти шотландкой». Не совсем, но почти.

– Всем в себе я обязан матери, – уверял Баттеридж, – всем. Эх! Спросите любого человека, кто чего-то достиг, он вам скажет то же самое. Мы всем обязаны женщинам. Вот кто настоящий род человеческий, сэр. Мужчина – это не более чем морок. Придет и уйдет. Вперед нас увлекает только душа женщины!

И так без конца.

Что именно он хотел получить за свой секрет от государства и на что надеялся в таком деле, помимо денежного вознаграждения, открыто не обсуждалось. У непредвзятого наблюдателя складывалось впечатление, что Баттеридж вовсе не добивался какой-то награды, а пользовался уникальной возможностью, чтобы покричать о себе и покрасоваться у всех на виду. Поползли слухи, что он не тот, за кого себя выдает, что на самом деле он владелец захудалой гостиницы в Кейптауне, месте проведения секретных опытов, и украл чертежи у чрезвычайно нелюдимого, застенчивого изобретателя по имени Паллизер, приехавшего из Англии в Южную Африку с прогрессирующей чахоткой, где и умер. Так, во всяком случае, утверждала более прямолинейная американская пресса. Однако ни доказательств, ни опровержений истории публика не увидела.

Кроме того, мистер Баттеридж азартно влез в целый клубок разбирательств по поводу большого количества ценных денежных призов. Некоторые из них были учреждены за успешный полет на механической тяге еще в 1906 году. К моменту триумфа мистера Баттериджа немалое количество газет, соблазнившись беспомощностью первопроходцев воздуха, обязались выплатить в некоторых случая весьма солидные суммы первому, кто пролетит от Манчестера до Глазго, из Лондона в Манчестер, первые сто миль, двести миль по Англии и так далее. Некоторые прикрылись хитрыми отговорками и теперь артачились. Одна или две заплатили без возражений и усиленно напирали на этот факт. Мистер Баттеридж ввязался в судебные тяжбы с наиболее строптивыми из газет, в то же время неустанно продолжая горячую агитацию и ходатайства за то, чтобы правительство наконец выкупило его изобретение.

Однако несмотря на все перипетии внебрачной интриги, абсурдную увлеченность любовными делами, политические маневры, характер, несмотря на все крики и бахвальство, Баттеридж – и это все знали – оставался единственным владельцем секрета работающего аэроплана, который, как ни крути, представлял собой ключ к созданию будущей мировой империи. Увы, вскоре, к великому огорчению множества людей, в том числе Берта Смоллуэйса, стало ясно, что переговоры о приобретении драгоценного секрета британским правительством, если они вообще велись, находятся на грани срыва. Первым всеобщую тревогу объявила лондонская «Дейли реквием», опубликовав интервью под зловещим заголовком «Мистер Баттеридж разоткровенничался».

Изобретатель, если он таковым действительно являлся, в очередной раз излил душу.

«Я приехал с другого конца света, – сообщал он, как бы подтверждая правдивость кейптаунской истории, – привез родине секрет, который способен сделать ее владычицей мира. И какой прием я встретил? Престарелые вельможи воротят от меня нос! А мою любимую женщину третируют как прокаженную!»

«Я гражданин Британской империи, – продолжал громыхать он, добавив эту часть интервью от руки, – но и у сердца есть предел! На свете есть страны помоложе и поживее! Страны, не храпящие, булькая горлом, в пароксизме изобилия на ложе формализма и волокиты! Страны, которые не отринут идею мировой империи ради того, чтобы насолить незнакомому человеку и оскорбить благородную женщину, на чьей обуви они недостойны расстегивать крючки. Есть страны, не закрывающие глаза перед светом науки, не отдавшие себя во власть изнеженной снобократии, дегенератов и декадентов. Короче, попомните мои слова: есть другие страны!»

Эта речь произвела на Берта Смоллуэйса глубочайшее впечатление.

– Если секрет узна2ют немцы или американцы, – многозначительно сказал он брату, – Британской империи каюк. Ка-юк. Английский флаг, как говорится, будет стоить не дороже бумаги, из которой сделан.

– Ты бы не мог нам немного помочь сегодня утром? – прервала Джессика глубокомысленную паузу. – В Бан-Хилле вдруг всем позарез понадобилась ранняя картошка. Том в одиночку не справится.

– Мы живем на вулкане, – продолжал Берт, пропустив вопрос мимо ушей. – В любой момент может грянуть война. И какая война!

Берт зловеще покачал головой.

– Том, отнеси сначала вот это, – сказала Джессика и резко повернулась к Берту. – Так ты нам поможешь или нет?

– Пожалуй. У нас в магазине с самого утра не было ни души. Вот только угроза империи очень уж меня тревожит.

– Поработаешь – голова сама собой очистится, – пообещала Джессика.

И Берт отправился в мир перемен и чудес, согнувшись под бременем картошки и патриотической тревоги за отечество. Постепенно ощущение тяжести превратилось в раздражение на неудобный груз и ярко выраженную антипатию к Джессике.

## Глава II. Как у Берта Смоллуэйса начались затруднения

### 1

Ни Берту, ни Тому Смоллуэйсу и в голову не могло прийти, что удивительный спектакль, устроенный мистером Баттериджем в небесах, как-то повлияет на их судьбу и отделит их от миллионов соотечественников. Проследив с холма Бан-Хилл, как похожий на муху аппарат с вращающимися плоскостями, сияющий золотом на фоне заката, с жужжанием въезжает в ангар, они вернулись к лавке зеленщика, ютящейся под гигантской железной опорой монорельса линии Лондон – Брайтон, и возобновили разговор, прерванный триумфальным появлением мистера Баттериджа из лондонского смога.

Беседа протекала туго и безуспешно. Фразы приходилось выкрикивать из-за стонов и шума гироскопических автомобилей на Хай-стрит. Разговор шел по душам и на повышенных тонах. Для лавки Грабба наступили тяжелые времена, и хозяин в порыве финансового красноречия всучил половинную долю на магазин Берту, чьи отношения с работодателем уже некоторое время обходились без заработной платы и сохранялись на чисто приятельской, неформальной основе.

Берт пытался убедить Тома, что реформированное предприятие «Грабб и Смоллуэйс» открывает беспрецедентные, уникальные горизонты перед малыми инвесторами вроде него. Том проявил абсолютную невосприимчивость к бизнес-идеям, что стало для Берта некоторой неожиданностью. В конце концов, махнув рукой на финансовые перспективы, он воззвал к братской любви и сумел под честное слово одолжить у Тома соверен.

Бывшей фирме Грабба, ставшей фирмой «Грабб и Смоллуэйс», страшно не везло весь последний год, а то и дольше. Компания несколько последних лет едва сводила концы с концами, сохраняя налет романтической непредсказуемости, и занимала маленький магазин на Хай-стрит, украшенный крикливой рекламой велосипедов, выставкой звонков, брючных прищепок, масленок, насосов, сумочек для рам, футляров и прочих аксессуаров, объявлениями вроде «Прокат велосипедов», «Ремонт», «Бесплатное накачивание шин», «Бензин» и тому подобными вещами. Грабб и Берт были агентами нескольких малоизвестных велосипедных компаний, товарный запас магазина ограничивался двумя экземплярами, и время от времени им удавалось продать новый велосипед. Они также чинили проколотые шины и старались, хоть и не всегда удачно, ремонтировать все, что им принесут. Компаньоны также продавали линейку дешевых граммофонов и музыкальных шкатулок.

Однако главный стержень предприятия составлял прокат велосипедов. Это экзотическое занятие не подчинялось коммерческим или экономическим принципам, да и каким-либо принципам вообще. Для проката имелся запас женских и мужских велосипедов – неописуемый хлам, который они сдавали невзыскательным, легкомысленным клиентам, раззявам и простофилям, по номинальной ставке в один шиллинг за первый час пробега и шесть пенсов за каждый последующий час. В действительности, однако, никаких твердых цен не существовало, и мальчишки понастойчивее могли сторговать велосипед на час в комплекте с восторгом от рискованной езды за смехотворные три пенса, если только могли убедить Грабба, что это их последние деньги. Грабб кое-как регулировал седло и руль, получал от клиента, кроме тех, с кем был знаком лично, залог, капал масла и отправлял авантюриста на встречу с судьбой. Чаще всего любитель или любительница прокатиться возвращались сами, но иногда, в случае серьезной поломки, Берту или Граббу приходилось ехать и доставлять велосипед в мастерскую. Плата за прокат начислялась до возвращения инвентаря в магазин и высчитывалась из залога. Велосипеды редко покидали лавку в идеальном состоянии. Романтика подстерегала в виде болта регулятора седла со сбитой резьбой, ненадежных педалей, провисающей цепи, разболтанных креплений руля, но главным образом – тормозов и шин. Давя на педали, бесстрашный ездок извлекал из механизма постукивания, позвякивания и подозрительные ритмичные скрипы. Потом заедало звонок, или на склоне отказывали тормоза, или проваливалась стойка седла, отчего оно неожиданно для седока соскальзывало на три-четыре дюйма вниз, или разболтанную цепь заклинивало на шестерне, когда велосипед летел под гору, вызывая аварийную остановку, сопряженную с полетом водителя через руль, а иногда с громким хлопком либо с тихим шипением испускало дух колесо.

Когда клиент, превратившийся в озлобленного пешехода, возвращался в мастерскую, Грабб пропускал все жалобы мимо ушей и угрюмо осматривал велосипед.

– Кто же так ездит? – для начала говорил он, после чего мягко приводил доводы рассудка: – Вы думаете, велосипед возьмет вас на ручки и понесет сам? Надо же мозгами шевелить! Это как-никак механизм.

Подчас процесс удовлетворения жалоб требовал немалого красноречия, граничил с рукоприкладством и порядком изматывал нервы; впрочем, в те прогрессивные времена, чтобы заработать на жизнь, иногда приходилось пошуметь. Дело вообще требовало больших усилий, но все-таки прокат давал постоянный доход, пока однажды все стекла в витрине и дверях не разбили, а товар на витрине не повредили и не раскидали два чересчур критично настроенных, презревших риторику клиента. Ими оказались два дюжих, неотесанных кочегара из Грейвзенда. Одному не понравилось, что у него на ходу отвалилась левая педаль, второму – что спустила шина. И то и другое по стандартам Бан-Хилла было мелким, пустячным происшествием, вызванным исключительно грубым обращением клиентов с вверенным им деликатным имуществом. Кочегары наотрез отказывались видеть несостоятельность своих методов решения споров. Разве можно убедить хозяина проката в том, что он выдал негодный велосипед, швырянием насоса внутри мастерской или целой пригоршни звонков в ее витрину? Грабба и Берта такие методы не убедили и вызвали у них лишь раздражение и досаду. Пришла беда – отворяй ворота: неприятный инцидент привел к бурной разборке Грабба с хозяином арендованного помещения по вопросу о нравственных аспектах его поведения и юридической ответственности за восстановление выбитых стекол. В итоге Граббу и Смоллуэйсу пришлось возместить убыток и под покровом ночи предпринять стратегический отход на новые позиции.

Об этих позициях они подумывали не первый день. Запасным вариантом была маленькая, похожая на сарай мастерская с витриной из прессованного стекла и всего одним помещением, расположенная на крутом повороте дороги у подножия холма Бан-Хилл. Там друзья продолжали мужественно терпеть нужду, отбиваясь от назойливого домогательства изгнавшего их домовладельца, надеясь на удачу, которую должно было принести необычное расположение лавки. Увы, здесь их тоже подстерегало разочарование.

Шоссе из Лондона в Брайтон, пролегавшее через Бан-Хилл, подобно Британской империи или английской конституции приобрело свою важность постепенно, начиная с пустяков. В отличие от дорог в Европе, английские шоссе никогда не подвергались организованным попыткам их выровнять или выпрямить, чем объясняется их особая живописность. Старая Хай-стрит Бан-Хилла в самом конце спускалась на восемьдесят или сто футов под углом в семьдесят градусов, поворачивала под прямым углом направо, описывала дугу в тридцать ярдов до кирпичного моста, перекинутого через пересохшую канаву, некогда служившую руслом Оттерберна, затем резко поворачивала еще раз направо мимо густой рощицы и только тогда продолжалась как обычное, прямое, дружелюбное шоссе. Еще до того, как новая мастерская Берта и Грабба была оборудована, рядом с ней произошло две аварии – с конным фургоном и велосипедистом, и, если говорить честно, оба компаньона надеялись, что за ними последуют новые.

Поначалу такая вероятность обсуждалась в шутливых тонах.

– Идеальное место, где можно неплохо заработать на курах, бегающих через дорогу, – поделился мыслью Грабб.

– На курах не разбогатеешь.

– Заведем кур, пусть их давят, а водители будут платить.

Переехав на новое место, приятели вспомнили этот разговор. О курах, однако, не могло быть и речи, для них не оставалось места, если только не устраивать курятник прямо в мастерской. Вдобавок магазин с витриной из прессованного стекла выглядел современнее прежнего.

– Рано или поздно в витрину въедет какой-нибудь автомобиль, – предположил Берт.

– Точно! Компенсацию запросим. Я не против наезда, даже если меня самого как следует тряхнет.

– А тем временем, – лукаво ухмыльнулся Берт, – я заведу собаку.