Х. Д. Карлтон
Охотясь на Аделин

H. D. Carlton

HUNTING ADELINE

(Cat and Mouse Duet Book 2)

Печатается с разрешения автора

Русификация обложки Юлии Данилиной

Исправленное издание

Спасибо фанатам за помощь

Copyright © Hailey Carlton, 2021

© Войтикова Л., перевод на русский язык

© В оформлении макета использованы

материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается моей тревожности,

Потому что в этот раз она действительно испытывала меня на прочность,

но я все равно надрала ей задницу.

Плейлист

Story of the Year – Miracle

Sophie Simmons – Black Mirror

Klergy – No Rest for the Wicked gavn! – Crazy

Bad Omens – The Death of Peace of Mind

A. A. Bondy – Skull & Bones

Echos – Saints

Jacqui Siu – Danger

Young Summer – Will It Ever Be the Same

MJ Cole & Freya Ridings – Waking Up

Skillet – Monster

Zero 9:36 – Tragedy

Skylar Grey (feat. Eminem) – Kill for You

Aaron Camper – Hypnotizing

Gavin Haley – Sad Season

Glimmer of Blooms – Can’t Get You Out of My Head

Ghostly Kisses – Spellbound

Echos – Guest Room

Red – Let It Burn

Важно:

Некоторые из вас уже знают, что первая книга дилогии, «Преследуя Аделин», была изъята из публичного доступа из-за ее мрачного содержания, но вы по-прежнему можете приобрести ее на моем сайте. Поскольку понять события, происходящие в новой книге, без нее будет невозможно.

Эта книга содержит очень мрачные триггерные ситуации с рейтингом от R до NC-21, происходящие НЕ между главными персонажами. Достаточно креативно, деточка?

Некоторые сцены могут оказаться слишком подробными, так что, пожалуйста, будьте осторожны. В книге также присутствуют описания насилия и сексуального принуждения, откровенные сексуальные сцены, торговля людьми, посттравматическое стрессовое расстройство, а также очень специфические кинки, связанные с кровью, ножами, унижением и сомнофилией.

Эта часть значительно мрачнее первой.

Поэтому, пожалуйста, отнеситесь к предупреждениям со всей серьезностью.

Ваше психическое здоровье важно.

Примечание автора:

Если вы ожидаете быстрого воссоединения героев, то эта книга не для вас.

Но не волнуйтесь, менее пикантной от этого история не становится.

Часть первая

Выпустите меня. Выпустите меня.

Выпустите меня.

Пожалуйста пожалуйста пожалуйста

ПОЖАЛУЙСТА

ПОЖАЛУЙСТА

ПОЖАЛУЙСТА

ПОЖАЛУЙСТА

ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА

Глава 1
Бриллиант

Запах. Первое, что я чувствую, когда прихожу в себя. Хотела бы я, чтобы это было что-нибудь другое; меня сразу же накрывает запах человеческого тела, резкого одеколона и того, что можно охарактеризовать как вонь воплощения зла на земле.

Следом включается мое шестое чувство, оно шепчет об осторожности и необходимости срочно что-то предпринять.

Я в опасности.

Этот шепот постепенно превращается в крик, визгливый и оглушающий, наполняющий мое тело душераздирающей паникой. Адреналин подскакивает, и мне едва хватает здравого смысла не выдать себя, остаться незаметной, насколько это вообще сейчас возможно.

Медленно приподнимаю покрытые коркой веки и встречаюсь с непроглядной темнотой. Лишь через секунду до меня доходит, что на моих глазах повязка.

Затем блаженное бесчувствие, с которым я очнулась, заканчивается, и у меня перехватывает дыхание от всепоглощающей боли, охватывающей мое тело абсолютной агонией.

Боже, так вот каково это – быть живым? Это точно не может оказаться смертью. Потому что нельзя чувствовать такое, если ты умер. И пусть я влюбилась в своего преследователя, будь я проклята, если мне не уготовано место на небесах.

Это дерьмо я еще как заслужила.

Раскалывается голова, но я продираюсь сквозь боль и пытаюсь вспомнить, что же, черт возьми, со мной произошло. Смутно припоминаю сообщения от Дайи, в которых она просит приехать к ней. Мое беспокойство от того, что она не отвечала на мои звонки. То, как я сажусь в машину, свет фар, панику, толчок, а потом – ничего.

И теперь я здесь… где бы это ни было. Не в безопасности.

Боже, а Дайя ли мне вообще писала? Неужели с ней тоже что-то произошло?

От этой мысли накатывает еще одна волна паники. В моей голове разворачиваются и тут же обрываются всевозможные сценарии, до тех пор пока я полностью не превращаюсь в смесь тревоги и отчаяния. Прямо сейчас она может быть ранена или в серьезной беде.

Черт! – Я сама ранена и в серьезной беде… и понятия не имею, как, черт возьми, собираюсь из всего этого выбираться.

Мое дыхание учащается, а сердце бьется так сильно, что мне физически больно, когда оно ударяется о грудную клетку. Все мои силы уходят на то, чтобы не закричать.

Где я, черт возьми, нахожусь?

Где Зейд?

Я различаю приглушенные голоса, которые становятся все громче, но они заглушаются звоном в ушах. Прислушиваюсь, пытаюсь разобрать хоть что-нибудь, кроме биения своего сердца и боли, разрастающейся в теле.

Оказывается, у агонии тоже есть голос, и он чертовски громкий.

– Зейд будет искать ее, – произносит один из мужчин. – Но, когда мы доберемся до Гаррисона и избавимся от фургона, все будет на мази. Мы довезем ее быстро.

Током ударяет точечное воспоминание: меня вытаскивают из машины – и боль от осколков стекла и металла, впивающихся в мою кожу. Так вот почему у меня так горит спина.

Мать твою, очевидно же, что меня похитили. Должно быть, дело рук Сообщества. Зейд ведь говорил, что они нацелились на меня, а еще я знаю, что он повсюду расставил своих людей на территории поместья Парсонс. Должно быть, они использовали Дайю, чтобы выманить меня, а значит, велик шанс, что ее похитили тоже.

Черт, я просто идиотка.

У меня и мысли не мелькнуло, что это может оказаться ловушкой, когда Дайя не отвечала на мои звонки. А я так сильно стремилась примчаться к ней – вдруг она ранена или в беде, – что даже не догадалась позвонить Зейду. Это могло спасти не только меня, но и Дайю.

К моему горлу подкатывает всхлип, и я зажмуриваюсь. Сквозь ресницы проскальзывает слеза, и грудь сотрясается от напряжения. Это все моя вина.

Зейд бесконечно предупреждал, что за мной охотятся, а я угодила в первую же ловушку, которую они поставили.

Ты такая идиотка, Адди. Такая гребаная идиотка.

– Ты правда думаешь, что нам удастся ее спрятать от него? Мужик, это же долбаный Зейд, – отвечает второй мужчина с легким латиноамериканским акцентом.

– Мы просто доставляем Сообществу то, что они просят. Кого ты боишься больше? Их или Зейда?

Черт, это действительно было чертово Сообщество. Я предполагала, но теперь слышу подтверждение своими ушами, и в кровь выбрасывается новая порция адреналина.

Понятия не имею, как меня затянуло в это дерьмо, но нужно выбираться из него; мне здесь не место. Мне нравятся салатики из овощей и фруктов. Здоровое питание, которое не столкнет мою машину в кювет и не продаст в рабство.

– Я бы предпочел не выбирать, – бормочет второй.

Раздается звук, будто по чьему-то плечу или спине хлопает рука, словно успокаивая собеседника.

– Жаль, что выбора у тебя нет, Рио. В любом случае. Эта девчонка стоит миллионы. Я имею в виду, у нас тут настоящий чертов бриллиант. Только представь это, мужик: девушка самого Зейда, единственная и неповторимая, на сцене аукциона. Знаешь, сколько у него недоброжелателей? Да народ будет драться за шанс сделать его девочку своей маленькой игрушкой. Я получу свою долю от Макса, а тебе все расходы компенсирует Сообщество, я уверен. Нас ожидает чертовски роскошная жизнь. – Он разражается гиеноподобным смехом. – Да я смогу купить себе собственный гребаный остров, когда мы получим денежки!

Пока я слушаю, как этот человек говорит обо мне словно о доме, выставленном на продажу, на меня накатывает гнев.

– Твое представление о комфорте, должно быть, сильно отличается от моего. Пока речь идет о ней, нам не стоит высовываться. По крайней мере, пока жив Зейд, – отвечает тот второй, Рио.

Его имя звучит знакомо, и мне кажется, я смутно припоминаю, как кто-то выкрикивал его имя сразу после того, как меня протаранили на дороге.

– Не волнуйся так, чел. У нас будет фора благодаря ритуалу, который состоится сегодня вечером, и, я уверен, так или иначе в конце концов Сообщество уничтожит Зейда. Они защитят нас.

Насмешливое фырканье – единственный ответ, который я слышу.

Господи Иисусе, а ведь у меня по-настоящему серьезные проблемы. На мои глаза наворачиваются слезы, и, как бы я ни старалась, никакие уговоры не помогают: они льются из-под моей повязки подобно двум рекам.

Мне едва удается сдержать рыдания, грозящие вырваться наружу, когтями прокладывающие себе путь из моего горла.

Сделай глубокий вдох, Адди. Чему тебя учил Зейд?

Требуется несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, но в конце концов я слышу его голос внутри себя.

Оставь какие-нибудь следы.

Стиснув зубы, я медленно сжимаю свои волосы рукой и тяну – до тех пор, пока не отрываю клок. Эти острые уколы боли – ничто по сравнению с болью в теле.

Действую медленно и осторожно. С завязанными глазами я даже не знаю, могут ли они меня видеть. Их может насторожить любое движение.

Шевелю пальцами, пока оторванные пряди не отделяются от них.

И в тот момент, когда я снова сжимаю свои волосы в кулаке, машина внезапно наезжает на какую-то особенно глубокую выбоину на дороге, и я вскрикиваю.

Мои похитители в этот момент молчали, но мне сразу же кажется, что тишина в считаные секунды становится еще более смертельной.

– Добро пожаловать в страну живых, солнышко, – поет один из мужчин. Это первый, тот, который назвал меня Бриллиантом.

– Куда вы меня везете? – спрашиваю я; голос хриплый и грубый.

– В твой новый дом, ну, временный дом, – поправляется он. – Твой постоянный новый дом тебе предоставит тот, кто заплатит больше других. – Он усмехается, будто я собака из приюта, которую вот-вот заберет любящая семья.

– Супер, – хриплю я. – Похоже, я сорвала джекпот.

Кто-то из них безрадостно смеется, в этот раз, кажется, Рио.

– Не растеряй свой юмор, куколка. Там, куда ты направляешься, он тебе пригодится.

И прежде, чем я успеваю открыть рот, чтобы ответить, я ощущаю укол в руку, а потом распространяющееся по венам жжение.

Резко втягиваю воздух. И это последний вдох, который я успеваю сделать перед тем, как меня заглатывает тьма.

– Жизненные показатели нестабильны, давление падает. Нужно поставить ей капельницу.

Я вздрагиваю; незнакомый голос искажается звоном в моих ушах.

В каждой частичке моего тела пылает агония, однако мне кажется, что я где-то под водой, отчаянно пытаюсь всплыть на поверхность и в то же время отталкиваюсь от нее, потому что знаю: там боль только усилится. Я вся окутана огненной пеленой, мои нервные окончания лижет пламя, и чем ближе я к сознанию, тем ярче огонь.

Чувствую быстрый укол в руку, слышу приглушенные голоса с разных сторон.

– Вывих плеча, травма головы, рваные раны по всему телу.

Мужской голос затихает, а потом мой слух снова проясняется из-за резкого окрика, который проносится по моему позвоночнику волной мурашек.

– Черт возьми, Рио, это тебе не гребаная больница, где есть все необходимое оборудование! Насколько я понимаю, у нее может быть внутреннее кровотечение прямо сейчас.

– Да ладно тебе, мужик, совсем недавно она была в полном порядке, – отвечает другой, однако в его голосе слышится нотка беспокойства. Напарник Рио, наверное.

– В порядке? Я понятия не имею, какие повреждения она могла получить. Как минимум ударилась головой. Так что теперь у нее может быть кровоизлияние в мозг, и она умрет через несколько секунд. Так вы найдете мне томограф или как?

Ответа не последовало, и он пробормотал:

– Так я и думал.

Край моего сознания лижет темнота, угрожая утащить обратно под воду. Я стону, и мои веки открывают чьи-то пальцы. Вспыхивает яркий свет, но я почти не замечаю его.

– Мисс, вы можете сказать, что именно у вас болит?

Свет загораживает пожилой мужчина, нависающий надо мной. Его лицо расплывается, однако я все же различаю седые волосы, пышные усы и бледно-голубые глаза.

Я разлепляю губы, но язык прилипает к небу.

Господи, что же они мне вкололи? Что бы это ни было, оно дезориентирует меня и вызывает чертовское головокружение.

– Я знаю, вам сейчас очень больно, но мне нужно, чтобы вы сказали, где болит.

Везде. У меня чертовски болит везде.

– Мое… плечо, – наконец хриплю я. – Голова.

– Еще? Грудь, желудок?

– Спина, – задыхаюсь я, снова вспоминая, как меня вытаскивали из моей машины. Мою спину как будто натерли на сырной терке.

– Это все? – напирает он.

Киваю, его расспросы утомляют меня. Миллион других мест тоже болит, но моя энергия иссякла, я устала.

– Я вколю анестезию и приведу вас в порядок, хорошо?

Зрение проясняется, и лицо мужчины становится четким. Как и другой человек, стоящий позади него, который переминается с ноги на ногу и наблюдает за нами.

Пора спать, принцесса.

У него темные бездонные глаза и злая ухмылка. Рио. Это он тащил меня из машины. Отголоски того разговора ускользают от меня, но я точно знаю, что было что-то еще. Из-за непрекращающегося стука в моем черепе думать не получается.

Мои глаза начинают что-либо различать, но тут же зрение снова затуманивается, а веки тяжелеют. И я не могу бороться с непреодолимым желанием просто закрыть их.

Я не хочу бороться. Не в тот момент, когда это дает возможность избавиться от боли.

Адди, детка, мне нужно, чтобы ты боролась ради меня, хорошо? Мне нужно, чтобы ты выжила, а я тебя найду.

– Насколько сильно она пострадала?

Этот вопрос вытаскивает меня из бездонной ямы, в которой я плаваю и где, кажется, живет лишь воображаемый голос Зейда. Он не настоящий – на самом деле нет никакого голоса. Но он кажется таким реальным. Таким успокаивающим, что хочется остаться там, где я могу его слышать, подольше.

– А ты как думаешь, насколько все плохо? Ты отправил ее машину в кювет.

Громыхает гневный ответ, а по телу разливается тупая боль. Слышу вздох, и пожилой мужчина продолжает:

– На ее спине останется несколько шрамов от стекла. Вам повезло, раны были довольно чистыми, так что шрамы будут не слишком уродливыми.

– Это снизит ее стоимость, – бормочет голос, слишком тихо, чтобы различить, кто именно это сказал.

– Заткнись, а? Ты получишь деньги независимо от этого. Чего нагнетаешь?

– Ммм, может быть, потому, что из-за твоего тупого косяка я рискую своей жизнью? Господи, Рио, я ж не знал, что она пострадает так сильно.

Что бы Рио ни собирался сказать, его прерывает незнакомый голос – должно быть доктора.

– У нее тридцать швов между двумя большими ранами, потому что кто-то волок ее по острому металлу и стеклу. Ожидать, что это не повлечет за собой никаких необратимых повреждений, было нельзя, – произносит он, явно принимая сторону напарника Рио.

– Проклятье, Рио. Ты ведь понимаешь, что это деньги из моего гребаного кармана? Я попросил тебя о помощи, а не чтобы ты запорол все дело.

– А как, черт возьми, ты хотел, чтобы я ее вытащил, а? Поднял машину, как будто я гребаный Супермен, или откатил в сторону, чтобы героически вынести ее на руках?

Рио сплевывает.

Грудь сдавило. Его грубый голос кажется скрежетом ногтей по меловой доске, и я уже слишком часто приходила в себя из-за этого проклятого звука. И каждый раз – суровое напоминание о том, в какой кошмар меня затянуло и что я все еще не имею ни малейшего представления, как из него выбраться.

– Если бы ты не стукнул ее машину так сильно, ничего этого бы не было, кусок ты дерьма.

– А если бы ты не был так обдолбан и не орал мне в ухо, то мог бы сам сесть за руль, как и предполагалось.

– Джентльмены, давайте сделаем передышку. Она пришла в себя. Ее артериальное давление повышается.

Мое дыхание замирает, но я и не пытаюсь особо притворяться. Медленно открываю глаза и вижу троих мужчин, рассматривающих меня так, словно я подопытная крыса в каком-то эксперименте.

Чертовски ужасном эксперименте.

Сначала мой взгляд наталкивается на пару темных глаз. Почти черных и безжизненных из-за отсутствия теплоты в них. Смуглую кожу покрывают татуировки; мое внимание сразу же привлекают лавровые листья по обе стороны его горла. На нем кожаная куртка на молнии, однако на кистях и всех пальцах видны черные чернильные вихри, указывающие на то, что, скорее всего, он весь в татуировках. У этого парня резкие угловатые черты лица, густые изогнутые брови и шрам, прорезающий боковую часть его черепа с аккуратно выстриженными черными волосами, что завершает его почти дикарский образ. Он мог бы показаться привлекательным, если бы на его лице не было написано, что он предпочел бы видеть меня мертвой.

Мой взгляд перемещается на парня рядом с ним; этот выглядит мрачно, на лице рубцы, видимо от употребления наркотиков. На сальных волосах кепка, из одежды – грязный женский свитер и слишком большие штаны. Узнаю в нем второго похитителя.

И, наконец, вижу третьего, как я предполагаю, врача. У него седые волосы, голубые глаза, пышные усы и лицо, изрезанное морщинами. Его взгляд гораздо мягче, соответствующий тону, которым он говорит. Но что-то с ним не так. Во мне бьется глубокое, пронизывающее, но пока неопределенное предчувствие.

Отвожу глаза; где-то внутри меня поселяется холодная дрожь. Тупая пульсирующая боль становится более резкой, но все равно не настолько сильной, какой была, когда я очнулась в том фургоне. Какими бы обезболивающими они меня ни накачали, должно быть, их действие ослабевает, и я не прочь попросить еще.

Каждая мышца болит так сильно, что кажется, будто вокруг моих костей образовался твердый панцирь. Я чувствую невероятную тяжесть, каждое движение причиняет боль.

Но я все равно осматриваюсь. Мы находимся в какой-то темной комнате с белыми стенами. И здесь… стерильно. Не так, как бывает в больнице, где я ожидала оказаться, но это точно не подземелье.

Не знаю, почему я вообще ждала чего-то подобного.

Грязно-белые стены, серебристые шкафчики вдоль почти каждой из них и бетонный пол. Рядом с больничной койкой стоит большой металлический стол с чашей и разными инструментами, разложенными на заляпанной кровью ткани.

Повсюду какие-то аппараты. И хотя я не знаю, для чего предназначено большинство из них, пищащий прибор возле меня, который мониторит жизненные показатели, мне знаком, как и капельница, воткнутая в мою руку.

Врач поднимает бумажный стаканчик со столика рядом с моей койкой и протягивает мне.

– Выпейте медленно, – инструктирует он.

Дрожащими руками я принимаю стаканчик и отпиваю. Холодная вода в нем ощущается словно лед, приложенный к ожогу, и я испытываю болезненное облегчение.

Потом замечаю, что до пояса прикрыта шершавым белым одеялом, и когда смотрю вниз, то вижу, что на мне лишь светло-голубая больничная сорочка.

Почему-то именно это и кажется мне самым страшным. Они видят, как реагирует мое тело на холод.

Заметив, куда устремлены мои глаза, доктор подает голос.

– Я прошу прощения за вашу одежду. Мне пришлось срезать ее с вас, чтобы правильно оценить ранения и оказать надлежащую помощь.

– Можешь благодарить Рио, – бурчит себе под нос угрюмый тип. Достаточно громко, чтобы я смогла услышать его, несмотря на страх, непрерывно бурлящий в моей крови.

– О, заткнись уже, Рик, – огрызается Рио, и его акцент становится чуточку заметнее со звучащей в голосе яростью. – Или я сам тебя прикончу, и, в отличие от твоего драгоценного бриллианта, тебя никто не хватится.

Это чувство… этот ужас, не похожий ни на что, когда-либо испытываемое мной раньше. Он не похож на страх, который вызывал во мне Зейд, и уж точно далек от того дешевого кайфа, который я получаю от домов с привидениями и страшных фильмов. Вот что я ощущаю, когда понимаю, что на этот раз вляпалась по-настоящему.

Меня выдает монитор, писк усиливается, и врач начинает поглядывать на него с беспокойством.

Я почти ничего не помню из того, что происходило после того, как они вытолкнули мою машину с дороги. Но смутно помню лицо Рио, нависающее надо мной после того, как он выволок меня из машины, его движущиеся губы. Однако то, что он сказал тогда, ускользает от меня. Все, кроме трех слов.

Пора спать, принцесса.

– Где я? – шепчу я, а затем начинаю кашлять, освобождая горло от мокроты.

– В гребаном Ритц-Карлтоне, принцесса. А ты думаешь где? – рычит Рио со все еще искаженным от гнева лицом.

Рик бросает на него осуждающий взгляд, но держит рот на замке, явно принимая угрозу Рио всерьез.

То, что Рио облажался, очевидно, и какая-то часть меня надеется, что они и правда его убьют.

– Меня зовут доктор Гаррисон, – представляется седовласый мужчина, намеренно заслоняя от меня Рио.

Я сглатываю и продолжаю молчать. Если этот урод ожидает, что я назову ему свое имя, будто у нас какое-то чертово интервью, то пусть засунет свою капельницу себе в зад.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он, делая шаг ближе. Я вздрагиваю, и прежде, чем я успеваю озвучить ему, что именно я чувствую, видимо предугадав мой надвигающийся остроумный ответ, доктор Гаррисон продолжает: – Думаю, болит голова. Что насчет тошноты?

Я поджимаю губы. Наверное, и к лучшему, что он сменил тему разговора. Если я дам волю своему языку, наверняка меня просто убьют.

Это не сойдет мне с рук, как в случае с Зейдом, хотя я все еще считаю выражение «сойдет с рук» очень субъективным. Даже когда он впервые заявил о себе и напугал меня до полусмерти, у меня всегда было это странное ощущение безопасности; когда я жала на его кнопки, в глубине души я была точно уверена, что Зейд ни за что не причинит мне настоящего вреда. Это обрело смысл только теперь, когда он сумел проложить путь в мою жизнь.

Этот человек невероятно опасен… для всех, кроме меня. Даже когда направил в меня заряженный пистолет и воспользовался им не по назначению.

Но эти люди? Они не просто не побоятся причинить мне боль, но и убьют.

– Тошнота есть, – хрипло выдавливаю я.

Доктор Гаррисон начинает возиться с капельницей, заменяя опустевший пакет на новый. Надеюсь, с морфином.

Допиваю остатки воды в стаканчике, но это мало помогает справиться с сухостью в горле. Сколько бы раз я ни облизывала свои потрескавшиеся губы, влаги по-прежнему недостаточно.

– У вас довольно неприятное сотрясение мозга. А значит, придется внимательно за вами последить. Я хочу быть уверен, что хуже не станет. – Он бросает на парочку за своей спиной неприязненный взгляд, и у меня возникает ощущение, что этот вопрос они уже успели обсудить.

Мой рот автоматически открывается, чтобы сообщить ему, чтобы он не тратил свое время, ведь те двое уж точно позаботятся, чтобы мне стало хуже.

Словно почувствовав мое намерение, Рио рычит:

– Только попробуй. – Его голос звучит жестко и угрожающе, намеренно привлекая мое внимание. – Даже если мозги пострадают, вагина у тебя все равно останется исправной.

Мой рот захлопывается, и я перевожу взгляд обратно на доктора Гаррисона. Он сжимает губы в плотную белую линию, судя по всему нисколько не впечатлившись грубостью Рио.

Держи рот на замке, Адди. Мы ведь только что это обсуждали, тупица.

– Вы получили серьезную травму, и несмотря на то, что говорят другие, – он снова бросает на Рио недовольный взгляд, – нам вы нужны в хорошей форме.

Моя хорошая форма им нужна, чтобы я хоть чего-то стоила. Однако если речь идет о моей выгоде, спорить я не собираюсь. Выздоровление подразумевает восстановление сил для побега.

Облизнув губы, я уточняю:

– Какой сегодня день?

– Ты правда думаешь, это важно? – рявкает Рик. – Тебе запрещено задавать вопросы.

Я изо всех сил стараюсь не огрызнуться в ответ. Мои губы дрожат от острого желания выплеснуть на них гадкие и полные ненависти слова. Но мне удается промолчать.

– Сегодня четверг, – отвечает доктор Гаррисон, не обращая внимания на злой взгляд этого мрачного типа.

Четверг…

С момента автомобильной аварии прошло пять дней.

Зейд уже должен был начать меня искать. Скорее всего, он не в себе и на взводе… Боже, наверное, он поубивает кучу народа. Нет, он точно будет убивать. И когда мои губы складываются в улыбку, я понимаю, что этот человек действительно развратил меня.

– Что-то смешное? – спрашивает Рик.

Я гашу ухмылку и качаю головой, однако единственное, о чем я могу думать, это о том, что, несмотря на мою возможную смерть, все эти люди тоже умрут. И конец их будет намного мучительнее, чем мой.

По мере того, как мои фантазии о Зейде, который будет сеять смерть и хаос, пускают во мне корни, веки начинают тяжелеть, а усталость усугубляется тем слабым всплеском адреналина, что я испытала.

Все трое внимательно наблюдают за мной, и даже в моем разбитом состоянии не нужно быть медиком, чтобы догадаться: то, что мне дали, не морфин.

Мой взгляд падает на Рио, и веки непроизвольно закрываются, прежде чем я снова их открываю. Его губы кривятся в уголках, и в этих темных ямках клубится сухое веселье.

– Пора спать, принцесса.

8 июня 2008

Что я, черт побери, сделала, чтобы заслужить это? Мне всего лишь двадцать лет. ДВАДЦАТЬ. А теперь я должна умереть. Боже.

Но все, о чем я могу думать, – это что будет с моей маленькой сестренкой. Мама не станет заботиться о ней.

Твою мать, значит, моя сестра тоже скоро умрет.

Знать это намного мучительнее всего, что эти люди делают со мной. Мучительнее того, что делает со мной Франческа.

Это всего лишь тело. Они не могут сломить мой дух, ведь я и так уже сломлена.

Молли

Глава 2
Охотник

Люди удивляют меня нечасто.

Я ожидаю худшего от всех, даже от себя. Особенно от себя.

Но когда сквозь туман агонии, кружащий мою голову, раздается этот голос, я испытываю лишь удивление, а потом ощущаю холодное прикосновение металла к затылку.

– Рада, что ты смог разобраться, Джейсон Скотт. А теперь подними руки, иначе эта пуля окажется в обеих ваших гребаных головах.

Лицо Джея застывает, его глаза расширяются, а голос полон искреннего недоумения, когда он произносит:

– Ты?

– Ага. Я.

Твою мать…

Мой разум мечется, перебирая в памяти каждую нашу встречу, в попытках понять, как я, черт возьми, мог упустить это – упустить то, что все это время волком в овечьей шкуре была она.

Она так чертовски хорошо играла свою роль.

– Знаешь, вот это действительно задело мои чувства, – выдавливаю я, стиснув зубы так сильно, что даже запульсировала челюсть.

– И почему у меня такое ощущение, что ты переживешь?

Откуда-то слева от меня доносится протяжный мужской крик, но того, кто кричит, скрывает плотная завеса дыма от взорвавшейся бомбы, которая и отбросила меня к каменному алтарю. Тому, который они использовали в своих жертвенных ритуалах.

Понятия не имею, какие именно повреждения я получил при ударе, но если нарастающая боль во всем теле о чем-то и говорит, так это о том, что мне срочно нужно в больницу.

И мне не требуется никакая гадалка, чтобы догадаться, что в ближайшем будущем ничего подобного мне не светит.

Искусственная подземная пещера, в которой мы находимся, по-прежнему объята хаосом, раздающиеся повсюду вопли агонии и ужаса эхом отражаются от каменных стен, многократно усиливая стук внутри моего черепа.

В этой самой дыре Сообщество и приносит в жертву детей. Здесь же новые его члены проходят некое посвящение, чтобы быть принятыми в клуб, который затем в огромных количествах поставляет им невинных для изнасилований и убийств.

Девять месяцев назад в даркнете появилась первая видеозапись такого ритуала. С тех пор я пахал день и ночь, чтобы найти дорогу сюда.

И наконец мне удалось.

Но, судя по всему, Сообщество предвидело мое появление, и они подготовились.

Дэн – человек, благодаря которому я и попал сюда, – как-то упоминал, что они вычислили крысу, сливавшую видео.

Однако я был слишком увлечен, чтобы догадаться, что появившийся после этого в Сети ролик был ловушкой. Ролик, который выложили специально, зная, что я непременно его увижу и отыщу дорогу в этот клуб. Они заманили меня, чтобы убрать.

– Ты стоил мне одной девочки, Зейд, – произносит сучка за моей спиной.

– Похоже, ты знала, на какой риск шла, – отвечаю я.

Мне больно даже дышать, и боль нарастает с каждой секундой.

Надеюсь, что девочку на алтаре, которую собирались принести в жертву мне и еще трем типам, успели унести отсюда до прогремевшего взрыва. Я доверил ее одному из своих людей, Майклу, но понятия не имею, удалось ли ему.

– Подъем, оба. Вы идете со мной.

– Может быть, я сейчас немного не в форме, но не думай, что я не убью тебя при первой же возможности, – предупреждаю я, едва не застонав от боли, пронзившей мою спину.

Черт, больше всего на свете я хотел бы, чтобы это дерьмо работало как в кино, где можно просто взорвать бомбу и спасти весь мир сразу.

– Ты не сделаешь этого, Зейд. Хочешь знать почему?

Я замираю, в животе у меня уже зарождается неприятное предчувствие. Словно передо мной только что распахнулись челюсти огромной акулы, а мое сердце – это ничего не подозревающий пловец, которого вот-вот проглотят. Лучше бы ей не говорить того, что, как я думаю, она, черт побери, сейчас скажет, или я слечу с катушек.

Мой голос смертельно спокоен, когда я предупреждаю:

– Клянусь всем святым, я разорву тебя на части, если ты хоть пальцем тронешь мою девочку.

Ее молчание в ответ говорит о многом, и все вокруг меня погружается во тьму. Мое зрение гаснет, и на меня обрушивается цунами ярости. Я сжимаю кулаки, пытаясь восстановить контроль над собой.

– Зейд.

Меня грызет срочная необходимость встать и отправиться на поиски моей маленькой мышки. Я должен найти ее, прямо сейчас – пока они не увезли ее слишком далеко.

– Зейд.

Кто знает, как она уже далеко? Насколько сильно ранена?

Мое тело цепенеет от одной этой мысли, в голове сразу возникают образы того, что с ней могли сделать. Если они посмели тронуть ее…

– Мать твою, ЗЕЙД! Посмотри на меня, чувак, – пробивается в мое сознание голос Джея, но я по-прежнему его не вижу.

Я вообще ничего не вижу.

Пистолет у моей головы предупреждающе прижимается чуть сильнее. Я не помню, когда сменил позу, но теперь я стою на коленях, выпрямив позвоночник, и смотрю прямо перед собой. Не видя ничего, кроме картины в своей голове, как разрываю тело этой суки на части, отрывая ей конечность за конечностью, своими гребаными зубами.

– Лежи и не дергайся, – шипит она у меня за спиной.

– Дай мне… черт, он же сейчас выкинет какую-нибудь глупость, – вырывается у Джея, и его голос срывается от паники.

Кулак, врезающийся в мой висок, взрывается болью. Ко мне возвращается зрение, и я вижу перед собой лицо моего ближайшего помощника, его ореховые глаза буквально в паре сантиметров от меня.

– Соберись, мать твою, – шипит он сквозь стиснутые зубы. Вена на его виске пульсирует, по красному лицу струится пот.

Моя рука обхватывает ствол, крепко прижимающийся к моему затылку, я в нескольких секундах от того, чтобы вырвать его из ее рук.

– Отпусти, – громко кричит Джей. – Тебе повезло, что чертова пуля все еще не у тебя в черепе. Ты не можешь пока ее убить.

– Хотела бы я взглянуть на эту попытку, – шипит женщина, с силой ткнув в меня пистолетом еще раз.

Сжав челюсти, я отпускаю оружие и кладу руки на колени. Мои мышцы вибрируют так сильно, так быстро, но на самом деле мое тело неподвижно. Однако я чувствую каждое его подрагивание, пока она продолжает:

– Ты можешь считать себя могущественным, но те крохи власти, которые у тебя есть, ничтожны по сравнению с моей. Я могу заставить тебя исчезнуть, и никто никогда даже не узнает о твоем существовании.

Я рычу; я готов продемонстрировать ей, как сильно она ошибается, но пока не разжимаю зубов. Джей прав. Она держит пистолет у моего затылка и может покончить с моей жизнью в считаные секунды. Пуля быстрее моих рефлексов, и у меня нет никаких сомнений в том, что она выполнит свою угрозу и прикончит Джея вслед за мной.

Закрыв глаза, я глубоко вдыхаю и переношусь в страшное место, в которое мне редко когда приходилось себя отправлять. Мое тело немеет, раскаленная ярость сменяется хладнокровием. Мой разум замолкает, и когда я снова открываю глаза, позвоночник Джея выпрямляется.

То, что он видит, заставляет его нервничать.

Мне нужно выбраться отсюда, чтобы найти Адди. Только тогда я буду более чем счастлив показать этой дряни, на что я способен. Весь этот мир, черт возьми, будет тлеть, а я буду держать ее лицо в пламени и смотреть, как она плавится в моем гневе.

– Она у тебя? – спрашиваю я. Я уже знаю, что она ответит, но мне все равно нужно услышать подтверждение из ее уст.

Я чувствую ее горячее дыхание на своем ухе, а затем мягкий, насмешливый голос произносит:

– Да. Она у меня, и я продам ее только тому, у кого окажутся самые больные фантазии. И ты ничего не сможешь с этим сделать.

С тех пор как я создал «Зед», больше всего я ненавижу то, что у меня невероятно богатое воображение. Для моей сферы деятельности это проклятие. Каждый раз, когда я натыкаюсь на новое видео в даркнете или получаю информацию о новой группировке, первое, что приходит мне в голову, – это все те развратные и больные вещи, которые происходят с женщинами и детьми, попавшими к ним.

Мой собственный разум пытает меня этими картинами. И они продолжат мучить меня и дальше, с поправкой на то, что теперь они будут о моей девочке, которой причиняют боль.

Но это потом. Сейчас же я чертовски рад своей буйной фантазии.

Потому что в этот самый момент я смакую все те способы, которыми собираюсь убивать Клэр Сайнбург.

– Значит, – интересуюсь – я и охаю, почувствовав в своей спине особенно болезненную вспышку боли, – на самом деле Марк не был тираном, да?

Она хихикает.

– Почему же? Был! Просто он не имел ни малейшего представления, чем обернется для него то, что он поднимает на меня руку. Этот идиот так и не понял, что за все ниточки дергаю я. Он был так глуп.

Она кружит вокруг нас с Джеем, по-прежнему приставив пистолет к моей голове. Ее красные губы оскалены. Такие же красные, как и цвет ее волос, завитками обрамляющих лицо и плечи. Той таинственной личностью в капюшоне, предлагающей мне нож во время ритуала, была она. И она прекрасно понимала, что я ни за что не подниму его на эту маленькую девочку. Он вонзился в другое горло.

– Это самое лучшее, что есть в представителях мужского пола. Вы все так заняты собой, что даже мысли не можете допустить, что у руля может оказаться женщина. Кроткая и страдающая супруга никогда не окажется под подозрением, ведь вы все время считали меня слабой.

Я выдавливаю сухой смешок.

– Неверно. Страдающая супруга не оказалась под подозрением только потому, что я не мог представить, чтобы одна жертва насилия активно подвергала ему других невинных женщин и детей.

Она коварно улыбается и наклоняется. Ее зеленые глаза оказываются прямо напротив моих.

– А я не могу представить себе мужчину, который рискует своей жизнью, чтобы спасти этих жертв, но принуждает другую невинную женщину к отношениям с ним.

Она внимательно изучает мое лицо, a я смотрю на нее, пытаясь отыскать хоть какую-то эмоцию. А потом откидываю голову назад и смеюсь.

– Ты что, шпионишь за мной, Клэр? – весело интересуюсь я, снова встречаясь с ее взглядом.

Уголки ее губ приподнимаются еще выше.

– Мы все здесь лицемеры, Зейд, – говорит она, игнорируя мою колкость, и выпрямляется во весь рост. – Единственная разница между тобой и мной в том, что я решила извлекать выгоду из жалких мужчинок. Они никогда не перестанут издеваться над теми, кого считают слабее себя. И никогда не перестанут насиловать и убивать. И я решила, что раз уж мы живем в таком мире, то будь я проклята, если не сумею обратить это себе на пользу.

Стираю с лица все эмоции, позволяя себе лишь стиснуть зубы, когда боль в спине становится нестерпимой.

Дерьмо. Мне и правда требуется медицинская помощь.

Но Адди мне нужна сильнее.

– Ты могла сделать столько хорошего на своем месте, – пыхтит Джей с отвращением на лице. – В твоих руках огромная власть. А ты предпочла подпитывать патриархат, вместо того чтобы все изменить.

Она с рычанием разворачивает пистолет и прижимает дуло к его виску. Джей застывает, но признаков страха не выказывает. Мои мускулы напрягаются, пульсирующая боль исчезает, когда я вижу, как ее палец пляшет на спусковом крючке.

Если она нажмет на курок… я раздавлю ее гортань ботинком прежде, чем ее пуля закончит свой путь сквозь мозг Джея.

– Ошибаешься. – Она поворачивает голову ко мне. – Допустим, ты и правда искоренишь преступность, Зейд. Предположим, ты исполнил задуманное. Ты правда искренне веришь, что все так и останется? Ха! Зло будет восстанавливать свою империю, еще более сильную и могущественную, чем прежде, как только осядет пыль. – Она бросает на нас с Джеем такой взгляд, будто мы бредим. – От зла никогда не избавиться. Никогда.

Она не так уж и неправа, однако это вовсе не означает, что мне не удастся поставить жирную точку в конкретно этой выгребной яме гнилых душ и проредить ее верхушку. Я не питаю иллюзий, что смогу полностью искоренить торговлю людьми в мире. Но это никогда и не было целью моей жизни. Спасение этих девушек – этих детей – и второй шанс на жизнь для как можно большего числа из них – в этом, черт возьми, смысл.

Мой план всегда заключался в ликвидации теневого контроля правительства над людьми и его причастности к работорговле. Одно лишь это уже существенно изменит мир.

Эта борьба будет продолжаться еще долго после того, как меня не станет. Скорее Солнце взорвется и Земля разрушится, чем мир когда-нибудь станет идеальным. Люди уничтожат сами себя прежде, чем это произойдет.

Но «Зед»? «Зед» никуда не денется, даже когда меня закопают в землю. Я взращу поколение, которое придет нам на смену, и они будут продолжать нашу работу.

Клэр оглядывается через плечо, и я замечаю приближающегося к нам мужчину в надвинутом капюшоне. Я угадываю его пол лишь по телосложению, напоминающему перевернутую Эйфелеву башню. Его плечи настолько массивны и широки, что швы мантии почти лопаются, а затем фигура резко сужается книзу, к его практически цыплячьим ножкам.

Придурок так часто пропускал день ног в тренажерке, что теперь их почти не видно, настолько они тощие.

– Машина готова, – объявляет он голосом глубоким, словно Марианская впадина.

Клэр передает пистолет мужчине и щелчком пальцев указывает на нас.

– Поднимайтесь, – резко командует она. – Живо.

Выдохнув, я заставляю себя встать, стиснув зубы от боли.

Хрипло дыша, я выпрямляюсь во весь рост и устремляю взгляд на красноволосую змею передо мной. Она оказывается достаточно храбра, чтобы встретить мой взгляд без единой капли страха. Уверен, за свою жизнь она привыкла к тому, что мужчины смотрят на нее свысока, пытаясь внушить страх. Но Клэр никогда не имела дела с мужчиной вроде меня.

– Что ты собираешься со мной делать? – с вызовом бросаю я, глядя на нее снисходительно, точно на маленького ребенка, уверенного, что он сможет победить в матче по армрестлингу. – У меня много талантов, Клэр.

Ее губы подрагивают в загадочной беззаботной улыбке, пока она приближается ко мне, демонстрируя, насколько меня не боится.

– Патрик проводит вас в нашу комнату для допросов. Мы хотим кое-что уточнить. – Она гладит меня по щеке, копируя мою снисходительность. – Ты будешь полезен и сообщишь нам всю необходимую информацию. Как работает ваша организация, какие незаконные технологии вы используете, а также все сведения, которые вы собрали за годы своей террористической деятельности. А затем я заставлю тебя наблюдать за твоей маленькой подружкой с ее новым хозяином, прежде чем убью тебя лично.

Я растягиваю губы в дикой ухмылке, обнажая зубы, наклоняю голову к ее лицу и демонстрирую, почему именно ей стоит чертовски меня бояться.

– Убедись лучше, что эти веревки хорошо затянуты, – рычу я.

Ее глаза слегка округляются, в них молнией проносится намек на страх. Сучка может быть чертовски холодной сколько угодно, однако это не делает ее неуязвимой для моего огня.

– Ну веди, – подбадриваю я, жестом указывая вперед.

Клэр осматривает меня с ног до головы, и ее лицо недовольно кривится от моего повелительного тона. Она привыкла, чтобы люди у ее ног пускали сопли и повиновались ее приказам, словно металл, плавящийся в огне.

Но ей еще предстоит узнать, что я всегда отличался от обычных людей.

Фыркнув, она поворачивается ко мне спиной и идет вперед, будто ставя этим точку. Я никогда не учился нагонять страх на своих жертв специально, однако легко мог бы дать пару уроков, как это делается. Адди подтвердит.

Джей неотрывно пялится на меня, и в его ореховых глазах паника. Выражение его лица говорит само за себя: «Нас убьют».

Только если я чего-нибудь не сделаю, конечно. Мне есть что терять, и это стоит гораздо больше, чем моя собственная жизнь.

Ее спутник на куриных ножках, Патрик, пропускает нас на шаг вперед.

– Постарайся не пялиться на мою задницу, – произношу я.

В ответ он рычит и толкает меня в спину своей мясистой рукой, в другой руке угрожающе зажат пистолет. Медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него через плечо: глаза дикие, на лице ухмылка.

– Заткнись и топай, – огрызается он, но его выдает голос, дрогнувший на последнем слове. Должно быть, это трудно – изображать храбрость под взглядом чудовищного монстра со злобным оскалом.

Дымовая завеса начинает редеть. По пещере разбросаны тела, а в камень впитался целый океан крови. Я иду за Клэр; моя нога натыкается на оторванную руку, конечность катится прямо к мужской голове, на которой застыло выражение ужаса.

Вопли боли постепенно стихают, поскольку люди вокруг все еще продолжают умирать, и я не могу не восхититься тем фактом, что Сообщество пожертвовало жизнями стольких своих людей только для того, чтобы поймать меня. Это о многом говорит.

Я не просто угроза для них, я – катастрофа.

Клэр ведет нас к дверному проему, в котором исчезла после того, как передала мне нож. Я быстро обшариваю помещение глазами и не вижу никого из своих людей, однако какие-то куски тел все еще могут принадлежать им, а значит, все они мертвы.

Моя грудь сжимается, но я продолжаю надеяться, что это не так. Они понимали риск, на который шли, но их смерть – еще одна ответственность на моих плечах.

Мы идем за Клэр по тускло освещенному коридору, точной копии того, через который я попал в пещеру. По обе стороны на фоне черных стен и плитки зловеще поблескивают полоски светодиодных огней.

Коридор круто поднимается вверх: зал, который мы покидаем, находится под землей, так что все это шествие чертовски напоминает мне подъем в гору из-за боли во всем теле.

Джей напряженно шагает рядом, периодически поглядывая на меня со страхом и тревогой. Оно и понятно, ведь он еще никогда не оказывался в подобной ситуации. Он всегда сидел за компьютером, а не на передовой. Не знаю, как его приободрить. Я никогда не умел лгать и, хотя уверен, что вытащу нас отсюда живыми, предоставить гарантий все равно не смогу.

Через несколько минут Клэр распахивает дверь и выводит нас в темный переулок, едва освещенный светом луны и одинокого фонаря вдали. Пот, струящийся по моему лицу, мгновенно охлаждается морозным воздухом Сиэтла.

Не теряя времени, она ведет нас в конец переулка к невзрачному черному фургону с настолько плотно затонированными окнами, что сквозь стекло ничего не будет видно, даже если прижаться к нему лицом. Невероятно, черт возьми, преступному на вид, но никто не посмеет его остановить из-за номерных знаков. Одного имени Клэр будет достаточно, чтобы все отвернулись.

Чем ближе мы подходим к машине, тем больше напрягается Джей.

Я склоняюсь к его уху.

– Просто представь, что Клэр – твоя крестная фея, а это – карета из тыквы, которая увезет тебя к твоей принцессе.

– Или принцу, – поправляет Джей сквозь стиснутые зубы. Он обливается потом, его глаза широко распахнуты.

– Ну, против такого расклада я тоже не возражаю. – Я пожимаю плечами. – До тех пор, пока ты все еще можешь сделать меня дядюшкой Зейдом.

Он усмехается, глядя на меня так, словно я чокнулся.

– Ты правда думаешь, что после всего того дерьма, которое я вижу каждый день, у меня будут дети?

Я снова пожимаю плечами, поджав губы.

– А почему бы и нет? Дядюшка Зейд обеспечит их безопасность. Могу даже стать их личным телохранителем. Им это, может, и не понравится, но я, черт возьми, на это пойду.

Он качает головой, и на его губах появляется подобие улыбки; он наконец-то понимает, что я делаю.

Я даю ему будущее. Рисую картину того, как он выживет и обретет счастье, независимо от того, решит ли он разводить мини-гремлинов или нет.

Когда мы подходим к черному фургону, его задние двери широко распахиваются в стороны. Клэр поворачивается к нам и кивает головой в сторону темного салона, приказывая, чтобы мы залезали внутрь.

Я подмигиваю ей и ныряю в фургон, Джей – следом за мной, и до меня доносится ее раздраженное хмыканье.

Если бы на моем месте был кто-то другой, то я бы сказал ему не злить своих похитителей. На самом деле, зная, что сейчас Адди находится в точно такой же ситуации, я бы отшлепал ее по заднице, если бы узнал, что она ведет себя безрассудно. Самое умное – держать свой гребаный рот на замке и слушаться, пока не найдешь способ спастись.

Но похитить Зейда и затолкать в фургон простого обывателя – это не одно и то же. На данный момент я могу быть уверен, что они не убьют Адди. Она слишком ценна. А наблюдая, как разворачивается текущая ситуация, я все больше преисполняюсь уверенности, что этот раунд Клэр не выиграть.

Она, может, и умна, но не слишком, раз не стала вырубать мою задницу. Это дало бы ей солидный шанс на успех.

Я сажусь на холодную металлическую скамью, стискиваю зубы от боли и снова устремляю свой дикий взгляд на Клэр. Она стоит у дверей и смотрит на меня с легкой улыбкой. Ее завитые красные локоны блестят под светом фонаря, и на какое-то мгновение она кажется невинной. Женщиной, которая перенесла годы жестокого обращения во всевозможных формах и просто хочет жить спокойно.

Но потом мираж рассеивается, и я вижу женщину, которая стала всем тем, что она ненавидит.

Она бросает на меня предупреждающий взгляд и захлопывает двери. По обеим сторонам пола загораются светодиоды.

Джей устраивается на скамейке напротив, сразу же пристегивая ремень безопасности, прикрепленный к стенке фургона, а Патрик садится рядом со мной. Так близко, что он оказывается практически у меня на коленях.

Безразлично смотрю на него.

– Ты же не собираешься биться со мной на мечах, Патрик. Даю слово, я выиграю, – спокойно произношу я, глядя ему между ног.

Джей шипит, чтобы я заткнулся, однако я не отрываю взгляда от того места, где, по моему мнению, под надвинутым капюшоном скрываются глаза.

– Ты не в курсе, когда стоит заткнуться, да?

– А что я такого сказал? – спрашиваю я, изображая невинность. – Я подумал, что именно этого ты и хочешь, раз уж сел ко мне на колени.

– Трудно будет сражаться на мечах, если у тебя нет меча, – злобно отвечает Патрик.

Вскидываю бровь, не впечатленный его угрозой.

– Даже бензопиле требуется какое-то время, чтобы распилить дерево. Ты умрешь раньше, чем успеешь продвинуться так далеко.

– Продолжай болтать, – рявкает он, выходя из себя.

Ухмыляюсь, но замолкаю. Я бы продолжил его раздражать и дальше, если бы здесь не было Джея. Я бы сделал так, чтобы он на меня напал, желательно наставив на меня оружие. И у меня появилась бы прекрасная возможность обезоружить и убить его одним махом.

Но сейчас есть вероятность, что он наставит пушку на Джея, а я не хочу рисковать его жизнью, так что пока повременим. Патрик все равно умрет. И очень скоро.

Двигатель оживает, и металл под моей задницей начинает вибрировать. Автомобиль подается вперед, заставляя нас троих сильно качнуться в сторону и еще больше вжимая в меня Патрика.

Какую-то секунду мы смотрим друг на друга, и он медленно отодвигается на несколько сантиметров.

Вот о чем я, черт возьми, думал.

Теперь же, когда он не дышит мне в шею, я могу поразмышлять по-настоящему.

Однако проходит всего несколько мгновений, и мои мысли устремляются под откос: мертвое пространство, в которое я загнал свой разум, исчезает, и моя черная ярость пробуждается вновь.

Моя маленькая мышка у них.

Зажмуриваюсь и опускаю голову, пытаясь вернуть самообладание. Хрупкий слой решимости, сдерживающий мою тревогу и убийственную ярость, трескается. Панические мысли слишком тяжелы, и подобно человеку, стоящему на тонком льду, в конце концов я провалюсь в эту бездну.

Но я не могу этого допустить. Не сейчас.

Сейчас мне нужно сосредоточиться на том, как вытащить нас отсюда, а это достаточно проблематично, если все твое тело вопит от боли.

Как вариант, можно просто убить Патрика, однако это не поможет остановить машину, особенно если мою попытку сбежать услышат. Единственной альтернативой в этом случае будет стрельба из пистолета, пока я не попаду в водителя, и тогда мы все рискуем погибнуть. Или же мы с Джеем можем попытаться выпрыгнуть из фургона на ходу, однако мое тело слишком изранено, чтобы выдержать подобное.

Сделав долгий выдох, я поднимаю голову и вижу, что Джей уже смотрит на меня озабоченно. Его черные волосы прилипли ко лбу от пота, но сам он дрожит как осиновый лист. Нет, он определенно не годится на роль наемника.

Черт, вот же оно.

Паника Джея и моя агония заставили нас забыть об очень ценном инструменте. В наших ушах до сих пор стоят блютузовские чипы. Они крошечные, прозрачные, нелегальные и совершенно незаметны для постороннего человека, только если он не ищет именно их. Настолько незаметны, что Клэр даже и не подумала проверить.

Устройство в наших ушах активируется крошечной кнопкой или голосовой командой. А значит, Джей или я должны вслух произнести слово «звонок».

Я перевожу взгляд на Патрика.

– А мне предоставят право на звонок, когда мы доберемся до места?

Он усмехается.

– Смешно.

Ничего.

Черт, наверное, чип повредился при взрыве. Это объясняет, почему мои люди до сих пор не попытались выйти со мной на связь. Бросаю взгляд на Джея, он кивает, и с кончика его носа срывается капля пота.

– Да ладно тебе, чувак, моя бабуля болеет. Она, должно быть, беспокоится. – Я снова поворачиваюсь к Джею: – Разве ты не обещал своему брату, что сводишь его в «Чак & Чиз»[1] сегодня?

Джей очень старается сохранить нейтральное выражение лица, и это еще одна причина, по которой он всегда остается в тылу. Парень просто никудышный актер.

– Да… Эээ… Наверное, нужно бы сделать звонок Барону и сказать ему, что я не смогу.

Боже мой, а еще заметнее нельзя было, Джей?

На самом деле Барон никакой не брат Джею, он один из моих людей, который может нам помочь.

На губах Джея появляется довольная ухмылка, но он быстро ее гасит. Должно быть, вызов прошел успешно, а значит, Барон останется на связи и, надеюсь, отследит наш маршрут, как только сообразит, что что-то не так.

Через несколько секунд Джей продолжает:

– Наверное, важно, чтобы он узнал, что нас держат в заложниках, верно?

Господи.

– Я бы предпочел, чтобы он так и не узнал, что с тобой случилось, и прожил остаток жизни в неведении, – отвечает Патрик, не замечая ужасной игры Джея. Потом он поворачивается ко мне: – Можешь продолжать играть в свои игры, но скоро тебе будет совсем не до смеха.

– И как скоро? – уточняю я.

Я не вижу его лица, но чувствую замешательство, излучаемое черной дырой в его капюшоне.

– Меня ждет бабуля.

Его кулак сжимается, и после этого единственного предупреждения он впечатывает его в мою щеку.

Моя голова откидывается в сторону, и по черепу расцветает боль. В любой другой день этот удар был бы вполне терпимым, но из-за того, что я только что пережил взрыв, мне кажется, будто в моей голове взорвалась еще одна бомба.

Инстинкты разом пробуждаются, кулаки сжимаются от желания ответить. Зверь в моей груди мечется и бушует, и мой шаткий контроль ослабевает еще немного.

Адди. Это все ради Адди.

С трудом, но мне все же удается сдержаться. Мне нужно дать нашим людям время добраться до нас; уверен, это произойдет быстро.

– Боже, неужто взрослый мужик не может позвонить своей гребаной бабушке? Козел.

Он пожимает плечами и отворачивается от меня, а я отодвигаюсь подальше. Пусть думает, что я боюсь его, но на самом деле я в двух секундах от того, чтобы оборвать его жизнь раньше времени.

И пока мы ждем, я пытаюсь успокоиться, сдержать свой кипящий гнев. Это длится целых десять минут, прежде чем меня снова швыряет вперед – уже во второй раз за сегодня.

В зад нашего фургона врезается что-то тяжелое, мы с Патриком слетаем со скамейки и врезаемся в перегородку, отделяющую кабину водителя от кузова.

Джея тоже дергает, но счастливого сукина сына удерживает пристегнутый ремень безопасности.

Боль в моем теле разгорается сразу в нескольких местах, и я стону, когда переворачиваюсь на спину, пытаясь отдышаться. Я уже даже не могу сказать, что именно у меня болит, потому что болит, черт побери, все.

С переднего сиденья доносится крик Клэр, требующей, чтобы водитель контролировал машину. Фургон продолжает вилять из стороны в сторону, так что, видимо, он не сильно преуспевает.

Следует еще один удар, и фургон дергается в сторону, где врезается во что-то твердое. На меня налетает Патрик, и пока мы оба катимся по направлению к Джею, изо рта у меня сыплются цветистые ругательства. Я врезаюсь спиной в стену, а сверху на меня приземляется это чудовище. От удара звенит в ушах, на то, чтобы сфокусироваться, уходит несколько секунд. Может, Патрик и непропорционален до чертиков, но он все равно чертовски тяжелый.

– Джей, скажи мне, что это те, о ком я думаю, – хриплю я, воспользовавшись хаосом, чтобы обхватить шею Патрика стальной хваткой. Его руки взлетают к моей кисти и царапают мне кожу, пока я медленно сдавливаю его дыхательные пути. Он борется, и мне приходится сжать челюсти, удерживая его.

Я ослаб, меня терзает нестерпимая боль, и мои мышцы уже перестают меня слушаться.

– Разумеется, они, – выдыхает Джей. По его бледному лицу ручьями льется пот.

– Хорошо, – бормочу я, а потом хватаю голову Патрика и дергаю ее в сторону, сломав ему шею и мгновенно убив его. – Это тебе за мою бабулю, хрен.

– Бро, но у тебя нет бабули.

10 июня 2008

Они накачали меня наркотиками. Я знаю сегодняшнюю дату только потому, что педофилы приедут 20-го и Франческа сказала, что у нас есть 10 дней, чтобы подготовиться. Остановите этих «поехавших», или как там это пишется. Эта надпись – последнее, что я запомнила перед тем, как они воткнули шприц в мою руку. Но если они думали, что это удержит меня от побега, то – УГАДАЙ ЧТО, ФРАНЧЕСКА? – я свалю отсюда к чертовой матери.

Сначала я вернусь за сестрой. А потом вытащу нас к чертям из этого ублюдского царства педофилов.

Пошли вы все.

Молли

Глава 3
Охотник

Клэр вопит водителю, чтобы тот газовал, но двигатель глохнет.

Я отпихиваю от себя мертвого Патрика и поднимаюсь. Мою кожу покрывает пот, я в двух секундах от того, чтобы потерять сознание. Мое тело начинает отключаться, однако я не могу позволить ему этого.

Джей поспешно отстегивает ремень безопасности и встает.

– Пошли, нас ждут, – зовет он, заметив, в каком плачевном состоянии я нахожусь.

– Мне нужно позаботиться о Клэр, – возражаю я, но, как только мы распахиваем двери фургона, эта идея отпадает. На обочине дороги уже начали останавливаться машины, из которых наружу высыпают люди, спешащие выяснить, что произошло.

Дерьмо.

Я не могу убить женщину на глазах у гражданских, как бы ни был велик для меня соблазн.

Клэр вылезает с пассажирской стороны как раз в тот момент, когда мы с Джеем выползаем наружу. Лицо ее искажено яростью.

– Только попробуй, – шипит она сквозь зубы. Они запачканы ее красной помадой, и от этого ее вид кажется еще более диким.

– Или что?

Она не отвечает, и я подмигиваю ей, просто чтобы заставить ее задницу сжаться от злости, и иду к огромному армейскому фургону, ожидающему меня неподалеку.

– Эй, парень, ты в порядке? – окликает меня прохожий.

– Ага, все путем. Спасибо, что остановился, – бросаю я через плечо.

Яркие фары его автомобиля освещают его лицо, на котором написано недоверие, пока он наблюдает, как я забираюсь в открытые двери.

Первым я вижу лицо Майкла и едва не вздыхаю от облегчения. Если уж он выжил, значит, и девочка, которую мы спасли на ритуале, жива.

Увидев мое лицо, он наклоняется, чтобы помочь мне залезть. Мои шрамы натягиваются; я не могу скрыть страдание. Эмоции вырываются наружу.

Я почти готов отдать все в руки Божьи. Падаю на скамейку, Майкл хлопает по стенке грузовика, и мы тут же трогаемся.

– Нам нужно доставить его в больницу, – произносит Джей, с беспокойством глядя на меня. – Там бомба взорвалась, а Зейд был в пределах досягаемости взрыва.

– Какого хрена они взорвали бомбу? – спрашивает Майкл.

– Думаю, это была одна из тех, которые встроили изначально, чтобы уничтожить улики и всех, кто там был. Такие обычно ставят в местах, где хранится сверхсекретная информация, на случай проникновения или раскрытия.

Я хмыкаю.

– Нам нужно проверить пострадавших, чтобы удостовериться, что никто из наших не погиб.

Джей кивает, и я поворачиваюсь к Майклу.

– Ты вытащил девочку?

– Да, – подтверждает он. – Она сейчас с Руби и на пути к помощи.

Я киваю, часть груза с моих плеч падает, но этого все равно недостаточно. На них словно покоится весь Эмпайр-стейт-билдинг, а упала одна монетка.

Адди все еще у них, и моя ярость продолжает бурлить где-то там, под поверхностью. Чтобы найти ее, я сожгу весь гребаный мир, и мне плевать, кто сгорит в этом пламени.

– Что-нибудь известно о том, кто был причастен к ее похищению? – спрашиваю я дрожащим от ярости голосом, когда закрываю видеозапись на своем ноутбуке.

Я только что досмотрел записи с камер наблюдения на дорожном участке, где Адди попала в аварию. Когда я увидел, как ее вытаскивают из машины, вырубают, а потом тащат в фургон, меня затрясло.

Джей уже работает над тем, чтобы отследить по уличным камерам, куда ее увезли, но мне все равно кажется, что этого недостаточно.

Я пробыл в больнице всего несколько часов, но сейчас я в нескольких секундах от того, чтобы встать и свалить отсюда.

К счастью, никаких серьезных повреждений я не получил. Моя чертова спина вся черно-синяя от удара об алтарь, но внутреннего кровотечения, как я опасался, нет.

Мне повезло, что я вообще не сломал ее, хотя был очень даже близок к этому.

– Ее фотографию разместили на форуме в даркнете за день до похищения. Анонимно, конечно, но в посте говорилось, что если кто-нибудь доставит Адди живой, то получит чертовски большую награду.

– Сколько?

Но мне даже не нужно, чтобы он отвечал. Я уже нашел ту публикацию сам. Ее удалили, но из интернета ничего нельзя удалить по-настоящему. Открываю объявление, и на экране появляется лицо Адди. Красивые, необыкновенные светло-карие глаза, каштановые волосы и легкая россыпь веснушек на носу и щеках.

Мое сердце сжимается при виде ее улыбающегося лица; это та самая фотография, что была на постере возле книжного магазина на презентации ее книги, – и та, которая сразу же привлекла мое внимание. Она до сих пор оказывает на меня такое же влияние, как и тогда.

Прямо под фото жирным красным шрифтом указан ценник.

Двенадцать миллионов долларов.

Мелочь для тех, кто назначил эту цифру, но невероятная сумма для мелкой рыбешки. Сумма, которую кому-то не потратить и за всю жизнь.

– Черт, – бормочу я, зажимая переносицу пальцами.

Во мне поселяется беспокойство и расцветает сильная мигрень. Я бы вылез из собственной кожи, если только это значило бы, что Адди будет ждать меня на другой стороне.

Губы Джея сжимаются.

– Я знаю, кто откликнулся на пост и ответственен за ее похищение.

Опускаю руку и перевожу взгляд на своего помощника, ожидая, когда он взорвет эту бомбу. Меня охватывает ужас, я чувствую, что вот это действительно может меня добить.

– Макс, – тихо произносит он.

Глаза закрываются, и мое самообладание окончательно рассыпается, ускользая сквозь пальцы, как песок в песочных часах. Это было лишь вопросом времени, и вот последняя песчинка упала.

Каждую клетку моего тела разъедает чернильно-черная тьма – до тех пор, пока во мне совсем не остается света.

Мое зрение заволакивает красным. Мой ноутбук летит через всю больничную палату, и грохот от его удара об оборудование и стену заглушается ревом, несущимся из моего горла.

Я бьюсь в конвульсиях от пронзительного вопля, сорвавшегося с моих губ, такого длинного и горестного, что он срывается на беззвучный крик. Я делаю вдох, и из меня вырывается еще один громоподобный вопль. Я хватаю прикроватную тумбочку и запускаю ее вслед за ноутбуком.

Потом в окно летит капельница, едва не разбивая стекло. Я не чувствую, как игла выскакивает из-под моей кожи.

У меня пропадает слух, словно я нахожусь под водой, все звуки размываются. Меня накрывает приливом, затягивая в тиски, и отправляет вниз по спирали, в черную яму отчаяния на самое дно.

Мои руки нащупывают все новое и новое оборудование, и все оно разбивается о кафель, пока мою грудь разрывает мука.

Это моя вина.

Моя гребаная вина.

Когда я вскакиваю, раздаются приглушенные крики, и я ощущаю, как мое тело удерживают сразу несколько пар рук, пытающихся уложить меня обратно. Продолжая орать, я пытаюсь вырваться из их хватки, но меня подводит моя слепота.

На моих запястьях и груди появляются ремни, приковывающие меня к больничной койке.

Однако меня уже не остановить.

Несмотря на судорожные попытки рук удержать меня под ремнями, я перекидываю ноги через край кровати и встаю, напрягаясь от тяжести, угрожающей повалить меня снова.

– Боже мой, Зейд!

Моя грудь вздымается, и ко мне возвращается зрение – нечеткое, позволяющее видеть окружающее пространство лишь отрывочно. Возле меня с бледными лицами и выпученными глазами стоят четыре испуганные медсестры и Джей. А сам я стою перед ними с почти девяностокилограммовой койкой, пристегнутой ремнями к спине.

Я…

Я больше не человек; я зверь, поддавшийся первобытному инстинкту. Я – само уничтожение.

– Сэр, пожалуйста, успокойтесь! – отчаянно умоляет одна из медсестер, и ее зеленые глаза почти черны от страха.

Пытаюсь отдышаться, моя грудь сдавлена от недостатка кислорода, ремень на груди натянут.

Я не могу, не могу. Ее забрали из-за меня.

Как мне, черт побери, жить с этим?

Я трясу головой, моя сила убывает. Слова ускользают от меня, и я спотыкаюсь, пытаясь выпрямиться.

– Уберите ремни, – решительно требует Джей, уже примеряясь к тому, что обвит вокруг моей груди.

Он ждет, пока одна из медсестер снимет их с моих рук, и расстегивает пряжку. Койка падает на пол с оглушительным грохотом.

В палату врываются охранники, поскальзываясь на усеянной осколками плитке и видя перед собой полнейший погром.

Джей заглядывает мне в лицо и кричит:

– Хватит вести себя как псих! Соберись! Разгромом палаты ее не спасешь.

Мое зрение проясняется, и я вижу хаос вокруг себя.

Дерьмо.

Ярость никуда не девается, по-прежнему сочится из моих пор, но теперь мне удается сдерживать ее. И этого достаточно, чтобы я пришел в себя.

– Какого черта… – протягивает один из охранников, на его юном лице написано абсолютное удивление.

– Он в порядке, – отрывисто произносит медсестра. Это пожилая женщина с короткими светлыми волосами и большими очками в металлической оправе, занимающими половину ее лица.

Она приближается ко мне, словно крокодил с широко раскрытой пастью, и ее рука тверда, когда она берет мою руку и поднимает ее вверх.

Из того места, где была вырвана капельница, из разрыва в коже длиной в полтора сантиметра, по руке течет тонкая струйка крови.

– Какая… какая неприятная рана, сэр. Вам лучше бы сесть, чтобы я могла оказать помощь, пока вы не свалились там, где стоите, – суровым голосом командует она, указывая мне на перекошенную кровать.

Это всего лишь царапина, и мы оба знаем это, но я сажусь. Наблюдаю, как она достает бинт из шкафчика и начинает вытирать кровь.

Охранники принимаются расспрашивать Джея и одну из медсестер о случившемся, а две другие выбегают из палаты, красные и дрожащие. Но я не чувствую ни капли вины.

Не с черной дырой в груди, в которой когда-то обитала Адди.

– Хочешь поговорить об этом? – тихо спрашивает медсестра, вытирая кровь куском марли.

– Нет, – бурчу я.

– Что ж, – хмыкает она, наклеивая на мою руку маленькую полоску пластыря. На нем нарисованы динозавры, и все, что я могу сделать, это уставиться на него во все глаза. Если бы я не ощущал себя таким опустошенным, то посмеялся бы над тем, как жалко это выглядит. – Можешь поговорить либо со мной, либо с полицией. И да, я знаю, что ты большой, крепкий мужчина – ты из кожи вон вылез, чтобы всем это продемонстрировать, – и, очень вероятно, не боишься полицейских, но я бы предпочла, чтобы остаток времени в этой больнице ты провел не прикованным к кровати наручниками.

На секунду я замираю.

– Я просто снова встану и уйду отсюда вместе с ними.

Она смотрит мне в глаза, а затем на ее розовых губах проскальзывает усмешка.

– Справедливо. У тебя разбито сердце, да?

Я поднимаю бровь, и хотя ей приходится потрудиться, чтобы сглотнуть, она не отступает. Я стираю с лица суровое выражение и вздыхаю. В данную минуту я ценю ее откровенность.

– Можно сказать и так.

Фыркаю и поворачиваю руку, чтобы снова взглянуть на пластырь. Пасти зеленых тирексов распахнуты в крике. Думаю, так я и выглядел пару минут назад.

– Ее забрали. Похитили.

Медсестра ахает, слабо и тихо, но для меня, такого пустого внутри, это словно крик.

– Это я виноват. Я не… – запинаюсь, решая, что не стоит рассказывать ей, что я не стал убивать человека, которого должен был прикончить еще давным-давно. – Мне нужно вернуть ее.

Женщина испускает дрожащий выдох и выпрямляется.

– Я позабочусь о том, чтобы тебе не было выдвинуто никаких обвинений, и ты сможешь ее спасти. – Она указывает на пластырь. – Но больше никаких опасных для жизни травм, ладно?

Одариваю ее натянутой улыбкой и заверяю:

– Я возмещу весь ущерб.

– Было бы чудесно, – отвечает она.

Киваю и устремляю взгляд в пол. Белая плитка плывет перед глазами, медсестра уходит; остается Джей.

– Я знаю, где он, – бормочет он.

Поднимаю на него взгляд, в моих глазах застыло убийство. Поняв, что успокаиваться я не собираюсь, Джей поджимает губы.

– Дай своему телу выздороветь, чувак. Иначе будешь бесполезен. Мы поймаем его и выясним, куда ее увезли, как только ты встанешь на ноги. Может быть, сейчас ты и способен двигаться, но следующие несколько дней будут тяжелыми, особенно учитывая, что ты расхаживаешь тут с огроменной кроватью на своем горбу. Хочу добавить, что твоя спина и без этого сильно пострадала.

– Чем дольше я жду, тем больше вероятность, что она исчезнет бесследно. Что она будет страдать и с ней будут происходить невообразимые вещи, – возражаю я сквозь стиснутые зубы.

Мышцы на моей челюсти почти прорывают кожу – настолько сильно я скрежещу зубами.

Он наклоняется ко мне и кладет руки мне на плечи, опуская подбородок до тех пор, пока не ловит мой взгляд. Я смотрю в его глаза, желая вернуться в то состояние, когда ничего не слышал и не видел.

Джей до глупости отважен и не сдает позиций.

– Я даю тебе слово, мужик, команда будет ее искать. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы мы подобрались к ней как можно ближе.

Серьезность его слов и взгляда ослабляет мою тревогу ровно настолько, насколько это возможно, а это микроскопическая величина.

Я не смогу расслабиться, не перестану чувствовать, как мои внутренности скручиваются в узлы, а паника будет грызть мое сердце до тех пор, пока от него не останется совсем ничего.

Знаю, скоро мое тело сдастся, но ничто – я серьезно, ничто в мире – не помешает мне отыскать ее.

Сжимаю руки в кулаки и киваю. У меня нет планов оставаться в этой больнице. Сидеть без дела. Но споры сейчас ничего не изменят.

Мне нужен отдых. Очень. Потому что, как только я открою глаза, больше я их уже не закрою, пока в моих руках не окажется голова Макса.

– Ты не можешь просто так вломиться к ним в дверь, Зейд.

– Черта с два не могу, – рявкаю я, злобно глядя на Джея, который старательно красит ногти в баклажаново-фиолетовый цвет, сидя на стуле возле моей больничной койки.

Пошел уже пятый день, и я весь позеленел от беспокойства и разочарования. В первые два дня я предпринял пять попыток побега, и меня так напичкали наркотиками, что я совсем потерял счет времени. Я перестал пытаться покинуть больничные стены, потому что лучше уж быть наполовину полезным за компьютером, чем совсем мертвым для всего остального мира и не делать вообще ничего.

Второй – и последней – причиной, по которой я уступил, было то, что я оказался физически неспособен даже сжать свою задницу, чтобы у меня не потемнело в глазах от боли.

Может, опасных для жизни травм я и не получил, но мое тело повело себя именно так.

Джей тихо поругивается себе под нос, когда задевает лаком кожу, и тщательно стирает лишнее, высунув кончик языка от усердия.

На коленях у меня стоит мой новый компьютер, в котором через камеру в его офисе транслируется, как отдыхают Макс и близнецы, Лэндон и Люк. Они пьют дорогой скотч и, вероятно, радуются огромному депозиту, который только что поступил на его банковский счет.

Двенадцать миллионов долларов. Цена, назначенная за похищение Адди.

– Ты же понимаешь, что он сделал это не своими руками, – напоминает мне Джей, а затем вытягивает руки, чтобы полюбоваться на свою работу.

Я вздыхаю, вены на моих руках вздуваются, когда я крепко сжимаю их в кулаки.

– Знаю, – цежу я.

Когда Адди похитили, Макс и близнецы были в клубе. А это значит, что он лишь дал наводку, где ее искать, а для выполнения работы нанял болванчиков. Значит, они, скорее всего, тоже получат долю. Подобное поручение прилично стоит, и хотя у Макса водятся деньги, их у него не так много. По крайней мере, было – до сегодняшнего дня.

Так что теперь мы ждем, когда он передаст обещанную сумму своим лакеям. Мы сможем проследить денежный перевод и установить их личности на основе банковских данных.

Если повезет, Макс окажется таким же тупым, каким выглядит, и не станет заметать следы как следует.

Этой частью займется Джей, а я займусь Максом.

Конечно, я мог бы кого-нибудь отправить, чтобы выбить из него информацию, однако этот план намного быстрее, к тому же Макс принадлежит мне.

Только я покажу ему, что такое настоящая боль. Но даже в этом случае он почувствует лишь малую часть всего того, что я ощущаю без Адди.

Я разминаю шею и стону, когда она трещит. Снова смотрю на экран и вижу оповещение.

Три миллиона долларов только что были переведены на офшорный счет. Мне требуется две секунды, чтобы установить имя, на которое он оформлен.

Рик Борман.

Через камеру видно, как Макс откладывает телефон, а затем чокается своим бокалом с виски с близнецами.

Поднимаю взгляд на Джея и закатываю глаза, когда вижу, как он осторожно дует на свои ногти. Учитывая, сколько он печатает на клавиатуре, лак стирается в два счета, так что перекрашивать ногти приходится каждые пару дней. Так он борется с привычкой грызть ногти, правда, в последние пять дней это не очень помогает.

Как бы он ни старался вести себя хладнокровно, отсутствие новостей об Адди заставляет его тревожиться. Он видел ее только на экране компьютера, однако ему не нужно знать ее лично, чтобы понимать, что этого кошмара она не заслужила и что если она умрет… то вместе с ней умрет и весь мир.

А пока я начну с Макса.

11 июня 2008

Я хочу умереть. В живых меня удерживает только моя сестра. Я так и не назвала ее имени – не здесь и не вслух.

Лайла

Мне больно даже писать его. Смотреть на ее имя и знать, как она далеко от меня. Страдает, как и я, просто по-другому. Вы знаете, что ей только один год? Совсем малышка. Мать о ней не заботится. Не кормит ее. Не меняет ей пеленки. Не любит.

Я НУЖНА Лайле, и я выберусь отсюда.

Молли

Глава 4
Бриллиант

– Я могу спасти тебя.

Кто-то трясет меня, вызывая новые волны боли, пронзающие мое сознание насквозь.

– Просыпайся, я могу спасти тебя.

Голос проникает в густой туман, клубящийся в моем мозгу. Меня окружает чернота, и я словно парю в какой-то беззвездной галактике, но все тело пробирает ледяной холод, предупреждая о чем-то опасном.

Рука на моем плече снова грубо трясет меня.

– Времени не так много. Мне нужно, чтобы ты встала. Я тебе помогу.

Сквозь бесконечную тьму пробивается тоненькая трещина света. Я фокусируюсь на свете, и пока кто-то продолжает трясти мое тело, трещина расширяется до тех пор, пока мои глаза не пронзает ослепительное сияние.

Я стону, зрение начинает проясняться. Крепкая хватка на моей руке усиливается, а голос, пробуждающий меня ото сна, становится громче.

Меня трясут еще раз, и от резкого движения я окончательно просыпаюсь.

Открываю глаза, и по непонятной причине мое сердце начинает вырываться из груди, ударяясь о грудную клетку с такой же силой, как и сила, с которой меня трясли.

В поле моего зрения – всего в нескольких сантиметрах от меня – появляется старое морщинистое лицо и тусклые голубые глаза. Моргая, отшатываюсь назад от паники и растерянности.

– Что происходит? – выдавливаю я.

Через несколько секунд на меня обрушивается реальность, и я вспоминаю, почему я здесь. С кем я.

Я попала в аварию. В мою машину врезались. А потом меня похитили и привезли к врачу, у которого явно нет лицензии.

Доктору Гаррисону.

Человеку, который стоит передо мной прямо сейчас и пристально на меня смотрит.

– Я тебе помогу. Пожалуйста, вставай.

Пронизывающий до костей холод, проникающий сквозь туман в голове, усиливается, когда он хватает меня за руку и тянет вперед.

Я вскрикиваю, боль в моем теле становится все сильнее. Будто в каждое мое нервное окончание вонзается раскаленная кочерга.

– Я знаю, милая, это больно, но мы должны спешить, пока Рио не вернулся.

Он снова осторожно тянет меня к себе, и только тогда я замечаю, что капельницу из моей руки вытащили.

Я сопротивляюсь и, пытаясь потянуть время, спрашиваю:

– Как долго я была без сознания?

– Одну ночь, милая. А теперь вставай, пожалуйста.

Он помогает мне подняться, не оставляя выбора, и торопит, стараясь обращаться со мной аккуратно.

– Куда мы направляемся?

Я почти в бреду, мои мысли в смятении.

А главное, я не могу понять, какого черта он мне помогает. Разве он не участвует во всем этом тоже?

И тут он смотрит на меня, и на его лице появляется безумная улыбка.

– Я отвезу тебя в безопасное место. Где никто никогда тебя не найдет, обещаю.

В моем горле появляется комок и я с трудом пытаюсь сглотнуть, поскольку ситуация становится все более очевидной.

Никто никогда не найдет.

Он может спасти меня от Рио и Рика, но это не значит, что меня не нужно будет спасать от него.

– Зачем вы это делаете? – выдыхаю я, а мои глаза мечутся по комнате, ища решение, которое поможет мне выбраться из этой очень затруднительной ситуации. Я вижу только один выход, и доктор Гаррисон ведет меня прямо к нему.

Насколько я понимаю, он собирается запереть меня в коробке и кормить через дырку в стене. Эта картина расстраивает меня так сильно, что я решаю, что с Рио и Риком у меня больше шансов.

– Я стал врачом, потому что мне нравится заботиться о людях. Но больницы никогда не позволяли мне заботиться о пациентах так, как хотелось бы мне.

Мое сердце падает, а он серьезно смотрит на меня, словно маленький мальчик, признающийся в своей влюбленности самой красивой девочке в школе.

Его холодная гладкая рука проскальзывает в мою, и он держит ее так, словно собирается опуститься на одно колено и попросить меня выйти за него замуж.

– Я хочу о тебе заботиться, милая. Я… я буду обращаться с тобой лучше, чем эти люди. Я обещаю, что буду добр к тебе.

Мой рот открывается, но из него не вырывается ни звука.

Какого хрена он от меня ждет?

«Да, пожалуйста, увези меня в свое жуткое логово»? «Ничто другое не сделает меня такой счастливой»?

Я хочу, чтобы он отпустил меня домой. А не жажду попасть в руки очередного мерзавца, который заманит меня в ловушку и будет держать там всю оставшуюся жизнь.

Осторожно высвобождаю руку из его и делаю шаг назад. Его лицо застывает, и в бледно-голубых глазах вспыхивает обида, когда он смотрит, как мои пальцы выскальзывают из его ладони. Он ведет себя так, словно действительно только что встал на одно колено, а я отвергла его предложение.

– Я… я не уверена, что это хорошая идея. Они поймут, что это были вы, – произношу я, пытаясь его образумить.

Я не хочу отказывать ему чересчур резко. Он кажется в лучшем случае невменяемым, и я понятия не имею, на что этот человек способен на самом деле.

Он качает головой, сердито хватает мою руку и снова притягивает меня к себе. Я сдерживаю очередной крик, а он в это время нетерпеливо объясняет:

– Нет, если мы поторопимся. У меня есть план; мне просто нужно, чтобы ты пошла со мной.

Он продолжает тащить меня за собой, и во мне срабатывает инстинкт борьбы. К черту боль, я вырываю руку из его хватки и отступаю назад.

– Нет, я не хочу идти с тобой, – рявкаю я.

Его лицо превращается в маску рычащего демона, а холод, исходящий от него, застывает кристаллами. Изнутри этот человек мертв. Он не более чем ледяная разлагающаяся гробница.

Чувствую вспышку боли, пронзающую мою щеку, еще до того, как замечаю его движение. Моя голова откидывается в сторону, и на лице вспыхивает огонь.

Охаю, рот открывается, и я хватаюсь за больную щеку, ощущая что-то влажное на пальцах. Вижу несколько капель крови. Он ударил меня с чертовым надетым кольцом. Обручальным кольцом.

В моем желудке начинает бурлить коктейль из отвращения и ярости, но я держу рот на замке. Я в очень опасной ситуации, и у меня больше нет возможности делать или говорить все, что, черт возьми, я хочу, без серьезных для меня последствий. И как бы мне ни хотелось наброситься на этого старого пердуна, я едва могу двигаться.

Твою мать, Адди. Думай.

Он тяжело дышит, на его раскрасневшемся лице отчетливо видна ярость. Я словно смотрю в глаза трупу, которого оживила злоба внутри него.

– Я бы обращался с тобой как с королевой. Ты бы ни в чем не нуждалась! – яростно выкрикивает он, гневно вскидывая руку в воздух на последнем слове.

Я киваю.

– Ладно, – мягко успокаиваю я. – Но ты пугаешь меня не меньше, чем они.

Его позвоночник выпрямляется, и я вижу, как из его взгляда уходит ярость, словно до него только сейчас дошло, что он ведет себя как гребаный сумасшедший. Его лицо невероятно быстро меняет выражение от истерики к виноватому пониманию.

– Ты права, прости меня, – говорит он, делая ко мне шаг. – Просто я… если я хочу вытащить тебя отсюда в целости и сохранности, то нам нужно торопиться, а ты не помогаешь.

Я напрягаюсь, но не отшатываюсь, когда он извиняюще хватает меня за руки.

– Прости, что дал тебе пощечину, милая. Я просто пытаюсь помочь тебе. Пожалуйста, пойдем со мной. Я обещаю, что со мной ты будешь счастлива.

Мои паника и адреналин подскакивают до опасного уровня, заставляя сердце болезненно биться о грудную клетку. Мне трудно думать, когда он так жадно смотрит на меня, а все мое тело будто пропустили через чертову мясорубку.

Но это может стать прекрасной возможностью сбежать, если я правильно разыграю карты. Мне нужно выбраться отсюда с минимальным шумом, чтобы не потревожить ту сладкую парочку, так что вариантов у меня всего два. Ударить этого клоуна по голове и убежать или позволить ему забрать меня с собой и уже там найти другой выход. В любом случае здесь я не останусь.

– Хорошо, – шепчу я, хрипло вдыхая воздух через сжатые легкие.

Когда он видит, что я заметно расслабилась, он тут же берет с меня пример, и в его ледяных глазах искрится победа. Снова взяв меня за руку, он тянет меня к двери под красным мерцающим значком выхода.

Дрожа от холода и сырости, я оглядываюсь вокруг. В коридоре, куда мы вышли, все серое и выцветшее, а светильники, жужжащие над головой, покрыты пылью и тушками насекомых. Здесь нет ничего, что наполняло бы это место… жизнью.

Боже, да как он вообще умудряется здесь оперировать? Это больше похоже на морг, чем на больничную палату. И мне точно не хотелось бы умереть в подобном месте, хотя похоже, что многие другие тут умирали.

Тут смердит стерильной смертью.

Мы проходим мимо стола, заваленного инструментами, некоторые из них – острые. Если я проткну ему яремную вену, то он не сможет поднять шум и умрет в течение нескольких минут. И тогда мне удастся сбежать. Понятия не имею, что я буду делать, когда выберусь отсюда, но надеюсь, что где-то там будет помощь.

Бросив на доктора Гаррисона быстрый взгляд, я отмечаю, что его взгляд устремлен только вперед, он твердо намерен забрать меня себе. Я хватаю с металлического стола скальпель, однако он слышит мое движение и, когда я заношу руку, отшатывается вправо. Вместо того чтобы вонзиться в шею, нож скользит по его затылку.

В лицо мне брызжет кровь, и я отворачиваюсь, прикрывая глаза.

Он громко вскрикивает, разворачивается и наносит мне еще один удар сзади, от которого я падаю на безжалостный пол.

Я неудачно приземляюсь на копчик и взвизгиваю от боли. Мой позвоночник пронзает боль, у меня перехватывает дыхание, и он оказывается на мне прежде, чем я успеваю сообразить, что делать дальше, что уж говорить о дыхании.

– Сука! – кричит он, обхватывая мою шею руками, и грубо прикладывает головой о бетон.

В глазах вспыхивают звезды, и на несколько секунд я перестаю что-либо видеть. Такое ощущение, будто мой затылок раскололи пополам, но руки, сдавливающие мою шею, выводят меня из этой ямы агонии.

Мной овладевает паника, настолько сильная, что кажется, будто по моим венам течет яд. Я впиваюсь в его руки ногтями, оставляя кровавые царапины, но его это не останавливает. Лицо доктора Гаррисона искажено яростью, зрачки расширены так, что глаза кажутся почти черными, а зубы обнажены, выставляя каждый его кривой желтый зуб напоказ.

Дергаюсь и сопротивляюсь, но его хватка не ослабевает. И тогда моя жизнь проносится перед моими глазами, словно старая кинолента.

Я вижу свою мать, одаривающую меня одной из своих редких улыбок, когда я говорю что-то смешное. Отца, откинувшегося на спинку кресла и кричащего на футболистов в телевизоре – это самая бурная эмоция, которую я когда-либо у него наблюдала.

Дайю, откинувшую голову назад и громко смеющуюся над чем-то, что я сказала или сделала, демонстрирующую крошечную щель между передними зубами. То, что она всегда в себе ненавидела, а я всегда любила.

А потом Зейда. Мужчину-тарана, который разжег во мне такое пламя, что под ним я рассыпаюсь пеплом. И все же он заставил меня почувствовать себя такой сильной. Такой храброй.

Он заставил меня чувствовать себя чертовски любимой и ценной.

Прямо как бриллиант.

Хотя Зейд никогда бы не назвал меня таким банальным и обыденным словом. Он бы назвал меня редчайшей драгоценностью на земле.

Я должна была сказать ему, что я…

Мое зрение начинает застилать темнота, и когда свет сжимается в одну-единственную точку, его руки ослабевают и мое лицо заливает что-то теплое и мокрое. Я инстинктивно открываю рот, отчаянно вдыхая кислород.

Ощущаю вкус меди на языке и втягиваю его так глубоко в себя вместе с воздухом, что мои глаза едва не выскакивают из орбит. Через несколько мгновений я внезапно понимаю, что надо мной склоняется только половина головы доктора Гаррисона, а через секунду его тело падает на мое.

Кашель в горле смешивается с булькающим криком. Мои глаза широко распахиваются, когда изуродованная голова доктора скатывается на мое плечо, а на моей сорочке расцветает багровая лужа. И я едва не бьюсь в конвульсиях от приступа кашля, все еще рвущегося из моего горла, и вихря эмоций от осознания, что я лежу под трупом, а в рот мне капает кровь.

Большая часть его мозга теперь на мне, а не в его черепе. Точнее, того, что от него осталось.

– Хватить истерить, ты в норме, – появляется надо мной голова Рио, он смотрит на меня с раздражением и примесью гнева. – Привыкай к виду мертвецов, принцесса. Там, где ты окажешься, ты увидишь их много.

Он хватает доктора Гаррисона за воротник и поднимает его надо мной. На меня выплескивается еще больше телесных жидкостей и мозгового вещества. Едва успев закрыть глаза, я прячу лицо, а Рио смеется и спихивает с меня тело, которое оттаскивает затем в угол.

Давление наконец спадает, и я чувствую, что снова могу дышать, но тут с моих губ срывается слабое хныканье.

Мое тело сворачивается в тугой клубок, я стараюсь забыть, что во рту у меня кровь, но не могу думать ни о чем другом.

Я давлюсь, мой желудок бунтует от этих мыслей.

И вдруг что-то твердое резко толкает меня в плечо, прерывая мой рвотный позыв. Я поднимаю голову, чтобы увидеть ботинок Рио, а затем сплевываю прямо на него. На черной коже остается яркое красное пятно.

Два зайца одним выстрелом – послать его ко всем чертям и избавиться от крови доктора Гаррисона во рту.

Рио, похоже, нисколько это не заботит.

– С тобой все будет в порядке. Чувак пытался похитить тебя.

– Как и ты. Хочешь сказать, что заслуживаешь такой же участи, а? – шиплю я.

Я впадаю в шок. Я неистово дрожу, руки и ноги немеют.

Успокойся, Адди.

Дыши.

Просто дыши.

Рио смеется, а я закрываю глаза и стараюсь не сойти с ума.

Он приближается. Я знаю, что прямо сейчас он присел и нависает надо мной. Он продолжает смеяться, и я чувствую на ухе теплое дыхание.

– У тебя умный рот, но в этом мире он не так уж умен. Хочешь совет? Заткни его до тех пор, пока единственными твоими словами не будут «да, сэр». Так ты протянешь гораздо дольше.

Из моего глаза стекает слеза, и я чувствую, как в основании горла формируются зачатки рыдания.

– А разве я хочу этого? Протянуть подольше? Это лучше, чем страдать целую вечность, да?

Он тоскливо вздыхает.

– Ты права. Ты сдохнешь в любом случае. Думаю, дело не в том, как долго ты продержишься, а скорее в том, как больно будет в самом конце.

Мои губы начинают дрожать. Он снова вздыхает, и в его голосе появляется разочарование.

– Давай вставай. Нам надо идти.

Он поднимается, делает несколько шагов и опять смотрит на меня. Ждет, что я последую за ним.

В оцепенении мне кое-как удается сесть. В костях просыпается боль, снова давая о себе знать.

– Можно мне сначала принять душ?

Рио окидывает взглядом мое покрытое багровыми пятнами тело и ухмыляется.

– Конечно, принцесса. Тебе можно принять душ. Но тебе нельзя мочить швы на спине, так что, похоже, тебе понадобится моя помощь.

Дерьмо.

Глаза, сверлящие мою задницу, вынести было проще, чем ощущение мертвячьих останков на теле. Я стояла к Рио спиной, пока с моей кожи стекали струйки крови. Когда же я увидела, что в сток устремились еще и куски кожи с осколками костей, меня едва не стошнило.

Мне пришлось обтираться намыленной тряпкой. Рио показал места на спине, которых нужно избегать, но сам меня не трогал, и за это я благодарна Дьяволице.

Самым сложным оказалось вымыть волосы, не наклоняясь слишком низко, чтобы не открыть ему вид на то, что он назвал «средством для зарабатывания денег».

Чертов мудак.

Душ находился в маленькой причудливой квартирке на верхнем уровне здания, гораздо более приятной, чем импровизированная больничная палата внизу, но все равно в подметки не годившейся любой дешевой квартирке в Нью-Йорке.

Я предположила, что здесь жил доктор Гаррисон, когда не оперировал людей, привезенных к нему работорговцами. Он носил обручальное кольцо, но никаких свидетельств того, что с ним жила женщина, я не увидела.

Боже, надеюсь, она не прикована где-нибудь цепью.

И теперь я снова на заднем сиденье фургона – с темным мешком на голове, мокрая до нитки и дрожащая, словно неисправный мотор. Ублюдок не стал упоминать, что чистых полотенец нет, и получил удовольствие, наблюдая, как я вытираюсь своей больничной сорочкой. Еще больше он повеселился, когда я стала оборачивать ее вокруг своих волос.

Он не разрешил мне оставить ее, заявив, что мои волосы слишком красивы, чтобы прятать их в уродливую голубую тряпку, но на самом деле, думаю, ему просто нравится быть мудаком.

Стук моих зубов заглушается хард-роком, несущимся из колонок. Мои густые волосы все еще влажные, обогреватель работает еле-еле, и согреться невозможно. Я дрожу так, будто прямо сейчас из меня изгоняют демонов, осталось только начать выворачивать себе конечности и левитировать в воздухе для полноты картины.

По ощущениям так оно и есть. У меня чертовски сильно болит все, и с каждой последующей судорогой боль только усиливается.

Еще никогда в своей гребаной жизни я не была так несчастна.

– Не волнуйся, Бриллиант. Мы уже почти добрались до твоего нового дома, – напевает Рик, и этот звук бьет по моим и без того истрепанным нервам. – Ты понравишься Франческе.

Зловещий тон его голоса заставляет меня напрячься еще больше. Что-то в том, как он это сказал, заставляет меня думать, что ее-то мне стоит опасаться куда больше, чем любого мужчину, которого я встречу на своем пути.

– К-кто она?

На мгновение он замолкает, однако отвечает мне не Рик.

– Тот человек, которого ты захочешь впечатлить больше всех, – произносит Рио, и его голос серьезен.

– Почему?

– Потому что именно она решает, насколько несчастной будет твоя жизнь до продажи.

Опускаю голову и зажмуриваюсь. Прошло всего шесть дней, а я уже чувствую себя побежденной, мой дух начал угасать.

Делаю глубокий вдох, а потом выдыхаю, медленно и ровно.

Я не сдамся. Всеми фибрами своего существа я верю, что Зейд делает все возможное, чтобы отыскать меня. И я тоже не собираюсь сидеть и ждать сложа руки. Я встречу его на полпути, если получится.

Так что если мне нужно одержать победу над Франческой, то я ее одержу.

Я всегда была безрассудно храброй – до такой степени, что это была скорее глупость, чем отвага. И я не собираюсь отступать сейчас.

Глава 5
Бриллиант

Каждый из нас в какие-то моменты боится смерти. Кому-то становится страшно, когда он осознает, что такое смерть, – до того, как возникают депрессия, тревога и прочие проблемы с психическим здоровьем.

К другим это приходит перед тем, как они находят что-нибудь, во что можно верить, – будь то Бог или что-то иное.

А еще есть те, кто барахтается в жизни, с ужасом ожидая дня, когда они сделают свой последний вздох. Думаю, иногда боятся не столько смерти, сколько того, как именно она наступит.

Так как же умру я?

Будет ли мне больно? Буду ли я страдать? Буду ли я напугана?

Джиджи ощущала весь спектр этих эмоций, когда ее убил человек, которому она доверяла и о ком, вероятно, она искренне заботилась.

Роман с ее преследователем Роналдо не только разрушил ее брак, но и лишил жизни. Только убийцей стал не ее преследователь или муж, как можно было бы предположить, а лучший друг ее мужа, Фрэнк Сайнбург.

Я долго была уверена, что меня ждет точно такая же судьба, что меня погубит мой преследователь, однако вместо этого поддалась его мрачным убеждениям и влюбилась.

Я так старалась убежать от него, но теперь все, чего хочу, – это бежать ему навстречу.

Всю оставшуюся поездку не издаю ни звука. По крайней мере, ничего не говорю – мои зубы стучат всю дорогу, и в конце концов один из моих похитителей не выдерживает и добавляет мощности обогревателя.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мы останавливаемся, и тогда глубоко у меня внутри поселяется ужас. Я напряженно выпрямляюсь и жду; мужчины выходят из фургона, и двери захлопываются за ними одновременно.

Потом открывается дверь слева от меня и влетает ледяной ветер. Грубая мозолистая рука хватает и тянет меня на себя. Словно меня держит сама старуха с косой, сопровождая на казнь.

– Ай, – взвизгиваю я, настолько мне больно двигаться.

Он не обращает на это внимания и рявкает:

– Пошли.

Голос Рика.

Он вытаскивает меня из машины с таким усилием, будто женщина, только что попавшая в аварию, в ранах с ног до головы, сможет побороть его и вырваться.

Я даже близко не понимаю, где мы, черт возьми, находимся.

От очередного порыва ледяного ветра мое тело покрывается мурашками. Зубы снова начинают отбивать дробь, холод становится почти невыносимым.

Черный мешок срывают с моей головы, и я вздрагиваю от света, резанувшего по глазам. На улице пасмурно, но я так давно не выходила на свет, что мои глаза сейчас слишком чувствительны даже для него.

Прищуриваюсь, мой взгляд сразу же устремляется на чудовище, возвышающееся передо мной.

Рик вытягивает руку в сторону двухэтажного колониального дома, представляя его мне – так, словно я нахожусь в пятизвездочном ресторане, а он снимает с подноса крышку, чтобы продемонстрировать лучшее блюдо, которое я отведаю в своей жизни. Я никогда не бывала в шикарных ресторанах, но, судя по видео в интернете, выглядит это как молочные пенки и палочки, завернутые в сырое мясо.

То есть не аппетитно.

Дом не настолько запущен, как можно было бы предположить, но все же он не в лучшем состоянии. По потрескавшейся белой стене тянутся заросли мха, и это немного напоминает мне о поместье Парсонс. Просто он не такой… красивый. Будто обесцвечен всеми этими заколоченными окнами, покосившимся крыльцом и… Это что, скотч?

– Выглядит… мило, – бормочу я.

Оглядевшись по сторонам, я замечаю, что вокруг нас густой лес. Как будто этот дом оказался среди деревьев совершенно случайно. К нему через чащу идет грунтовая дорога, и подозреваю, это единственный путь сюда и отсюда. Если только я не захочу испытать удачу в непроходимой чаще.

– Пошли, дубак лютый, – приказывает Рик, увлекая меня за собой.

Рио впереди нас бросает многозначительный взгляд через плечо, а затем ведет в дом из мультика «Кураж – трусливый пес»[2]. Только этот вдвое больше.

Представляю, какое дерьмо творится в этом доме; там полно ужасов гораздо худших, чем когда-либо переживал этот фиолетовый пес.

В моем желудке бурлят адреналин и страх, и хотя я ощущаю тяжесть внутри, это совсем не то теплое пьянящее чувство, к которому я так привыкла. Это первородный ужас.

Когда Рик пропихивает меня сквозь дверной проем и толкает вперед, этот ужас только усиливается. Несмотря на то, что воздух здесь затхлый и застоявшийся, внутри дом не похож на лабораторию по производству метамфетамина, как я предполагала.

Это здание словно из 1800-х годов, с обилием деревянных конструкций, устаревшими обоями и странными углами и закоулками, в которых нет никакого смысла. Я в огромной гостиной с коричневыми потрескавшимися кожаными диванами, потрепанными цветочными коврами и криво висящими картинами. В углу стоит телевизор с выключенным звуком, по которому идет «Том и Джерри», а над ним висит паутина.

В щели забилась грязь, а все поверхности в комнате покрыты пылью. Темно-коричневый паркетный пол расшатан, покорежен и скрипит от малейшего движения. Думаю, если бы здесь водились привидения, как в поместье Парсонс, то ни один призрак не проплыл бы незамеченным.

Слева от нас обеденная зона. Повсюду раздавленные банки из-под пива, на столе иглы и трубки из-под крэка и еще – круглое зеркало с небольшой горкой кокаина.

Я нерешительно продвигаюсь дальше; яма ужаса все раширяется, словно пасть акулы перед тем, как она набросится на свою добычу.

Здесь трудно дышать. Слабый запах плесени, и вообще весь этот дом закутан в зловещую атмосферу, как в шерстяное пальто. Тут густо, неуютно и удушливо.

– Добро пожаловать в твой новый дом, – насмешливо объявляет Рио. Он наблюдал за тем, как я осматриваюсь, и, хотя прошло всего несколько секунд, я уже успела почувствовать себя неловко под тяжестью его взгляда.

Прежде чем я успеваю открыть рот, из комнаты перед нами выходят трое мужчин. Судя по мелькнувшему в поле моего зрения холодильнику, это кухня. Заметив меня, смеющиеся люди замолкают. Они медленно приближаются к столу, скорее оценивая меня, чем глядя себе под ноги.

– Это тот самый Бриллиант? – подает голос один из парней. Зубы у него так черны, что кажется, будто его рот полон жуков.

Рик подходит к столу и драматично садится, на его лице гордость.

Он широко улыбается и произносит:

– Вы, мать вашу, и так знаете, что это она! Макс уже расплатился, так что теперь мы можем делать все, что захотим, парни.

Они аплодируют ему, а выражение лица Рио становится почти убийственным.

– Гребаные идиоты, – бормочет он себе под нос. Затем повышает голос и напоминает ему: – Нет, ты не можешь делать все, что хочешь, stúpido, потому что у тебя на голове огромная гребаная мишень в форме зет.

Рик беспечно отмахивается от него.

– Да не волнуйся ты, Рио. Мы будем прятаться, пока этот ублюдок не сдохнет, а потом сможем делать все, что взбредет в голову. Плата за нее чертовски огромная, и к тому же мы попробуем ее сами.

Под их похабными взглядами я съеживаюсь. Инстинктивно обхватываю себя руками покрепче, но это вызывает лишь несколько насмешливых ухмылок.

– О, да не стесняйся, малышка. Даю слово, тебе понравится, – кричит один из них, с торчащими в разные стороны черными волосами из-за чересчур большого количества геля.

Я сглатываю, в горле у меня образуется комок, поскольку мой взгляд натыкается на темно-красную лужицу на столе, которую я не заметила раньше.

Даже представить не могу, от чего она.

– Что, принцесса, мы недостаточно для тебя хороши? – спрашивает Рио.

Поднимаю взгляд и замечаю на его лице ухмылку. Но он напряжен, ухмылка натянута.

Однако я не придаю этому значения; мои глаза снова устремляются к луже крови. Рио прослеживает мой взгляд и поворачивается, чтобы взглянуть, на что я смотрю. Увидев кровь, он разражается смехом.

– Хочешь пари, откуда это?

Я бросаю на него взгляд, и мое лицо искажается от отвращения.

– Лично я ставлю на то, что какая-нибудь сучка потеряла свою девственность прямо здесь, – ухмыляется Рик, прикуривая сигарету.

Ощетиниваюсь, в моей груди поднимается гнев.

– Ты больной, – выплевываю я голосом, полным ненависти.

Рик лишь смеется и возвращается к разговору со своими друзьями.

Я наблюдаю, как один из них втыкает себе под кожу иглу, когда слышу, как в дом кто-то входит. Вздрагиваю и оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, и едва не теряю голову.

Через плечо мужчины перекинута девушка.

Мой рот открывается, и его карие глаза упираются в меня.

– Какие-то проблемы? – рявкает он.

Я отшатываюсь, моя паника разрастается, когда я вижу, как безжизненно покачиваются конечности девушки у него за спиной. Понятия не имею, жива она или нет. Очень надеюсь, что этот тип не стал бы таскать по дому мертвую, но, опять же, эти мудаки как раз из тех, от кого именно чего-то подобного и ожидаешь.

Качаю головой, потеряв дар речи, а он идет ко мне. От него несет немытым телом, но этого следовало ожидать, выглядит он так, будто моется моторным маслом.

Я никогда особо не умела следить за своим языком, однако в доме, полном слетевших с катушек мужчин, последнее, чего мне хочется, это испытывать удачу. Так что я молчу, даже когда он в упор смотрит на меня.

– Если откроешь рот, то не удивляйся, если кто-нибудь засунет в него свой член.

Мои глаза округляются, а зубы сжимаются. Он разражается хохотом.

Мое сердце ускоряет темп, и я делаю несколько шагов назад. По венам разливается страх, оседает в желудке и разъедает внутренности, словно кислота.

– Джерри, ее комната готова. В этот раз с чертовыми дополнительными цепями, – окликает один из типов за столом, указывая на девушку.

Мои глаза становятся еще больше. Она что, сбежала? У меня так много вопросов, однако я понимаю, что задавать их не стоит. По крайней мере, она не умерла, с облегчением понимаю я. Приковывать труп было бы… Я содрогаюсь от этой мысли.

Мужчина, точнее, Джерри снова взваливает девушку на плечо и без лишних слов уходит, бросив напоследок уничижающий взгляд в мою сторону.

Сильно прикусив нижнюю губу, наблюдаю, как он направляется в сторону кухни. Ему повезло, что я не бросилась на него с лаем, будто собака, как мне того хочется. Я бы сделала что угодно, лишь бы заставить этого придурка подумать дважды, когда он в следующий раз соберется смотреть на меня таким образом. Но это было бы глупо, а я не могу позволить себе быть глупой здесь.

Прямо перед тем, как он исчезает, я вижу, что девушка поднимает голову. Сквозь спутанные локоны светлых волос я вижу ее глаза, темно-карие, в которых горят пламя и лед одновременно. Мое сердце замирает, но упасть в желудок его заставляет жуткая улыбка.

Выражение ее лица будто из ночного кошмара.

Мой рот снова открывается, но прежде, чем я успеваю осознать, что именно только что произошло, они оба исчезают с моих глаз. Я боюсь и за нее, и за себя.

– Не волнуйся. Если будешь хорошей девочкой, будешь делать то, что тебе говорят, мы будем держать тебя в сознании, – произносит Рио, привлекая мое внимание к себе.

Я не уверена, что хочу быть в сознании.

Более того, я в двух секундах от того, чтобы сказать ему, что эту девушку срочно нужно поместить в психлечебницу.

Но, учитывая, что мы уже находимся в гребаной психушке, вслух я ничего не говорю.

Он кивает головой в сторону, где исчезли Джерри и девушка.

– Пошли. Франческа и Рокко должны вернуться через несколько часов, и потом ты с ней встретишься. А сейчас мне нужно отвести тебя в твою комнату.

Оглядываюсь, вижу все еще широко распахнутую дверь и блестящий черный фургон перед домом. Хмурюсь; мне казалось, что он должен был быть помят, ведь они врезались в меня и столкнули с дороги. Но он совершенно целый, без единой царапины. Должно быть, они сменили машину после того, как привезли меня к доктору Гаррисону, и эта догадка заставляет мой желудок вскипеть.

Мне хватает понимания, что Зейд легко мог бы отыскать их по битой машине.

Но потом от мысли, что Зейд придет, на моем лице появляется улыбка. Он более чем способен найти меня, независимо от того, перевозят ли меня на гребаном «феррари» или на «фольксвагене» 80-го года, который при каждом нажатии на газ испускает клубы дыма. Он обязательно найдет меня.

Воспоминания резко обрывают мои фантазии. Ужас берет надо мной верх, моя улыбка гаснет.

Просто тащи ее в машину, Рио. Макс и так будет в бешенстве, что мы испоганили его фургон…

Глаза распахиваются. Я разворачиваюсь к Рио и вижу, что он смотрит на меня темными глазами, напряженный и готовый броситься на меня. Мой взгляд скользит вниз, я замечаю пистолет в его руке.

Наверное, он решил, что я собираюсь бежать.

Не могу сказать, что не думала об этом, но я же не настолько глупа, чтобы решить, будто успею преодолеть эти несколько метров быстрее, чем меня догонит кто-нибудь из них. Или одна из их пуль.

Я ранена и едва стою, кроме того, понятия не имею, где ключи. Бежать сейчас было бы неразумно. И если бы Зейд был здесь, то он бы точно сказал мне дожидаться подходящего момента.

Не совершать глупостей.

Я не могу позволить панике и отчаянию управлять моими действиями. Нет, если я хочу выбраться отсюда живой.

Облизнув губы, я делаю шаг вперед, демонстрируя, что бежать не собираюсь.

– Тебя послал Макс?

– Значит, слышала?

Он расслабляется и не обращает внимания на мои вопросы. Дергает головой в сторону кухни, давая знак следовать за ним. И от этого мне хочется плакать.

Откашлявшись, я выдавливаю:

– Конечно, он.

Следую за Рио, и, по мере того как пробираюсь все дальше в чрево этого зверя, мое желание зарыдать усиливается. На моей талии будто завязан шнур тарзанки, который тянет меня назад, к выходу, и чем дальше я от него отхожу, тем сильнее становится натяжение.

Он бросает взгляд через плечо.

– Понятия не имею, чем ты так разозлила этого типа, куколка, но у него явно к тебе счеты. Твои фото по всему даркнету, а за твою голову назначена нехилая сумма. Макс нанял Рика, чтобы доставить тебя сюда, а поскольку он полный idioto, то попросил помочь с этим делом меня. Если бы он не знал, где ты живешь, то у нас не было бы преимущества и тогда нам, возможно, пришлось бы иметь дело с конкурентами за твою голову.

Во рту у меня пересыхает. За меня назначена награда? Чего ради?

Думаю, я не должна удивляться, потому что… Ну какого хрена еще я должна была оказаться здесь?

Эта новая информация настолько отвлекает меня, что окружающее пространство я замечаю только смутно. Мой взгляд цепляется за всякие незначительные детали вроде покосившихся шкафов, урчащего желтого холодильника, бесконечного коричневого дерева и уродливых обоев.

Рио ведет меня к крутым деревянным ступеням, которые скрипят под нашим весом.

– Рик работает на Сообщество?

Конвоир оглядывается на меня через плечо, и его бровь поднимается вверх, кажется, он удивлен, что я вообще знаю о них.

– Нет, он друг брата Франчески, Рокко. На Сообщество работает она, а Рокко с друзьями только пожинают плоды.

– А ты работаешь на них?

– Да, хотя сейчас я под Франческой.

Облизываю пересохшие губы, а затем спрашиваю:

– Так кто же назначил цену за мою голову?

– Да неважно кто. Важно почему. А теперь двигай, мне нужно отлить, и если ты не поторопишься, то я расстегну молнию и нарисую картину прямо на твоем миленьком личике.

Его отвратительная угроза делает свое дело и выводит меня из оцепенения. Бросив на него неприязненный взгляд, я ускоряю шаг, несмотря на боль в теле.

Разговор в любом случае лучше закончить. Мне нужно сосредоточиться на каждой детали в этом доме. Начиная с тишины, царящей здесь.

Пока он ведет меня по длинному коридору с несколькими дверями по обе стороны, я понимаю, что тихо здесь не потому, что здание заброшено, а потому, что кто-то по ту сторону задерживает дыхание, молясь, чтобы идущие по коридору прошли мимо.

Я нервно сглатываю, мои глаза бегают по сторонам, пытаясь различить хоть какие-нибудь приметные детали, но ужас, сковывающий сердце, все делает расплывчатым.

Как, черт возьми, я должна сохранять спокойствие и вести себя благоразумно, как выбраться отсюда, если в моей голове раздаются миллионы тревожных сигналов, оповещающих, что выхода нет?

Выход всегда есть, мышонок. Ты просто должна его отыскать.

14 июня 2008

Сегодня проводится Отбор. Франческа не просто готовит нас к тому, чтобы мы стали чертовыми сексуальными рабынями. Послушными маленькими шлюшками для насильников. Она готовила нас и к сегодняшнему дню. Когда на нас будут охотиться, словно на пташек. Выпархивающих из клеток прочь, чтобы оказаться подстреленными. БУМ! – примерно вот так. А знаете, что самое крутое? НАС за это накажут. Вся эта чертова клоунада проводится ради порки.

Будь хорошей девочкой. Открой ротик пошире, детка. Раздвинь ножки. Покажи, насколько ты гибкая. Сможешь достать пальцами ног до головы? Гребаные психопаты. Все они. Надеюсь, они облажаются и случайно застрелят меня во время своей охоты.

Я буду только рада.

Молли

Глава 6
Охотник

Ярость.

Ее всегда недооценивают. Не принимают в расчет.

Возможности человеческого тела больше не ограничиваются законами физики. Абсолютное разрушение на кончиках моих пальцев способно сжечь целые города, превратить их в пепел и тлеющие угли. Одно чирканье спичкой или взмах запястьем – и все, что видят мои глаза, поглотит тот черный огонь, что полыхает внутри меня.

Но пока это разрушение направлено на меня самого. Мое отражение пылает, охваченное жестокостью, которую можно увидеть разве что в телескоп. Наша вселенная была выкована в жестокости, и теперь космос живет не в одном, а сразу в двух черных глазах, которые смотрят на меня.

Это все твоя гребаная вина.

Мой кулак летит в зеркало и разбивает его одним ударом почти полностью. Оно взрывается крошечными осколками, которые сыплются в раковину и на пол. Оно в точности имитирует то, что ощущает моя душа. Разбита вдребезги.

Я едва успел вернуться домой из больницы, а уже пополняю список своих травм. Однако я слишком потерян, чтобы мне было не плевать.

С рычанием отступаю назад и снова бью кулаком в зеркало. Снова и снова, пока не остается несколько кривых осколков.

Взбешенный, кручусь на месте, выискивая самый большой осколок, и хватаю его с пола, не обращая внимания на зазубренные края, врезающиеся в мою кожу. Потом хватаю острый осколок поменьше и снова выпрямляюсь.

Кладу крупный кусок перед собой, размещаю его под правильным углом, чтобы он стал мне новым зеркалом. Осколок поменьше я втыкаю острием в кожу и начинаю вырезать.

Я действую медленно, мои движения не слишком уверенные от дрожи, сотрясающей мое тело. Стекло в моих пальцах скользит из-за текущей крови, и мне постоянно приходится поправлять его, делая все новые и новые порезы.

Но я почти не чувствую боли, ведь в моей голове чертовски громко. Она затуманена яростью, и каждый чертов орган в моем теле словно перемалывается в блендере.

Мою маленькую мышку забрали.

Украли у меня.

И человек, стоящий за этим, – тот самый тип, про которого я знал, что он ей мстит.

А я оставил его в живых.

Я, мать его, позволил ему жить, упиваясь гневом, который навлек на нее я.

Моя грудь вздымается, я вгрызаюсь глубже, и там, где стекло врезается в мою кожу, пузырится ярко-красная жидкость.

Я заканчиваю, бросаю осколок, все мое тело вибрирует.

Я подвел Адди.

И я никогда не позволю себе забыть об этом.

Не с розой, которая теперь вырезана поверх моего сердца.

Кровь пачкает подошвы моих ботинок, оставляя за мной алый след, когда я подхожу к дому Макса.

Он наконец-то нанял охрану.

Но теперь от них мало толку: все шестеро валяются на земле – с пулевыми отверстиями между глаз, безучастно уставившихся на звезды. Они умерли потому, что защищали не того человека.

И мне плевать, насколько их любили. Мне плевать, были ли у них семьи, остались ли у них дома жены и маленькие дети, с нетерпением ожидающие их прихода. Папочки больше нет, детишки.

Я распахиваю входную дверь пинком, и громкие разговоры разбиваются на различные вариации вопроса: «Что за хрень?»

Дом Макса представляет собой практически полностью открытое пространство, оформленное в черно-золотых тонах, со средневековыми мотивами. Он богат, но никакие деньги в мире не смогут защитить его от меня.

По обе стороны гостиной две большие лестницы, ведущие на балкон, огибающий комнату в виде полумесяца. На нем и появляется наша главная звезда – с диким взглядом и двумя охранниками за спиной.

Белокурые волосы взъерошены, пряди торчат во все стороны, а когда он замечает меня, его глаза округляются в истерической панике.

Я вскидываю бровь.

– Натер себе голову воздушным шариком?

Он моргает, и прежде чем до кого-либо из них доходит, я поднимаю пистолет и выпускаю две пули – по одной в каждого телохранителя.

Слишком просто.

Очевидно, его деньги не смогли купить даже надлежащую охрану, чтобы развлечь меня. Если бы они были такими, как я, то меня застрелили бы еще до того, как я успел открыть рот.

Когда его люди падают, глаза Макса распахиваются еще шире. Кровь стремительно растекается за перила и капает на чистую плитку первого этажа. Он уже было поворачивается, чтобы бежать, но его останавливает мой голос:

– Иди сюда, Макс.

Он медленно оглядывается, в его глазах ужас. От людей, столкнувшихся с последствиями своих действий, исходит особая вонь.

Они чертовски каменеют, но лишь потому, что знают, что умрут. И неважно, во что они верят, они прекрасно понимают, что у них нет ни единого шанса оказаться перед вратами рая.

– Что бы ты ни думал, я…

– Не оскорбляй меня еще больше, подвергая сомнению мои знания, – перебиваю я смертельно спокойным голосом. – Ты ведь все понимаешь, Максимилиан.

Его губы сжимаются в белую линию, однако у него хватает ума развернуться и спуститься по ступенькам, поправляя на ходу мятый пиджак, чтобы восстановить хрупкий фасад своей уверенности. Он изо всех сил старается сохранить спокойное выражение лица, но его кулаки сжаты и дрожат, на лбу выступил пот.

Он спускается до последней ступеньки и стоит передо мной, задрав нос. Хочет умереть с гордо поднятой головой.

Как наивно.

Нет, он будет лобызать мои ботинки, умоляя о прощении, и впиваться в них губами так сильно, что на них останутся следы от его зубов.

– Где она? – спрашиваю я, мой голос холоден и лишен каких-либо эмоций.

Он смотрит на меня, и его кадык подрагивает, когда он пытается сглотнуть.

– Мне не сказали точное местоположение.

– Но ты в контакте с людьми, которые ее удерживают, – возражаю я.

Он моргает, облизывает губы, чтобы потянуть время, ищет подходящий ответ.

– Все в прошлом. Я перевел Рику его долю, и больше мы не общались.

Макс перевел деньги только на один счет, так что, насколько я понимаю, процент получил лишь Рик Борман, пусть я пока и не совсем понимаю почему. На записи с камеры, снявшей аварию Адди, было двое, и вытаскивал ее из перевернувшейся машины вовсе не Рик.

Поджимаю губы, шрамы на моем лице натягиваются, киваю головой и медленно подхожу к нему, словно охотящийся гепард. Он напрягается, застывая под моим взглядом, и в мою кровь просачивается струйка удовлетворения.

– И ты хочешь сказать, что у тебя нет никакой возможности связаться с кем-либо из них?

Он сглатывает и качает головой.

– Рик заблокировал свой телефон сразу после того, как прошла передача. Видимо, скрывается от тебя.

Хмыкаю, пробегая глазами по его фигуре, отмечая странную позу и положение ног. Да он в нескольких секундах от того, чтобы обмочиться.

Отсутствие уверенности в себе на публике вполне закономерно, учитывая, что худшим из твоих грехов было запугивание двух женщин в ресторане.

На этот раз он был очень плохим мальчиком.

– Так зачем же ты это сделал, Макс?

– Ты убил моего отца, так что сделка расторгнута, – выплевывает он, в его глазах вспыхивает ярость.

Я замираю и смотрю на него с минуту, обдумывая его слова.

После того как я убил Арчи Талаверру, я отрубил ему руки и оставил их на пороге Адди в качестве напоминания, что она моя и никто другой никогда не должен к ней прикасаться. Потом об этом узнал Макс и стал возлагать вину за смерть Арчи на нее, и поэтому я предложил ему сделку. Я не буду убивать его отца, если он не тронет Адди. Мне потребовалось совершить похищение и записать видео, чтобы донести до Макса суть, но он свое слово держал. До недавнего времени.

Но забавно тут другое: я не убивал его отца.

– Что, прости?

Он моргает, его лицо начинает краснеть.

– Ты убил…

– Я слышал, что ты сказал, – рявкаю я. – С чего ты решил, что это я?

Его лицо искажается.

– Потому что ты, черт возьми, так сказал, – рычит он, делая угрожающий шаг в мою сторону.

Я действую быстро и делаю выпад навстречу, заставляя его отшатнуться и потерять опору. Потом ловлю за воротник рубашки и рывком притягиваю к себе.

– Объяснись, Макс, – рычу я. – Потому что я, черт возьми, его не трогал. А если бы захотел, то убил бы вас обоих. Мы заключили гребаную сделку, и я сдержал свое слово.

Он качает головой, полыхая яростью.

– Ты прислал мне видео, где обезглавливаешь моего отца, в пятницу. И говоришь: «Это за Аделин Рейли».

Мои вены наполняет огонь, каждая жилка в моем теле напрягается.

– На записи мой голос?

– Что… Я не знаю! У меня нет чертовой записи твоего голоса, чтобы сравнить. Он был похож, это все, что я знаю.

Киваю, позволяя ему прочесть в моих глазах, насколько сильно он облажался. И гением быть не нужно, чтобы понять, кто на самом деле убил его отца.

– И ты даже не потрудился проверить, был ли это я?

– Ну прости уж, в следующий раз обязательно тебя наберу, – парирует он.

Я злобно ухмыляюсь.

– Хочешь сказать, что ты не находчив, Максимилиан? Потому что я очень находчив, и у меня множество ресурсов, чтобы заставить тебя страдать. Если ты мстишь за убийство, то лучше бы тебе быть уверенным в том, кто его совершил.

Он вздрагивает, его рот разевается, когда он понимает, что поступил необдуманно. Он увидел, что его отца зверски убили, принял решение, кто за это в ответе, основываясь на одном лишь предположении, а потом отправил Адди на бойню.

Мое зрение заволакивает красным, и мне требуется весь мой контроль над собой, чтобы сдержаться. Чтобы видеть ясно, потому что я хочу стать свидетелем каждой гребаной секунды смерти Макса.

– Хочешь узнать, кто убил твоего отца на самом деле, придурок? Это те самые люди, которым ты продал Адди. Его убило Сообщество, чтобы ты предал меня, а потом взялся за нее. А ты угодил прямо в их гребаную ловушку и сделал за них всю грязную работу.

Он трясет головой.

– Откуда им было знать о нашей сделке и твоей угрозе?

– Не знаю, Макс. Может, твой отец открыл свой гребаный жирный рот и разболтал об этом всем? Или это был ты? Скулил всем окружающим, имеющим уши, как я обещал его прикончить, если ты хоть пальцем тронешь Адди и Дайю. Хочешь сказать, что все вы не проронили ни единого слова?

Его зубы клацают, подтверждая мое предположение.

– О наших разборках очень несложно узнать, если ты треплешься об этом направо-налево, – шиплю я.

Пока я тащу его к входной двери, он хрипит, его ноги волочатся по кафелю, а ногти в панике царапают мою руку. Я не собираюсь спешить с ним. Хочу вытянуть как можно больше информации, прежде чем отправить в ад.

– Подожди, это была ошибка. Давай что-нибудь придумаем, – лопочет он, пока я тащу его по ступенькам крыльца к своей машине. – Я ее верну!

Одариваю его свирепой улыбкой.

– Не волнуйся, Макс, я много чего хочу с тобой обсудить. Или, скорее, придумать.

Окровавленный скальпель лязгает о металлический поднос, а тишину пронзают стоны Макса. Я включил песню «Bodies» группы Drowning Pool, чтобы заглушить его непрекращающиеся крики, но это почему-то не показалось ему забавным.

На протяжении всего трека я смеялся, но сейчас не чувствую ничего, кроме жгучего пламени в своей опустевшей груди.

К грудной клетке Макса прикреплены провода, ведущие к аппарату, созданному специально для того, чтобы запускать сердце в ту же секунду, когда оно останавливается. Я собрал его, когда только начинал работать в этой сфере, хотя теперь использую редко. В самом начале моя ярость по отношению к работорговцам была безудержной. Но потом, с годами, я понял, что чем быстрее они умирают, тем больше я смогу их убить.

Я уже дважды душил Макса до смерти. Как только его сердце переставало биться, моя машинка возвращала его к жизни при помощи электричества, и я продолжал медленно пытать его, а затем снова убивал.

Я еще даже не начал задавать вопросы, потому что был слишком зол, чтобы о чем-либо спрашивать.

И теперь он сходит с ума. Он был так близок к смерти, но возвращался и снова видел перед собой мое улыбающееся лицо. И так раз за разом. Но я все равно ничего не чувствую.

– Рик Борман – тип, которому ты перевел деньги. Кто его напарник?

– Р-Рио, – отвечает он. – Фамилии не знаю.

Из-за пережитых испытаний его речь прерывается.

– Откуда ты их знаешь?

– Не то чтобы… знаю. К-Конор и Рик были друзьями. Я был в курсе, что у Рика есть связи, поэтому взял его номер из старого телефона Коннора.

– И как же ты узнал, какие именно связи есть у Рика?

– Коннор как-то говорил, что Тала-ла-верры могут пробиться в торговлю, он упомянул, что это контакты Рика. Они так и не втянулись, так что о Рике больше ничего не говорили, кроме… кроме этого.

Я вскидываю бровь. Вовлечение клана Талаверра в торговлю людьми стало бы чертовой катастрофой. Особенно учитывая Арчи с его статусом плейбоя – многие девушки были бы обречены. Окей, предположим, что, убив их всех, я совершил чуть больше добра, чем планировал изначально.

– На кого работают Рио и Рик?

Макс качает головой, его рот кривится в улыбке.

– Рик ни на кого не работает. Он просто дружит с правильными людьми. Я знал, где живет т-твоя девушка, а он знал, как передать ее в нужные руки. Это было взаимовыгодно.

Он выглядит так, будто отключается, поэтому я несколько раз грубо шлепаю его по щекам. Он морщится, но глаз не закрывает.

– А Рио?

Еще одна усмешка.

– А на кого еще? На Сооб…

– Не тупи, Макс, – перебиваю я, беря ножницы и проводя лезвием по коже между двумя его пальцами.

Ответа он не находит, и я переворачиваю их и разрезаю нежную плоть. Он кричит, но мне кажется, что мучений ему еще недостаточно.

Еще нет.

– Мне нужны имена. Людей, которым они подчиняются, и тех, к кому ее увезли.

Он пытается сглотнуть; его лицо перекошено от боли, пока он пытается ответить мне.

– Я не знаю, Зейд. Я же сказал тебе, я п-почти их не знаю! Только то, что рассказывал нам К-Коннор про этого Рика, а это совсем ничего, кроме информации, что тот водит дружбу с работорговцами. Как только я увидел объявление, то сразу попросил его помочь, и на этом все закончилось!

– Как они узнали, где ее найдут?

Он облизывает губы, его глаза снова закатываются от истощения.

– Я был в курсе, что ее дом о-охраняется, поэтому мы ее выманили. Люк знает, где живет Дайя, так что… он ее навестил. Вломился в квартиру, связал ее и во-воспользовался ее телефоном. Рик и Рио ждали ее у дороги.

При осознании, что Дайю тоже могли похитить, я почти слепну от ярости. Никто не смеет трогать мою девочку, это же касается ее друзей и семьи.

Адди похитили семь дней назад, и все это время я думал лишь о том, как добраться до Макса. Мне даже в голову не пришло, почему Дайя, лучшая подруга Адди, все еще не вышла со мной на связь, разыскивая ее.

Если уж начистоту, то я едва могу мыслить здраво, каждый орган в моем теле охвачен непрерывной агонией от того, что ее нет рядом.

– Где Дайя сейчас?

Макс смеется, влажно и безрадостно.

– Насколько я слышал, бро, она все еще у Люка. Повторяет свои любимые воспоминания с ней.

Дерьмо. Похоже, чтобы умереть окончательно, Максу придется подождать. Сначала я убью его друга и вытащу Дайю.

– Хмм…

Я разрезаю кожу между его мизинцем и безымянным пальцем. Макс сжимает зубы, однако это нисколько не мешает крику прорваться сквозь щели зубов.

– Боже, мать твою! – вырывается у него, он задыхается от боли.

Я продлю его жизнь на промежуток, достаточный, чтобы успеть выручить Дайю. А потом вернусь и закончу свою работу – уже насовсем. У меня больше нет времени возиться с ним.

– С кем ты общался, когда ответил на объявление? – наседаю я.

– Они не представились. Думаешь, они называют свои имена, когда подходят к телефону? – огрызается он. – Я сказал им, что знаю, где она и кто мне помог. Мне ответили, что деньги переведут, когда Адди будет у них. Все!

Я хватаю его вторую руку и кромсаю кожу между указательным и средним пальцами ножницами просто потому, что мне не нравится его ответ.

– Знаешь, сколько человек лежало на этом самом столе до тебя? – небрежно спрашиваю я, глядя на его разбитое лицо.

– Н-е-е-е, – воет он, горестно растягивая гласную.

– Я тоже. – Пожимаю плечами. – Сбился со счета. Но что я точно помню, так это то, что я сломал каждого из них.

Наклоняюсь вперед, и Макс закрывает глаза, не решаясь посмотреть своему мучителю в лицо.

– Но ты первый, кому удалось сломать меня, Макс. Это я могу признать. Ты разбил меня на мелкие кусочки, когда забрал у меня Адди. Из-за тебя я перестал быть человеком.

Я выпрямляю спину.

– Знаешь, что это значит для тебя? Это значит, что во мне не осталось человечности. Сочувствия. Чувства вины. Ничего. Я могу делать это весь гребаный день, и даже когда твое тело сдастся, я просто верну тебя назад.

Из уголков его глаз текут слезы, но на меня они не действуют.

– П-прости меня, мужик. Это была всего лишь ошибка, – стонет он. – Я сделал это только из-за моего отца.

– Похитил девушку и продал ее работорговцам, ты хочешь сказать? Обрек невинную женщину на пытки, травмы и изнасилования только потому, что твой папочка умер?

К концу речи мой голос начинает дрожать, и я сжимаю челюсть, пытаясь удержать остатки здравомыслия, которые у меня еще остались. Я трещу по швам, на мои глаза наворачиваются слезы.

Он трясет головой и смущенно блеет:

– Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал.

Медленно вдыхаю и выдыхаю, восстанавливая самообладание. И киваю, принимая этот ответ таким, какой он есть. Мы оба знаем, что он уже ничего не может сказать, чтобы искупить содеянное.

– Все, что было нужно, это провести небольшое расследование, парень. Даже если бы ты оказался достаточно вспыльчив, чтобы угрожать мне напрямую, – это действительно могло спасти тебе жизнь.

И мою душу.

Он хлюпает носом, ему нечего ответить. И тогда я беру маленькую циркулярную пилу и завожу ее. Его практически черные глаза широко раскрываются от ужаса.

Я уже изрядно порезал его лицо, когда внезапно нашел пиле гораздо лучшее применение.

– Ты хоть представляешь, что сейчас могут делать с Адди, пока мы тут разговариваем? – спрашиваю я, и пряжка его ремня звенит под тихим жужжанием лезвия.

Он снова зажмуривает глаза, а я расстегиваю его брюки и стягиваю их вниз. Морщу нос. Он все-таки обмочился.

– П-пожалуйста, чувак, – всхлипывает он, к его горлу подкатывают рыдания.

Из его носа текут сопли, которые попадают в рот, и все, что я вижу перед собой, – это человека, который сожалеет только о том, что его поймали. Человека, который был слишком самонадеян и слишком глуп, чтобы думать, что он не пострадает от последствий своих действий.

– Не делай этого.

Дыра в моей груди разрастается, поглощая то, что осталось от совести.

Внутри чудовища нет места душе.

Поэтому я избавился от нее.

– Ее будут насиловать, – говорю я ему, и мой голос становится все глуше от безудержной ярости. Жуткие картины преследуют меня. – Знаешь, сколько мужчин это сделает?

Он качает головой. Его ноги дрожат, когда я стягиваю с него боксеры, радуясь, что на моих руках толстые нейлоновые перчатки.

– Это все, о чем я могу думать, – задыхаюсь я. – Меня мучают пытки, через которые она, должно быть, проходит. Ее боль и возможное желание умереть.

Я тоже хочу умереть.

Хватаю его за ноги, не видя ничего, кроме слайд-шоу мучений Адди, крутящегося на повторе. Я легко мог бы отпилить себе пальцы и не заметить этого.

Ей больно. Страшно. Она плачет.

Лезвие рассекает кожу и мышцы, и раздается крик, который фильмы ужасов никогда не смогут воспроизвести. Этот звук может быть рожден только тем ужасом, который на деле испытывают очень немногие люди.

И он звучит словно музыка.

Такой ли звук издает сейчас Адди?

Хлынувшая кровь окрашивает нас с Максом в багровый цвет. Он глубоко вдыхает, готовясь испустить еще один крик, который никто никогда не услышит, но теряет сознание.

Девчонка.

Теперь буквально.

Выключаю пилу, вцепляюсь пальцами в его нижнюю челюсть и дергаю вниз, чтобы поместить оторванный кусок плоти ему в глотку. А затем прижигаю рану, чтобы он не истек кровью, пока я отсутствую.

Я еще не закончил с ним.

Выяснить, где живет Люк, было несложно. Этот имбецил публикует всю свою жизнь в социальных сетях. Кроме того, он держит девушку в заложниках прямо у себя дома. Они всегда забывают о подобных нюансах.

Из-за входной двери слышны неразборчивые крики. Вслед за этим раздается громкий треск, и я улыбаюсь, так как уже знаю, что сейчас увижу, как Дайя задает этому парню жару.

Вставляю шпильку в замочную скважину и заклиниваю ее, выводя замок из строя. А затем вхожу в его дом, словно в свою любимую забегаловку.

– Зачем ты все время дергаешься? – кричит Люк из коридора. Я вытаскиваю пистолет и начинаю прикручивать глушитель, направляясь в сторону шума. – Я же пытаюсь помочь тебе!

Завернув за угол, останавливаюсь.

Дайя привязана к опрокинутому на пол стулу, ее руки неудобно прижаты ее собственным телом. Она кричит сквозь клейкую ленту, излучая взглядом лишь смерть. Когда она замечает меня, ее глаза расширяются, а затем она начинает извиваться еще яростнее, словно пытается обратить на себя внимание.

Я не могу разглядеть ее отчетливей, хотя она находится прямо передо мной.

Заметив реакцию Дайи, Люк поворачивает голову, и его глаза тоже распахиваются шире, прежде чем он бросается за пистолетом. Я делаю выстрел в подколенную ямку до того, как он успевает сделать хоть шаг, и не испытываю ровным счетом ничего, даже когда он с воплем падает на землю.

– Остынь, Дайя, – говорю я, подходя к ней. – Я вижу. Извиваясь, как червяк на крючке, ты только натрешь себе кожу.

Она недовольно хмыкает, нетерпеливо ожидая, когда я подниму ее вместе со стулом, развяжу веревки и помогу подняться. Она смотрит мне в глаза, замечает темные круги под ними и пустоту во взгляде. А потом крепко обхватывает меня руками.

Я растерянно моргаю, замираю на мгновение и обнимаю ее в ответ. Дайя тут же разражается слезами, и я ощущаю ее рыдания своей грудью. Успокаивающе кладу руку ей на шею. Это единственное, что я могу сейчас сделать, чтобы убедить ее, что я действительно здесь и она в безопасности.

В моем горле стоит ком, мешающий говорить. Потому что, как бы я ни был рад, что с Дайей все в порядке, я не в состоянии прочувствовать это.

– Пожалуйста, скажи мне, что знаешь, где она, – умоляет она, стискивая мою толстовку пальцами.

Я вздыхаю, отнимаю ее руки и осторожно отстраняю от себя. Она выглядит ничуть не лучше, чем я. Ее зеленые глаза красны от слез, черные волосы растрепаны, а на смуглой коже синяки.

– Еще нет, – шепчу я, не в силах произнести эти разочаровывающие слова громче.

Ее глаза закрываются, принимая поражение, однако она кивает головой.

– Мы ее найдем. Обязательно.

– Что он с тобой сделал? – спрашиваю я, возвращаясь к разговору о паразите, ползущем по полу к своему оружию.

Пистолет лежит на журнальном столике метрах в трех от него. Я поворачиваюсь и стреляю в пистолет, тот отлетает куда-то под белый диван.

Держу пари, что на этой штуке никогда не сидела ни одна задница.

– Ничего такого, чего я не позволяла ему делать раньше, – бормочет она.

Я качаю головой.

– Мы оба знаем, что в этот раз все было не по обоюдному согласию.

Она отворачивается, выглядя смущенной.

– Ты ведь в курсе, что не просила ни о чем таком, да? – Я встряхиваю ее, чтобы привести в чувство.

Она кивает, несмотря на то, что полностью убежденной не выглядит.

– Макс у меня. Так что с Люком разберемся здесь. Если хочешь, можешь даже отыграться на нем.

Я уже собираюсь отвернуться, когда она кладет руку мне на запястье, останавливая меня.

– Не теряй свою человечность, Зейд. Адди сильная, и она сможет это пережить.

Я устремляю на нее пристальный взгляд. Мне интересно, видит ли она во мне то, чего не вижу я.

– Уже потерял.

Я бью сильнее. Черт, нужно еще жестче.

Стоны, раздающиеся в ответ, пробегают по моему позвоночнику разрядами удовольствия.

И каждый раз, когда я их слышу, я думаю только об Адди. Я не перестаю думать о ней, даже когда мольбы сменяются криками. Жестче.

– Пожалуйста.

Голос сбивается от недостатка кислорода.

Недостаточно жестко.

– Пожалуйста что? – требую я сквозь стиснутые зубы, по моему виску течет пот от напряжения.

Все еще недостаточно.

Достаточно не будет никогда. Только когда ко мне вернется Адди.

– Зейд, – зовет меня Дайя. – Пожалуйста.

Я оглядываюсь на нее, и мой молоток замирает над массивным гвоздем, торчащим из ноги Люка. Она выглядит позеленевшей, но я не могу найти в себе желание разбираться с этим сейчас.

Последние несколько минут я вбиваю гвоздь в его предплечье, и мне удалось загнать его достаточно глубоко, чтобы тот прошел насквозь и вонзился в деревянный стол, но это очень большой гвоздь, и его можно забивать дальше.

Стоны Люка полны агонии, и его отчаянные мольбы заставляют меня чувствовать себя так хорошо, насколько это вообще возможно.

Но и этого недостаточно.

Я хочу, чтобы он кричал так громко, пока не потеряет голос окончательно.

На мою руку ложится рука Дайи, шум в моей голове прорезают уже ее мольбы.

– Он тебя обидел, – категорично заявляю я.

Она кивает.

– Да. И теперь я готова взяться за дело сама.

Я выпускаю молоток, и тяжелая резина с размаху падает на его руку, а затем отскакивает на стол. По всему дому эхом разносится крик.

Все еще недостаточно.

Вытираю нос и отворачиваюсь, руки дрожат от необходимости продолжать вбивать гвоздь, пока его головка не впечатается в плоть.

С тех пор как я затащил Люка на стол в столовой и начал пытать, прошло уже больше часа. Я нашел в его гараже несколько инструментов и решил воспользоваться ими максимально эффективно, поскольку у него такой возможности уже не будет.

Дайя откашливается.

– Люк? Просыпайся, дружок.

Я слышу шлепок и, оглянувшись, вижу, как она с силой бьет его по щекам. Его голова откидывается в сторону, и из горла вырывается еще один стон.

– Пожалуйста, – хрипло шепчет он.

Его нужно выжать досуха. Но даже тогда я не буду удовлетворен.

– Знаешь, я уже неделю твержу тебе то же самое, – произносит Дайя, и ее голос срывается.

Ее глаза наполняются слезами, и это только разжигает пламя в моей груди. Они с Адди неимоверно близки. А поскольку Адди – моя семья, значит, Дайя тоже моя семья.

Он станет показательным примером, чтобы все вокруг поняли, что их никогда нельзя обижать.

А то, что он сыграл не последнюю роль в похищении моей девочки, только усугубит его участь.

Это… это непростительно. Несовместимо с жизнью.

Люк сглатывает, но какое-то время не может вымолвить ни слова.

– Ничего личного, – хрипит он. – Я делал лишь то, что велел мне Макс.

– Макс сказал тебе вставить в меня свой член? – спрашивает Дайя, ее маленький кулачок сворачивается в тугой комок.

Надеюсь, она им воспользуется. И я бы остановил ее лишь для того, чтобы самому нанести несколько ударов, прежде чем позволить ей оборвать его жалкую жизнь.

– Нет, Дайя, просто… я так по тебе скучал.

Дайя закрывает глаза, сквозь ее ресницы просачивается слеза. Я понятия не имею, были ли у этих двоих отношения после одной ночи, проведенной вместе, но это и не мое дело. Это не имеет значения, потому что, что бы Люк ни украл у Дайи, она собирается вернуть этот должок.

– Я не скучала по тебе, Люк, ты ведь знаешь это, да? – отвечает она, ее взгляд пылает. Он открывает рот, но она не дает ему заговорить. – Если я и думала о тебе, то только с отвращением. Я должна была догадаться, что ты найдешь способ меня удивить и окажешься намного хуже, чем я предполагала.

– Послушай, мне жаль, что я оказался втянут во все это, но ты должна меня понять, Макс сумасшедший.

Я подхожу ближе, и в моих глазах нет ни тени понимания. Люк приходит в еще большее отчаяние.

– Я серьезно, мужик! Если я не сделаю то, что он говорит, он меня грохнет!

– Он сказал тебе обидеть Дайю? Изнасиловать ее?

Его рот беспомощно открывается и закрывается в поисках правильного ответа. Или, скорее, правильной лжи.

Глаза Дайи прикованы к нему, она выжидательно протягивает ко мне руку. Я, не глядя, беру со стола рядом со мной нож и передаю ей, понимая, о чем именно она просит.

Она не теряет времени даром. Не колеблется ни секунды. Она просто сжимает рукой черную рукоятку, и, когда она поднимает над ним нож, металл блестит в свете ламп столовой. Дайя погружает лезвие в горло Люка. Острый металл прорезает плоть и кости, обрывая его мольбы.

Глаза Люка превращаются в огромные блюдца, он, не веря, смотрит на своего жнеца. В их глазах всегда отражается неверие. Будто они совсем не ожидали такого исхода. Или, быть может, они просто не могут принять тот факт, что действительно умирают.

Люди, живущие эгоистично и безразлично относящиеся к жизням других, хотят жить вечно.

Но они никогда не поймут, что именно это и делает их такими чертовски слабыми. Люди, которые не заботятся о своей собственной жизни, – люди вроде меня – и есть самые смертоносные.

Ведь когда я буду умирать, что помешает мне забрать с собой и других?

Верно, ничего.

16 июня 2008

Я нашла выход. Я, мать его, НАШЛА ЕГО!!! Но тссс. Я не могу написать, как именно я выберусь. Никто и никогда не найдет мои записки, но я пишу их и чувствую, будто уже ускользнула. Я так взбудоражена, что меня аж трясет. Меня не выбрали для Отбора. Мудаки лопухнулись, потому что им так и не довелось попробовать меня. Они думают, у них еще будет шанс, когда они меня купят.

Но у них не будет шанса.

Я нарисовала картинку, где мы с Лайлой. Скоро мы будем вместе. А потом исчезнем. Навсегда.

Молли

Глава 7
Бриллиант

– Ты притащил в мой дом товар в таком виде? – резко шипит женщина, смерив меня взглядом.

Задрав рубашку, я стою спиной к большому грязному зеркалу, изучая через плечо швы на своей спине. Кожу покрывают огромные уродливые синяки.

Я опускаю свою безразмерную выцветшую рубашку, откашливаюсь и поворачиваюсь, чтобы встретиться с ней взглядом.

Это красивая высокая женщина – с макияжем, надушенная цитрусовым парфюмом, в обтягивающем платье и туфлях на шпильках с ремешками, в которых она кажется настоящей амазонкой.

Ее наряд не соответствует погоде за окном, однако она выглядит так, словно легко могла бы пройтись босиком в метель, не моргнув и глазом. На вид ей около тридцати, и, несмотря на красоту, она кажется уставшей и потрепанной жизнью. Что ж, служение аду накладывает отпечаток.

Должно быть, это Франческа.

И сейчас она смотрит прямо на меня, пронзая кинжалами своих золотисто-карих глаз.

Дерьмо.

Рио неловко переминается с ноги на ногу, но никак не отвечает на ее возмущенный вопрос. И это о многом мне говорит. Если уважительной причины для ошибки нет, то нужно держать рот на замке. Или, даже если она есть, язык все равно стоит держать за зубами.

Ее глаза сужаются и скользят по моему телу, пока она подходит ближе. Оценивает меня, определяет, сколько денег я могу ей принести, наверное.

И я благодарна Рио за то, что он принес мне одежду из комнаты другой девушки и на мне больше не больничная сорочка. Ее реакция была бы намного хуже, чем сейчас.

Она останавливается передо мной, и сильный запах ее духов щекочет мне нос. Когда она приподнимает мою грязную белую рубашку двумя пальцами, я не издаю ни звука. Она замечает уродливые синяки на моем теле, и ее взгляд становится жестче. Они везде, и у меня появляется тошнотворное чувство, что она собирается рассмотреть каждый из них.

Затем она обходит меня кругом, и тишину пронзает резкий вздох, когда она замечает две большие борозды на моей спине.

– Что ты с ней сделал? – рычит Франческа.

Рио опускает глаза на свои черные ботинки, на них все еще видны пятна засохшей крови.

– Автомобильная авария, – коротко отвечает он.

– Дурак. На заживление уйдут недели. Когда можно будет снять швы?

Он наконец-то поднимает голову, его темно-карие глаза пылают ненавистью, но на лице извиняющееся выражение. Натянутое специально для Франчески. На самом деле ему ни хрена не жаль.

– Доктор Гаррисон сказал, от четырех до шести недель.

Она шипит, отпускает рубашку и снова появляется передо мной.

– Она принимает противозачаточные?

Я нахмуриваю брови: почему она спрашивает об этом у Рио и откуда ему, черт возьми, вообще это знать?

– Гаррисон сказал, что у нее внутриматочная спираль.

На глаза у меня наворачиваются слезы, и мне требуется приложить усилия, чтобы сдержать их. Мне хочется блевать от того, насколько сильно меня унизили. Я понятия не имела, что он это проверял, а значит, он осмотрел меня, пока я была без сознания.

Она хмыкает, довольная ответом, и наконец обращается ко мне напрямую:

– Тебе известно, кто я такая?

Чтобы обуздать свои эмоции, мне требуется несколько секунд, однако все же удается отодвинуть их на задний план и ответить.

– Франческа, – уверенно произношу я, как можно громче. Она не выглядит как человек, которому нравится бормотание.

Полагаю, это одно из преимуществ писателя. Я придумала и создала так много воображаемых персонажей, что мне уже несложно распознать таких в реальной жизни.

Франческа, например, не отличается большим терпением и не выносит наглость, лень или слабость. Она излучает силу и именно ее ожидает в ответ. Но не стоит путать ее с непокорностью.

Она приподнимает идеально очерченную бровь.

– Да, – произносит она. – Меня так зовут. Но я спрашивала тебя не об этом.

Свожу брови, не зная, что еще ей сказать. И внезапно, прежде чем я успеваю что-либо сообразить, ее длинные акриловые ногти хватают меня за щеки. Я порывисто втягиваю воздух, ногти впиваются в кожу еще глубже. Она притягивает мое лицо к своему – со спокойным, но угрожающим выражением.

– Я твоя госпожа. Ты не будешь что-либо говорить, делать и даже думать без моего разрешения, ты меня поняла?

– Да, – шепчу я, несмотря на то что со сжатыми губами ответ выходит нечленораздельным.

Она резко отталкивает мое лицо от себя, я теряю опору и падаю на задницу. У меня вышибает воздух из легких, что сразу же перерастает во всхлип, и я зажмуриваюсь от боли, пронзившей мой позвоночник.

Этим мудакам так не нравится получать товар в синяках и крови, но они никак не могут убрать от меня своих чертовых рук. В этом же, черт возьми, и есть весь смысл.

Даже мне, далеко не эксперту в работорговле, понятно, что битое яблоко никто есть не станет. Им нужны красивые блестящие яблочки, в которые можно вонзить зубы и рвать их на части, кусочек за кусочком.

Франческа фыркает, презрительно глядя на меня. Медленно выдохнув, я встречаю ее взгляд, изо всех сил стараясь не проявить даже намека на гнев.

– Послушание – это главное, о чем я тебя прошу. Лично мне не нравится накачивать девушек препаратами, чтобы они стали послушными. Мне нравится, когда мой товар в сознании и контролирует себя, это улучшает впечатления наших покупателей. Никому не нужна наркозависимая шлюха, которая едва может смотреть прямо и не может удержать член в руке. Это значит, что, если ты ослушаешься меня или не выполнишь моих указаний, ты будешь наказана. Поняла?

Я опускаю глаза, прежде чем она успевает заметить, как из них выплескиваются эмоции, словно жир с раскаленной сковородки. Проглотив камень в горле, я выдавливаю:

– Да, мэм.

Она издает звук отвращения.

– Никогда не зови меня так, – рычит она. – Это напоминает мне о матери. – Последнюю фразу она бормочет себе под нос.

– Как бы вы хотели, чтобы я к вам обращалась? – спрашиваю я, находя в себе мужество поднять голову и еще раз встретиться с ней взглядом.

Сама-то я знаю, как бы я хотела называть эту злобную суку.

Рио у порога усмехается, но сразу же затихает, как только Франческа бросает на него пронзительный взгляд через плечо.

Она устремляет свой прищур на меня и, похоже, что-то обдумывает.

– Зови меня просто Франческа, – произносит она. – Сейчас Рио вживит тебе устройство слежения и вытатуирует твой идентификационный номер рабыни. У каждой здесь он есть, и он будет удален только после того, как ты обретешь своего хозяина.

Мое сердце сжимается и замирает, когда она говорит об устройстве слежения. Не знаю, чему именно я удивлена, но это впрыскивает в мою кровь очередную дозу паники, болезненно скручивающую мое нутро. Мои глаза начинают жечь слезы, безнадежность становится все глубже.

– Да, Франческа, – выдавливаю я, сгорбив спину от нахлынувших эмоций, настолько сильных, что они едва не переламывают мой позвоночник пополам, заставив рухнуть на пол у ее ног.

Насколько бы временно это ни было, она выглядит довольной и направляется к двери, останавливаясь только для того, чтобы взглянуть Рио в глаза и приказать:

– Дай ей успокоительное. Неделя на выздоровление, потом она будет осваиваться и приступит к подготовке. Ты ее покалечил, ты и чини, так что до дальнейших распоряжений ты за нее отвечаешь.

Он поджимает губы, но кивает. Несмотря на сообщение о том, что на меня поставят клеймо, словно на скот, по моему телу пробегает волна облегчения. Как только Франческа исчезает, плотно закрыв за собой дверь, я встаю настолько быстро, насколько позволяет мое изломанное тело, и шаркающей походкой приближаюсь к кровати, а затем падаю на нее.

На моих плечах сидят ангел и дьявол: первый мягко уговаривает меня свернуться в клубок и рассыпаться на мелкие кусочки, а второй кричит, чтобы я продолжала бороться – и не ломалась, словно все мои надежды бессмысленны.

Крепись, маленькая мышка. Ты выживешь. Ты это переживешь.

Выпрямив позвоночник, я сдерживаю слезы. По крайней мере, у меня есть неделя, прежде чем я узнаю на собственной шкуре, что такое быть проданной в рабство. Неделя пребывания в неведении обо всех тех ужасных вещах, которым подвергаются здесь девушки.

Рио берет в руки черную сумку с комода, стоящего рядом со мной. Я обратила на нее внимание, еще как только вошла в комнату, и с тех пор относилась к ней как к мешку, полному змей. Похоже, я не ошиблась в своих предположениях. Укус питона ничем не должен уступать клеймению.

Затаив дыхание, я внимательно наблюдаю за приближающимся Рио. Его вес придавливает край бугристого матраса. Медленно он расстегивает молнию, и от этого звука мои нервы рассыпаются. Он достает небольшую тату-машинку, чернила и что-то очень похожее на пистолет для пирсинга, но… это не он.

– Вначале устройство слежения, – сообщает он, держа в руках этот пыточный инструмент.

Он достает из сумки микрочип, вставляет его в пистолет, а затем крутит пальцем, давая мне знак повернуться.

Я с опаской отворачиваюсь от него и вздрагиваю, когда чувствую, как его пальцы проводят по моему затылку, собирая волосы.

– Будет больно, – предупреждает он за секунду до того, как острая колющая боль пронзает мою шею.

Я вскрикиваю, морщась и находясь в двух секундах от того, чтобы развернуться и влепить ему пощечину. Мое зрение затуманивается от слез, но я не могу понять: от боли или от того, что в моем теле теперь находится устройство слежения.

Поворачиваюсь к Рио лицом и бросаю на него взгляд, полный ненависти, чтобы скрыть тот факт, что я едва не плачу. Он не обращает на меня никакого внимания, достает новую иглу в упаковке и готовится к нанесению татуировки.

– А эту куда?

– На запястье.

Я отшатываюсь назад, когда он протягивает руку к моей руке, пытаясь потянуть время еще немного.

– Ты часто этим занимаешься?

– Ага. Может быть, ты облегчишь жизнь нам обоим и дашь мне эту миленькую маленькую ручку?

Поджав губы, я перестаю сопротивляться, и он удивительно бережно берет мое запястье и кладет на свое обтянутое джинсами бедро. На моих веках проступают слезы, когда жужжание машинки отдается в моей плоти вибрацией, а затем я чувствую укус иглы.

– Ты сам себе бил татуировки? – спрашиваю я, хотя на самом деле мне это не интересно. Я пытаюсь хоть как-нибудь отвлечься от того, что он сейчас делает.

– Нет, – коротко отвечает он.

– Сколько у тебя их?

Он бросает на меня взгляд.

– Много.

– Это моя первая, – шепчу я. – Твои тату что-нибудь значат?

Он снова поднимает на меня глаза, теперь в них раздражение.

– Некоторые, – уступает он.

Какое-то время я молчу.

– Но ни одна из них не является клеймом, да?

На этот раз, когда он смотрит на меня, эмоцию в его взгляде я разобрать не могу. Он ничего не отвечает, и я принимаю это за ответ.

Он бьет мне татуировку всего несколько минут, но я уверена, что линии получились неровными из-за моей дрожи.

Когда он заканчивает, из моих глаз вырывается первая слезинка, и я сразу же смахиваю ее. Если он и замечает это, то не подает виду.

Собрав инструменты, он выпрямляется и пристально смотрит на меня. Я не могу прочитать то, что отражается в его глазах, но, наверное, мне и не нужно.

– В каком виде ты дашь мне успокоительное? – спрашиваю я, ковыряя обрывок нитки на зеленом армейском одеяле.

Моя шея и запястье горят, и все, чего я хочу, – это просто покинуть этот мир.

Считается ли это слабостью? Будет ли Зейд разочарован, если узнает, что я хочу провалиться в яму бессознательности вместо того, чтобы когтями прокладывать себе путь отсюда?

«Ты должна быть в боевой готовности», – успокаиваю я себя. Уверена, есть еще много чего, что я могу предпринять, независимо от моего физического состояния. Узнать распорядок в доме, подслушать то, что могло бы мне помочь, но я так чертовски устала, что мое тело все равно неуклонно отключается.

Он пожимает плечами, в его темных глазах сверкает какой-то странный огонек.

– Таблетки. Но тебя должно волновать не это.

Рио снова приближается ко мне, его ботинки гулко стучат по полу, пока его колени не касаются белой простыни. Он наклоняется ко мне, его губы едва не задевают мою щеку, а горячее дыхание обдает раковину моего уха.

– Лучше беспокойся о том, чтобы здешние парни не пришли сюда за легкой добычей, – шепчет он, вызывая у меня холодный озноб.

Мое горло пересыхает и забивается от нахлынувших эмоций. В основном это отвращение и гнев, но также и ужас. Мысль о том, что эти типы могут воспользоваться моим телом, пока я в отключке, вызывает тошноту. Желудок скручивается, и мне требуется все мое самообладание, чтобы сдержать горячие слезы, выступившие на глазах.

– Франческа такое одобряет? – с трудом выдавливаю я, хрипло и напряженно.

Он отодвигается на сантиметр, внимательно следя за выражением моего лица. Я смотрю прямо перед собой, не желая видеть его бездушные глаза.

– Она не узнает. – Он делает паузу, в уголках его губ появляется злобная ухмылка. – Как и ты.

Я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие, несмотря на то, что мое тело содрогается от угрозы потерять контроль над собой. Когда его большой палец проводит по моей нижней губе, раздвигает рот и кладет на язык белую таблетку, из моих глаз скатывается еще одна слезинка.

– Глотай, – тихо приказывает он.

И я глотаю, с надеждой, что это означает, что я больше не буду помнить ничего из этого.

– Хорошая девочка, – хвалит он.

Да пошел ты.

А потом он проводит пальцем по моему позвоночнику, оставляя мурашки.

– Не волнуйся, принцесса, может быть, я сумею уберечь эти швы, когда они придут сюда, – бормочет он, даря мне клочок надежды, за который я отказываюсь цепляться.

Я рычу в ответ и устремляю на него свой помутневший взгляд.

– А чем ты лучше? – шиплю я, испытывая его мораль. Она такая же мутная, как и матовое стекло.

Он медленно выпрямляется и бросает на меня загадочный взгляд.

– Думаю, ты никогда так и не узнаешь.

Развернувшись, он выходит из комнаты. И как только дверь захлопывается, из моих глаз скатывается еще несколько слезинок. А следом за ними обрушивается целый потоп. Я сворачиваюсь в клубок и закрываю рот рукой, пока мои рыдания вырываются наружу.

Я рыдаю до тех пор, пока мои глаза не опухают. Медленно вдыхаю и снова собираю себя по кусочкам. Получается не слишком хорошо, и некоторые мои части не на своих местах, но я больше не лежу в руинах, и это лучшее, что я могу сделать на данный момент.

Протерев глаза, с дрожью вздыхаю и рассматриваю свою новую комнату. Мне трудно оставаться в сознании, поскольку начинает действовать таблетка, а приступ жалости к себе пока не прошел, однако до сего момента у меня не было ни секунды, чтобы осмотреть тут все, пока никто не дышит в затылок.

Мне отвели небольшую комнату в задней части дома. Обстановка скудная: зеркало, бугристая кровать с потерявшей форму подушкой и колючим одеялом, тумбочка и комод.

Как и весь дом, деревянный пол скрипит при каждом шаге, и у меня возникает ощущение, что очень скоро я узнаю, в каких именно местах он не издает звуков.

С другой стороны, из закрытого на гвоздь окна открывается прекрасный вид на подъездную дорожку, и я могу видеть всех, кто входит и выходит, а еще у меня нет соседей.

До появления Франчески Рио сообщил мне, что к аукциону помимо меня готовят еще пять девушек. Франческа должна сделать из нас настоящих секс-рабынь. Научить, как себя вести, как выглядеть и чего не делать.

Но на самом деле она учит нас выживать в этом мире.

И я не вижу ни малейшего смысла во всем этом.

Чем более покладистыми, послушными и приятными мы будем, тем меньше вероятность того, что мы станем объектом ненужного насилия, сказал Рио. Но в том, что у покупателей будут жестокие, садистские наклонности, нет никаких сомнений, и какими бы идеальными маленькими карманными кисками мы ни оказались, нет никаких сомнений, что мы подвергнемся насилию.

Они хотят, чтобы мы поняли, что нам никуда не деться, поэтому мы должны вести себя правильно и принимать хорошие дни наравне с плохими. Но это не выживание, а подчинение.

Это согласие с тем, что однажды мы все здесь умрем. И больше никогда не увидим своих родных и близких. Не почувствуем свободы, смеха и независимости до конца наших жалких дней. Никогда не полюбим по-настоящему и не будем любимы.

Но я ни хрена не хочу с этим мириться.

Я вернусь домой, в поместье Парсонс.

Вернусь к Зейду.

Скрип рядом с кроватью выводит меня из глубокой дремы, в которой я пребываю уже, кажется, много-много лет. Просыпаюсь в холодном поту, дезориентированная и растерянная; вокруг только чернота и мягкий белый отблеск лунного света, проникающий в мое окно.

За толчками в моей груди слышен лишь шелест моего участившегося дыхания.

Проходит несколько секунд, прежде чем я вспоминаю, где нахожусь. И в тот момент, когда я это осознаю, волосы на моей шее встают дыбом.

За мной кто-то наблюдает.

Медленно сажусь на кровати, пока глаза привыкают к темноте, сгущающейся вокруг меня. Я поворачиваю голову и смотрю в окно, по которому стучит мелкий дождь.

Комнату озаряет яркая вспышка молнии, и я пользуюсь моментом, чтобы хорошенько осмотреться.

Здесь никого нет, по крайней мере, я никого не вижу.

Но я чувствую на себе тяжесть взгляда, который обжигает мне лицо, словно раскаленный утюг, оставленный на шелковом платье.

– Кто здесь? – шепчу я. Слова даются мне с трудом, горло пересохло от напряжения.

Мне никто не отвечает. Я бросаю взгляд в сторону тумбочки, на отметки сбоку. Там выцарапано шесть вертикальных палочек, но, учитывая, что на улице темно, должно быть, уже за полночь. Это седьмой день моего пребывания тут.

Прежде чем я дала таблетке взять надо мной верх в мой первый день здесь, я нацарапала на дешевом мягком дереве линию, чтобы считать дни, когда я очнусь от своей наркотической дремы.

Когда я просыпаюсь, Рио всегда рядом. Готов сопроводить меня в туалет или влить мне в горло супа или воды, пока я снова не вырублюсь. Он подмешивает наркотики в мою еду, и я знаю, что могу отказаться, но какой в этом смысл? Я не выберусь отсюда, если буду голодна и буду обезвожена. К тому же я поняла, что совсем не против принимать этот яд.

На вторую ночь я, слишком одурманенная, чтобы прятаться, выцарапывала очередную отметку на дереве, и он наблюдал за мной и по какой-то непостижимой причине, когда я сказала, что дни ускользают от меня, начал отмечать их за меня.

Он больше ничего не говорит и не упоминает ни о каких парнях, пытающихся воспользоваться моим телом, пока я в отключке. Хотя, если они и пытались, то вряд ли преуспели, поскольку, думаю, я бы заметила. Сомневаюсь, что кто-то из них потрудился бы взять с собой бутылочку со смазкой.

Так что либо Рио просто не хочет сообщать мне о своем добром поступке, либо никто и не пытался меня изнасиловать, я не знаю.

Слева от меня раздается еще один тихий скрип. Я перевожу взгляд в ту сторону – в угол моей комнаты.

– Кто ты? – спрашиваю я, несмотря на то что говорить мне не легче, чем в первый раз.

Задерживаю дыхание в ожидании ответа. Секунды тянутся, и вот едва слышно раздается еще один тихий скрип, как будто кто-то переместил свой вес с одной ноги на другую.

Через некоторое время после моего появления здесь я обнаружила, что часть штукатурки облупилась, обнажив деревянный остов. Две доски оказались полностью незащищены, и места между ними вполне достаточно, чтобы туда могли пробраться всевозможные жучки.

Когда я это поняла, у меня по коже поползли мурашки, но я быстро забыла о них, поскольку в этот момент вошел Рио с дымящимся супом в руках.

– Чего тебе нужно? – снова спрашиваю я.

Сверкнула еще одна вспышка молнии, настолько быстрая, что я едва успела понять, что именно увидела.

Там – между двумя деревянными досками – глаз. Широко раскрытый и пристально всматривающийся в меня. Так же внезапно комната снова погружается в темноту.

От неожиданности я дергаюсь и падаю с кровати, больно приземляясь на копчик. Но почти не чувствую боли: я в панике. Даже не в состоянии крикнуть и попросить о помощи, слишком увязла в ужасе, чтобы сделать хоть что-то, кроме как отчаянно забить ногами, отползая к стене, подальше от глаза.

Я прижимаюсь к ней всем телом, грудь тяжело вздымается, а сердце бешено колотится. Усиливается дождь, капли стучат в стекло со скоростью биения моего сердца.

Впиваюсь ногтями в дерево, когда сквозь стук в моих ушах слышу еще один глухой скрип.

Этот кто-то в моей комнате. Видит ли он меня сейчас, забившуюся в угол?

Делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание, ожидая, что вот-вот что-то произойдет. Кажется, что прямо сейчас лезвие гильотины опустится на мою шею.

Я жду, что доски проломит фигура – страшный демон из фильма ужасов, который, изогнувшись, на руках и ногах поползет ко мне с неестественной скоростью.

Что-то такое, на что я с удовольствием смотрела бы на экране, в безопасности и с хорошим звуковым сопровождением.

Но в этом месте я не в безопасности.

Следует еще одна вспышка молнии, а затем раздается громкий раскат грома.

Я вздрагиваю, ожидая увидеть глаз, который по-прежнему смотрит на меня из стены, но там ничего нет.

Из моего горла вырывается звук – что-то среднее между хрипом и смехом.

Должно быть, я схожу с ума. Иначе и быть не может.

Шатаясь, поднимаюсь на ноги, колени почти не слушаются из-за расшалившихся нервов. Но этого достаточно, чтобы на мгновение отвлечься от непрекращающейся боли в теле.

Я такая идиотка. Просто нелепо думать, что кто-то может прятаться в стенах. Но потом улыбка сползает с моего лица при одной отрезвляющей мысли.

Та девушка из «Сатанинских связей» – она наблюдала за людьми изнутри стен домов с привидениями, а потом убивала их. Но это не может быть она. Насколько я слышала, ее посадили в тюрьму.

В стенах никого нет, Адди. Ты бредишь.

Точно. Я брежу.

Решив доказать самой себе, что там никого нет, я решаю, что единственный способ узнать наверняка – это взглянуть поближе. Я на цыпочках подбираюсь к углу комнаты, каждый мой шаг оглашает громкий скрип половиц. У меня еще не было возможности изучить пол.

Было бы не так страшно, если бы я могла включить свет, но это слишком рискованно. Я не хочу привлекать их внимание. Это становится еще одной отрезвляющей мыслью – монстр в стене кажется мне меньшей опасностью, чем те, кто владеет этим домом.

Но если я когда-нибудь снова смогу заснуть, с наркотиками или без, то я должна быть уверена, что в стене никто не прячется, наблюдая за тем, как я сплю.

Снова сверкает молния, и я бросаюсь вперед, чтобы исследовать бездну за деревянными досками.

Там ничего нет, по крайней мере, я ничего не вижу. Я не настолько отважна, чтобы прижать глаз прямо к доскам, но этого расстояния достаточно, чтобы удовлетворить мое любопытство прямо перед тем, как я снова погружаюсь в темноту.

Шлепнув себя рукой по груди, я выдавливаю еще один смешок, отрывистый и нервный.

Возвращаясь к кровати, наступаю на какую-то неровность, и доска под ногами смещается. Замираю и смотрю вниз. Шевелю ногой, и дерево снова сдвигается, протестующе скрипя.

Мое любопытство разгорается, а вместе с ним появляется и искра возбуждения. Я приседаю так стремительно, как только позволяет мое тело, а это, признаться, чертовски медленно. Хотя я и выздоравливаю после аварии, все продолжает болеть от недостатка движения.

Я упираюсь руками в доску и сдвигаю ее вниз до упора, пока в полу не образуется щель.

Поддеваю край дерева, зашипев, когда ноготь болезненно отгибается назад, почти оторвавшись от пальца. Появляется кровь, но я не обращаю на нее внимания, решив узнать, не скрывается ли что-нибудь под этой половицей.

В конце концов нащупываю подходящее место и приподнимаю доску достаточно, чтобы просунуть под нее палец. Потом осторожно вытаскиваю деревяшку и заглядываю вниз, в черную бездну.

Выдохнув, погружаю руку в отверстие и ощупываю его, с ужасом ощущая, как мои пальцы натыкаются на тушки жуков и еще бог знает на что, но отвращение сменяется восторгом, когда я натыкаюсь на что-то твердое.

Хватаю это и едва не визжу, когда понимаю, что это дневник.

Быть того не может.

Я пялюсь на тетрадь в руке.

Найти дневник Джиджи в стене в поместье Парсонс было невероятным везением. Такое происходит, наверное, только в кино.

Но найти еще один дневник в полу?

Невероятно. Просто за гранью правдоподобности.

Но он в моих руках. Дешевый блокнот с обложкой из искусственной кожи, не такой роскошный, как дневник Джиджи. Материал потрескался и местами совсем облез, но сейчас это самая красивая вещь, которую я когда-либо видела.

Широко раскрыв глаза, открываю блокнот и чуть не вскрикиваю, обнаружив внутри несколько записей.

Я обвожу взглядом комнату, словно ища кого-то, чтобы удостовериться, что передо мной именно то, о чем я думаю.

Сейчас слишком темно, чтобы что-то прочитать, поэтому я засовываю дневник обратно и кладу половицу на место, пообещав себе прочитать его позже, когда будет достаточно светло. Затем я встаю, слишком взволнованная, чтобы жаловаться на боль, и падаю обратно в постель.

Сердце колотится, частично от эйфории, вызванной находкой еще одного дневника, частично от неверия.

Дьяволица? Если это ты, то… спасибо.

Укладываюсь, чувствуя, что теперь у меня есть за что ухватиться, чтобы встретить то, что ожидает меня завтра.

Буря, бушующая снаружи, убаюкивает меня, и как раз в тот момент, когда я погружаюсь в сон, за стеной раздаются шаги, медленно удаляющиеся от нее.

18 июня 2008

СЕГОДНЯ ТОТ САМЫЙ ДЕНЬ! Он сегодня. Я наконец-то выберусь из этой адской дыры. За два дня до решения моей судьбы. Что бы она там мне ни приготовила. Кажется, Франческа вообще не упоминала, что должно случиться 20-го. Но сегодня наша подготовка подошла к концу.

Меня продадут? Кто, мать его, знает… Я встречусь со своим предполагаемым хозяином, который захочет, чтобы я встала перед ним на колени и звала его «папочкой»?

Меня уже не будет здесь, чтобы подпитывать больные фантазии этих извращенцев.

Куда мне следует отправиться с Лайлой?

В горы? Может, куда-нибудь, где холодно и красиво? Скажем, на Аляску.

А кто сможет найти меня на Аляске? Ну, разве что медведи.

Молли

Глава 8
Бриллиант

– У тебя такие красивые волосы, – раздается сзади меня мягкий капризный голос.

Резко втягиваю воздух и оборачиваюсь, испугавшись неожиданного вторжения.

Это она.

Та девушка, которую тащил на своем плече Джерри, когда меня только привезли. Девушка со льдом и пламенем в глазах и жуткой улыбкой, которая и сейчас играет на ее губах.

Длинные светлые волосы длиной до талии, а темные карие глаза смотрят прямо на меня. Она слегка горбится и невероятно худа.

Я стою у зеркала в полный рост и пытаюсь заплести французскую косу. Рио грубо разбудил меня утром, ворвавшись в комнату, швырнул на постель мягкие трико и футболку и потребовал, чтобы я собиралась, а затем захлопнул за собой дверь. Куда – я спросить побоялась.

Мои семь дней чистилища закончились, и от одной мысли о том, что теперь я все время буду пребывать в сознании, меня начинает мутить.

Жду дальнейших указаний, поэтому, чтобы хоть чем-то себя занять, пытаюсь убрать волосы с лица.

– Э-э, привет, – произношу я, приходя в себя.

Под ее испытующим взглядом я сразу же напрягаюсь. В ее присутствии есть что-то нервирующее.

Она выпрямляется и входит в комнату. Она выше меня на пару сантиметров.

– Нужна помощь?

Первое мое желание – сказать «нет». Очень хочется выгнать ее отсюда, чтобы я снова могла дышать свободно. Но разумнее не враждовать, а подружиться с этой жуткой девчонкой.

Поэтому киваю, настороженно следя за ее приближением. Она в длинном белом платье, практически прозрачном: все изгибы ее тела и темные соски хорошо видны под тканью. Отвожу глаза, стараясь выказать ей хоть какое-то подобие уважения, которого, я уверена, в этом доме, полном мужчин, очень не хватает.

Нехотя поворачиваюсь к ней спиной и внимательно наблюдаю за ней через зеркало. Она улыбается шире, демонстрируя кривоватые зубы, и протягивает руки к моим волосам. Прижимается ко мне грудью, и у меня в животе зарождается тошнотворное чувство, когда я ощущаю, как меня задевают ее соски.

Нахмурив брови, отстраняюсь; я чувствую себя очень странно в этой ситуации. Она фыркает, но больше не прижимается ко мне.

Вместо того чтобы заплетать мои волосы, она гладит их – проводит кончиками пальцев по коричным прядям и явно наслаждается их мягкостью.

Мой дискомфорт усиливается, даже когда она наконец собирает мои волосы вместе. Однако она нежна со мной, ее глаза прикованы к ее занятию.

– Как тебя зовут? – спрашивает она, в очередной раз проводя рукой по моим волосам, распутавая колтуны.

– Адди, – отвечаю я. – А тебя?

– Такие мягкие волосы. Как ты за ними ухаживаешь? – спрашивает она вместо ответа. Я опускаю глаза, мне не нравится ее уклончивость.

– На самом деле я мало что с ними делаю. Не сушу феном, не крашу.

Она хмыкает, и я вскидываю бровь.

– Как твое имя? – напоминаю я.

Она останавливается и протягивает бледную руку вперед, и только через секунду я понимаю, что она просит резинку. Выдохнув, я снимаю ее с запястья и кладу на ладонь девушки.

Проходит еще несколько секунд молчания, и я не свожу с нее взгляда, сверля ее лицо через зеркало, все еще ожидая ответа.

– Сидни, – наконец отвечает она. Ее голос становится милым, она уже начинает заплетать косу.

У меня возникает ощущение, что она специально заставила меня ждать, словно это какой-то жест, демонстрирующий ее власть. Внешне в ее действиях нет ничего недоброжелательного или жестокого – на самом деле она невероятно бережно относится к моим волосам, но это ощущение все равно включается во мне каким-то шестым чувством.

Как когда кто-то смеется над тем, что ты сказал, но ты понимаешь, что он смеется над тобой, а не вместе с тобой.

– Франческа хочет, чтобы мы ждали ее в красивой комнате.

Я понятия не имею, что такое, черт побери, «красивая комната». Поэтому, когда Сидни заканчивает заплетать косу и предлагает мне следовать за ней, я делаю это без лишних вопросов.

Она ведет меня по коридору, в том же направлении идут другие девушки, и все вместе мы направляемся в комнату, расположенную через несколько дверей от моей.

Помещение похоже на косметический салон, и теперь мне становится понятно, почему Сидни так его назвала. Это не комната красивая, это место, куда мы приходим, чтобы стать красивыми.

Одну стену полностью занимает длинная вешалка, на которой висит куча разноцветного белья. У противоположной стены три туалетных столика, заваленные косметикой и кисточками. К третьей прислонена пара зеркал в полный рост, тут же несколько обувных полок со всевозможными туфлями на каблуках.

Сглотнув, я следую примеру и встаю в одну линию с остальными лицом к двери. Полагаю, мы ждем Франческу.

– Что мы… – начинаю я.

– Шшш. – Мой вопрос обрывает одна из девушек, коротко и резко.

Сидни хихикает, и я захлопываю рот, глядя на ту, которая либо просто ведет себя сейчас как стерва, либо только что спасла меня от неприятностей. В любом случае я рискну и прислушаюсь.

У нее каштановые волосы длиной до самой задницы и ореховые глаза. Ее лицо застыло каменной маской, она смотрит прямо перед собой, но я изучаю ее не настолько долго, чтобы суметь разгадать эмоции, бурлящие в глубине ее глаз.

Она напряжена, это я могу сказать точно. И я не знаю, напряжена ли она из-за того, что произойдет, когда появится Франческа, или из-за чего-то другого.

Может быть, это потому, что ее похитили и продали в рабство, и что бы ни произошло сейчас, все это одинаково чертовски плохо.

Мгновением позже раздается громкий стук каблуков – это Франческа поднимается по лестнице и идет по коридору к нам. Думаю, в этом доме у меня есть одно утешение: я всегда буду знать, где находится Франческа и не идет ли она ко мне прямо сейчас. С этими чудовищами на ногах она точно не похожа на приведение Каспера.

Сколько мозолей она натерла, прежде чем ее ноги стали достаточно сильными, чтобы она могла носить подобную обувь целыми днями, ежедневно?

Двадцать? Тридцать? Или вовсе какое-нибудь странное число вроде сорока двух?

Когда она входит, ее глаза сразу же встречаются с моими. Не уверена, что она не сочтет вызовом, если я продолжу смотреть на нее, поэтому отвожу взгляд.

Она проходит мимо, ее фруктовый парфюм оседает на каждой из нас.

– Вы все выглядите как дерьмо, – ехидно комментирует она, и я чувствую, как тяжесть ее взгляда особенно сильно впивается в мой затылок.

Да, потому что это я, черт возьми, виновата, что меня столкнули с дороги и выволокли из разбитой машины. Сука.

Она останавливается перед девушкой с огненно-рыжими волосами, приподнимает жгуче-оранжевый локон и с отвращением смотрит на секущиеся концы.

– Я же сказала тебе подстричь их, не заставляй меня просить снова, иначе Джерри проведет с тобой еще одну ночь, – комментирует она, отбрасывая прядь, и идет дальше.

Девушка моргает, в ее глазах вспыхивает и тут же исчезает вспышка боли, но Франческа уже устремляет свой орлиный взор на следующую жертву.

Девушку со светлыми волосами и множеством родинок, разбросанных по лицу и шее. Франческа внимательно присматривается к ним.

– Мы уже говорили об этом, Бетани. Родинки – это одно, но если они выпуклые, это недопустимо.

Нахмуриваю брови, задаваясь вопросом, что она вообще должна с ними сделать.

– Тебе было сказано, чтобы ты каждый день ухаживала за волосами, растущими из этих уродливых образований. Почему я вижу волосы?

Бетани неловко переминается с ноги на ногу.

– Прости, Франческа. Когда я подхватила грипп…

Ее слова обрывает резкая пощечина, от которой звенит в ушах. Бетани хватается за покрасневшую щеку, ее рот в шоке раскрывается.

– У тебя все еще грипп? – рычит Франческа.

Бетани медленно качает головой.

– Нет, мэм. Вчера вечером моя температура спала.

Мои глаза едва не выскакивают из орбит, но я моментально пытаюсь взять выражение своего лица под контроль. Возможно, это первый день, когда она снова чувствует себя человеком.

– Рокко! – громко зовет Франческа, заставляя нас всех шестерых вздрогнуть. Кажется, мы все одновременно выпрямляем спины.

Рио рассказывал мне о нем, но я еще не имела счастья с ним познакомиться. Если судить по ощутимому напряжению, повисшему в воздухе, его стоит опасаться. Оно всегда здесь, но впервые с момента встречи с этими девушками я ощущаю его своей собственной шкурой.

Напрягаются все, кроме Сидни, судя по всему. Она прячет свой смешок, закрываясь ладошкой, и с ликованием смотрит на дверь. Я бросаю на нее неприязненный взгляд, но она не обращает на меня ни малейшего внимания.

По ступенькам кто-то поднимается, слышны тяжелые шаги, и с каждым ударом напряжение возрастает. К тому времени, как он входит, мы все каменеем, а Сидни прямо-таки вибрирует от возбуждения.

Его присутствие – чистейшее зло, и я просто уверена, что когда этот человек умрет, то в ад он не попадет. Он останется в четвертом измерении, где продолжит преследовать и терроризировать живых.

Рокко – крупный мужчина с еще более крупным пузом. Его кожу покрывает пот, когда он осматривает нас шестерых. Он определенно кажется братом Франчески: у обоих крючковатые носы, загорелая кожа и золотисто-карие глаза.

Хоть они и похожи, Франческа красива, а Рокко… совсем нет.

Единственная красота, которая когда-либо касалась этого мужчины, была красотой женщины в его руках. Украденная его прикосновениями, за которые платила лишь она одна.

Франческа кивает на Бетани:

– Она не следит за уродливыми наростами на своем лице.

Глаза Рокко переходят на дрожащую девушку, и, хотя он смотрит не на меня, сила его взгляда пронзает меня ужасом с головы до пят. Бетани пытается сохранить безучастное выражение лица, но все ее тело трясется так сильно, что я слышу, как стучат ее кости.

В комнате воцаряется тишина, поэтому, когда он открывает нож, резкий металлический звон звучит как удар молнии.

Бетани подпрыгивает, и не только я, но и другие девушки явно испытывают дискомфорт.

– П-пожалуйста, Рок…

– Заткнись, – рычит он, и от его ржавого голоса у меня по позвоночнику бегут мурашки. Я понятия не имею, что он собирается делать, но уверена в одном: этот голос будет преследовать меня в кошмарах до конца моих дней. – Ты ничего не стоишь, если уродина, – выругивается он, подходя к ней и сжимая ее лицо в своей мясистой ладони.

Из ее губ вырывается всхлип, когда он грубо откидывает ее голову в сторону, чтобы получше рассмотреть родинки.

Она дрожит, но каким-то образом заставляет себя не бороться с ним, словно бешеная собака. Он подносит кончик лезвия к ее коже и начинает медленно резать.

Я задыхаюсь и уже почти делаю шаг вперед, но рука кареглазой девушки рядом со мной вырывается и хватает мою, сжимая до боли.

А с другой стороны от меня Сидни одобрительно охает, как делают это старший брат или сестра, которые наблюдают за тем, как младший ребенок попадает в беду. Я резко поворачиваю голову в ее сторону, и из каждой поры моего тела сочится ярость.

– Да что с тобой? – тихо шиплю я.

Темные глаза Сидни встречаются с моими, и я понимаю, что они мало чем отличаются от глаз Рокко. Они холодны и мертвы.

– Много всего, – безразлично отвечает она.

Бетани кричит, пока Рокко продолжает изувечивать ее лицо, и я физически не могу сдержать себя.

– Разве ты не уродуешь ее еще больше? – кричу я.

Я не считаю Бетани уродливой, но их логика говорит обратное. Если родинка с несколькими волосками – это такая большая проблема, то как кромсание ножом ее лица решит проблему?

Они только прибавят ей шрамов, черт возьми.

Рокко замирает, а Франческа поворачивает голову в мою сторону, ее ярость не скрыть даже тонной макияжа. И что-то в выражении ее лица мгновенно заставляет меня пожалеть. Не потому, что она злится на меня, нет.

А потому, что теперь она не сможет меня спасти.

Сидни рядом со мной громко фыркает и делает огромный шаг в сторону. Явно не желая быть причастной к моему плохому поведению, хотя то, как она ведет себя, просто отвратительно.

Прикусываю губу, и мои глаза опускаются вместе с моим сердцем. Оно начинает бешено стучать, страх наполняет мои вены, а во всем теле, вызывая тошноту, поднимается адреналин.

Я покорно закрываю глаза, ненавидя себя за отсутствие самоконтроля. Это не похоже на противостояние психопату-преследователю. Рокко не загадочен и не станет ходить по грани между болью и удовольствием. Когда этот отвратительный человек смотрит на меня, наверняка представляя себе все самые ужасные способы моего осквернения или убийства, того нездорового возбуждения нет.

Он – не Зейд.

Рокко отпускает Бетани, по ее лицу течет кровь, которая пачкает кончики его пальцев. Она дрожит, ее лицо искажено болью, она тихонько подвывает, когда отшатывается от ножа, который резал ее лицо.

– Что ты сказала, Бриллиант? – с ядом в голосе рычит Рокко.

Я поджимаю губы, ненавидя прозвище, которое дал мне Рик, прилипшее ко мне.

Тысячи мыслей проносятся в моей голове за считаные секунды. Различные сценарии, как выйти из этого положения невредимой. Что я могла бы сказать или сделать, чтобы успокоить этот надвигающийся на меня неистовый смерч и не позволить моему миру полностью развалиться. Но в итоге ни к какому решению не прихожу.

Я смотрю на кареглазую девушку рядом со мной, а она смотрит на меня как на идиотку. Я и есть идиотка. Но, черт возьми, не могла же я просто стоять и смотреть на то, как калечат девушку за то, что у нее на лице есть чертова родинка.

Будь осторожнее, мышонок.

Во рту у меня пересыхает, и я боюсь, что от недостатка влаги мой язык может сморщиться и раскрошиться. В глазах все плывет, но я не решаюсь дать волю слезам. Облизываю губы, увлажняя их настолько, чтобы суметь выдавить из себя хоть какие-то слова, пусть и бесполезные.

– Ничего, прошу прощения. – Стараюсь, чтобы мой голос звучал тихо и приятно.

Мое истинное отношение к ним, несомненно, приведет к еще худшим последствиям, и хотя я преуспеваю в своем притворстве, сдержать дрожь в своем голосе мне не удается. Сдержать страх.

– Глупая девчонка, – шипит Франческа, испепеляя меня обжигающими щелками глаз.

Рокко идет ко мне, медленно и вальяжно, открывая и закрывая нож. Раз за разом. Каждый щелчок металла нагнетает все больше ужаса в мое сознание.

Он останавливается в нескольких сантиметрах от меня, его пивное брюхо упирается мне в живот, и резкое дыхание обжигает мои ноздри. Господи, от него несет потом и сыром, оставленным на солнце на неделю. И то немногое самообладание, которое у меня оставалось, уходит на то, чтобы не сморщиться от этого запаха.

– Посмотри на меня, – шепчет он.

Поднимаю глаза, чтобы встретиться с его холодным, мертвым взглядом. И в моих ушах раздается пронзительный крик, пока мы смотрим друг на друга. Крик формируется в глубине моего сознания и нарастает до крещендо, пока я не перестаю слышать все посторонние звуки, кроме него.

Он вопит об опасности. Так мое собственное тело бьет тревогу, предупреждая, что у меня серьезные проблемы. Подобно звону колокола, подаваемому перед тем, как смертоносный смерч разрывает жизни в клочья.

Его толстая ладонь обхватывает мое горло и его губы кривятся, когда он поднимает меня, заставив балансировать на самых кончиках пальцев ног. Инстинктивно впиваюсь ногтями в его руку, уверяя себя, что если я умру здесь и сейчас и Зейд найдет мое тело, то он точно узнает, кто в этом виноват, по тому, как кровоточит его кожа под моими ногтями.

Рокко не вздрагивает, даже несмотря на то, как глубоко я впиваюсь в его кожу. Края моего зрения темнеют одновременно с тем, как кислород неуклонно покидает мои легкие, и в глазах вспыхивают звезды.

– Не убивай ее. Она дорого стоит, – отрывисто произносит Франческа, но ее голос звучит так далеко, словно меня закрутило в водоворот.

Зарычав, он разворачивает меня и бросает на пол, словно обертку от жвачки.

От удара я вскрикиваю, неловко приземляясь на правое запястье, но прежде чем успеваю подняться, он наваливается на меня и его вес душит меня.

Во мне сразу же включаются инстинкты выживания и активизируется режим «бей или беги», точнее, только «бей». Я извиваюсь и молочу локтями по его голове. Но я промахиваюсь; это слишком слабая попытка вырубить стокилограммового мужчину, лежащего на мне.

– Отвали от меня! – верещу я, отчаянно брыкаясь и пытаясь сбросить его.

Настолько отчаянно, что меня охватывает бешенство. Я буду зубами отдирать плоть от своих костей, если только это позволит мне выбраться из-под него. Я сделаю все – абсолютно все, – чтобы вырваться.

– Рокко, – прорывается сквозь охватившую меня панику предупреждающий голос Франчески. – Ей нужно выздоравливать.

– Ей нужно выучить свое место. Это не обязательно должно быть больно, – возражает он, задыхаясь от усилий заставить мое сопротивляющееся тело подчиниться.

Я не сдаюсь, но и он тоже. Я слаба и корчусь от боли, а он намного сильнее меня.

Так что он победит.

– Правильно я говорю, Бриллиант? Это может быть быстро и безболезненно. Небольшой урок, чтобы научить тебя держать свой поганый рот на замке.

Он ударяет меня лицом о деревянный пол, тыкает в грязь и пыль, пока раздирает мое трико. Ткань рвется с громким треском, и это вызывает новый приступ ужаса в моем мозгу. Возбужденное дыхание Рокко учащается.

– Нет! – кричу я, когда он разрывает и мое белье.

Но единственной реакцией на мой крик становится щелчок расстегиваемой молнии – он расстегивает свои джинсы. По моим щекам текут ручейки слез, когда я чувствую его плоть на своей спине.

Я снова пытаюсь вывернуться, но удар по затылку останавливает меня, и мой мир взрывается на части. Боль была моим постоянным спутником всю последнюю неделю, но сейчас я ее не чувствую. Я словно пробежала пару километров, но мое тело физически не может остановить мужчину, оскверняющего меня.

– Не бей ее! – кричит Франческа, переживая, как бы он не помял это яблоко.

Но как он может, если к тому времени, когда он закончит, я уже сгнию насквозь?

Одним мощным толчком он погружается в меня, и я кричу. Громко и пронзительно, под стать звону в моей голове.

– Черт побери, Рокко, на тебе нет презерватива! – восклицает Франческа, и в моей голове раздается тихий шепот удивления тому, как она может спокойно смотреть на все это. Просто стоять и злиться, что ее брат не надел презерватив, пока насилует девушку.

Он хрюкает, а потом смеется, снова и снова вонзая в меня свой член.

– Ощущения такие же охренительные.

Я ничего не могу сделать, чтобы остановить его, и поражение, которое охватывает мою кожу, словно раскаленное масло, чертовски жжет.

Пытаюсь выползти из-под него, ногти впиваются в дерево и ищут опору, чтобы вытащить мое тело. Они гнутся и ломаются, отрываясь от кожи и царапая пол, когда он снова подтаскивает меня к себе.

Он врезается в меня один раз, два раза, а потом вытаскивает и кончает на меня. Ленты его семени растекаются по моей спине, и я не могу удержаться от рвотных позывов.

Он рычит, и его ладонь ударяет меня по лицу.

– Рокко!

Каблуки в ярости топают по дереву, отдаваясь вибрацией в моих кровоточащих руках.

– Чертова сучка, – бормочет он, не обращая на нее внимания.

Я снова захлебываюсь, ощущение его сущности, просачивающейся в мою плоть, вызывает тошноту.

Франческа вздыхает, наклоняется ко мне и грубо хватает меня за руку.

– Вставай, – шипит она, рывком поднимая меня на ноги.

Я так зла, так растеряна от того, что он только что со мной сделал, что реагирую незамедлительно: разворачиваюсь и отправляю свой кулак ему в нос. Он воет в ответ, готовый наброситься на меня, но между нами встает Франческа.

– Не лезь! Ты уже достаточно сделал, – рычит она и выволакивает меня из комнаты.

Я все еще голая по пояс, между моих бедер запекшаяся кровь. Мое тело не принимало его действий, поэтому его вторжение было грубым и очень болезненным.

Она вталкивает меня в мою комнату и бьет по лицу. Я спотыкаюсь. Потом дверь захлопывается, и она шипит:

– Зачем ты это сделала, глупая, глупая девчонка?

Она снова бьет меня, и у меня в ушах звенит от боли. Держусь за щеку, продолжая отползать от нее, пока она теснит меня к стене.

Ты мнешь яблоко, Франческа.

Ее руки хватают меня за покрасневшие щеки, наманикюренные когти впиваются в них.

Прижав свое лицо к моему, она низко рычит:

– Держи свой рот на замке, слышишь меня? Мужчины в этом доме сделают все, чтобы превратить твою жизнь в ад, пока тебя не купят. И их ты уж точно не ударишь! – Она трясет меня. – Скажи, что поняла, – кричит она шепотом.

– Поняла, – плачу я, мои щеки горячи и мокры от непрекращающихся слез.

Франческа сердито отпускает меня, отстраняется и, бросив жаркий взгляд через плечо, принимается расхаживать по комнате. Я сползаю по стене, не в силах больше держаться на ногах, и мое тело сотрясают рыдания. За мной тянется полоса крови, и я понимаю, что Рокко разодрал швы на моей спине. Впившись руками в волосы, я крепко сжимаю пряди, пытаясь успокоиться.

Сделай глубокий вдох, Адди. Глубокий вдох.

Дыши.

Дыши, мышонок.

Глава 9
Бриллиант

Кажется, когда моя жизнь переворачивается с ног на голову, я всегда обнаруживаю дневник, который позволяет мне сбежать из реальности.

Не знаю, как ей удалось раздобыть этот блокнот, но я нахожу утешение в гневных словах Молли. Молодой девушки, у которой украли жизнь, так же как и у меня. За ней тоже следила Франческа.

У меня перехватило дыхание, когда я прочла, что Франческа занимается этим уже не менее тринадцати лет. Сколько девочек насиловали, пытали и продавали безумным людям на ее глазах? Скольким из них она сама причинила боль?

У меня сворачивается желудок, а горло сжимается от отвращения, когда я вчитываюсь в слова этой сломленной девушки. Она была полна жизни в мире, который был полон решимости отнять у нее эту жизнь, и с каждой ее записью я все больше влюбляюсь в нее. Чувствую ее в каждом росчерке ручки и вожу по ним дрожащими пальцами, впитывая в себя ее суровые линии.

Она – все, чем я хочу быть.

Когда я дохожу до последней записи, мое сердце разрывается, и у меня возникают миллионы вопросов. Так же быстро, как я нашла утешение, я вновь обретаю пустоту и беспомощность.

Слезы застилают мне глаза, и я перелистываю страницы, безумно нуждаясь в ее новых словах. Но не нахожу ничего, кроме пустых листов.

Неужели она так и не смогла выбраться? Вернулась ли она к Лайле и забрала ли ее, чтобы та обрела новую жизнь? Лучшую жизнь?

Я пытаю себя вопросами, на которые никогда не получу ответов. По крайней мере, пока я здесь.

Поверженная, захлопываю блокнот и набираюсь сил, чтобы скатиться с кровати и подползти к щели в полу. Когда я кладу дневник на место, горячие слезы выплескиваются наружу. И пока я прижимаю деревянную доску обратно, все, о чем я так старалась не думать, снова обрушивается на меня.

Упав на кровать, я сворачиваюсь в клубок, сжимаю кулаки, и мои сломанные ногти вопят от боли. Все мое тело содрогается от воспоминаний, уничтожающих любое подобие покоя, которое я обрела с Молли. Собрав все свои силы, я сдерживаю рыдания, раздирающие мне горло и пытающиеся вырваться из него.

Я не позволю им.

Прошло не более получаса с тех пор, как Франческа выскочила из моей комнаты и пошла успокаивать Рокко, который, судя по всему, пришел в ярость и принялся крушить дом. Я тут же сорвала с себя испачканную одежду и переоделась, но это нисколько не утешило меня, пока пока в моей комнате такой хаос. Тогда-то я и вспомнила о дневнике под половицей и утешлась словами Молли.

Я долго пристально смотрю на стену. А если мой взгляд и падает на пыльный деревянный пол, то перед глазами сразу же встает картина, как я лежу на нем под Рокко, нависающим надо мной. Я наблюдаю за осквернением своей души словно со стороны. Словно я стою над этими призраками, не в силах остановить происходящее.

В отчаянии пытаюсь переключить свои мысли на что-нибудь другое, но поезд каждый раз сходит с рельсов, возвращая меня в красивую комнату. А Зейд и Дайя, о которых мне хочется думать, всего лишь фантомы, обитающие в коридорах моего разума, и когда я обращаюсь к ним, они исчезают.

Зажмуриваюсь, мое разочарование нарастает.

Мне стоило послушаться. Да, вот что мне стоило сделать. Позволить изувечить девушку, чтобы спасти себя.

Встряхнув головой, я стучу ладонью по лбу. И как бы я жила с этим? Если я когда-нибудь выберусь отсюда, как я смогу смириться с тем, что стояла в стороне, спасая себя, пока с другими девушками происходили такие ужасные вещи?

Но они стояли в стороне, пока насиловали тебя.

Стояли. Ненавижу ли я их за это?

Не знаю. Возможно. Внутри меня разгорается чернота, и теперь мне хочется убить и их тоже.

– Нет, – шепчу я.

Я не могу требовать от всех такой жертвенности. Не могу ожидать, что девушка, подвергающаяся такому же насилию, как и я, будет пытаться спасти кого-то другого.

Пытаться.

В этом-то и заключается проблема. Спасти никого не получится. Бетани все равно вырежут эту родинку. Всех этих девушек все равно будут насиловать и пытать, сколько бы раз я ни вмешивалась.

Мы все – просто агнцы, ожидающие заклания, и, если я сама себя убью, это никак не помешает волкам пировать.

Так что же, черт возьми, мне делать?

Голос Зейда шепчет в моем сознании, и сердце болезненно сжимается.

Сражайся. Будь умной.

Но легче сказать, чем сделать.

Я вздрагиваю, когда минут через десять дверь моей спальни распахивается, и дверная ручка со стуком врезается в идеально круглую вмятину в стене. Очевидно, сюда таким образом вламывались уже не раз.

Тяжело дыша, наблюдаю, как в комнату входит Рио. Он несет аптечку и выглядит, как всегда, спокойным, несмотря на то что дверь он открыл ногой.

– Уже создаешь проблемы, принцесса? – небрежно спрашивает он.

Я отказываюсь отвечать и поджимаю губы, глядя на него своими опухшими глазами. Он поднимает брови, когда видит мое лицо, и мои щеки вспыхивают от гнева. Какое-то мгновение он выглядит разъяренным, хоть я и не могу понять, на кого именно.

Он крутит пальцем в воздухе, показывая, чтобы я развернулась к нему спиной.

– Я должен прибрать за тобой, – говорит он, и его лицо становится непроницаемым. – Ты все заляпала кровью.

Задыхаясь, переворачиваюсь на живот и напрягаюсь, когда чувствую, как его пальцы задирают мою футболку.

– Я не вино…

– Здесь ты виновата во всем, – перебивает меня он, и его голос становится все суровее. – Никогда не забывай об этом.

Он шуршит своими пакетами, вздыхая так, словно это доставляет ему огромную массу неудобств.

– Мне ужасно жаль, что я прервала твой обыденный день работорговца, – бормочу я, закипая от ярости.

В ответ он прикладывает к моим разорванным швам пропитанный спиртом тампон. Жжет нестерпимо, и я шиплю сквозь зубы, на языке вертятся проклятия.

Чертов мудак.

– Из-за своего языка ты попадешь в ситуации и похуже, чем эта, – говорит он мне. – Что нужно сделать, чтобы ты усвоила урок? Убить кого-нибудь?

Сглотнув, я выдавливаю:

– Прости.

Из его горла вырывается громкий смех. Я вскидываю к нему голову, в ярости наблюдая за тем, как его плечи содрогаются. Его темные глаза блестят от первых настоящих эмоций, которые я увидела в нем за все это время. И они так же страшны, как и когда он злится.

– Ты смеешься надо мной, – с неверием произношу я.

– Ох, куколка, ты должна бояться не меня. Мне нравится твой язычок.

– Но ты сказал…

– Ты говоришь не подумав, и тебе нужно научиться контролировать себя, – замечает он, его улыбка гаснет, но в глазах по-прежнему веселье. – Каким бы сексуальным ни был твой задор, принцесса, это последнее, что тебе понадобится в подобном месте.

Я кривлю губы от отвращения и опускаю голову на кровать, пока он продолжает приводить в порядок мою спину.

– Не смей называть меня сексуальной, – огрызаюсь я только потому, что он прав и мне нечего больше сказать.

– Иначе Зейд меня убьет? – легкомысленно спрашивает он, притворяясь безразличным.

Хотя он говорил совсем иначе, когда я очнулась в том фургоне и услышала, как они с Риком обсуждали, сможет ли Сообщество защитить их от гнева Зейда.

Пожимаю плечами.

– Он все равно убьет тебя, так что, думаю, это не имеет значения.

Он замолкает, и когда я уже думаю, что он вообще ничего не ответит, слышу, как он едва слышно шепчет:

– Я знаю.

Когда Рио уходит, по коридору проносится Франческа, ее каблуки гулко стучат по полу. Ее рука обхватывает руку Рио, останавливая его в самых дверях.

– Что с ее спиной? Ей хуже?

Он трясет головой.

– Нет, раны поверхностные. С ней все будет в порядке, – отвечает он, хотя последние его слова звучат так, будто имеют двойной смысл.

Когда она отворачивается от него, он подмигивает мне через плечо и уходит, оставляя меня в замешательстве.

Он какой-то чертовски непредсказуемый.

Франческа влетает в комнату, волосы растрепаны, в глазах волнение. Воротник ее платья разорван, и я задаюсь вопросом, что за истерику устроил Рокко.

– В красивую комнату. Живо.

И резкими шагами вылетает обратно. Я вскакиваю с кровати и, потирая воспаленные глаза, спешу за ней. Рио подстриг мои сломанные ногти и привел их в порядок, но я все равно чувствую себя разбитой. Каждый шаг напоминает мне о том, что произошло в этой комнате, и когда я приближаюсь к ней, у меня сводит живот. Все мои силы уходят на то, чтобы сосредоточиться на девушках, а не на том месте на полу, где я потеряла свой рассудок.

Все они избегают моего взгляда. Все, кроме Сидни.

Ее нижняя губа плотно прилегает к кривым передним зубам, она едва сдерживает ухмылку. Она находит это забавным, и я решаю, что Сидни я действительно ненавижу.

Не обращая внимания на эту психованную сучку, я ищу глазами Бетани, и к горлу поднимается комок, когда я замечаю кровавую рану на месте ее родинки. У меня сдавливает грудь, и в мои нервные окончания словно впиваются острые ножи.

Меня изнасиловали напрасно.

Черт, я знала это. Но это все равно ощущается так, будто меня снова имеют на этом полу.

Откашлявшись, я выпрямляюсь, мои щеки жгут смущение и стыд. Не знаю почему. Мне точно не нужно стыдиться того, что я была изнасилована. Может быть, я просто чувствую себя чертовски глупо.

– Сегодня мы должны были готовиться к Отбору, но ты решила отвлечь всех нас, – метает в меня злой взгляд Франческа.

Мое сердце падает, словно камень в воду, ее слова слишком беспокоят меня, чтобы я могла почувствовать себя неловко. В своих записях Молли упоминала об Отборе, но она не вдавалась ни в какие подробности, не описывала, что это такое, а лишь намекала, что за нами будут охотиться.

Облизывая потрескавшиеся губы, я спрашиваю:

– Что такое «Отбор»?

Франческа ухмыляется.

– Это охота, как на животных. Мужчины будут охотиться, а ты, моя дорогая, будешь их добычей.

В груди у меня все сжимается, но в глубине души я уже знала, что она ответит. Мне просто не хотелось в это верить. Наверное, меня не должно удивлять то, что они действительно охотятся на женщин, как на дичь, которую можно застрелить и повесить над камином.

Для них это чисто спортивный интерес. Чтобы посмеяться и развлечься, пока девушки бегут от них, спасая свои жизни и пытаясь избежать пули. Что-то типа того, да?

С трудом сдерживаю рвотные позывы. Я не хочу, чтобы на меня охотились. Но похоже, в последние несколько месяцев моя жизнь только в этом и заключалась.

Франческа окидывает взглядом наш строй.

– Мероприятие состоится в конце этой недели, и ко мне приезжает важный клиент – Ксавьер Делано. Это один из лучших покупателей на рынке, и если вам повезет, то вас выберут для участия в этом аукционе. Но вы будете выбраны только в том случае, если вас сочтут достойными после Отбора.

Ее ледяные глаза находят меня, и черты ее лица искажает выражение отвращения.

– Кроме тебя. Ты выглядишь просто омерзительно.

Проглатываю вертящийся на языке ответ и киваю головой в знак согласия, как и подобает послушной пленнице. Не то чтобы я горела желанием, чтобы меня выбрали. Наверное, сейчас мне нужно радоваться, что я с ног до головы покрыта синяками.

Она цокает языком, словно считает меня глупой.

– Но от тебя все равно будут ждать участия в Отборе.

Ну разумеется. Давайте покалечим меня еще больше.

– Кроме Ксавьера, к нам приедут еще несколько потенциальных покупателей. И вы должны произвести на них наилучшее впечатление. Я не потерплю никакого нахальства, вы меня поняли?

Пока говорит, она окидывает взглядом остальных девушек, но к окончанию фразы ее взгляд снова устремляется на меня.

Сжимаю губы в жесткую линию и киваю. Остальные девушки также покорно принимают ее приказ, опуская подбородки.

– Чем меньше их интерес к вам, тем меньше вероятность того, что вы когда-нибудь покинете мой дом. Знаете, что это означает? Это будет означать, что у меня не самые лучшие девушки на рынке, а я буду чертовски зла, если это окажется так.

Как у нее еще зубы не сгнили от мерзости, которую она извергает целыми днями?

Мне стоит огромных усилий удерживать лицо безучастным от переполняющих меня эмоций.

Она медленно подходит ко мне.

– Прогоним несколько сценариев. Что ты будешь делать, если мужчина попросит тебя встать перед ним на колени?

– Встану на колени, – хрипло отвечаю я.

– А когда он попросит тебя расстегнуть его брюки и достать член?

– Сделаю как он говорит.

Она кивает, внимательно изучая меня.

– И что потом?

Откушу его на хрен.

Я знаю, каким должен быть ответ. Тем не менее я также знаю, чего на самом деле хотят такие мужчины.

Власти.

– Подожду, пока он даст мне разрешение.

В ее глазах мелькает удивление, и я ненавижу эмоцию, которую вызываю у нее. Меньше всего на свете мне хочется вызывать гордость у работорговцев, но, по правде говоря, именно это мне и нужно делать сейчас. Но я не хочу это ощущать.

Во время наших занятий Зейд много рассказывал мне о том, как устроена торговля людьми и как я могу спастись, если когда-нибудь Сообщество придет за мной.

Нужно завоевать их доверие. Заставить их увидеть во мне человека, а не объект для продажи.

Но разве имеет значение то, что они видят во мне человека? У таких людей нет сострадания к другим людям. Они сами почти уже не люди.

Франческа фыркает.

– Хорошо.

И переходит к девушке с карими глазами, которая предупреждала меня, чтобы я держала язык за зубами.

– Джиллиан, как ты к ним будешь обращаться?

– Да, сэр, – мгновенно отвечает она, ее глаза смотрят в никуда, пока Франческа буравит ее взглядом.

Наша владелица кивает и переходит к девушке с огненно-оранжевыми волосами.

– Фиби? Когда они обращаются к тебе, ты смотришь им в глаза?

– Нет, – уверенно отвечает она.

– Почему? – уточняет Франческа.

– Потому что это неуважительно.

Ублюдки. Они хотят, чтобы мы стали покорными и трусливыми. Грустными маленькими девочками, у которых не должно быть иных мыслей, кроме как угодить своему хозяину.

Это отвратительно.

Следующая – Бетани, но она не так сдержанна, как две предыдущие девушки, Джиллиан и Фиби. Она явно подверглась истязаниям после того, как меня вытащили из комнаты, но кто скажет, что с ней не сделали чего-то пострашнее?

Может, в разгар своей истерики Рокко изнасиловал и ее.

Сжимаю кулаки, но не двигаюсь с места, выпрямив напряженную спину.

– Когда мужчине не нравится что-то на твоем теле, например волосатая родинка, что ты сделаешь, Бетани?

У нее дрожат губы, и я вижу, как она пытается не сломаться. Ей требуется мгновение, чтобы взять себя в руки, а потом она отвечает:

– Удостоверюсь, что на ней нет волос.

Франческа медленно кивает.

– Хорошо. – Она смотрит на рану, где раньше была родинка. – Надеюсь, у тебя больше нет таких наростов в тех местах, которые я не могу видеть. Потому что, если они появятся и я узнаю, что ты не следишь за ними, то вырежу и их тоже.

Затем она переводит взгляд на последнюю девушку в очереди. Она более кроткая, чем остальные, более робкая. Короткие каштановые вьющиеся волосы, очки в проволочной оправе, красивые ланьи глаза.

Она не поднимает глаз, даже когда Франческа обращается к ней.

– А когда вы попадете на Отбор, Глория, какое единственное и главное правило?

Она облизывает губы, поднимая глаза на Франческу, но затем быстро опускает их.

– Не… не попадаться, – шепчет она, тембр ее голоса сбивается с высокого на низкий.

Нахмуриваюсь.

– А что случится, если попадешься?

Она судорожно сглатывает, ее начинает трясти.

– Мы… мы… – Ее речь прерывается, она собирается с духом и выпаливает остаток фразы так быстро, что слова почти сливаются воедино. – Мы будем наказаны.

– Хорошо, – одобряет Франческа и направляется к двери, чтобы поднять что-то лежащее на пороге.

Мое сердце падает, когда она возвращается с арбалетом.

– Я хочу, чтобы ты убралась из моего дома, Сидни, поэтому ты будешь участвовать в Отборе тоже, но если ты попытаешься сбежать еще раз, я лично убью тебя. Ты больше не стоишь таких хлопот.

Сидни вздрагивает, как будто слышит это впервые, но у меня возникает ощущение, что этот разговор продолжается все то время, которое она находится в этом доме.

– Я сбегаю только потому, что хочу остаться с тобой! – кричит Сидни.

– Что ж, ты не можешь остаться, – отрезает Франческа. – Здесь тебе не гребаная гостиница «Холидей Инн». Теперь, когда у меня есть Бриллиант, я больше не могу позволить тебе позорить меня. Тебя продадут.

– Какое отношение она имеет ко мне? – спорит Сидни.

– Потому что она моя самая ценная девушка, и если люди заметят, что ко мне присосалась чертова пиявка, которую невозможно никуда сбыть, то меня могут счесть недостойной и забрать ее!

В глазах безумной девушки вспыхивает ярость, и кажется, будто она стремительно падает в яму истерики. Почувствовав мой взгляд, она рычит, будто это я виновата в том, что Франческа не разрешает ей остаться.

Франческа берет себя в руки, ее глаза затягиваются затаенным гневом.

– Завтра у нас тренировка, – распоряжается она, отвлекая меня от разбушевавшейся Сидни, чьи глаза обвиняют меня. – И мне все равно, насколько ты особенная, провала я не потерплю.

Знаете, как начинаются извержения вулканов? Под давлением. И оно зарождается внутри меня. Огненная магма поднимается все выше, густея от ненависти и становясь все плотнее от моей жажды крови.

В конце концов я взорвусь, и обещаю, я сожгу весь этот чертов дом вместе с собой.

Ноябрь 2021

Сначала я не собиралась этого делать. Но я решила, раз Молли не смогла продл продолжить свою историю, то я напишу свою.

Это странно, но ощущается правильным. Словно сама Джиджи привела меня к этому дневнику. К чему-то, что поможет мне не сойти с ума. Я даже выкрала помаду, чтобы почтить ее память.

У меня есть твердое убеждение, что я все же потеряю здесь свой разум. Или, по крайней мере, приближусь к этому.

Единственную вещь я знаю – мне нужно отсюда. Но вначале мне нужно исцелить свое тело. Есть большой шанс, что этот Отбор только усугубит ситуацию. На моей спине все еще не зажили швы, и боль лишь едва-едва притупилась.

Но я не продержусь здесь долго. Я чувствую, что уже падаю за этот край. Я до сих пор чувствую вес Рокко, придавливающий меня к полу. Я словно хожу с ним на своих плечах.

Но мне нужно держаться. Я могу только тянуть время. И ждать. Уверена, Зейд уже ищет меня. И это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, даже если в итоге я умру.

Глава 10
Охотник

– Я нашел фургон, – говорит Джей, поворачиваясь в кресле.

Я только что переступил порог его кабинета, вернувшись из квартиры Дайи.

Прошла уже неделя с тех пор, как я вызволил ее из лап Люка, и теперь она помогает мне. Я поручил ей выяснить, кто такие Рио и Рик, пока Джей искал машину, на которой увезли Адди. Мы зашли в тупик в Орегоне. Там фургон бесследно исчез с радаров, и теперь я схожу с ума.

Ее нет уже двенадцать дней, и я ощущаю каждую чертову проходящую секунду.

– Как ты его разыскал?

– Наконец-то удалось обнаружить его на спутниковом снимке, сделанном вчера.

– Выясни, что да как, – приказываю я, поворачиваясь и снова выходя. – Мне нужен адрес.

Он выпаливает адрес мне вдогонку, вскакивая со стула, затем следует невнятное проклятие, громкий стук и еще пара колоритных слов.

Я оглядываюсь и вижу, как он натягивает второй ботинок, прыгая на одной ноге, и едва не врезается в стену.

Покачав головой, я спускаюсь по лестнице, оставляя его в одиночестве разбираться с тем, как начать функционировать нормально.

К тому времени, когда я распахиваю дверь своего «мустанга», Джей уже закрывает за собой входную дверь и спешит к машине.

Он живет в скромном доме вместе со своим младшим братом Кэмероном, хотя я никогда бы не узнал об этом, если бы не крики, изредка доносящиеся из его комнаты, когда он играет в видеоигры. Или ругань на того, с кем он играет.

Родители Джея и Кэмерона были наркоманами и бросили их, когда Джею было шестнадцать, а Кэмерону – семь. К счастью, Джей – настоящий гений и сумел сохранить это в тайне от государства. У него было много работ, чтобы оплачивать счета и обеспечивать своего брата.

Шесть лет спустя Джей оформил полную опеку над Кэмероном, и теперь они живут припеваючи. Кэмерон не знает, чем занимается его брат, и к тому же сейчас он слишком юн, чтобы это его как-то волновало. Думаю, его больше волнует, как бы не умереть в «Call of Duty», а Джей только и нужно, чтобы все оставалось так и дальше.

– Я позвоню Майклу, чтобы он посидел с ребенком, – произносит он, с шумом опускаясь на пассажирское сиденье. Его телефон уже разблокирован, и большой палец порхает над клавиатурой.

– Чувак, ему тринадцать.

Джей прерывается и смотрит на меня, на его лице появляется суровое выражение.

– Именно, а это значит, что он до шести утра будет сидеть с пакетом «Доритос» в одной руке и членом в другой, опустошая мою кредитку на порносайтах.

Я склоняю голову набок, соглашаясь.

– К тому же мне некомфортно оставлять его одного, – тихо добавляет он.

Я бросаю на него взгляд в зеркало, пока выезжаю с его подъездной дорожки. Клэр твердо намерена причинить мне вред, а это ставит под угрозу и жизни моих сотрудников с их семьями. У меня много врагов, и, как следствие, это касается и моих ребят. Никто не пойдет на эту работу, не зная этого, поэтому большинство из них предпочитают вообще не заводить жен и детей. Однако не все могут или хотят изолироваться от общения с близкими, так что обеспечение защиты всех, на кого непосредственно может влиять организация, необходимо.

– Понял. Я отправлю еще парочку ребят. С твоим братом ничего не случится.

Джей кивает, и его плечи опускаются на пару сантиметров. То же самое я сказал и Адди, когда подвел ее.

Я достаю из пачки сигарету и засовываю ее в рот.

Второй раз я не облажаюсь.

– Адрес точный? – напряженно спрашиваю я. – Ты уверен?

Сейчас мы в ужасно дерьмовом районе Портленда, штат Орегон. Место, которое мне указал Джей, – это трехэтажное кирпичное здание, построенное, похоже, где-то в 1800-х годах и, судя по всему, теперь уже заброшенное.

Строение слегка перекошено, окна покрыты коростой и почернели от копоти, а внутри царит полная темнота.

– Это здесь, – тихо отвечает Джей. – Фургон все еще стоит за углом.

– Черт, – ругаюсь я, стискивая руль, так что кожа на нем стонет. – Не похоже, что здесь кто-то еще есть, – сокрушаюсь я, и распахиваю дверь, чтобы выйти наружу. – Мы проверим машину после.

Я вытаскиваю пистолет из кармана джинсов и быстрым шагом тихо подхожу к двери, внимательно следя за окружением.

– Джей, держись за мной, – командую я.

Он слушается без возражений, однако его дыхание учащается, когда я приближаюсь к стеклянной двери. Оружия при нем нет, только ноутбук. У меня возникает соблазн вручить ему пушку, но я почти уверен, что он скорее огреет кого-нибудь по голове своим компьютером, чем выстрелит из пистолета, которым даже пользоваться не умеет.

Я заглядываю в дом, и между моими бровями образуется складка, когда я вижу царящий там погром. Похоже, когда-то это был административный офис. Захламленные столы, разбросанные на них случайные предметы, опрокинутые фоторамки, ручки, разлетевшиеся бумаги…

Мои глаза сканируют пространство, выискивая любое движение, в то время как уши прислушиваются ко всем окружающим звукам.

Когда я ничего не обнаруживаю, дергаю за ручку, и у меня каменеет челюсть, когда я обнаруживаю, что она открыта.

Адди не здесь, но я и так это знал. Так же, как и то, что здесь произошло что-то плохое.

Я тихонько прокрадываюсь в здание, Джей у меня за спиной. Воздух тут затхлый и тяжелый, пропитанный пылью и разложением.

– Какого хрена они сюда ее привезли? – шепчет Джей, оглядываясь.

Я качаю головой, не в силах ответить, поскольку мое сердце бьется, кажется, в самом горле. Именно это мне и предстоит узнать.

Не теряя времени, я проношусь по помещению, проверяю несколько комнат и обнаруживаю, что все они пусты. В глубине здания – лестница с тусклым светом, пробивающимся из-за ступеней, и единственным звуком здесь – тихим жужжанием лампочки.

Оглянувшись на Джея, я прикладываю палец к губам и осторожно начинаю подниматься по лестнице. Судя по всему, здесь нет никакой активности, но раз свет горит, то я не стану рисковать.

Жужжание становится громче, когда я приближаюсь ко второму этажу, и вместе с ним появляется отвратительный запах, который обжигает ноздри.

Я едва не начинаю давиться этим прогорклым смрадом, и слышу, как сзади меня кашляет Джей.

Что ж, этот аромат мне очень хорошо знаком.

Здесь кто-то умер, и я с легкостью поставлю на то, что тело гниет в том же самом месте, где и упало.

С лестницы мы попадаем на небольшую затемненную площадку с ответвляющимся от нее коридором, из глубины которого в нашу сторону и тянутся нити света. Прямо перед нами появляется вторая лестница, ведущая на последний этаж.

Я прижимаюсь к стене и показываю Джею, чтобы он последовал моему примеру, а затем заглядываю за угол и двигаюсь дальше по коридору. Мои глаза сужаются, когда я вижу открытую дверь в комнату, в углу которой стоит нечто похожее на капельницу.

С моей позиции больше ничего не видно, однако я уверен, что здесь уже никого нет. Во всяком случае, никого живого.

– Пойдем, – шепчу я, заходя в комнату и стискивая зубы от усиливающегося запаха.

Я останавливаюсь в дверях, и Джей врезается мне в спину.

На полу перед нами огромная лужа засохшей крови, и прямо посреди нее лежит мертвый мужчина. Он уже раздулся, процесс разложения идет полным ходом.

– Господи, мать твою, – бормочет Джей, пока мы оба смотрим на незнакомца с отвращением на лицах.

Мертвецы меня не беспокоят, но от их гниения может скрутить даже самый крепкий желудок.

Я замечаю высохшие кровавые следы, ведущие от трупа к дверному проему, в котором мы и стоим. Схватив телефон, я включаю фонарик и прослеживаю, что следы ведут ко второй лестнице.

– Это женские, – произносит Джей, подтверждая мои мысли. Я стараюсь не наступать на кровь. – Думаешь, они принадлежат Адди?

– Похоже на то, – бормочу я.

Отпечатки босых ног просто крошечные. Если они не перевозили других женщин вместе с ней, то я сомневаюсь, что они принадлежат кому-то еще.

Я обшариваю глазами углы помещения и обнаруживаю несколько камер, направленных в разные стороны.

– Камеры, – обращаю я внимание Джея на них, обходя кровь и проходя дальше. Они расскажут нам, чьи именно это отпечатки.

Мое сердце колотится, пока я осматриваю это логово Франкенштейна. Несколько аппаратов, длинный металлический стол с большим количеством инструментов, кровать со скомканным одеялом.

– Он мертв уже несколько дней, – замечает Джей. – Ему выстрелили в голову. Со спины.

Я слушаю, как он рассказывает об этой смерти, и обшариваю каждый сантиметр помещения.

– Идем по следам, – командую я, нахмурившись и пытаясь собрать воедино все, что могло тут произойти.

Мы с Джеем возвращаемся в коридор и поднимаемся на третий этаж. С лестничной площадки мы сразу попадаем в однокомнатную квартиру. Прямо перед нами оказывается окно во всю стену, обеспечивающее невероятно хорошее естественное освещение. Слева от меня в центре комнаты стоит массивная кровать, а справа располагается небольшая кухонька. В раковине до сих пор стоит грязная посуда, а над ней вьются мошки.

В дальнем углу квартиры – белая кафельная перегородка с душевой за ней.

Следы ведут туда, а в углу находится окровавленная больничная сорочка, уже высохшая и скомканная.

И я таращусь во все глаза, пытаясь понять, что, черт возьми, здесь произошло.

– Она причастна к смерти того человека… каким-то образом. А потом, похоже, пришла сюда и приняла душ, – заключает Джей.

Я качаю головой, приходя к такому же выводу. В мое поле зрения просачивается ярость, снова окрашивая все в красный цвет.

– Стреляла либо она, либо кто-то другой, – предполагаю я. – Скорее всего, кто-то другой, раз она оказалась вся в его крови, что ей пришлось даже помыться.

– Думаешь, она стояла перед ним? – с любопытством спрашивает Джей.

– Или лежала под ним, – бурчу я.

Мои руки начинают трястись, когда в голове возникают образы Адди, которую повалил на пол какой-то мужик. Что бы он ни пытался с ней сделать, это было настолько ужасно, что ее похитителям пришлось вмешаться и убить его.

Мой кулак летит в ближайшую стену, пробивая ее насквозь. Словно неисправный робот, я отвожу ее назад и бью стену во второй раз. И третий, четвертый, пятый – прежде чем руки Джея обхватывают мою руку и за счет силы импульса оттаскивают меня назад. Я спотыкаюсь, и мы оба едва не падаем.

– Очнись, чувак, – кричит он, на его лбу выступают капельки пота.

Я рычу и трясу головой, как лев, отряхивающийся после удара по голове. Костяшки моих пальцев разбиты, на цементный пол капает кровь.

– Нам придется убрать все следы твоей крови, – бормочет он.

– Она могла пострадать, – игнорируя его, произношу я.

Я готов броситься вниз по лестнице и выбить все дерьмо из мертвеца, лежащего там. Пытать его самыми ужасными способами, какие только можно себе представить, несмотря на то что он ни черта уже не чувствует.

Дерьмо. Я так хочу прорваться сквозь завесу, отделяющую мертвых от живых, проникнуть туда, вернуть его душу и заставить его пожалеть, что ее-то у него никогда и не было.

Каждый мускул моего тела зажат и напряжен до предела.

– Мы найдем ее.

– Взломай камеры, – бросаю я, подходя к огромному окну и выглядывая на улицу позади здания.

Джей садится на краешек кровати, бросает на нее настороженный взгляд, словно он сел в выгребную яму ДНК, затем открывает свой ноутбук и приступает к работе.

Я вглядываюсь сквозь грязное стекло и замечаю черный фургон, стоящий у самого выезда с парковки – брошенный. Мои кулаки сжимаются, когда я вижу разбитое крыло и вмятины с водительской стороны автомобиля.

Я нахожусь в двух секундах от того, чтобы снова выйти из себя и выбить это окно, поэтому стараюсь успокоиться, закрываю глаза и разминаю шею.

«Держи себя в руках», – повторяю я про себя. Снова и снова, пока не овладеваю наконец собой. В своей жизни я повидал немало дерьма, больше, чем многие другие могли бы вынести, но похищение Адди – это худшее, что я когда-либо испытывал. Я больше не хозяин положения. Хотя с ней я никогда им и не был.

Так что я с радостью оболью бензином и подожгу все на своем пути, если это сможет привести меня к моей мышке.

– Зейд, ты не захочешь этого видеть… но ты должен взглянуть.

Глава 11
Охотник

Малыш, что я тебе говорила о том, что нельзя выходить из себя, когда ты злишься?

Почему именно сейчас мою память терзает мамин голос? Разрушение прямо на кончиках моих пальцев, оно только и ждет, чтобы я выпустил его на волю. Это так просто – щелкнуть зажигалкой и освободить маленький огонек, который уничтожит все.

– Зейд?

Голос Джея прорезается сквозь шепот матери, и он исчезает, как клубы сигаретного дыма.

Сую руку в карман толстовки, достаю сигарету из пачки и прикуриваю.

Рот Джея открывается, чтобы сказать мне слова, которые я, честно говоря, не хочу сейчас слышать.

– Не надо напоминать мне, что я не курю, и не спрашивай, в порядке ли я, – хриплым от ярости голосом произношу я.

Его рот захлопывается, и он кивает, оглядываясь на экран, где на видео Адди борется за свою жизнь. Дата в углу камеры говорит, что это было неделю назад. На записи нет звука, поэтому, хотя я и не знаю причин, по которым доктор пытался ее похитить, это не отменяет того факта, что он все равно пытался. Это ясно по тому, как быстро он заставляет ее встать с кровати, и по тому, как она сопротивляется на протяжении всего пути.

Она набрасывается на него со скальпелем, и он нападает на нее в ответ. Ударяет по затылку.

И хотя это невероятно травмирует меня, кипеть от ярости заставляет меня не это. А тот мудак, который убил доктора, а потом поднялся за ней по лестнице и наблюдал, как она принимает душ.

Рио.

Дайя проделала большую исследовательскую работу, и хотя о Рике Бормане нашлось немало интересного – о Рио не было практически никакой информации, кроме того, что он родился и вырос в Пуэрто-Рико, его школьных записей и информации, что, когда ему исполнилось восемнадцать лет, он переехал в США. Больше ничего. Только адрес квартиры, которую он снимает, и два штрафа за превышение скорости.

Полная чушь.

– Странно, что у этого парня камеры направлены только на душ и кровать, – бормочет Джей скорее себе самому.

Я слишком занят, чтобы ответить ему. Затягиваюсь сигаретой так, будто она одна и поддерживает жизнь во мне, а не забирает. Если я еще раз посмотрю это видео, то выхвачу пистолет и начну палить в монитор, пока от него не останутся лишь осколки пластика и металла.

Пальцы Джея летают по клавиатуре так быстро, что, кажется, с его ногтей слетают чешуйки фиолетового лака. Видеозапись с Адди заканчивается, и дальше крутятся архивные записи за несколько лет.

Кем бы ни был этот парень, он нелегально оперирует уже несколько десятилетий. Несколько раз в месяц к нему привозят раненых люди, которые выглядят так, будто ничего хорошего они замышлять не могут.

Я бросаю сигарету на пол и давлю ее ботинком, выдыхая дым и наблюдая, как Джей проматывает еще несколько записей. В тот момент, когда я заношу ногу, чтобы отшвырнуть окурок, я замираю и стискиваю челюсти, отчетливо услышав умное замечание Адди.

Не надо мусорить.

К тому времени, как я закончу, здесь останется только пепелище, но я обещал прекратить, поэтому так я и поступлю.

Поднимаю окурок, кладу его в карман и заставляю себя снова сосредоточиться на экране.

На мониторе появляется несколько роликов с женщинами, принимающими душ, и с каждым видео я сжимаю зубы все сильнее и сильнее, до того, что каждая косточка на моем лице готова треснуть.

Все они в больничных сорочках – до и после душа, на многих наложены повязки или гипс. Они все были пациентками этого доктора, и всех их записывали на видео, чтобы потом он мог на них смотреть.

Лицо Джея сурово хмурится: на экране сотни таких видеозаписей. Но затем он останавливается, в воздухе повисает нерешительность.

– Что? – спрашиваю я, ища глазами то, что привело его в замешательство. Мне требуется две секунды, и мое сердце замирает. – Включай.

Джей качает головой и хрипит:

– Ты же знаешь, что там будет, Зейд. Тебе не нужно…

– Черт возьми, Джей, я должен это увидеть. Ты же знаешь.

Он вздыхает, соглашаясь, опускает плечи и запускает видео. Это то же самое, что и те ритуалы, – меня не было рядом, чтобы спасти их в тот момент, но будь я проклят, если отвернусь от их боли сейчас.

На экране появляется врач, который несет на кровать женщину без сознания. Он только что поднялся со второго этажа, где, вероятно, и оказывал ей медицинскую помощь.

Он укладывает ее, снимает с нее больничную сорочку, а затем – и свою одежду. И в течение следующих нескольких минут он оскверняет ее бессознательное тело. В моем желудке бурлит отвращение, усиливаясь вместе с водоворотом гнева и нарастающим желанием воскресить его, чтобы прикончить собственными руками.

По мере того как Джей продолжает перелистывать видеозаписи, мы понимаем, что эта женщина была одной из, возможно, сотен его пациенток, которыми он воспользовался, пока они не могли себя защитить.

Иногда пациентами оказывались дети.

– Думаю, мы видели достаточно. Больше не хочу смотреть на это дерьмо, – нервно и сдавленно произносит Джей.

Я сжимаю кулаки и киваю.

– Выясни, кто этот парень.

Он выполняет мою просьбу, и я отворачиваюсь, уже предвкушая новую сигарету.

– Доктор Джим Гаррисон, – объявляет Джей через пятнадцать минут. – Ранее был женат на Вильме Гаррисон. Она умерла от сердечного приступа в 2004 году. Есть сообщения от двух ее дочерей от предыдущего брака о наличии подозрительного поведения с его стороны. Но он кремировал Вильму, и провести вскрытие не успели, так что ничего доказать не удалось. В 2000 году он был уволен из больницы за злоупотребление служебным положением, а это здание купил всего несколько месяцев спустя. Против него было подано несколько исков, но, видимо, он нанял хорошего адвоката, потому что ему удалось избежать наказания за недостатком улик. Похоже, с тех пор он здесь и промышляет.

Значит, это был какой-то псих, который делал что-то со своими пациентами, был уволен за эту деятельность и создал собственный маленький бизнес для осуществления своих темных желаний. Скорее всего, он убил свою жену – возможно, когда она узнала о том, чем он занимался, а может быть, потому, что она ему просто надоела.

– Вернись к записям, где привозят пациентов. Я хочу посмотреть, не узнаю ли я кого-нибудь.

Джей с благодарностью переключается на камеру на втором этаже. Среди пострадавших сотни разных людей самого разного возраста. В основном женщины и дети, но есть и мужчины. Полагаю, жертвы неудачных перестрелок.

Попадается и ролик, где врач лечит девочку лет пяти с пулевым ранением в бедро. У ножек кровати стоит здоровенный детина со светло-каштановыми волосами, собранными в хвост, татуировками, покрывающими руки и шею, который напряженно наблюдает за работой врача.

Джей заносит палец над клавишей, собираясь переключить ролик, но я кладу руку ему на плечо, останавливая.

– Подожди, я хочу досмотреть.

Внутри меня бурлит необъяснимое чувство, которое настаивает, чтобы я увидел, что там произошло.

Наклоняюсь к экрану ближе, сосредотачивая все свое внимание на татуированном типе и маленькой девочке, которую он привел. Он легко может оказаться работорговцем, и если стреляют теперь и в маленьких девочек, то я могу только представлять себе, в каких условиях содержатся эти дети.

Врач судорожно пытается стабилизировать состояние ребенка, он вводит, как я полагаю, анестезию, а затем быстро извлекает пулю, пока из ноги девочки льется кровь. Кажется, врач что-то кричит, но перемотав вперед, мы видим, как он заканчивает операцию и выходит из комнаты. Все это время мужчина стоял неподвижно, словно статуя, не сдвинувшись ни на сантиметр.

Я хмурюсь, не отрывая взгляда от изображения; мужчина обходит кровать, поднимает руку и аккуратно убирает волосы с лица девочки. Она все еще под наркозом, поэтому понять, какие эмоции она испытывает по отношению к нему, невозможно.

Сжав зубы, я всматриваюсь в экран, пытаясь как-либо интерпретировать его нежность. От кого она исходит – от человека, для которого она представляет материальную ценность, или от ее спасителя? И как, черт возьми, эта девочка получила пулю в ногу?

Я не понимаю, в чем дело, но что-то в этом видео кажется мне… важным.

– Отправь мне все эти файлы, а потом подключись к уличным камерам наблюдения и посмотри, сможем ли мы установить координаты машины, на которой они уехали.

Хлопаю Джея по спине, выражая молчаливую благодарность, а затем отворачиваюсь к грязному окну.

Он справляется с моим поведением просто великолепно, и, даже находясь в горе и ярости, я могу признать, что веду себя как невыносимая сволочь.

– Черт, – бормочет Джей; звук его пальцев, клацающих по клавиатуре, становится громче и интенсивнее.

Я скрежещу зубами, уже догадываясь о причине, еще до того, как она прозвучит вслух.

– Снаружи нет камер. Камер, направленных на парковку из других зданий, тоже нет. Мне жаль, чувак. Я ничего не нашел.

Откидываю голову назад, глубоко втягиваю носом воздух; мои нервы лижет черный огонь. Адди покинула это место всего неделю назад, но в мире торговли людьми это невероятно большой срок.

– Ты отправил мне файлы? – спрашиваю я и не узнаю свой голос.

– Да, – отвечает Джей.

Слышу шорох, когда он собирает вещи, и ощущаю, как на горизонте маячит всепоглощающее истребление.

– Уходи отсюда, Джей.

– Ага, считай, я уже ушел.

– И еще, Джей.

Он останавливается.

– Да?

– Вычисли камеры, которые направлены на эти окна. Только подожди, пока я не выйду, – распоряжаюсь я.

Он колеблется, но все же кивает и уходит.

Я даю ему две минуты, чтобы покинуть здание. Две минуты, в течение которых в моей голове бушует война. Она вырывается на поверхность и растекается по полу, на котором я стою, вздуваясь, подобно мертвецу внизу.

Мое тело двигается на автопилоте. Я спускаюсь в больничную палату и роюсь в шкафу, собирая шторы, тряпки и все, что может воспламениться, а затем разбрасываю их по всему зданию. Потом беру спиртосодержащие жидкости и выливаю их на замусоренный пол. Пожары в больницах случаются чаще, чем многие полагают, и это место чертовски подходит для разрушений, которые я намерен произвести.

Собираю все простыни, которые нахожу в его квартире, связываю их в длинную веревку и откладываю ее в сторону.

Тяжело дыша, подхожу к тяжелому шкафу в кухне и вытряхиваю его содержимое. Подтаскиваю его к громадному окну, прислоняю к стеклу и делаю шаг назад.

Глубоко вдыхаю, собираю весь гнев в себе, трансформирую его в энергию и со всей силы бью ногой. Шкаф раскалывает стекло, и по стеклу расползается паутина трещин. Рыча, бью ногой еще раз, и шкаф с громким треском вываливается наружу.

В мою кожу врезаются крошечные осколки, но я почти не чувствую этого, как не замечаю и оглушительного грохота, с которым шкаф врезается в землю.

В этот момент я уже спускаюсь обратно на второй этаж, где лежит мертвый доктор. Надеваю перчатки и маску из его запасов. Запах бьет в нос и застилает глаза; N95[3] совершенно не помогает.

Натянув две пары перчаток, хватаю труп за воротник рубашки и тащу обратно в квартиру, где этот больной урод насиловал своих пациенток, пока те были без сознания.

Независимо от его внеклассных занятий, доктор явно помогал работорговцам, а значит, его смерть станет сигналом не только для Сообщества, но и для каждого барыги, имевшего несчастье ступить на его порог.

Они узнают, что это был Зейд.

От резкого запаха по моему желудку поднимается тошнота, грозя подобраться к горлу, пока я тащу труп к окну. Хватаю последнюю бутылку со спиртом и выливаю содержимое на него.

Задержав дыхание, беру веревку из простыней, обвязываю один конец вокруг его туловища под мышками, а другой – к раме кровати.

Потом выбрасываю труп из этого чертова окна. Ножки кровати скрежещут о цементный пол, она проезжает немного, а потом застревает.

Удовлетворенный проделанной работой, я снимаю перчатки и маску, достаю еще одну сигарет, и прикуриваю, глубоко вдыхая, и присаживаюсь на край кровати. Подношу зажигалку к одной из портьер на полу, ткань вспыхивает, огонь быстро распространяется дальше.

Я наслаждаюсь сигаретой, пока на моих глазах пламенем оживает мой гнев.

В моем мозгу одновременно и громко, и тихо – он наполнен белым шумом, заглушающим любые связные мысли. Я чувствую все и ничего одновременно, и никогда еще я не был так опасен.

Никогда не был более смертоносным.

Смеюсь и наслаждаюсь, наблюдая за тем, как горит это место. Здесь произошло столько ужасных вещей. Столько жертв – столько женщин и детей привозили сюда, чтобы починить, а потом увезти куда-нибудь и сломать заново.

Медленно я поднимаюсь и выбираюсь из комнаты. Мое тело физически ощущает жар, на лбу и шее выступают бисеринки пота. Мои легкие заполняет дым, а пламя обжигает кожу.

Но я ни черта не чувствую.

Выйдя из здания, я вдыхаю свежий воздух и натыкаюсь взглядом на взбешенного Джея. Я несколько раз откашливаюсь и делаю еще одну затяжку сигаретой.

– Серьезно, чувак? Ты дымишь, пока сжигаешь здание? Ты только что вдохнул буквально тонну дыма.

Не обращая на него внимания, иду к задней стене, где на веревке висит труп. Дым лижет края окна, а простыни уже начинают обгорать, но я специально оставил их сухими.

Подношу сигарету к губам и делаю последнюю затяжку, после чего бросаю окурок в доктора, и его тело мгновенно воспламеняется.

Улыбаюсь. Между моими оскаленными зубами вьется дым.

Так-то лучше.

Маяк, который должен оповестить всех ублюдков на моем пути о том, что их ждет дальше, – зверь, который нашел себе дом в огне, – зажегся.

Это пламя погаснет, да, но то, что в аду, будет гореть вечно.

Увидимся там, ублюдок.

Удовлетворенный, поворачиваюсь спиной к ожившему аду, который я породил, и ухожу.

Я сказал своей мышке, что больше не буду мусорить, но что-то мне подсказывает, что она не стала бы возражать в этот раз.

Ноябрь 2021

Она, мать ее, подставила меня. Черт, мне даже писать сейчас сложно, потому что меня трясет.

У меня всё так хорошо получалось на тренировке. Франческа преследовала меня и долго не могла меня найти. А когда нашла, я узнала, что на перезарядку арбалета требуется всего несколько секунд.

Семнадцать, если точнее.

Я действовала с умом. Прикидывала, как далеко смогу пробежать, прежде чем спрятаться. Провоцировала, чтобы она выстрелила снова и я могла убежать еще дальше. Она промахивалась. Я ТАК ХОРОШО СПРАВЛЯЛАСЬ.

До тех пор, пока гребаная Сидни не выскочила из-за дерева, как будто злая сучка специально меня там поджидала.

И поставила мне подножку. ПОДНОЖКУ! Будто мы дети на детской площадке.

Кто, черт побери, так делает?

Я грохнулась своим чертовым носом в землю, и две секунды спустя в мою ногу вонзилась стрела. К счастью, они пользуются пластиковыми на тренировках, но это мало что меняет.

Особенно если учесть, что в сравнении с наказанием за провал стрела покажется мне детской шалостью.

Глава 12
Бриллиант

– Каково это – быть неудачницей? – шепчет голос позади меня.

От этого голоса по моей спине мгновенно пробегают мурашки. Я оборачиваюсь, и ее лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего, заставляя меня отшатнуться назад. Мой кулак сжимается, мне так и хочется послать его в этот чертов нос.

Я как раз собиралась расстегнуть джинсы и взглянуть на свою рану, когда она подкралась ко мне.

– Что, черт возьми, с тобой не так? – шиплю я.

А она просто стоит и смотрит на меня своими широко раскрытыми темными глазами, с той самой улыбкой, застывшей на ее жутком, мать ее, лице.

Я сглатываю, расстроенная и чертовски удивленная.

– Думаю, лучше спросить, что со мной вообще так, – отвечает она и хихикает.

Она приподнимается на носочках, ее глаза скользят по моему израненному телу.

Франческа водила нас вглубь леса – на тренировку Отбора. Она и ее люди стреляли в нас пластиковыми стрелами, словно в оленят, спасающихся от оголодавших охотников.

Мы не должны были оказаться подстреленными, и жжение в задней части бедра стало непрерывным напоминанием о том, что я потерпела грандиозное фиаско. Я почти скрылась с их глаз, но потом случилась Сидни.

Она поджидала меня и поставила подножку как раз в тот момент, когда я бежала мимо, спасаясь от стрел Франчески, летящих мне в спину. Я рухнула лицом в холодную землю, а когда поднялась на ноги, стрела уже пробила мне заднюю поверхность бедра.

Точнее, саму кожу она не пробила, но, судя по всему, завтра я проснусь с очень неприятным синяком. Впрочем, уверена, что среди остальных, когда я получу свое наказание, он будет не так заметен.

– Что я, черт побери, тебе сделала? – рычу я, раскидывая руки в стороны. Ее улыбка становится шире, а блеск в глазах свидетельствует о том, насколько она не в себе. – Мы все в одинаковой ситуации. Почему ты так себя ведешь?

– Я слышала, как Франческа говорила о тебе после твоего приезда. Она сказала, что ты многообещающая и можешь стать ее лучшей девушкой, если она сможет научить тебя правильно себя вести. Но вчера ты вылезла, и тебя изнасиловали. Я видела ее лицо. Она готова была заступиться за тебя. А ведь она никогда не делала подобного ни ради меня, ни ради кого-то еще. Но потом… – она поднимает палец вверх, – потом ты ударила Рокко и сломала ему нос. Он хотел наказать тебя, и знаешь, что она сделала? Она понесла наказание за тебя. Такого она точно никогда не делала ни для кого из нас.

Мои брови сдвигаются, я весьма озадачена причиной, по которой Франческа могла сделать что-то подобное.

– Она дает тебе привилегии, которых мы не получаем, потому что считает тебя особенной. Знаешь, Бриллиант, я тебя особенной вовсе не считаю.

Имеет ли вообще значение, что именно ты думаешь, сучка?

Не уверена, что Франческа продолжит делать мне поблажки теперь, после того как я провалила сегодняшнюю проверку, но решимость все равно въедается в меня.

Если она видит во мне потенциал – если она готова меня защищать, – значит, шанс, что я смогу заставить ее увидеть во мне человека, есть.

Нас считают здесь скотом. Товаром, который нужно довести до совершенства, а затем продать тому, кто больше заплатит. Однако чем чаще она будет видеть во мне что-то, кроме этикетки с ценой, тем больше будет смягчаться. Это ослабит ее бдительность. Она может сболтнуть что-нибудь важное или предоставить такие привилегии, которые помогут мне сбежать.

Мысли вихрем проносятся в голове, перебирая всевозможные варианты, которые могут произойти. Я знаю, что уже не избавлюсь от ужасов, которые неизменно сопровождают торговлю людьми, но, возможно, смогу спастись, сбежав отсюда.

Сидни понимает это, и, возможно, ее это не устраивает. Перекос в шансах налицо, и другие девушки тоже могут начать чувствовать подобное.

– Мы все покинем этот дом, – напоминаю я ей. – Скоро нас продадут тем, кто больше заплатит, и тогда то, как ко мне относится Франческа, уже не будет иметь значения.

– Будет, – возражает она. – Я хочу остаться, но она не позволит мне, поскольку здесь появилась ты. Ты слышала, что она сказала.

У меня отпадает челюсть. Сидни не хочет видеть, как сияет Бриллиант, потому что от нее будут ждать такого же сияния. А раз мы сияем, значит, готовы для продажи. Франческа заботится прежде всего об одном – о своей репутации. А Сидни больше всего на свете хочет, чтобы ее не продавали, и именно поэтому она ведет себя скверно и создает всем проблемы. По ее мнению, наказания стоят того, лишь бы Франческа не увидела в ней товар, который можно выставить на аукцион.

– Почему ты так хочешь остаться здесь?

– Потому что это мой дом. У меня нет ничего за пределами этого дома, и я предпочла бы остаться здесь, чем быть проданной какому-нибудь толстому старику с червивым членом. А ты все испортила!

Я моргаю. Интересное видение, пусть и не совсем верное.

– Тебя же здесь тоже насилуют, Сидни, – замечаю я.

Она пожимает плечами.

– Все не так плохо. Я привыкла, и меня это устраивает.

Снова моргаю. Как можно привыкнуть к тому, что тебя постоянно насилуют и бьют? Она упомянула, что больше ей некуда идти. Видимо, жизнь вне этого дома для Сидни была совсем безрадостна. Или ее не было вовсе. Скорее всего, она была полна ночей на улицах и случайных мужчин.

И видимо, находиться в доме с монстрами, которых ты уже знаешь, куда безопаснее, чем с незнакомцем, который платит деньги и считает, что теперь ты полностью принадлежишь ему.

У мужчин есть забавная привычка считать, что они имеют какие-то права на женщин, особенно когда те их не уважают. Как будто их уважение – это определяющий фактор для того, чтобы определить, какого обращения женщина заслуживает.

По крайней мере, у мужчин в этом доме есть правила и ограничения на то, что им позволено с нами делать. В основном это касается нанесения сильных травм и увечий. У мужчин на улицах или у тех, кто купит нас на аукционе, никаких правил нет.

– Значит, так, да? – произношу я. – Ты продолжишь терроризировать меня только потому, что хочешь обмануть систему, в то время как никто из нас ничего не выиграет. Может быть, это именно ты считаешь себя особенной, хотя на самом деле это не так?

Она хихикает высоким голосом, который перемалывает мои нервы в пыль. А потом разворачивается и уходит, не сказав ни слова и бросив через плечо какой-то невразумительный взгляд.

Та, из-за кого мы ссоримся, предпочла бы, чтобы нас обеих продали самому щедрому покупателю, а Сидни не просто пакостит мне – она буквально занимается членовредительством.

Издевательством. Изнасилованием. Тем, что не должен переживать ни один человек – особенно из-за ревности или мелочности.

– Ты подставила меня, Сидни, – кричу я, заставляя ее остановиться. – И я это запомнила.

Не поворачиваясь ко мне, она смотрит в сторону, и ее рука легко скользит вверх-вниз по дверному косяку, как будто она размышляет о моих словах, как ее пальцы – о дереве.

Наконец оглядывается на меня через плечо, и на ее тонких губах появляется ухмылка.

– Тебя ждет много забавного, Бриллиант.

Она подмигивает, а затем выскальзывает в коридор и исчезает в комнате в самом его конце.

Я смотрю ей вслед и прекрасно понимаю, что она чувствует жар моего взгляда, прожигающий ее спину.

Вероятно, эта дрянь получает удовольствие от происходящего, и мстительная часть меня будет очень рада хорошенько поиметь ее самым ужасным образом, когда появится возможность.

С нижнего этажа доносится громкий смех, от которого пол под моими коленями едва не вибрирует. Франческа и Рокко – единственные, кто живет здесь, но он частенько приглашает своих дружков-насильников, впрыскивает в их вены неимоверное количество наркоты и разрешает побаловаться с девочками.

Хотя, наверное, Рио и Рик тоже уже практически живут здесь, раз им нельзя появляться на людях. Я постоянно молюсь, чтобы Рик облегчил мне жизнь и все же покинул дом, однако этот недоумок оказался слишком ленив, и целыми днями пребывает под кайфом. Теперь у него достаточно денег, и все необходимое ему доставляют на дом.

Все они чертовски несносны, не способны держать свои рты на замке и постоянно делают нам отвратительные замечания, когда мы находимся рядом.

«Черт, чего бы я только не отдал, чтобы трахнуть эту тугую задницу».

«Видишь, как она колышется? Представь, как она тряслась бы, если пристроиться к ней сзади».

«Господи, ее сиськи просто умопомрачительны. Не могу дождаться, когда трахну их».

С каждым новым словом мой желудок скручивается все сильнее, выжимая внутренности, словно мокрую тряпку, до тех пор пока они не превращаются в узловатый клубок. Слова Сидни – единственное, что помогает мне держать язык за зубами.

Франческа возлагает на меня большие надежды, и я должна сделать все, что в моих силах, чтобы сохранить ее интерес, даже если мои зубы треснут от того, насколько сильно я их сжимаю.

Я почти сплю, когда Франческа вышагивает перед нами. Ночь после вчерашней тренировки Отбора я провела в ожидании наказания за плохие результаты, но его не последовало. Поэтому, когда она ворвалась в мою комнату на рассвете, я еще даже не сомкнула глаз.

– Этикет очень важен, – начинает Франческа, расхаживая взад-вперед вдоль нашего строя, и ее двенадцатисантиметровые каблуки выстукивают ритм моего сердца.

Она всегда выглядит так, словно готова пройтись по подиуму, и я гадаю, сколько усилий она прилагает к тому, чтобы выглядеть так красиво снаружи, потому что внутри у нее сплошное кладбище, полное костей и гнили. Ей следовало стать гробовщиком, раз уж она так хорошо научилась наряжать трупы.

Она останавливается передо мной, и я опускаю глаза к ее ногам. На кончике ее туфли небольшая потертость. Интересно, насколько она ею обеспокоена.

– Посмотри на меня.

Мой взгляд мгновенно находит ее глаза, без колебаний.

– Поцелуй мою ногу, – приказывает она, вытягивая туфлю с отметиной.

Мне кажется, что она слышит мои мысли и наказывает меня за них. Тем не менее я решаю, что это, скорее всего, проделки Дьяволицы. Это ей нравится наказывать меня.

Моя первая реакция – чистейший огонь. Мой рот уже собирает слюну, готовый плюнуть на ее обувь, но я сдерживаюсь. С трудом.

В позвоночнике повисла нерешительность, и мне требуется физическое усилие, чтобы наклониться и сделать то, что она приказывает: приложить губы к ее грязной туфле.

– А теперь лижи ее.

Мои губы дергаются, угрожая скривиться в рычании, но я подчиняюсь и торопливо слизываю грязь и еще бог знает что, остающееся на моем языке.

Я представляю, что это вкус ее души.

Зажмуриваюсь, пытаясь контролировать вопли в моей голове, и выпрямляюсь, не поднимая на нее глаз. Если я посмотрю на нее, то она точно рассмотрит в них ненависть.

Словно почувствовав это, она изгибается и поддевает пальцем мой подбородок, поднимая голову. В мою кожу впивается ее холодное металлическое кольцо.

– Я знаю, что это больно, но стоит тебе еще раз замешкаться, и вместо этого твои губы будут целовать пол.

Подавив рвотный позыв, я киваю и шепчу:

– Прости.

Она мило улыбается и выпрямляется, довольная собой.

– Каждая секунда промедления – это еще один повод наказать вас. Ваш хозяин будет ожидать от вас послушания. Вы будете безвольными маленькими зомби.

Сидни хихикает, поднимает руки и стонет, как настоящий зомби. Мои глаза распахиваются, и никто из нас не может сдержать изумления, таращась на нее, словно на сумасшедшую.

Да нет, не словно. Эта сука точно сумасшедшая.

Франческа рычит, бросается к ней и бьет по лицу. Звук удара эхом разносится по комнате. Голова Сидни откидывается в сторону, и пряди волос разлетаются по лицу от силы удара. Она с тревогой смотрит на Франческу сквозь волосы, и с ее языка срывается очередной смешок.

Франческа наклоняется к ней.

– Продолжай смеяться, Сидни, и я скажу Рокко растягивать твою задницу до тех пор, пока в нее не поместится вся моя нога целиком.

Я сглатываю, снова опуская взгляд в пол. Она охренительно серьезна, и я не могу не ощутить укол сочувствия.

Была ли Сидни нормальной до того, как ее украли? Жила ли она обычной жизнью, имела ли работу, друзей, выбиралась ли по выходным, чтобы найти себе кого-нибудь?

Кем она была до того, как умерла внутри?

После целого дня изнурительных тренировок, посвященных обучению службе будущим хозяевам, по нашим комнатам расносят ужин. Нам не разрешают есть вместе. Я полагаю, они не хотят, чтобы мы подружились, объединили усилия и начали планировать совместный побег или что-нибудь в этом роде. Чем более мы одиноки, тем меньше наша надежда.

Нас кормят супом и крекерами – это скудная еда, но, по словам Франчески, от нее не толстеют. Видимо, даже работорговцы страдают фэтфобией и стыдят женщин за вес. И не важно, что секс они могут получить, только если украдут женщину в буквальном смысле слова.

Только я доела, как снизу раздался визг Франчески, который эхом разнесся по всему дому. Я замираю и медленно ставлю тарелку на тумбочку, пока доносится стук шагов, однако не похоже, чтобы она была на каблуках сейчас. Она разъяренно проносится по лестнице и коридору, и с каждым шагом мое сердце начинает биться все быстрее.

Дверь с грохотом распахивается, и Франческа врывается в комнату; ручка двери продолжает углублять кратер в стене.

Я вздрагиваю и вскакиваю с кровати, сердце бешено колотится. Франческа топает ко мне и практически утыкается в мое лицо носом.

– А ты так хорошо справлялась, – выплевывает она.

У меня перехватывает дыхание, я качаю головой, потеряв дар речи от смятения и адреналина, бушующих в моем мозгу.

– Что…

– Не строй из себя дурочку, – шипит она, после чего ударяет меня тыльной стороной ладони.

По щеке сразу же проносится огонь, и я судорожно втягиваю воздух. Инстинктивно хватаюсь за лицо, полностью парализованная от шока.

Она пихает мне туфлю. Или то, что раньше ею было. Ту самую, которую она заставила меня целовать и облизывать, – черную на золотой шпильке. Только теперь шпилька отколота у основания и едва держится, а всю поверхность испещряют глубокие царапины.

– Это ты сделала, – обвиняет она. – Ты сделала это со всеми моими гребаными туфлями!

Снова качаю головой, мои глаза расширяются, а с губ срывается протест.

– Я клянусь, нет, Франческа. Я не…

Мои слова обрывает еще одна резкая пощечина по той же щеке. Ее грудь ходит ходуном от гнева. От нее волнами исходит жар, и вспышки ярости солнечными зайчиками мечутся по мне.

На мои глаза наворачиваются слезы, и я дрожу от попыток удержать их. Не хочу проявлять слабость. Она примет мои слезы за признание вины. Мое зрение затуманивается, и на языке собираются всевозможные слова. Требуется несколько глотков воздуха, чтобы загнать их обратно в горло.

– Я видела твой взгляд, Бриллиант. Не притворяйся, что ты не хотела меня убить. Ты избалованная соплячка, и это, – она тычет мне в лицо туфлей, – не сойдет тебе с рук.

– Фран…

– Молчать! – верещит она, полностью выходя из себя.

Она хватает меня за волосы, дергает к полу, и огонь пробегает уже по коже головы. Я вскрикиваю, но мой голос быстро заглушается, поскольку она впечатывает меня лицом в деревянный пол и начинает стягивать с меня штаны.

Мои глаза широко раскрываются, и над всеми моими чувствами начинает преобладать паника.

– Стой, подожди, Франческа, я не делала этого!

Но она не слушает.

– Это последний раз, когда ты проявляешь неуважение ко мне. Ты меня поняла?! – кричит она, наконец-то спустив ткань с моей задницы.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться из ее захвата, но ее ногти впиваются в мое бедро и заставляют меня снова опуститься. И все же я не могу прекратить борьбу, когда она пытается раздвинуть мои ноги.

– Остановись! – кричу я, и мое зрение чернеет от паники и слез.

– Иди сюда, – кричит она кому-то, но я не вижу кому. Я только чувствую вес, который давит меня, и тогда мое тело начинает сопротивляться по-настоящему.

– Подожди, подожди, пожалуйста, я не делала этого! Пожалуйста! Я не делала этого, – всхлипываю я, отчаянно пытаясь вырваться, но не находя в себе сил. Меня держат за голову, не давая возможности ни видеть, ни двигаться, но я все чувствую.

Боже, я все чувствую. Сломанный каблук ее туфли впивается в меня, и я кричу, когда он разрывает меня на части.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – кричу я.

Я кричу и плачу, но она не слушает.

Ее руки исчезают вместе с весом человека, придавливающего меня.

Франческа откидывает мою голову назад, заставляя взглянуть на ее искаженное яростью лицо, и я едва не плюю в него от злости. Она стоит на коленях, глаза дикие, и она шипит:

– Больше никогда не трогай мои вещи, или тебе будет гораздо хуже, чем сейчас. Клянусь Богом, я заставлю тебя пожалеть, что ты не сдохла. Я понятно выражаюсь?

К моему горлу подкатывают рыдания, слюна почти льется у меня изо рта, когда я кричу:

– Я этого не делала!

Отклонившись назад, она снова бьет меня по лицу, и у меня звенит в ушах, а она продолжает бездумно бить меня, снова и снова, пока я не задыхаюсь от боли.

– Чертова никчемная сучка! – верещит она.

Она снова поднимает мою голову, но я уже не вижу ее сквозь реки, вытекающие из моих глаз. С моих губ срываются невнятные мольбы, но даже я уже не понимаю, что пытаюсь сказать.

– Знаешь, что происходит, когда ты перестаешь приносить пользу? Тебя закапывают в безымянной могиле, где никто никогда тебя не найдет.

Наконец она отпускает меня, едва не приложив головой о пол снова. Мое тело тут же скручивается, инородный предмет все еще болезненно сидит во мне, но у меня нет сил вытащить его.

Хрипы рвутся из моего горла, такие сильные, что сквозь них не может пробиться ни один звук, но я все равно не в силах дышать. Франческа выбегает из комнаты, оставляя меня трястись и выть от боли.

На меня снова обрушивается вес, и мое тело бесполезно отбивается, кулаки летят во все стороны, но в цель не попадают.

– Ш-ш-ш, – шепчет голос.

В тот момент, когда я понимаю, что это Сидни, я сопротивляюсь сильнее, кричу, чтобы она слезла, но она слишком сильна для меня сейчас.

Она полностью обхватывает меня сзади, ее ноги плотно обвивают мою талию и скрещиваются на моем животе, а рука гладит мои волосы.

– Тише, все хорошо, – шепчет она. – Теперь мы вместе.

Оставшаяся у меня энергия исчезает, и единственное, что я могу сделать, – это зарыдать.

Взяв в руки мое горячее, красное лицо, она поднимает мой подбородок. И я едва могу разглядеть ее широкие карие глаза и нежную улыбку. Она почти благоговейно гладит меня по волосам и щекам, глядя на меня, словно на драгоценность.

– Добро пожаловать домой, – шепчет она.

Ноябрь 2021

Хотите забавный факт о боли? На самом деле не существует момента, когда она заканчивается, будто кто-то щелкает выключателем. Боль затихает. Медленно. Постепенно. Так, что ты даже не понимаешь, в какой момент ее не стало. В один момент мы чувствуем ее, учимся с ней жить, а потом понимаем, что все… ее нет. Пуф.

Я задавалась вопросом, сколько времени понадобится, прежде чем боль затихнет, пока Сидни не выпустила меня из захвата. Только потому, что настало время моего наказания.

Еще одна несправедливость, из-за которой эта девчонка так вцепилась в меня.

Но, конечно же, какая, нахрен, вообще разница, когда уже одно только мое нахождение здесь – одна большая несправедливость. Никакой.

Из меня вытащили окровавленный каблук Франчески и заменили кое-чем куда пострашнее. У дружков Рокко была приятная ночка.

Они не испытывали боли. Но я – да.

И все еще продолжаю испытывать ее.

Всещевсеещевсееще…

Знаете, что? Я думаю, что пройдет много времени, прежде чем она утихнет. Я просто это, мать вашу, чувствую.

Глава 13
Охотник

– Они торгуют на черном рынке, – рассказывает мне Джей. Мы смотрим запись с камеры, на которой запечатлен татуированный тип – тот, который привез маленькую девочку с огнестрельным ранением в нелегальную больницу доктора Гаррисона. – Если точнее, торгуют органами.

– Кто именно «они»? – спрашиваю я, внимательно наблюдая за тем, как мужчина выносит ребенка из больницы, аккуратно усаживает на заднее сиденье красного «Камаро», а затем уезжает.

Либо он не знал о камере на фасаде, либо не позаботился о том, чтобы не попасть в ее объектив, но это в общем-то и неважно теперь. У меня есть номер его машины.

Джей открывает фото. На ней татуированный изображен с тремя другими мужчинами. Судя по их позам, им комфортно друг с другом.

– Они. Они зовут себя Братством Василиска. Широко известны на черном рынке как поставщики человеческих органов. Райкер, Дайр, Кейс и Слейд. Их фамилии не известны никому.

Я закрываю глаза, сдерживая гнев. В последнее время я почти не контролирую себя.

– Прежде чем ты начнешь рычать и бросишься всех убивать, Тони-Тигр[4]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американская сеть семейных ресторанов и развлекательных центров.

Вернуться

2

Американский анимационный мультсериал.

Вернуться

3

Фильтрующий респиратор-полумаска (FFR), который отфильтровывает не менее 95 % взвешенных в воздухе частиц.

Вернуться

4

Рекламный мультяшный антропоморфный тигр – талисман хлопьев для завтрака Kellogg’s Frosted Flakes.

Вернуться