# Вспомнить всё

Филип Киндред Дик

«По сути, каждый рассказ, каждая повесть в этом собрании сочинений – попытка прислушаться, уловить слова, доносящиеся извне, из дальней дали, негромкие, едва различимые, однако исполненные глубочайшего смысла». – Филип К. Дик

Филип К. Дик – классик научной фантастики, автор-новатор, который добавил жанру новое психоделическое измерение. Четвертый том полного собрания рассказов позволит завершить знакомство с произведениями малой формы писателя, которые, по словам самого Дика, были написаны в самые плодотворные годы его творчества.

Все рассказы публикуются в новом выверенном переводе, предпринятом специально для этой публикации.

«Загляните в разум гения… Этот сборник рассказов великолепен, заставляет думать, забавен и, если честно, даже немного пугает…»

«Дик с легкостью и спокойствием написал серьезную фантастику в популярной форме, и я не знаю, что может быть еще большей похвалой…»

«Ни один другой писатель этого поколения не обладает такой мощной интеллектуальной силой. Она отпечатается не только в ваших воспоминаниях, но и в вашем воображении…»

«Прекрасная дань уважения великому писателю-философу, который считал научную фантастику идеальной формой выражения своих идей…»

– отзывы читателей на Goodreads

С комментариями и послесловием автора.

В формате a4.pdf сохранен издательский макет книги.

Philip K. Dick

THE COMPLETE SHORT STORIES VOLUME 4

Copyright © The Estate of Philip K. Dick 1987. Individual stories were copyrighted in their year of publication and copyrights have been renewed by Philip K. Dick and The Estate of Philip K. Dick as applicable. Previously unpublished stories are Copyright © 1987 by The Estate of Philip K. Dick. All rights reserved.

The text of this edition follows that of the five-volume Collected Stories of Philip K. Dick published in the UK by Millennium, an imprint of Victor Gollancz, in 1999–2000, with minor emendations. Please refer to the Notes section of each volume for the publication dates of individual stories.

© Д. Старков, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

## Орфей на глиняных ногах

Сидя за рабочим столом в канцелярии бюро «Конкорд», Джесси Слейд, консультант по вопросам призыва на военную службу, вновь устремил взгляд наружу, на улицу за окном, в сторону всех прелестей недоступной ему свободы – травы, цветов, долгих беспрепятственных, беззаботных прогулок по неизведанным местам… и тяжко вздохнул.

– Прошу прощения, сэр, – виновато потупившись, забормотал сидевший в кресле перед его столом клиент, – похоже, надоел я вам до смерти…

– Вовсе нет, что вы, – очнувшись и вспомнив о скучной, монотонной работе, заверил его Слейд. – Так-так, давайте-ка поглядим… Значит, вы, мистер Гроссбайн, полагаете, что, вероятнее всего, сможете избежать призыва на службу благодаря хроническому заболеванию органов слуха, некогда расцененному гражданскими медиками как «острый лабиринтит», – рассудил он, перебрав предоставленные клиентом, мистером Уолтером Гроссбайном, бумаги и еще раз сверившись с соответствующими справками. – Хм-м-м…

Обязанности Слейда, не приносившие ему никакой радости, состояли в поиске для клиентов бюро путей уклонения от призыва на военную службу. В последнее время война с Тварями складывалась далеко не самым удачным образом, из окрестностей Проксимы то и дело сообщали о серьезных боевых потерях, и свежие сводки с театра военных действий каждый день привлекали в «Конкорд», консультационное бюро по вопросам призыва, все новые и новые толпы клиентов.

– Мистер Гроссбайн, – задумчиво заговорил Слейд, – войдя в кабинет, вы характерно покачнулись, склонились на сторону.

– Неужели? – не на шутку удивился мистер Гроссбайн.

– Именно, именно так, а я, заметив это, сразу подумал: у этого человека серьезно нарушено чувство равновесия. В чем же причина? В органах слуха, мистер Гроссбайн, в органах слуха! С точки зрения эволюции слух есть… что? Продолжение чувства равновесия. Вот, например, в желеобразных телах некоторых из простейших обитателей водоемов содержится песчинка, служащая своего рода балластом, позволяющая точно определить, куда движется ее обладатель – вверх или вниз, а…

– Да, кажется, понимаю, – оживился тот.

– Тогда сформулируйте жалобы сами, – предложил Джесси Слейд.

– Я… на ходу меня часто клонит вбок.

– А по ночам?..

Мистер Гроссбайн наморщил лоб, но тут же, просияв, объявил:

– А по ночам, в темноте, ничего не видя, я практически не способен ориентироваться в пространстве!

– Прекрасно, – подытожил Джесси Слейд и сделал соответствующую запись в бланке приписного свидетельства по форме B-30. – Думаю, освобождение от призыва у вас в кармане.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить! – воскликнул осчастливленный клиент.

«Чего тут не знать, – подумал про себя Слейд. – Благодарности в размере пятидесяти долларов вполне довольно. В конце концов, если бы не мы, ты вполне мог стать бледным безжизненным трупом на дне одного из оврагов какой-нибудь далекой планеты, причем довольно скоро».

При мысли о далеких планетах его вновь охватила невыносимая тоска, стремление сбежать из крохотного кабинета, прочь от возни с симулянтами, бесконечным потоком валящими к нему день за днем.

«На свете должна, должна быть другая жизнь, совсем не такая, как эта, – подумал Слейд. – Непременно должна».

В отдалении, через улицу, за окном кабинета круглые сутки сверкала неоном вывеска, цветастая надпись «Муза Энтерпрайзес», и Джесси Слейд прекрасно знал, что она означает.

«Пойду туда, к ним, – решил он, – прямо сегодня. Даже обеда не стану дожидаться: в десять тридцать перерыв на кофе – как раз успею».

Стоило Слейду накинуть пальто, в кабинет вошел мистер Гнатт, его непосредственный начальник.

– Послушайте, Слейд, что с вами? – заговорил он. – Что за ужасный, затравленный вид?

– Мне… э-э… мне, мистер Гнатт, сбежать куда-нибудь нужно, скрыться от всего этого хоть ненадолго, – объяснил Слейд. – Я избавил от призыва на службу пятнадцать тысяч человек и теперь сам хотел бы немного от них отдохнуть.

Мистер Гнатт сочувственно хлопнул его по плечу.

– Прекрасная мысль: вы и так за работой света, можно сказать, не видите! Возьмите отпуск, слетайте в прошлое, к каким-нибудь давним предкам – подобное приключение вам точно на пользу пойдет.

– Благодарю, мистер Гнатт, – откликнулся Слейд. – Так я и сделаю.

Покинув контору, он со всех ног бросился прочь из здания, к сиявшей неоновыми огнями вывеске «Муза Энтерпрайзес» по ту сторону улицы.

Из конторки ему приветливо улыбнулась светловолосая зеленоглазая девушка с весьма впечатляющими техническим совершенством формами – упругостью, так сказать, навесных элементов.

– Наш мистер Мэнвилл сейчас подойдет, мистер Слейд, – сказала она. – Прошу вас, присядьте. Если интересно, вон там, на столике, имеется подшивка подлинных «Харперс Уикли», девятнадцатого столетия, и несколько выпусков «Мэд», величайшего из сатирических журналов двадцатого века, классики, достойной встать в один ряд с самим Хогартом[1].

Изрядно взволнованный, Джесси Слейд опустился в кресло и принялся за чтение. В первом же номере «Харперс Уикли» обнаружилась статья с объяснениями, почему строительство Панамского канала, уже заброшенного французскими зачинателями, следует полагать задачей, невыполнимой в принципе. Рассуждал автор так убедительно, так логично, что Слейд ненадолго увлекся, но спустя пару минут мысли его вновь затуманила хроническая тоска пополам с нетерпением. Поднявшись на ноги, он направился к конторке.

– Мистер Мэнвилл еще не пришел? – с надеждой спросил он.

– Эй, вы, у конторки! – раздался за спиной новый голос, мужской.

Обернувшись, Слейд обнаружил позади рослого темноволосого человека с цепким взглядом и огнем в глазах.

– Вы не в своем столетии, – объявил незнакомец.

Слейд гулко сглотнул.

– Я – Мэнвилл, сэр, – представился темноволосый, решительно шагнув к Слейду и крепко пожав ему руку. – Вам, – продолжал он, – настоятельно необходимо убраться отсюда. Понимаете, сэр? Убраться отсюда, и как можно скорее.

– Но я хотел воспользоваться вашими услугами, – неуверенно промямлил Слейд.

Глаза Мэнвилла вспыхнули ярче прежнего.

– Я имею в виду, убраться в прошлое, – пояснил он, подкрепив сказанное красноречивым жестом. – Как вас зовут? Хотя постойте: кажется, припоминаю. Вы – Джесси Слейд из бюро «Конкорд» – вон, напротив.

– Да, верно, – подтвердил изрядно впечатленный Слейд.

– Что ж, ладно. За дело, – объявил мистер Мэнвилл. – Идемте ко мне в кабинет. Мисс Фриб, меня не беспокоить ни по какому поводу! – бросил он великолепно сконструированной девице за конторкой.

– Хорошо, мистер Мэнвилл, – откликнулась та. – Не волнуйтесь, сэр, об этом я позабочусь.

– Не сомневаюсь, мисс Фриб.

С этими словами мистер Мэнвилл увлек Слейда за собой в великолепно обставленный кабинет. Стены украшали древние карты вперемешку с гравюрами, а мебель… Переступив порог, Слейд невольно разинул рот. Старо-американская мебель, ручной работы, деревянные колышки вместо гвоздей, новоанглийский клен… сколько же все это стоило?!

– А можно ли… – неуверенно начал он.

– Да, в этом кресле эпохи Тринадцати колоний действительно можно сидеть, – подтвердил мистер Мэнвилл. – Только осторожнее: если слишком податься вперед, чего доброго, опрокинется. Все никак не соберемся заказать резиновые колпачки на ножки.

Казалось, необходимость обсуждать подобные пустяки его здорово раздражает.

– Итак, мистер Слейд, – резко, без церемоний продолжил Мэнвилл, – скажу попросту: очевидно, вы – человек недюжинного интеллекта, а значит, мы вполне обойдемся без формальной велеречивости.

– Да, – согласился тот, – так будет лучше всего.

– Мы организуем путешествия во времени определенного, специфического характера, отсюда и наше название, «Муза». Известно вам, что оно значит?

– Э-э, – в легкой растерянности, однако отнюдь не желая сдаваться, промычал Слейд, – муза – это существо, приносящее… э-э…

– Вдохновение, – нетерпеливо закончил за него мистер Мэнвилл. – Слейд, будем говорить прямо: вы начисто лишены творческой жилки. Отсюда и скука, и недовольство жизнью. Акварелью вы пишете? Музыку сочиняете? Может, скульптуры из корпусов космических кораблей и шезлонгов со свалки куете? Нет. Ничем подобным вы не занимаетесь, жизнь ведете абсолютно пассивную, так?

– В яблочко угодили, мистер Мэнвилл, – кивнув, подтвердил Слейд.

– Никуда я не угодил, – раздраженно отрезал тот. – Вы, Слейд, мысль мою не улавливаете. Творцом вам, за полным отсутствием такового начала, не стать никогда. Вы слишком обычны, серы, и я вовсе не призываю вас немедленно взяться за китайскую живопись или плетение корзин. Я не из психологов-юнгианцев, всерьез полагающих искусство панацеей от всех личных бед. Послушайте, мы можем помочь вам, – откинувшись на спинку кресла и ткнув пальцем в сторону Слейда, объявил он. – Можем, но для этого вы должны захотеть, постараться помочь себе самому. Поскольку сам вы к творчеству не способны, единственная ваша надежда – вот с этим-то мы и поможем – вдохновить человека творческого, одаренного, на что-либо стоящее. Понимаете?

– Да, мистер Мэнвилл, – поразмыслив, ответил Слейд. – Понимаю, и еще как.

– Вот и славно, – кивнув, похвалил его Мэнвилл. – С нашей помощью вы можете вдохновить на великие свершения прославленного композитора вроде Моцарта или Бетховена, или ученого вроде Альберта Эйнштейна, или скульптора вроде сэра Джейкоба Эпстайна – любого из множества гениальных писателей, музыкантов, поэтов! Можете, скажем, встретиться с сэром Эдуардом Гиббоном во время его путешествий по Средиземноморью, завязать с ним непринужденную беседу и сказать что-нибудь наподобие: «Хм-м-м, взгляните на эти руины, останки древней культуры! Просто диву даюсь: как же Римская империя при всей ее мощи пришла в упадок? Как докатилась до полного разрушения и гибели? Как превратилась в развалины?»

– Боже правый, – трепеща, с жаром выдохнул Слейд, – я понимаю, Мэнвилл! Все понимаю! Такие-то разговоры и подтолкнут Гиббона взяться за величайший труд об истории Рима, за «Историю упадка и разрушения Римской империи», а помогу ему… а помогу ему я!

– «Помогу»? – усмехнулся Мэнвилл. – Мягко сказано, Слейд, мягко сказано! Без вас этот труд попросту не появится на свет. Вы, Слейд, станете для сэра Эдуарда подлинной музой!

Потянувшись за спину, он извлек из комода сигару – «Упманн», года примерно 1915-го – и закурил.

– Наверное, все это нужно обдумать без спешки, – решил Слейд. – Убедиться, что я вдохновлю того, кого следует. Нет, разумеется, они все заслуживают вдохновения, но…

– Но вам хотелось бы подыскать того, кто лучше всех соответствует именно вашим психологическим потребностям, – согласился Мэнвилл, попыхивая ароматным сизым дымком. – Возьмите нашу брошюру, – предложил он, протянув огромный многокрасочный трехмерный буклет-раскладушку, – прочтите дома, в спокойной обстановке, и возвращайтесь, как только соберетесь с мыслями.

– Благослови вас Господь, мистер Мэнвилл, – с чувством поблагодарил его Слейд.

– И главное, не волнуйтесь, – добавил тот. – Мир вовсе не собирается рухнуть прямо на днях… уж нам-то, служащим «Музы», это точно известно.

Поразительно, однако Слейд впрямь ухитрился искренне, без натяжки, улыбнуться ему в ответ!

В «Музу Энтерпрайзес» Джесси Слейд вернулся два дня спустя.

– Мистер Мэнвилл, я знаю, кого хочу вдохновить, – сделав глубокий вдох, сообщил он. – Думал я, думал и понял: пожалуй, для меня лично важнее всего будет отправиться в Вену и подать Людвигу ван Бетховену идею создания той самой Девятой «Хоральной симфонии». Помните, там в последней, четвертой, части баритон выводит так: бум-бум, де-да, де-да, бум-бум, райский дух, слетевший к нам… ну, и так далее. Сам-то я не музыкант, – признался он, покраснев от смущения, – однако всю жизнь восхищался Девятой «Хоральной» Бетховена, особенно…

– Опоздали, – оборвал его Мэнвилл.

– Э-э… в каком смысле? – не понял Слейд.

– Место музы Бетховена уже занято, мистер Слейд.

Раздраженно хмурясь, Мэнвилл уселся за громадный двухтумбовый дубовый стол со сдвижной крышкой, изготовлен году в 1910-м, не позже, извлек из ящика толстенный, окованный сталью гроссбух и зашелестел страницами.

– Вот. Два года назад миссис Руби Уэлч из Монпелье, штат Айдахо, отправившись в Вену, подсказала Бетховену тему хоральной, заключительной, части Девятой симфонии.

Звучно захлопнув гроссбух, Мэнвилл смерил Слейда вопросительным взглядом.

– Итак, второй вариант?

– Я… мне нужно подумать, – с запинкой пробормотал Слейд. – Подумать еще какое-то время.

– Думайте. До трех пополудни. У вас два часа, – сообщил Мэнвилл, взглянув на циферблат наручных часов. – Всего хорошего, Слейд.

С этими словами он поднялся на ноги, и Слейд тоже машинально поднялся.

Спустя еще час Джесси Слейд, оглядев тесный кабинет, клетушку, отведенную ему в консультационном бюро по вопросам призыва «Конкорд», вдруг – в один миг, точно осененный свыше – понял, кого и на что ему хочется вдохновить. Немедленно накинув пальто, он извинился перед настроенным к нему вполне сочувственно мистером Гнаттом и поспешил через улицу, к дверям «Музы Энтерпрайзес».

– О-о, мистер Слейд! Быстро вы, быстро, – удовлетворенно отметил Мэнвилл, увидев его на пороге. – Идемте в кабинет.

Войдя к себе первым, он аккуратно затворил за обоими дверь.

– Ну что ж, выкладывайте.

Джесси Слейд облизнул пересохшие губы, надолго закашлялся и, наконец, заговорил:

– Мистер Мэнвилл, мне хочется, вернувшись в прошлое, вдохновить… э-э… позвольте, я для начала кое-что объясню. Знакомы вы с шедеврами научной фантастики времен ее золотого века, периода с 1930-го по 1970-й?

– Да, да, – раздраженно хмурясь, поторопил его тот.

– Учась в колледже, получая степень магистра английской литературы, мне, разумеется, довелось прочесть немало научной фантастики двадцатого века. На фоне плеяды великих ярче всех выделялись три автора. Первый из них – Роберт Хайнлайн с его историей будущего. Второй – Айзек Азимов, создатель эпического цикла «Основание». А третий…

Сглотнув, Слейд испустил шумный, прерывистый вздох.

– Третий – конечно же, тот, о ком я писал диплом. Джек Дауленд, всеми признанный величайшим из них троих. Его хроники грядущих столетий начали появляться в печати с 1957-го – рассказы в журналах, романы отдельными книгами. Спустя всего пять лет, к 1963-му, Дауленда уже считали…

– Хм-м-м, – протянул мистер Мэнвилл, листая извлеченный из ящика черный гроссбух. – Научная фантастика двадцатого столетия… на ваше счастье, весьма, весьма нестандартное увлечение. Давайте проверим…

– Надеюсь, с этим-то я не опоздал, – негромко заметил Слейд.

– Так, вот первый клиент, – забормотал себе под нос Мэнвилл, – Лео Паркс из Вакавилля, штат Калифорния. Отправился в прошлое и вдохновил А. Э. ван Вогта, не помышляя о любовных романах и вестернах, обратиться к научной фантастике. А в прошлом году, – добавил он, перевернув еще несколько страниц, – клиентка «Музы», мисс Джулия Оксенблатт из Канзас-Сити, Канзас, просила о позволении вдохновить идеей истории будущего Роберта Хайнлайна… к кому вы, мистер Слейд, собирались, не к Хайнлайну ли?

– Нет, – поправил его Слейд, – к Джеку Дауленду, величайшему из трех великих. Хайнлайн, конечно, величина не из малых, но я, мистер Мэнвилл, изучил вопрос самым тщательным образом и точно могу сказать: Дауленд превзошел его.

– Ну что ж, с Даулендом вас пока никто не опередил.

Захлопнув черный гроссбух, Мэнвилл вынул из ящика стола бланк договора.

– Вот, мистер Слейд. Заполняйте, и возьмемся за дело, – сказал он. – Известно вам, где и когда Джек Дауленд начал работу над своими… хрониками грядущих столетий?

– Разумеется, – подтвердил Слейд. – Случилось это в крохотном городке возле тогдашней сороковой автострады, в штате Невада. Назывался городок Перплблоссомом, а состоял из трех бензоколонок, кафетерия, бара да сельской лавки, торгующей всем сразу. Дауленд поселился там исключительно ради атмосферы. Собирался писать истории о Диком Западе в форме сценариев для телевидения и рассчитывал неплохо на них заработать.

– Вижу, в предмете вы разбираетесь досконально, – с уважением заметил Мэнвилл.

– И действительно, – продолжил Слейд, – живя в Перплблоссоме, Дауленд написал целый ряд сценариев для телевизионных вестернов, но удовлетворения они ему почему-то не принесли. Так или иначе он остался там, принялся пробовать силы в других жанрах вроде детских книг и статеек о добрачном сексе среди подростков для глянцевых журналов тех времен… А затем, в 1956-м, вдруг, ни с того ни с сего, принялся за научную фантастику и сразу же написал повесть, которую по сей день считают величайшей в своем жанре. Так, мистер Мэнвилл, полагали все его современники, и я, прочитав эту повесть, согласился с ними безоговорочно. Называлась она «Отец на высокой стене» и до сих пор время от времени появляется то в той, то в другой антологии: подобные вещи, знаете ли, не умирают. Даже журнал, в котором она когда-то появилась на свет, «Фэнтези энд Сайенс Фикшн», опубликовавший первый феноменальный шедевр Дауленда в августовском номере за 1957 год, останется в памяти человечества навсегда!

– Понимаю, – кивнул мистер Мэнвилл. – Значит, на этот шедевр, магнум опус, вам и хотелось бы его вдохновить. Вместе со всеми последующими.

– Вы абсолютно правы, сэр, – подтвердил мистер Слейд.

– Заполняйте договор, – подытожил Мэнвилл, – а прочее мы обеспечим.

Он улыбнулся Слейду, и Слейд спокойно, уверенно улыбнулся ему в ответ.

– О'кей, приятель, – бросил Слейду пилот хронолета, приземистый, широкоплечий, стриженный на военный манер молодой человек с резкими, грубоватыми чертами лица. – Готовы отправиться, или как? Решайте. Командуйте.

Слейд еще раз напоследок внимательно осмотрел предоставленный «Музой» костюм двадцатого века – одна из весьма недешевых услуг, за которую он неожиданно для себя самого расплатился, не возразив ни словом. Узенький галстук, брюки без отворотов, полосатая рубашка в стиле Лиги плюща… Да, судя по всему, что было известно Слейду о середине двадцатого века, наряд его – вплоть до остроносых итальянских туфель и цветастых эластичных носков – казался вполне подлинным, неотличимым от настоящего. Пожалуй, за гражданина США образца 1956 года он сойдет без труда, даже в Перпл-блоссоме, штат Невада.

– Ну а теперь слушайте внимательно, – заговорил пилот, затягивая на животе Слейда пристяжной ремень, – и как следует запомните пару важных моментов. Самое главное: вернуться назад, в 2040-й, можно только со мной. Пешком не дойдете. Далее: ни в коем случае не вздумайте менять прошлое. То есть держитесь единственной простой задачи: вдохновите этого типа, Джека Дауленда, на что требуется, а все остальное – побоку.

– Разумеется, – не на шутку озадаченный его предостережениями, откликнулся Слейд.

– Слишком уж много, на удивление много клиентов, попадая в прошлое, будто с ума сходят, – пояснил пилот. – Шалеют от кажущегося всемогущества и чего только ни пробуют сотворить – покончить с войнами, голодом, нищетой… ну, сами понимаете. Изменить ход истории.

– Я ничего подобного делать не стану, – заверил его Слейд. – Мне абстрактные космические авантюры подобного сорта неинтересны.

Вдохновить самого Джека Дауленда на создание непревзойденных шедевров – уже деяние космического масштаба… однако поддавшихся соблазну предшественников Слейд понимал вполне, тем более что по службе всяких чудаков навидался.

Пилот с лязгом захлопнул люк хронолета, проверил, надежно ли Слейд пристегнут к креслу, сел за приборную доску и щелкнул клавишей. Еще миг, и Слейд отправился в отпуск, на отдых от монотонной канцелярской каторги, назад, в 1956-й… к свершению самого творческого акта всей своей жизни.

Жаркое полуденное солнце Невады обожгло, ослепило. Сощурившись, Слейд нервно заозирался в поисках крохотного городка под названием Перплблоссом… однако вокруг не оказалось ничего, кроме унылых скал да песка, голой пустыни, пересеченной единственной узкой дорогой, петлявшей среди кривых, ветвистых юкк.

– Направо, – подсказал пилот хронолета, указывая направление. – Дойдете за десять минут. Надеюсь, условия договора вы поняли и запомнили. А лучше достаньте-ка его, перечитайте при мне. На всякий, знаете ли, случай.

Слейд, не прекословя, вынул из нагрудного кармана скроенного по моде 1950-х пиджака длинный, желтого цвета бланк договора с «Музой Энтерпрайзес».

– Здесь сказано, что мне отводится тридцать шесть часов. Затем вы заберете меня с этого самого места, однако добраться сюда вовремя я должен своими силами, а если опоздаю и не смогу вернуться в собственную эпоху, компания за это ответственности не несет.

– Вот именно, – подтвердил пилот, поднимаясь на борт хронолета. – Удачи вам, мистер Слейд. Или теперь вас следует именовать «мистер муза Джека Дауленда»?

Насмешливо, но вместе с тем дружески, сочувственно улыбнувшись, он захлопнул за собой люк, и Джесси Слейд остался один посреди невадской пустыни, в четверти мили от окраины микроскопического городка под названием Перплблоссом.

Отчаянно потея, то и дело утирая взмокший загривок носовым платком, он двинулся в путь.

Отыскать дом Джека Дауленда не составило никакого труда: домов в городке насчитывалось всего-навсего семь. Поднявшись на шаткое, скрипучее дощатое крыльцо, Слейд обвел взглядом двор – мусорный бак, бельевые веревки, проржавевшие водопроводные трубы… Изрядно помятый, чего только не повидавший автомобиль на подъездной дорожке казался немыслимо древним, архаичным даже для 1956-го.

Позвонив в дверь, Слейд нервно поправил галстук и принялся снова, в который раз, репетировать заготовленную загодя речь. На данном этапе жизненного пути Джек Дауленд еще не написал ничего фантастического, и забывать об этом не следовало ни на миг – в том-то и заключалась вся суть предприятия. Сей судьбоносный звонок в дверь возвещал начало новой причинно-следственной цепочки в его жизни – да что там, во всей истории человечества! – но Дауленд, разумеется, об этом даже не подозревал. Чем-то он занят сейчас там, в доме? Пишет? Читает страничку юмора в одной из газет Рено? А может, спит?

Шаги! Напрягшись всем телом, Слейд замер и приготовился к встрече.

Дверь отворилась, и…

На крыльцо, безмятежно разглядывая нежданного гостя, вышла довольно молодая женщина в легких хлопчатобумажных брючках, с перевязанным ленточкой «конским хвостом» на затылке.

«Какие изящные, крохотные ступни!» – отметил Слейд, не в силах отвести пристального взгляда от ее ног в шлепанцах, от гладкой, глянцевито блестящей кожи. Надо же, обе щиколотки на виду! К такой степени обнаженности он не привык.

– Что вам угодно? – любезно, однако с легкой усталостью в голосе спросила женщина.

Тут Слейд и понял: она пылесосила! За дверью, посреди гостиной возвышался пылесос «Дженерал электрик», причем бакового типа… и его наличие в доме доказывало, что историки ошибаются: к 1950-м пылесосы бакового типа отнюдь не вышли из употребления, как полагают в научных кругах!

Что ж, к визиту Слейд подготовился основательно.

– Миссис Дауленд? – без запинки осведомился он.

Женщина молча кивнула. Из-за бедра ее выглянула, уставилась на гостя девочка лет четырех.

– Я, – продолжал Слейд, – горячий поклонник монументального…

«Стоп! – мысленно одернул он себя. – Стоп, так не годится!»

– Э-э… кхм, – поправился он, воспользовавшись расхожим междометием данной эпохи, так часто встречавшимся в книгах двадцатого века, а для довершения картины поцокал языком. – Одним словом, мэм, я прекрасно знаком с работами вашего мужа, Джека, и проделал немалый путь через безлюдные пустоши, дабы лицезреть его в… естественной, так сказать, среде обитания.

– Вот как? Вы знакомы с работами Джека?

Казалось, хозяйка удивлена, однако изрядно, изрядно довольна.

– Да, из… телика, – кивнув, подтвердил Слейд. – Его сценарии просто великолепны.

– Как-как? «Из телика»? – переспросила миссис Дауленд. – Вы, видимо, англичанин? – осведомилась она, распахнув перед гостем дверь. – Ну что ж, входите. Правда, Джек сейчас за работой, в мансарде… чтобы гомон детишек писать не мешал, но я уверена, он с удовольствием прервется и побеседует с вами – тем более что вы приехали издалека. Вы – мистер?..

– Слейд, – представился Слейд. – Замечательная у вас тут… обитель.

– Спасибо на добром слове.

Следуя за хозяйкой, Слейд прошел в полутемную, прохладную кухню. Середину ее занимал круглый пластмассовый стол с небрежно расставленными на нем меламиновыми тарелками, парой кофейных чашек, сахарницей, вощеным молочным пакетом и прочими крайне занятными предметами старины.

– ДЖЕК! – во весь голос крикнула миссис Дауленд, подойдя к подножию лестничного пролета. – ДЖЕК, ПРИЕХАЛ ПОКЛОННИК ТВОЕГО ТВОРЧЕСТВА, С ТОБОЙ ПОБЕСЕДОВАТЬ ХОЧЕТ!

Высоко над их головами скрипнула отворяющаяся дверь. Упругие, уверенные шаги… и перед замершим в ожидании Слейдом появился Джек Дауленд собственной персоной – молодой, симпатичный, со слегка поредевшей темно-русой челкой, в свитере и свободных штанах. Узкое, интеллигентное лицо мрачнее тучи…

– Я занят, – резко сказал он, смерив Слейда пристальным взглядом. – Работаю. Дома, но тем не менее это такой же труд, как и любой другой. Что вам от меня нужно? Что значит «поклонник моего творчества»? Какого творчества? Господь свидетель, я уже третий месяц не могу продать ни строки и вот-вот с ума спячу!

– Джек Дауленд, – заговорил Слейд, – это все потому, что вы еще не нашли своего жанра.

Голос его заметно подрагивал. Вот он… вот он, тот самый момент!

– Не хотите ли пива, мистер Слейд? – спросила миссис Дауленд.

– Благодарю вас, мисс, – ответил Слейд и вновь повернулся к хозяину дома. – Джек Дауленд, я здесь затем, чтобы вдохновить вас. Ниспослать вам наитие.

– Откуда вы? – с нескрываемым подозрением процедил Дауленд. – И почему, кстати, галстук завязываете по-шутовски?

– По-шутовски… в каком смысле? – встревожился Слейд.

– Узел внизу, на конце, а не под кадыком, – пояснил Дауленд, обойдя Слейда по кругу и критически оглядев его со всех сторон. – А голову зачем бреете? Облысеть в столь юные годы вы наверняка не могли.

– Обычаи данной эпохи требуют брить голову… по крайней мере, в Нью-Йорке, – пролепетал Слейд.

– Обычаи данной эпохи? Ну-ну, – хмыкнул Дауленд. – Признавайтесь, кто вы? Что за чудила такой? Что вам от меня нужно?

– Всего-навсего возвеличить вас, – не на шутку разозлившийся, возмущенный явно неподобающим обращением до глубины души, огрызнулся Слейд, но тут же взял себя в руки. – Джек Дауленд, – с легкой запинкой забормотал он, – я знаю о вашем творчестве куда больше, чем вы сами. Самый подходящий для вас жанр – научная фантастика, а вовсе не телевизионные вестерны. Прислушайтесь, запомните эти слова: ведь я как-никак – ваша муза!

Умолкнув, Слейд шумно, с трудом перевел дух.

Дауленд в изумлении поднял брови, замер, а после, запрокинув голову, громко расхохотался.

– Да, я не сомневалась, что у Джека имеется муза, – тоже заулыбавшись, заметила миссис Дауленд, – но такого поворота мне в голову не приходило ни разу. Музы… они же исключительно женского пола!

– Ничего подобного, – возмутился Слейд, усевшись за пластмассовый стол. Ноги его ослабли настолько, что уже не держали тяжести тела. – Вот, например, Леон Паркс из Вакавилля, штат Калифорния, вдохновивший А. Э. ван Вогта обратиться к фантастике, был и остался мужчиной! Послушайте, Джек Дауленд, что я вам скажу…

– Я вас умоляю, – оборвал его Дауленд, – зовите меня либо Джеком, либо Даулендом! То и другое вместе звучит неестественно, да и вообще манера разговора у вас… вы не «чайком»[2] ли балуетесь, а?

С этими словами он по-собачьи потянул носом воздух.

– Чайком? – ничего не поняв, переспросил Слейд. – Нет, мне лучше просто пива… пожалуйста.

Дауленд махнул рукой.

– Ладно, давайте-ка к сути. Мне за работу возвращаться пора. Пусть я и работаю дома, моя работа ничем не отличается от всякой другой.

Почувствовав, что ему самое время начинать тщательно подготовленный панегирик, Слейд звучно откашлялся и заговорил:

– Скажите, Джек, если позволите так к вам обращаться… почему бы вам, черт возьми, не попробовать себя в научной фантастике? По-моему…

– Известно, почему, – перебил тот и, сунув руки в брючные карманы, зашагал по кухне из угла в угол. – Потому что в самом скором времени на нас посыплются водородные бомбы, а если будущее черно, беспросветно… Гос-с-споди, кому захочется о нем писать? – покачав головой, вздохнул он. – А во-вторых, кто читает всю эту фантастическую галиматью? Юнцы прыщавые. Изгои и неудачники. Да и что там читать? Вот назовите, назовите мне хоть один действительно стоящий фантастический рассказ! Я как-то раз, в Юте, на автобусной станции, прихватил в дорогу один из этих журнальчиков… Бульварщина! Вздор! Нет, такую чушь я не стал бы писать даже за приличные деньги, а платят за нее – я навел справки – ровно столько, сколько она и стоит, от силы полцента за слово. Как, спрашивается, на это жить? Тьфу! Все, хватит. Делом заняться пора.

Брезгливо хмыкнув, Дауленд двинулся к лестнице. Еще мгновение, и все – все! – пойдет прахом!

– Постойте, – в отчаянии окликнул его Слейд. – Постойте, Джек Дауленд, выслушайте меня.

– Опять эта дурацкая манера речи, – проворчал Дауленд, однако, замедлив шаг, выжидающе обернулся. – Ну? Говорите.

– Мистер Дауленд… я прибыл из будущего, – признался Слейд.

Раскрывать инкогнито ему вовсе не следовало – мистер Мэнвилл строго-настрого запретил, но как еще выйти из положения, как еще остановить, удержать уходящего Джека Дауленда?

– Что? – рявкнул Дауленд. – Откуда-откуда?!

– Я – путешественник во времени, – пролепетал Слейд и в растерянности умолк.

Дауленд неторопливо направился к нему.

По возвращении к хронолету Слейд застал невысокого, коренастого пилота сидящим на земле возле машины за чтением газеты. Услышав шаги, пилот поднял взгляд и широко улыбнулся.

– Живы-здоровы, мистер Слейд? Полезайте, поехали, – сказал он, распахнув люк и кивком пригласив Слейда в кабину.

– Да. Везите меня назад, – вздохнул Слейд. – Везите обратно.

– В чем дело? Неужто вам не по нраву чувствовать себя вдохновителем?

– Мне просто хочется поскорее вернуться назад, в свое время, – с тоской откликнулся тот.

Пилот удивленно изогнул бровь.

– О'кей, – сказал он, пристегивая Слейда к креслу и занимая место рядом, за приборной доской.

В «Музе Энтерпрайзес» их дожидался мрачный, как туча, Мэнвилл.

– Слейд, идемте со мной, – велел он. – Есть разговор.

– Я не виноват, мистер Мэнвилл, – заговорил Слейд, стоило им остаться в кабинете Мэнвилла наедине. – Не в духе он был, вот и…

Не зная, что тут еще сказать, совершенно опустошенный, раздавленный, он бессильно поник головой.

Грозно нависший Мэнвилл взирал на него сверху вниз, будто не в силах поверить собственным глазам.

– Вы… вы… не сумели его вдохновить! И, должен заметить, такого у нас еще не бывало!

– Может, я снова, еще раз попробую? – пролепетал Слейд.

– Боже правый, – продолжал Мэнвилл, – вы мало того что не вдохновили его, вы внушили ему отвращение к фантастике на всю жизнь!

– Откуда вы знаете? – забеспокоился Слейд.

Он-то надеялся сохранить пережитое в тайне до гробовой доски, унести эту тайну с собой в могилу…

– Откуда? – язвительно прошипел Мэнвилл. – Да из самых обычных справочников и учебников по литературе двадцатого века! Спустя полчаса после вашего отлета все статьи, все тексты, посвященные Джеку Дауленду, включая половину страницы, отведенную под его биографию в «Британнике», исчезли, как не бывало!

Слейд молча повесил голову, опустил взгляд к полу.

– Тогда я решил вникнуть в дело серьезнее, – продолжил Мэнвилл, – и заказал вычислительному центру Калифорнийского Университета поиск всех цитат из Джека Дауленда, сохранившихся до наших дней.

– И как? Нашлась хоть одна? – промямлил Слейд.

– Да, парочка отыскалась, – отвечал Мэнвилл. – Парочка коротких фраз в нудных научных статьях, исчерпывающе и всесторонне освещающих тот период. Широкой же публике Джек Дауленд благодаря вам остался неизвестен вообще – и, мало того, пребывал в безвестности даже при жизни! – добавил он, гневно раздувая ноздри и грозя Слейду пальцем. – Благодаря вашим стараниям Джек Дауленд так и не написал эпическую хронику грядущих столетий. Благодаря вам, своему, так сказать, «вдохновителю», он продолжил писать сценарии телевизионных вестернов… и умер на сорок седьмом году жизни. Умер одним из множества безымянных, безликих литературных поденщиков!

– А к научной фантастике не обращался ни единого раза? – недоверчиво уточнил Слейд.

Неужели он так оплошал? В подобное просто не верилось. Действительно Дауленд встретил все замечания, все намеки в штыки; действительно в мансарду он после признания Слейда удалился в весьма специфическом расположении духа, но все-таки… все-таки…

– Ладно, – махнул рукой Мэнвилл, – говоря откровенно, одно фантастическое произведение Джек Дауленд все-таки написал. Крохотное, крайне посредственное и совершенно никем не замеченное.

Пошарив в ящике стола, он швырнул Слейду древний, пожелтевший от времени номер журнала.

– Один-единственный рассказик, «Орфей на глиняных ногах», под псевдонимом Филип К. Дик. Никто не зачитывался им в прошлом, никто не читает сейчас, а описано в нем, как к Дауленду…

Сделав паузу, Мэнвилл вновь полоснул Слейда полным ярости взглядом.

– Как к Дауленду явился некий благонамеренный идиот из будущего, одержимый бредовой идеей «вдохновить» его на создание мифологической хроники грядущих столетий! Ну, Слейд? Что скажете?

– Все очевидно, – глухо откликнулся тот, – он положил мой визит в основу сюжета.

– И единственный раз в жизни заработал хоть что-нибудь на научной фантастике, причем до обидного мало – гроши, не оправдавшие потраченных сил и времени. Там и о вас, и обо мне… Господи, Слейд, должно быть, вы выложили ему все!

– Да, выложил, – признался он. – Не зная, чем еще его убедить…

– Ну, так и этим ни в чем не убедили! Он принял вас за психа, и все дела. И рассказ этот написал явно со злости, в нешуточном раздражении. Вы его, позвольте спросить, за работой застали?

– Да, – подтвердил Слейд, – за работой, но миссис Дауленд сказала…

– Какая еще миссис Дауленд?! Никакой миссис Дауленд на свете нет и не было! Дауленд всю жизнь прожил холостяком! Очевидно, вы столкнулись с женой одного из его соседей, с которой Дауленд завел интрижку. Неудивительно, что он пришел в ярость: вы ведь испортили ему свидание с этой дамочкой, кем бы она ни была! Ей, кстати, в рассказе тоже место нашлось, а написав его, Дауленд бросил дом в невадском Перплблоссоме и перебрался в Додж-Сити, Канзас!

В кабинете воцарилась долгая тишина.

– Э-э, – нарушил молчание Слейд, – а нельзя ли еще раз попробовать? С кем-то другим? На обратном пути мне вспомнился Пауль Эрлих[3] с его «волшебной пулей», чудесным лекарством от…

– Послушайте, – перебил его Мэнвилл, – мне тоже кое-что пришло в голову. Вы снова отправитесь в прошлое, но не затем, чтобы вдохновлять доктора Эрлиха, Бетховена, Дауленда или еще кого-либо, хоть чем-нибудь ценного для общества.

Охваченный ужасом, Слейд поднял на него взгляд.

– Вы отправитесь в прошлое, – сквозь зубы процедил Мэнвилл, – обескураживать особ вроде Адольфа Гитлера, Карла Маркса и Санрома Клингера, дабы те…

– То есть, по-вашему, я… настолько никчемен? – промямлил Слейд.

– Именно. Для начала возьмемся за Гитлера в период тюремного заключения после первой, безуспешной, попытки взять власть в Баварии. В то время, когда он диктовал Рудольфу Гессу «Майн Кампф». Я обсудил идею с начальством и все уладил. Вы окажетесь рядом в роли одного из товарищей по несчастью, понимаете? И точно так же, как Джеку Дауленду, порекомендуете Адольфу Гитлеру писать. В данном случае – написать подробную автобиографию с детальным изложением собственной политической программы, к сведению всего мира. Если все пройдет, как задумано…

– Понятно, – пробормотал Слейд, вновь опустив взгляд под ноги. – Идея, я бы сказал, гениальная, вот только мои похвалы в свете последних событий могут оказаться… э-э…

– Мне авторства этой идеи не приписывайте, – оборвал его Мэнвилл. – Я взял ее все из того же убогого рассказа Дауленда, «Орфея на глиняных ногах». Именно так он рассказ и закончил.

Перелистав страницы старинного журнала, он отыскал нужное место.

– Возьмите, Слейд, и прочтите. Здесь автор доводит вас до встречи со мной, а затем отправляет изучать историю Национал-социалистической партии, чтобы наверняка отбить у Адольфа Гитлера всякую охоту браться за автобиографию и, может статься, предотвратить Вторую мировую войну. Не справитесь с Гитлером, пошлем вас к Сталину, а не сумеете обескуражить Сталина…

– Ладно, довольно, – буркнул тот. – Я все понимаю, разжевывать ни к чему.

– И даже не подумаете отказаться, – подчеркнул Мэнвилл, – так как в «Орфее на глиняных ногах» говорится, что вы согласились. Все уже решено.

– Как пожелаете, – кивнул Слейд. – Мой грех, я и в ответе.

– Вы идиот, – проникновенно, с чувством шепнул ему Мэнвилл. – Чтобы так бездарно испортить дело…

– Просто день не мой выдался, – вздохнул Слейд. – Уверен, в следующий раз выйдет лучше.

«Хотя бы с Гитлером, – подумал он про себя. – Возможно, мне удастся обескуражить его самым ужасным образом, как никто никого не обескураживал за всю историю человечества!»

– Тогда вы, пожалуй, станете первой антимузой на свете, – хмыкнул Мэнвилл.

– Остроумно, – оценил Слейд.

– Комплимент не по адресу, – устало вздохнул Мэнвилл. – Эта идея тоже принадлежит Джеку Дауленду. Так он назвал вас в «Орфее на глиняных ногах», ближе к концу.

– На этом рассказ и заканчивается? – полюбопытствовал Слейд.

– Нет, – ответил Мэнвилл, – в самом конце я еще предъявляю вам счет. На полную стоимость отправки вас в прошлое, к Адольфу Гитлеру. Пятьсот долларов, причем вперед, – уточнил он, требовательно протянув к Слейду руку. – На случай, если вдруг назад не вернетесь.

Окончательно приуныв, Джесси Слейд безропотно, хотя и как можно медленнее, полез в карман пиджака двадцатого столетия за бумажником.

## Эпоха Прелестницы Пат

В десять утра Сэма Ригана выдернул из объятий сна знакомый, ужасающей громкости вой сирены. Вздрогнув, Сэм оторвал голову от подушки. Будь проклят этот благ-курьер наверху: нарочно, нарочно же шум поднимает! Кружит там, ждет, хочет удостовериться, что сброшенные благ-посылки достанутся кому следует, местным флюкерам[4], а не диким зверям…

– Да заберем, заберем, – проворчал Сэм Риган себе под нос.

Застегнув молнии пылезащитного комбинезона, он сунул ноги в сапоги и мрачно, как можно медленнее поплелся к трапу. По пути к нему присоединилось еще несколько флюкеров, раздраженных в той же, если не большей, степени.

– Раненько он нынче, з-зараза, – посетовал Тод Моррисон. – И ведь, чем хотите, ручаюсь, привез только основные продукты: сахар, муку, смалец… ничего интересного, вроде, скажем, леденцов.

– И на том спасибо скажи, – урезонил его Норман Шайн.

– Спасибо? – Остановившись как вкопанный, Тод в изумлении уставился на него. – СПАСИБО?!

– А как же, – подтвердил Шайн. – Чем бы мы без них, скажи на милость, питались? Не пришли они к нам своих туч десять лет назад…

– Ну, – помрачнев, промычал Тод, – на самом деле мне просто не нравится, что заявляются они в такую рань… да и это по большому счету тоже, конечно, пустяк.

С этими словами он поднажал плечом на тяжелую крышку, венчавшую трап.

– Жуть как великодушно с твоей стороны, Тодди, – усмехнулся Шайн. – То-то небось благ-курьеры обрадуются, услышав об этаком всепрощении!

Сэм Риган выбрался на поверхность последним из троицы: бывать наверху он не любил и не скрывал этого ни от кого из соседей. Как бы там ни было, выгонять его из-под прочных, надежных сводов пинольского флюк-бункера не имел права никто: недаром же куча флюкеров, соседей по бункеру, предпочли остаться внизу, в собственных жилых отсеках, уверенные, что другие, откликнувшиеся на зов сирены, притащат что-нибудь и на их долю.

– Слепит-то как, – проворчал Тод, щурясь на солнце.

Корабль благ-курьера сверкал брюхом невысоко над землей, покачиваясь в сером небе, словно игрушка на тонкой трепетной паутинке.

«Хороший пилот, – оценил Тод, – умелый. Не суетится, правит спокойно, с ленцой».

Стоило помахать благ-курьеру рукой, тот снова на всю мощь врубил сирену, и Тоду, хочешь не хочешь, пришлось зажать уши ладонями.

«Ладно, не со зла же он, в шутку», – напомнил себе Тод, и тут благ-курьер, смилостивившись, выключил звук.

– Помаши ему, пускай сбрасывает, – сказал Норм Шайн. – Семафор у тебя.

– Сейчас, сейчас, – проворчал Тод и принялся старательно размахивать из стороны в сторону красным флагом на длинном древке, давным-давно присланным обитателями Марса специально для этой цели.

Выскользнувший из брюха корабля снаряд расправил стабилизаторы и спикировал вниз.

– Тьфу, пропасть, – с досадой буркнул Сэм Риган. – Точно, основные продукты, раз сброшены без парашюта…

Утратив весь интерес к посылке, он отвернулся и устремил взгляд вдаль.

«Как же убого нынче здесь, наверху», – оглядевшись, подумал Сэм.

Справа по-прежнему возвышался недостроенный дом, который кто-то начал было возводить неподалеку от бункера из досок да брусьев, добытых в развалинах Вальехо в десяти милях к северу. Затем строителя прикончили то ли дикие звери, то ли радиоактивная пыль, а его никому не пригодившийся труд так и остался гнить по соседству. Окинув дом взглядом, Сэм Риган отметил, что пыли на стенах с его последней вылазки наверх – может, с утра в четверг, может, в пятницу, со счета он малость сбился – скопилось необычайно много.

«Проклятая пыль, – мысленно выругался Сэм. – Камни, мусор и пыль… здорово же запылился наш мир с тех пор, как его перестали время от времени подметать! Может, займешься? – безмолвно предложил он марсианскому благ-курьеру, неторопливо кружившему в небе над головой. – Разве ваши технические возможности не безграничны? Явился бы как-нибудь утречком с громадной тряпкой – миллион миль в длину, миллион в ширину – протер пыль, чтобы наша планета заблестела безукоризненной новизной!»

Хотя тут, наверное, следовало бы сказать «безукоризненной стариной» – то есть будто в «преж-дни», как называют прошлое ребятишки…

«Точно, – подумалось Сэму. – Здорово вышло бы. Будете думать, чем бы еще нам помочь, попробуйте с пылью, а?»

Благ-курьер описал еще круг, высматривая надпись в пыли, сообщение от обитавших в бункере флюкеров.

«Взять бы да так и написать: „ПРИВЕЗИ МОКРУЮ ТРЯПКУ, ВЕРНИ НАС В ЦИВИЛИЗАЦИЮ“, – думал Сэм Риган. – Что скажешь, курьер-благодетель?»

Корабль благ-курьера устремился ввысь – вне всяких сомнений, домой, на Лунную Базу, а может быть, прямо на Марс.

Над проемом оставленного открытым люка флюк-бункера, которым все трое выбрались наверх, показалась еще голова, женская. Наружу, прикрывая голову от лучей ослепительно-серого солнца плотным капором, выглянула Джин Риган, жена Сэма.

– Что интересного? Чего новенького? – нахмурив брови, полюбопытствовала она.

– Боюсь, ничего, – отвечал Сэм.

Тем временем снаряд с благ-грузом достиг земли, и Сэм, увязая в пыли, двинулся к нему. От удара обшивка снаряда треснула вдоль, внутри поблескивали боками жестяные контейнеры. С виду – около пяти тысяч фунтов соли…

«Ну, это вполне можно оставить здесь, наверху, чтобы звери не вымерли с голоду, – в унынии подумал Сэм. – Однако как странно заботливы эти благ-курьеры! Который год исправно, без устали переправляют со своей планеты на Землю все жизненно необходимое… должно быть, думают, будто мы целыми днями только и делаем, что жрем. Бог мой, хранилища бункера набиты едой до отказа! А впрочем, наш бункер – одно из самых мелких убежищ общего пользования во всей Северной Калифорнии…»

– Эй! – окликнул его Шайн, склонившись над снарядом и заглянув в трещину. – Кажется, я вижу кое-что полезное.

Отыскав под ногами заржавленную стальную опору – когда-то, в преж-дни, такими укрепляли бетонные стены общественных зданий, – он ткнул ею в нутро снаряда, пробуждая к жизни запорный механизм. Приведенный в действие, механизм щелкнул, хвостовая половина снаряда отошла от носовой… и груз лавиной заскользил наземь.

– Похоже, вон в том ящике радиоприемники, – заметил Тод, задумчиво почесывая короткую темную бороду. – Транзисторы. Думаю, из них можно сделать что-нибудь новенькое для наших диорам.

– В моей радио уже есть, – разочарованно скривившись, проворчал Шайн.

– Ну, так сооруди из деталей приемника электронную самоуправляющуюся газонокосилку, – посоветовал Тод. – Такого-то у тебя точно нет!

Композицию-диораму, по сути – небольшой собственный мир, собранный Шайнами для Прелестницы Пат, он помнил прекрасно: оба семейства, Тод Моррисон с женой и чета Шайнов, много раз играли друг против друга, причем примерно на равных.

– Чур, транзисторы мне! У меня есть куда их приспособить, – поспешил вклиниться в разговор Сэм Риган.

Его диораме недоставало агрегата, автоматически открывающего ворота гаража, имевшегося и у Тода, и у Шайна, а следовательно, Сэм изрядно отставал от обоих.

– Ладно, за дело, – согласился Шайн. – Провизию оставим здесь, а вниз утащим только приемники. Кому продукты нужны, пусть сами поднимутся и заберут… пока их со-кошки не опередили.

Кивнув, его спутники принялись перетаскивать поближе к люку флюк-бункера полезные грузы, доставленные в брюхе снаряда. Полезным они полагали все, что могло пригодиться для самого ценного в жизни каждого – для затейливых диорам, мирков Прелестницы Пат.

Усевшись по-турецки над точильным камнем, десятилетний, обремененный множеством насущных забот Тимоти Шайн неторопливо, умело затачивал нож. Тем временем в дальнем углу отсека мать с отцом, не давая ему покоя, шумно ссорились с мистером и миссис Моррисон. Снова играли в свою Прелестницу Пат. Как всегда.

«Когда же они наконец наиграются в свою дурацкую игру, хотя бы на сегодня? – гадал Тимоти. – Наверное, опять не угомонятся до позднего вечера».

Сам он не находил в этой игре решительно ничего интересного, но родители резались в нее каждый день. Не только его родители, все взрослые вообще. Другие ребята – даже ребята из других флюк-бункеров – рассказывали, что их родители тоже играют в Прелестницу Пат целыми днями, а случается, и по ночам.

– Прелестница Пат, – во весь голос объявила мать Тимоти, – идет в магазин за продуктами. Над входом один из тех электронных глаз, фотоэлементов, отворяющих дверь. Глядите.

Пауза.

– Вот, видите: дверь перед ней отворилась, и Прелестница Пат входит внутрь.

– Прихватив тележку, – добавил, поддерживая жену, отец Тимоти.

– Какую еще тележку? – запротестовала миссис Моррисон. – Нет там никаких тележек. Она просто отдает бакалейщику список, а тот отпускает ей все, что там указано.

– Такой порядок только в маленьких магазинчиках на углу, – пояснила мать Тимоти, – а тут у нас супермаркет, это же по дверям с электронным глазом любому ясно.

– А я точно помню: двери с электронным глазом были во всех бакалейных магазинах, – упрямо заявила миссис Моррисон.

В спор, соглашаясь с ней, вклинился ее муж. Голоса игроков зазвучали громче, злее. Опять ссора. Как всегда.

Супермаркет… что за штука такая?

«А-а, ну вас всех… хлюздаперу[5] под хвост», – подумал Тимоти, пустив в ход самое крепкое из выражений, известных ему и его друзьям.

Испробовав остроту лезвия – нож он себе сделал сам, от начала и до конца, даже клинок сам выточил из увесистой стальной сковородки, – Тимоти резко вскочил на ноги. Полминуты спустя он бесшумно выскользнул в коридор, одним рывком с места добежал до двери в жилой отсек Чемберленов и постучался – особым условным стуком.

На стук откликнулся Фред, тоже мальчишка десяти лет от роду.

– Привет. Ну как, готов? Ага, вижу, нож свой закончил. На какую дичь теперь пойдем?

– Только не на со-кошек, – ответил Тимоти. – Получше что-нибудь поищем. Надоели мне эти со-кошки. Слишком горькие на вкус.

– А родители твои что? Опять играют в Прелестницу Пат?

– Ага.

– Мои мамка с папкой тоже, – сообщил Фред. – Сколько времени, как ушли с Бентли играть, и до сих пор не вернулись.

Во взгляде, искоса брошенном другом на Тимоти, чувствовалось знакомое безмолвное недовольство родителями. Пожалуй, ни тот ни другой нисколько бы не удивился, узнав, что эта проклятая забава охватила весь мир.

– Что твои родители в ней такого нашли? – спросил Тимоти.

– То же самое, что и твои, – пожав плечами, ответил Фред.

– Так, а… что? – на секунду замявшись, уточнил Тимоти. – Я вот понятия не имею, потому и спросил. Может, ты знаешь?

– Все дело в… А-а, лучше их самих и спроси, – осекшись, проворчал Фред. – Пошли скорее наверх, на охоту, – с азартным блеском в глазах добавил он. – Посмотрим, что за добыча нам попадется сегодня!

Вскоре они поднялись наверх, откинули крышку люка, укрылись среди пыльных валунов и принялись оглядывать окрестности. Сердце Тимоти застучало вдвое чаще обычного. В первые минуты снаружи, при виде бескрайних просторов, его всякий раз охватывал особый, ни с чем не сравнимый трепет. Мир наверху никогда не оставался одним и тем же: к примеру, сегодня серая пыль сделалась куда гуще, темнее, а оттого загадочней прежнего.

Повсюду вокруг, под множеством слоев пыли, валялись посылки, сброшенные со спасательных кораблей, да так и оставленные гнить, ржаветь безо всякого толку. Никому не понадобившиеся. Среди них Тимоти углядел и новый снаряд, доставленный благ-курьером сегодня, с утра. Почти весь груз снова остался нетронутым: большая часть доставленного взрослым не пригодилась. Как всегда.

– Гляди, – негромко шепнул ему Фред.

Возле снаряда крутилась, принюхивалась, приглядывалась к бесхозному грузу пара со-кошек – то ли собак, то ли кошек, этого точно не знал никто, мутировавших под действием радиации.

– Нам они ни к чему, – ответил Тимоти.

– Вон та – ничего себе, жирная, – с вожделением прошептал Фред.

Однако нож принадлежал Тимоти – у Фреда имелась только бечевка со стальным прутком на конце, вроде индейской гуделки. Птицу либо зверька помельче такой штуковиной издали подбить еще можно, однако со-кошку весом фунтов пятнадцать-двадцать, а то и больше даже не оцарапаешь.

Высоко в небе показалось темное пятнышко, с немыслимой скоростью мчащееся вдаль, и Тимоти с первого взгляда узнал в нем корабль благ-курьера, направлявшийся к другому флюк-бункеру с очередной партией всевозможных припасов.

«Ишь, постоянно при деле, – с усмешкой подумал он. – Благ-курьеры на месте небось не сидят, целыми днями летают то туда, то сюда, без остановки, а если вдруг прекратят, взрослые наверняка скоро вымрут. Конечно, от них не очень-то много проку, но жалко: родители как-никак…»

– Помаши ему, – осклабившись, предложил Фред. – Может, сбросит нам что-нибудь.

Переглянувшись, мальчишки залились безудержным смехом.

– Ага, конечно, – откликнулся Тимоти. – Так, чего же мне не хватает-то, а?

При мысли о том, что кому-то из них может чего-нибудь не хватать, оба снова расхохотались. Сейчас им двоим принадлежало все, что только есть наверху, до самого горизонта и даже дальше… можно сказать, целый мир, богатство на зависть любому из благ-курьеров!

– Как думаешь, благ-курьеры в курсе, что наши родители играют в Прелестницу Пат, а из того, что они сбрасывают, мастерят для нее мебель и все такое? – спросил Фред. – Спорим, они про эту дурацкую куклу – ни сном ни духом? Ведь если б заметили, пронюхали, то-то небось разобиделись бы!

– Уж это точно, – согласился Тимоти, многозначительно взглянув Фреду в глаза. – Так разобиделись бы, что, наверное, прекратили бы нам добро всякое сбрасывать.

– Э, нет, это ты брось, – запротестовал Фред. – Не надо родителей им выдавать, а то твой папаша тебя снова отлупит, да и меня за компанию.

Пусть даже так, мысль показалась Тимоти интересной. Подумать только, как удивятся, а затем разозлятся марсианские благ-курьеры! Занятно было бы поглядеть, полюбоваться возмущением восьмилапых марсианских созданий с безграничной любовью к ближнему в бородавчатых тушах, головоногих существ вроде одностворчатых моллюсков, добровольно взваливших на себя дело помощи угасающим остаткам человеческой расы… и что получивших в ответ? Их помощь либо пропадает впустую, либо тратится на совершенно бессмысленные, бесцельные идиотские игры с Прелестницей Пат – с куклой, по которой сходят с ума все взрослые до единого!

Вот только сообщить им об этом представлялось делом очень и очень нелегким: люди и благ-курьеры почти не общались между собой. Слишком уж оказались разными, непохожими. Поступком, действием – так еще можно было что-либо передать, но со словами и, главное, символами дела обстояли гораздо хуже. Вдобавок…

Из-за угла недостроенного дома по правую руку выпрыгнул, поскакал куда-то громадный кролик коричневой масти. Тимоти тут же выхватил нож.

– Ого! – в восторге выдохнул он. – Пошли!

С этим он, скрежеща сапогами о щебень, бросился следом за кроликом. Фред, тоже сорвавшийся с места, пристроился чуть позади. Расстояние, отделявшее мальчишек от кролика, сокращалось с каждой секундой: что-что, а быстрый бег благодаря постоянным упражнениям давался обоим легко.

– Бросай нож! – пропыхтел Фред.

Резко затормозив, Тимоти вскинул правую руку, перевел дух, прицелился и метнул в кролика прекрасно заточенный, увесистый нож – самое ценное свое имущество, сделанное собственными руками.

Клинок вошел кролику точно в загривок. Споткнувшись, он кувыркнулся через голову, проехался вперед на спине и замер, подняв в воздух целую тучу пыли.

– Спорим, мы за него не меньше доллара выручим?! – заскакав от восторга, воскликнул Фред. – Одна шкурка чего стоит! Спорим, нам даже за эту проклятую шкурку отвалят верных пятьдесят центов?

Мальчишки поспешили к убитому кролику, пока на их добычу не спикировал с неба какой-нибудь краснохвостый сарыч или дневная сова.

Не без труда нагнувшись, Норман Шайн подобрал свою куклу, Прелестницу Пат.

– Я – все, – мрачно объявил он. – Не хочу играть больше.

– Но мы же довели Прелестницу Пат до самого центра города! – изрядно расстроившись, запротестовала его жена. – И по всем правилам припарковали ее фордовский родстер с жестким верхом, и дайм в счетчик бросили, и по магазинам она прошлась, а сейчас сидит в приемной у психоаналитика, читает «Форчун»… Мы на голову впереди Моррисонов, Норм! С чего тебе вдруг расхотелось играть?

– Так ведь с тобой ни о чем не столкуешься! – буркнул Норман. – Вот ты говоришь, аналитики брали по двадцать долларов в час, а я ясно помню, что такса у них была – от силы десятка. Двадцать долларов в час… где же такое видано? Твое упрямство ставит нас в невыгодное положение, а чего ради? Даже Моррисоны согласны, что час стоил всего десятку, верно я говорю? – воззвал он к мистеру и миссис Моррисон, устроившимся на корточках по ту сторону общей диорамы, объединившей мирки Прелестниц Пат обеих семейств.

– Ты навещал психоаналитиков чаще меня, – подала голос, обращаясь к мужу, Хелен Моррисон. – Они точно брали всего по десятке в час?

– Ну, я-то больше на групповую терапию ходил, – уточнил Тод, – в университетскую клинику психогигиены, в Беркли. Там плату брали с каждого по способности… а Прелестница Пат как-никак наблюдается у частного аналитика.

– Придется спросить у кого-то еще, – подытожила Хелен, повернувшись к Норману Шайну, – а до тех пор остается только отложить партию.

В ее взгляде чувствовался нешуточный, граничащий с возмущением упрек: ведь это из-за него, из-за его неуступчивости по поводу мелочей, все четверо вынуждены прервать игру на целых полдня, до самого вечера!

– Диораму оставим как есть, разбирать не будем? – спросила Фрэн Шайн. – Наверное, ни к чему, может, вечером, после ужина удастся продолжить.

Норман Шайн оглядел диораму, сооруженную общими усилиями двух семейств – шикарные магазины, прекрасно освещенные улицы, автомобили новейших моделей, сверкающие хромировкой возле обочин, а главное, роскошный террасированный особняк, где жила и принимала в гостях своего поклонника, Леонарда, сама Прелестница Пат. Именно о таком доме Норман мечтал, тосковал всю жизнь – недаром он служил сердцем всей диорамы, всех диорам Прелестницы Пат до одной, как бы ни отличались они во всех прочих деталях.

Вот, например, гардероб Прелестницы Пат – вон там, в одежном шкафу во всю стену спальни. Брючки-капри, мини-шорты белого хлопка, купальник-бикини в горошек, пушистые свитера… и здесь же, в спальне, высококлассная стереосистема с коллекцией долгоиграющих грампластинок…

Подумать только: точно таким же образом когда-то, в преж-дни, жилось каждому! Свою коллекцию долгоиграющих грампластинок Норм Шайн помнил по сей день, и одевался некогда почти так же шикарно, как парень Прелестницы Пат, Леонард. Кашемировые пиджаки, костюмы из твида, итальянские тенниски, туфли английской работы… Спортивный «Ягуар X-KE», как у Леонарда, он, правда, так и не приобрел, однако на службу его исправно возил и прекрасный старый «Мерседес-Бенц» 1963 года…

«В те времена, – подумал Норм Шайн, – мы жили, как сейчас живут Прелестница Пат с Леонардом!»

Да, так оно и было, вне всяких сомнений.

– А помнишь наш приемник, «Дженерал электрик» с будильником? – спросил он жену, указав на точно такой же приемник у изголовья кровати Прелестницы Пат. – Помнишь, как он будил нас по утрам классической музыкой той УКВ-станции, «КСФР»? Программа называлась «Вольфгангеры»… ежедневная, с шести до девяти утра…

– Помню, – серьезно, без тени улыбки кивнув, подтвердила Фрэн. – И ты обычно вставал первым. Я понимала, что надо, надо подняться, сварить тебе кофе, поджарить глазунью с беконом, но так приятно было поваляться под одеялом еще полчасика, пока не проснутся детишки!

– «Пока не проснутся»… черта с два: они раньше нас с тобой поднимались, – возразил Норм. – Разве не помнишь? Сидели у себя, «Трех балбесов» смотрели по телевизору до восьми. Потом я вставал, готовил для них овсянку и отправлялся на службу – в «Ампекс», в Редвуд-Сити.

– О да, – согласилась Фрэн. – Кстати, о телевизоре…

Телевизора у их Прелестницы Пат не было: неделю назад Шайны проиграли его Риганам, а смастерить взамен новый, в достаточной мере похожий на настоящий, Норм еще не успел. Поэтому за игрой им приходилось делать вид, будто телевизор «отвезен в мастерскую»: надо же как-нибудь объяснить, почему их Прелестница Пат вынуждена обходиться без одной из главных, обязательных принадлежностей каждого дома!

«Эта игра… все равно что возвращение к прошлой жизни, в довоенные времена, – подумалось Норму. – Наверное, поэтому мы ею и увлечены».

При этой мысли ему сделалось совестно, но ненадолго: угрызения совести почти сразу сменились неодолимым желанием поиграть хоть немного еще.

– Давайте не будем прерываться, – неожиданно для себя самого сказал он. – Согласен: пускай психоаналитик запросит с Прелестницы Пат двадцать долларов. О'кей?

– О'кей, – хором откликнулись Моррисоны, и все четверо, вновь опустившись на корточки, вернулись к игре.

Тод Моррисон, взяв в руки свою Прелестницу Пат, оглядел ее, пригладил светлые локоны – их кукла была блондинкой, не брюнеткой, как кукла Шайнов, – ковырнул ногтем кнопочную застежку юбки.

– Ты что это делаешь? – строго осведомилась его жена.

– Юбка у нее замечательная, – ответил Тод. – Здорово у тебя с шитьем получается.

– А ты когда-нибудь, в преж-дни, водил знакомство с девчонками вроде Прелестницы Пат? – поинтересовался Норм.

– Нет, – мрачно признался Тод Моррисон, – не сложилось… а жалко. Видел похожих на Прелестницу Пат, особенно во время Корейской войны, когда жил в Лос-Анджелесе, нередко, но познакомится хоть с одной лично не смог. Ну, и певиц этих сногсшибательных наподобие Пегги Ли и Джули Лондон, конечно, видел… вот они на Прелестницу Пат походили, как две капли воды.

– Не отвлекайся, – рыкнула Фрэн. – Твой ход.

Норм, не прекословя, раскрутил волчок.

– Одиннадцать. Мой Леонард выходит из мастерской, где ремонтируют спортивные авто, и отправляется на гоночную трассу, – объявил он, передвинув куклу-Леонарда вперед.

– Кстати, – задумчиво проговорил Тод Моррисон, – на днях, поднявшись наверх за скоропортящимися продуктами, сброшенными благ-курьером, встретил я Билла Фернера, и он рассказал мне кое-что интересное. Оказывается, ему повезло познакомиться с флюкером из флюк-бункера под развалинами Окленда. И знаете, во что там, в оклендском бункере, играют?

– Во что же? – заинтересовалась Хелен.

– Вовсе не в Прелестницу Пат. О Прелестнице Пат оклендцы слыхом не слыхивали. У них в ходу своя, совершенно другая кукла, – наморщив лоб, сообщил Тод. – Билл говорит, тот оклендский флюкер называл ее Компанейской Конни. Слышали вы о такой?

– Кукла по имени Компанейская Конни, – оценивающе протянула Фрэн. – Странное имя. Интересно, как она должна выглядеть… Поклонник у нее есть?

– Еще бы, – подтвердил Тод. – Есть, а зовут его Полом. Конни и Пол… Знаете, надо бы как-нибудь на досуге сходить в оклендский флюк-бункер и посмотреть, каковы из себя их Конни и Пол, как живут… Может, сумеем разузнать что-нибудь новенькое, подглядеть, чем бы еще наши диорамы дополнить.

– А может, и сами сыграть в них попробуем, – добавил Норм.

– Сыграть? – Фрэн призадумалась. – А можно ли играть в Компанейскую Конни Прелестницей Пат? Получится ли? Как, интересно знать, такая игра будет выглядеть?

На это ни у кого из остальных ответа, конечно же, не нашлось.

– Откуда взялось это словечко, «флюкер»? – заговорил Фред, помогая Тимоти свежевать кролика. – На редкость мерзкое слово… как только у взрослых язык поворачивается себя самих флюкерами называть?

– Флюкер – значит, тот, кто в термоядерной войне уцелел, – объяснил Тимоти. – Благодаря флюк… флюктуации судьбы, понимаешь? Потому что под водородными бомбами погибли почти все: раньше-то людей на свете было – не сосчитать. Тыщи и тыщи.

– А «флюктуация»-то что такое? Вот ты говоришь: флюктуация судьбы…

– Флюктуация… это когда судьба решила тебя пощадить, – ответил Тимоти.

Больше ему сказать было нечего: на этом его познания о флюктуациях и заканчивались.

– Но мы-то с тобой, выходит, никакие не флюкеры, – рассудил Фред. – Нас во время войны даже на свете не было: мы родились уже после.

– Угу, – подтвердил Тимоти.

– А потому, кто обзовет меня флюкером, сразу в глаз гуделкой схлопочет, – подытожил Фред.

– И «благ-курьер» – тоже слово выдуманное, – продолжил Тимоти. – Выдуманное в те времена, когда людям, терпящим бедствие, везли всякое добро реактивными самолетами и кораблями. А грузы назывались «благотворительной помощью», потому что присылали их бесплатно. Из добрых побуждений.

– Это я сам знаю, – проворчал Фред. – Я про благ-курьеров не спрашивал.

– Ну а мне все равно вспомнилось, – парировал Тимоти, оставив последнее слово за собой, и оба продолжили свежевать добытого кролика.

– Сэм, ты когда-нибудь слышал о кукле по имени Компанейская Конни? – исподволь оглядев длинный, грубо сколоченный дощатый стол и убедившись, что другие семейства не подслушают разговора, спросила Джин Риган мужа. – Хелен Моррисон слышала о такой от Тода, а Тод, кажется, от Билла Фернера, так что… похоже на правду.

– Что похоже на правду? – не понял Сэм.

– Что в оклендском флюк-бункере знать не знают о Прелестнице Пат: у них в ходу Компанейская Конни… и, кажется, та самая пустота, скука, то и дело одолевающая всех нас… может, мы, поглядев на Компанейскую Конни, на ее жизнь, поймем, чем бы еще дополнить нашу диораму, чтобы… – Запнувшись, Джин призадумалась. – Чтобы нашей Прелестнице Пат жилось разнообразнее. Ярче.

– По-моему, имя не очень, – заметил Сэм Риган. – Компанейская Конни… дешевкой какой-то отдает.

С этими словами он отправил в рот ложку пресной, безвкусной каши из разварной крупы.

«Да уж, – мрачно жуя, подумал он, – Компанейская Конни наверняка такой размазней не питается. Компанейская Конни наверняка ест только чизбургеры с полным набором приправ в авторесторанчиках высшего класса, не выходя из машины…»

– Как думаешь: может, сходим туда? – предложила Джин.

– В оклендский флюк-бункер?! – не веря собственным ушам, переспросил Сэм. – Это ж пятнадцать миль ходу, вдвое дальше, чем до бункера Беркли!

– Но ведь дело-то важное! – упрямо возразила Джин. – К тому же Билл говорит, что флюкер из Окленда в поисках каких-то радиодеталей или электроники дошел сюда… а если дошел он, значит, дойдем и мы. Наденем пылезащитные комбинезоны, которые нам сбрасывают благ-курьеры, и дойдем, я уверена.

Тут подал голос малыш Тимоти Шайн, сидевший рядом с родителями и внимательно слушавший их разговор:

– Миссис Риган, мы с Фредом Чемберленом можем туда сходить, но не задаром. Что скажешь? – спросил он, пихнув локтем сидевшего по соседству Фреда. – Сходим… ну, скажем, за пять долларов?

– Да, миссис Риган, – серьезно, без тени улыбки подтвердил Фред, – добыть вам куклу по имени Компанейская Конни мы, пожалуй, возьмемся. За пять долларов… каждому.

– Ничего себе! – едва не задохнувшись от возмущения, воскликнула Джин Риган.

На том разговор и закончился.

Однако вечером, после ужина, в своем отсеке, оставшись наедине с Сэмом, Джин снова заговорила о Компанейской Конни.

– Сэм, я должна взглянуть на нее! – выпалила она.

Сэм как раз влез в оцинкованную лохань принять еженедельную ванну, так что деваться ему было некуда.

– Уж если мы о ней знаем, нужно хотя бы сыграть с кем-нибудь из оклендского флюк-бункера! Это-то нам по силам? Прошу тебя! – взмолилась Джин, крепко сцепив пальцы под подбородком и беспокойно зашагав взад-вперед, из угла в угол тесной клетушки. – Может, у Компанейской Конни найдется станция «Стандард Ойл», и аэровокзал с посадочной полосой для реактивных лайнеров, и цветной телевизор, и французский ресторан, где подают улиток по-бургундски, совсем как тот, где мы с тобой ужинали в честь свадьбы… мне очень, очень нужно взглянуть на ее диораму!

– Даже не знаю, – неуверенно промямлил Сэм. – Эта Компанейская Конни… понимаешь, что-то меня в ней настораживает.

– Да что в ней настораживать-то может?

– Не знаю, – отрезал он. – Настораживает, и все тут.

– Наверное, ты просто понимаешь, что ее диорама куда лучше нашей и сама она куда лучше Прелестницы Пат, – горько вздохнула Джин.

– Может, так все и есть, – проворчал Сэм.

– Но если ты не раскачаешься, не попробуешь выйти на связь с оклендским флюк-бункером, тебя непременно опередят те, кто смелее, амбициознее. Например, Норман Шайн. Он-то уж точно не так боязлив.

Сэм, не ответив ни слова, продолжил мытье. Руки его тряслись мелкой дрожью.

Не так давно очередной благ-курьер сбросил невдалеке от бункера снаряд с какими-то хитроумными агрегатами вроде электромеханических счетных машинок. Недели три счетные машинки, если это действительно были они, так и валялись в пыли без дела, но с утра Норману Шайну пришло в голову, к чему можно их приспособить – если не все, то хотя бы одну. Выпотрошив механизм, он отобрал самые мелкие шестерни и принялся собирать из них измельчитель мусора для кухни Прелестницы Пат.

Склонившись над моделистским верстачком, разложив перед собой набор особых крохотных инструментов, придуманных и сработанных обитателями флюк-бункера специально ради изготовления новых и новых деталей для мирков Прелестницы Пат, он с головой погрузился в работу. Настолько, что далеко не сразу заметил подошедшую вплотную, остановившуюся прямо за спиной Фрэн.

– Не сопи в затылок. На нервы действует, – буркнул Норм, подцепив щипчиками миниатюрное зубчатое колесо.

– Послушай, – заговорила Фрэн, выложив на верстак один из транзисторных радиоприемников, доставленных благ-курьером только вчера. – Есть идея. Тебя эта вещица ни на какие мысли не наводит?

– Наводит. Дистанционное отворение ворот гаража на очереди, – раздраженно откликнулся Норм и продолжил работу, умело сооружая из миниатюрных деталек измельчитель мусора под мойку для посуды на кухне Прелестницы Пат.

Такая тонкая работа требовала полной сосредоточенности.

– А вот мне она подсказывает, что где-то у нас, на Земле, наверняка есть радиостанции, передатчики, иначе благ-курьеры не возили бы нам приемники.

– И что с того? – безо всякого интереса пробормотал Норм.

– Передатчик может найтись у нашего мэра, – подсказала Фрэн. – Прямо под боком, здесь, в бункере. Если так, с Оклендом можно связаться прямо отсюда. Пускай их представители встретятся с нами на полпути… скажем, у берклийского флюк-бункера. Там можно и сыграть. И тащиться в такую даль, за пятнадцать миль, ни к чему.

Норман, прервав работу, отложил щипчики.

– Пожалуй, ты абсолютно права, – задумчиво проговорил он.

Но если у мэра бункера, Хукера Глиба, действительно есть радиопередатчик, позволит ли мэр им воспользоваться? А если позволит, то…

– Попробовать-то можно, – поторопила его Фрэн. – Попытка, как говорится, не пытка.

– О'кей, – согласился Норм, поднимаясь из-за моделистского верстака.

Невысокий, продувного вида человечек в армейском мундире, мэр пинольского флюк-бункера безмолвно выслушал Норма Шайна до конца и понимающе, с хитрецой улыбнулся.

– Разумеется, рация у меня есть. Уже десять лет как. Пятьдесят ватт на выходе. Но для чего тебе вдруг потребовалась связь с оклендским флюк-бункером?

– А это уж мое дело, – не спеша раскрывать карты, ответил Норм.

– Ладно, – согласился Хукер Глиб, задумчиво подняв взгляд к потолку, – пользуйся. С тебя пятнадцать долларов.

Пораженный таким коварным поворотом, Норм вскинул голову, поднял брови. Боже правый, это же все их с женой сбережения, и все они, до единой бумажки, необходимы для игры в Прелестницу Пат! Деньги… в них ведь и заключен весь смысл игры: без денег не определить выигравшего и проигравшего!

– Не многовато ли? – возразил он вслух.

– Ну, пускай десять, – пожав плечами, уступил мэр.

После долгого торга оба сошлись на шести долларах плюс монетка в пятьдесят центов.

– Устанавливать связь буду я: ты все равно не умеешь, – решил Хукер Глиб и принялся накручивать ручку на боковой панели питавшего рацию генератора. – Дело это небыстрое. Свяжусь с ними – дам тебе знать… но деньги вперед!

С величайшей неохотой вложив деньги в протянутую мэром ладонь, Норм отправился восвояси.

Выйти на связь с Оклендом Хукеру удалось только вечером. Изрядно гордый успехом, лучащийся самодовольством, мэр явился в жилой отсек Шайнов посреди ужина.

– Все готово, – объявил он. – Кстати, ты в курсе, что на месте Окленда не один, а целых девять флюк-бункеров? Я вот не знал. Тебе который нужен? Я достучался до какого-то, с позывным «Красная Ваниль»… а вообще народец там, как на подбор, несговорчивый, себе на уме. Насилу хоть от кого-то ответа добился.

Разом забыв о недоеденном ужине, Норм со всех ног поспешил в отсек мэра. Хукер, пыхтя, отдуваясь, засеменил следом.

И вправду, рация работала: в динамике приемника вовсю трещали помехи. Неуклюже, с опаской подсев к микрофону, Норм оглянулся на Хукера Глиба.

– Просто вот сюда говорить? – спросил он.

– Да. Просто скажи: «Говорит пинольский флюк-бункер. Прием». Повтори пару раз, а как только ответят, излагай суть дела.

Склонившись над передатчиком, мэр принялся с важной миной подкручивать ручки настроек.

– Говорит пинольский флюк-бункер. Прием, – громко сказал Норм в микрофон.

Ответ не заставил себя ждать.

– Красная Ваниль-три на связи, – отчетливо раздалось из динамика.

Голос откликнувшегося звучал холодно, жестко, поражал отчуждением… да, очевидно, насчет несговорчивости оклендцев Хукер не врал.

– Скажите, есть у вас, там, где вы находитесь, Компанейская Конни?

– Есть, – подтвердил флюкер из Окленда.

– Тогда я вызываю вас на состязание, – объявил Норм, чувствуя, как натянулись, как пульсируют от волнения жилы в горле. – У нас здесь играют в Прелестницу Пат, и мы готовы сыграть Прелестницей Пат против Компанейской Конни. Где можем встретиться?

– Прелестница Пат, стало быть, – повторил за ним оклендский флюкер. – Как же, слыхал, слыхал… Что ставить думаете?

– Среди своих мы обычно играем на бумажные деньги, – признался Норм и тут же устыдился явного убожества ответа.

– Бумажных денег у нас – хоть отбавляй, – резко, язвительно сообщил оклендский флюкер. – Ими никого не заинтересуешь. Еще предложения?

– Даже не знаю…

Вести разговор с тем, кого не видишь, оказалось неожиданно тяжело: к подобному Норм не привык.

«Разговаривать нужно лицом к лицу, глядя в глаза», – раздраженно подумал он. Происходящее казалось все более противоестественным.

– Давайте встретимся на полпути и все обсудим в подробностях, – предложил он. – К примеру, у берклийского флюк-бункера… как вам такой вариант?

– Далековато, – ответил флюкер из Окленда. – Вы что же, предлагаете весь мир Компанейской Конни туда тащить? Тяжеловат он для этого, да и в дороге с ним всякое может случиться.

– Нет, пока я предлагаю просто встретиться, ставки и правила обстоятельно обсудить, – уточнил Норм.

– Что ж, это, наверное, можно, – не без колебаний решил оклендский флюкер, – но зарубите себе на носу: для нас наша кукла, Компанейская Конни, – дело чертовски серьезное, так что подготовьтесь к переговорам как следует.

– Подготовимся, не сомневайтесь, – заверил его Норм.

Между тем мэр Хукер Глиб, все это время накручивавший ручку генератора, изрядно вспотел, побагровел от натуги и наконец зло замахал Норму рукой: закругляйся, мол, кончай треп!

– Значит, возле берклийского флюк-бункера, – подытожил Норм. – Через три дня. И присылайте лучшего игрока, хозяина самой большой, самой достоверной диорамы. Знайте: каждый из наших миров, миров Прелестницы Пат, – произведение искусства.

– Вот поглядим на них, тогда и оценим, – хмыкнул оклендский флюкер. – У нас как-никак для строительства диорам имеются и столяры, и электрики, и лепщики-штукатуры, а из ваших, держу пари, ремеслам никто не обучен.

– Глядите, не просчитайтесь. Не такие уж мы неумехи, как вам хотелось бы думать, – запальчиво возразил Норм и отложил микрофон. – Мы их побьем, – сказал он Хукеру Глибу, тут же бросившему рукоять. – Вот погоди, посмотрят они на измельчитель мусора, который я как раз сейчас своей Прелестнице Пат мастерю! Ты, кстати, знаешь, что раньше, в преж-дни, некоторые – то есть живые, настоящие люди – обходились мойками без измельчителей мусора в стоке?

– Знаю, и не хуже тебя, – брюзгливо отрезал Хукер. – Послушай-ка, я за такие деньги не подряжался целых полчаса эту штуку крутить. По-моему, ты меня облапошил: вон долго как говорил.

Взгляд мэра исполнился такой неприязни, что Норму стало не по себе: как-никак мэр бункера согласно закону имел право выдворить, выставить за порог любого флюкера, кого только ни пожелает.

– Хочешь, бери в придачу уличный ящик пожарной сигнализации, – предложил Норм. – Только на днях закончил. В моей диораме он стоит на углу квартала, где живет сердечный друг Прелестницы Пат, Леонард.

– Ладно, сойдет, – поспешил согласиться Хукер. Неприязнь в его взгляде исчезла как не бывало, сменившись алчным нетерпением. – Пойдем, Норм, покажешь. Наверняка и в мою диораму прекрасно впишется: ящика пожарной сигнализации мне как раз не хватало, чтобы завершить первый квартал, где я почтовый ящик повесил. Спасибо тебе!

– Не за что, – философски вздохнув, откликнулся Норм.

Из двухдневного похода к берклийскому флюк-бункеру он возвратился с таким мрачным видом, что жена его сразу же поняла: переговоры с оклендцами прошли не лучшим образом.

Тем утром очередной благ-курьер сбросил возле убежища картонки какого-то синтетического напитка наподобие чая. Вручив Норману чашку, Фрэн приготовилась слушать, что же произошло там, в восьми милях к югу.

– Торговались отчаянно, – сообщил Норм, устало усевшись на край семейной, общей с женой и сыном, кровати. – Деньги им не нужны, припасы, ясное дело, тоже… припасами эти проклятые благ-курьеры исправно снабжают всех.

– Тогда что же им нужно?

– Сама Прелестница Пат, – ответил Норм и погрузился в молчание.

– Боже правый! – в ужасе ахнула Фрэн.

– Но, выиграв, мы выиграем Компанейскую Конни, – подчеркнул Норм.

– А диорамы? С диорамами как?

– Диорамы остаются владельцам. На кону только Прелестница Пат – ни о Леонарде, ни о чем другом разговора нет.

– Но как же мы будем жить, оставшись без Прелестницы Пат? – возразила Фрэн.

– Новую сделаю, – пояснил Норм. – Со временем. Термопластика и искусственных волос на складах еще куча. Разных красок у меня тоже хватает. Возни, конечно, минимум на месяц, но ничего сложного. Конечно, я не горю желанием снова браться за это дело, однако… – В глазах его заплясали искорки. – Подумай не о худшем, о лучшем исходе! Представь: мы с тобой выиграем Компанейскую Конни! По-моему, шансы неплохи: делегат их, конечно, хваток и, как выразился Хукер, «себе на уме»… но флюкер из него, я бы сказал, неважнецкий. С удачей он не в ладах, понимаешь?

Действительно, везения игра требовала нешуточного: очень уж многое в ней зависело от прихоти своенравного, непредсказуемого волчка.

– Нехорошо это как-то – Прелестницу Пат на кон ставить… но раз уж ты слово дал, я согласна, – с вымученной улыбкой объявила Фрэн. – А если ты выиграешь Компанейскую Конни… как знать? Возможно, когда Хукер умрет, тебя даже выберут в мэры! Подумать только: выиграть чью-то куклу… не деньги, не партию – куклу!

– Выиграть мне под силу, – без тени улыбки заверил ее Норм. – С везением у меня порядок.

Да, тут он нисколько не кривил душой. Он и сейчас чувствовал за собою удачу, улыбнувшуюся ему во время термоядерной войны и с тех самых пор вот уже десять лет уберегавшую его от гибели.

«Удача – она либо есть, либо нет, – подумалось Норму. – У меня есть, это точно».

– Может, попросим Хукера созвать общее собрание? – предложила его жена. – Пусть выберут лучшего в бункере игрока и отправят на состязание… чтобы уж точно выиграть.

– Послушай, – категорически отрезал Норм, – лучший игрок – это я. Мне и играть против оклендских. Вернее сказать, нам с тобой. Сыгрались мы превосходно, дробить команду ни к чему. Вдобавок тащить диораму Прелестницы Пат все равно придется по меньшей мере вдвоем.

По прикидкам Норма, их диорама весила никак не меньше шестидесяти фунтов.

Самому ему собственный план казался вполне рабочим, однако, рассказав о нем другим жителям пинольского флюк-бункера, Норм тут же столкнулся с множеством возражений. В яростных спорах прошел весь следующий день.

– Вдвоем вам диораму в такую даль не дотащить ни за что, – с возмущением возразил Сэм Риган. – Либо возьмите с собой еще хоть пару человек, либо везите диораму на чем-нибудь… вроде тележки из супермаркета.

– И где я ее возьму? – огрызнулся Норм.

– Думаю, приспособить что-нибудь можно. Я лично тебе всем, чем сумею, помочь готов, – объявил Сэм, от души хлопнув его по спине. – Сам бы с вами пошел, но, как говорил жене, настораживает меня вся эта идея… а вашей с Фрэн храбростью остается только восхищаться. Такой поход затеяли! Жаль, мне духу не хватает, – заметно приуныв, признался он.

Поразмыслив, Норм остановил выбор на тачке. Тачку они с Фрэн смогут толкать по очереди, а на себе ни ей, ни ему не придется нести ничего, кроме воды, провизии и, конечно, ножей, чтоб отбиваться в пути от со-кошек.

Пока оба бережно укладывали в тачку детали диорамы, к родителям с горящими глазами подбежал сынишка Норма Шайна, Тимоти.

– Пап, возьми и меня! – взмолился он. – Всего пятьдесят центов, и я пойду с вами – за проводника, за разведчика и еще с добычей пищи в пути помогу!

– Сами прекрасно дойдем, – отрезал Норм. – А ты сиди дома, в бункере: не хватало нам о тебе волноваться!

На самом деле ему просто ужас как не хотелось, чтоб сын тащился за ними в такой важный, ответственный поход: сама мысль об этом казалась чем-то сродни святотатству.

– Поцелуй нас на прощанье, – с улыбкой бросила Тимоти Фрэн и тут же вновь устремила взгляд на детали диорамы в кузове тачки. – Надеюсь, не опрокинется, – испуганно шепнула она Норму.

– Ни в коем случае, – уверенно откликнулся Норм. – Главное – осторожность!

Спустя еще пару минут они вывели тачку на наклонный трап, дотолкали до люка, выкатили наружу и отправились в дальний путь, к берклийскому флюк-бункеру.

Где-то за милю до пункта назначения Норм с Фрэн начали натыкаться на пустые и полупустые корпуса снарядов, точно такие же остатки благ-посылок, как и те, что валялись в пыли вокруг их убежища. При виде знакомой картины Норм Шайн испустил вздох облегчения. К счастью, поход оказался не таким уж тяжелым. Правда, сам Норм до волдырей стер ладони о металлические ручки тачки, а Фрэн, подвернувшая лодыжку, страдальчески прихрамывала на каждом шагу, однако дойти до цели удалось гораздо быстрее, чем он ожидал, и оба заметно воспрянули духом.

Вскоре впереди показался и человек – мальчишка, припавший к земле в тени пыльного валуна.

– Эгей, сынок! – помахав ему рукой, крикнул Норм. – Мы из пинольского бункера: у нас тут встреча с оклендской партией… помнишь меня?

Мальчуган, не ответив ни слова, развернулся и со всех ног умчался прочь.

– Не бойся, он мэру о нас доложить побежал, – объяснил Норм жене. – Мэр у них – старикан славный… Бен Феннимор его звать.

Вскоре навстречу путникам не без опаски вышли около полудюжины взрослых.

Норм с облегчением опустил опоры тачки в пыль, выпрямился и утер носовым платком покрытый испариной лоб.

– Оклендская команда уже на месте? – во весь голос спросил он.

– Нет еще, – сощурившись, ответил рослый старик в роскошной военной фуражке, с белой повязкой на рукаве. Это и был сам Бен Феннимор. – Вы – Шайн, верно? Уже с диорамой вернулись?

Берклийские флюкеры придвинулись ближе, обступили тачку, разглядывая диораму Шайнов. На лицах их отразилось искреннее восхищение.

– У них тоже есть Прелестница Пат, – пояснил Норм жене, – но… – Тут он понизил голос до шепота. – Но диорамы у них самые незатейливые. Дом, гардероб, машина – и все. Больше они почти ничего для нее не мастерят. Фантазии не хватает.

– И вы сделали всю эту мебель своими руками? – благоговейно выдохнула одна из жительниц берклийского флюк-бункера, в восторге воззрившись на Фрэн, и повернулась к остановившемуся рядом спутнику. – Взгляни, Эд! Видишь, чего люди достигли?

– Вижу, – кивнул ее спутник и тоже шагнул к Фрэн с Нормом. – Послушайте, а как бы в сборе на нее поглядеть? Можно? Вы ведь у нас в бункере будете все это собирать?

– Да, так и есть, – подтвердил Норм.

Берклийские флюкеры дружно ухватились за ручки тачки, и вскоре путники, без труда одолев последнюю милю, спустились по трапу вниз, в подземное бомбоубежище.

– Их бункер куда больше нашего, – вновь щегольнув познаниями, сообщил Норм жене. – На две тысячи жителей, не меньше. Прежде тут Калифорнийский Университет был.

– Понятно, – откликнулась Фрэн.

Войдя в чужой бункер, она слегка оробела, подалась назад, боязливо прижалась к Норму. Шутка ли – впервые за многие годы, с довоенных времен, увидеть незнакомых людей, да еще так много сразу!

Как только они, спустившись на первый ярус, начали разгружать тачку, к гостям подошел Бен Феннимор.

– Кажется, оклендцы вот-вот подойдут, – негромко сообщил он. – Мне только что доложили о чужих наверху. Готовьтесь. Мы-то, ясное дело, болеем за вас: вы ведь, с такой же Прелестницей Пат, как у нас, нам все равно что свои.

– А их куклу, Компанейскую Конни, вы хоть раз видели? – спросила Фрэн.

– Нет, мэм, – учтиво ответил Бен Феннимор, – но слышать о ней, живя по соседству с оклендцами, естественно, слышал, и… и вот что я вам скажу. По слухам, их кукла, Компанейская Конни, чуточку старше Прелестницы Пат. Чуточку, понимаете ли… э-э… взрослее, – уточнил он. – Просто, чтоб вас это не застало врасплох.

Норм с Фрэн озадаченно переглянулись.

– Благодарю вас, – задумчиво проговорил Норм. – Действительно, нам любые сведения вовсе не помешают. А о Поле что скажете?

– О, Пол – он мало что значит, – заверил его Феннимор. – Всем заправляет Конни: а у Пола, по-моему, даже квартиры собственной нет. Однако вы лучше дождитесь прихода оклендских флюкеров. Не хотелось бы сбить вас с толку: мне, понимаете, все, что известно, известно лишь понаслышке.

– Я как-то раз видел Компанейскую Конни, – подал голос еще один берклийский флюкер, стоявший неподалеку. – Так и есть: она куда старше Прелестницы Пат.

– А сколько, по-вашему, лет Прелестнице Пат? – спросил Норм.

– Думаю, лет семнадцать, максимум восемнадцать, – ответил берклийский флюкер.

– А Конни? – с замиранием сердца выдохнул Норм.

– О-о, возможно, целых двадцать пять.

Тут с трапа за их спинами донесся шум. Вскоре на первый ярус спустилось еще несколько берклийских флюкеров, а следом за ними – двое, поддерживавшие с двух сторон широкий, увесистый подиум. Громадная диорама, развернутая на подиуме… да, тут было, было на что посмотреть!

Оклендская команда оказалась не семейной парой, не мужем с женой: составляли ее двое одинаково жестколицых мужчин с холодными, цепкими взглядами, не отражавшими никаких чувств. Поприветствовав Норма и Фрэн скупым, резким кивком, оба необычайно бережно опустили на пол подиум с заранее собранной диорамой.

Сзади за ними следовал еще один, третий оклендский флюкер с металлическим ящиком вроде обеденных судков в руках. Увидев ящик, Норм инстинктивно почуял: там, внутри, и хранится их кукла, Компанейская Конни. Остановившись, оклендский флюкер достал из кармана ключ и отпер ящик.

– Мы готовы начать игру в любую минуту, – объявил самый рослый из оклендцев. – Игральные кости, как и оговорено, заменим волчком. И таким образом сузим возможности для мошенничества.

– Согласен, – откликнулся Норм и неуверенно протянул говорящему руку. – Я – Норман Шайн, а это Фрэн, моя супруга и партнерша в игре.

– Я – Уолтер Р. Уинн, – представился оклендец; очевидно, команду противника возглавлял именно он. – Рядом со мной мой партнер, Чарли Доуд, а нашего спутника с ящиком зовут Питер Фостер. Он в игре не участвует. Он только охраняет диораму.

Умолкнув, Уинн обвел взглядом столпившихся вокруг берклийских флюкеров, словно бы говоря: знаю, знаю, здесь все поголовно без ума от Прелестницы Пат, но нам плевать, мы не из пугливых.

– Мы готовы начать игру, мистер Уинн, – негромко, однако ровно, твердо сказала Фрэн.

– А что насчет денег? – спросил Феннимор.

– Думаю, денег у обеих команд в избытке, – ответил Уинн, выложив на пол несколько тысяч долларов зелеными сотенными банкнотами. Его примеру последовал Норм. – Разумеется, о денежных ставках речь не идет: деньги сейчас – только средство ведения игры.

Норм согласно кивнул. Деньги – вовсе не главное. Он тоже не помышлял ни о чем, кроме кукол… и именно в этот момент впервые увидел своими глазами куклу оклендцев, Компанейскую Конни.

Вынув куклу из ящика, мистер Фостер – очевидно, распоряжался ею он – поместил ее в спальню. От одного взгляда на Компанейскую Конни просто захватывало дух. Да, она оказалась значительно старше – не девчонкой, взрослой женщиной, разительно отличавшейся от Прелестницы Пат буквально во всем… а как походила на живую! Резную, не отлитую из термопластика, ее явно выточили из дерева, а после искусно раскрасили, а волосы, волосы… неужто впрямь натуральные?!

До глубины души пораженный увиденным, Норм надолго умолк.

– Что скажете? – с едва заметной усмешкой осведомился Уолтер Уинн.

– Весьма… весьма впечатляюще, – признал Норм.

Оклендцы, в свою очередь, принялись изучать Прелестницу Пат.

– Отливка из термопластика, – подытожил один. – Искусственные волосы… однако наряды неплохи, очень неплохи: сразу видно: все до единого пошиты вручную. Но, что самое интересное, дошедшие до нас слухи оказались верны. Прелестница Пат – не взрослая. Ей максимум восемнадцать.

Тем временем место в спальне Конни, рядышком с ней, занял и ее кавалер.

– Минутку, – возмутился Норм. – Отчего это Пол – или как его там – начинает игру с ней, из ее спальни? У него что же, своей квартиры нет?

– Оттого, что они муж и жена, – объяснил Уинн.

– Муж и жена?!

Ошеломленные, Норман с Фрэн уставились на него, высоко подняв брови.

– Ну да, а что? – подтвердил Уинн. – Муж и жена, и потому, естественно, живут вместе. А ваши куклы, я так понимаю, в браке не состоят?

– Н-нет, Леонард – просто поклонник, молодой человек Прелестницы Пат, – запинаясь, пролепетала Фрэн и вдруг крепко стиснула плечо мужа. – Норм, я ему не верю. По-моему, он выдумал, будто они состоят в браке, только ради стартового преимущества. Ведь если они оба начинают из одной комнаты…

– Послушайте, ребята, – в полный голос заговорил Норм, – выдавать их за мужа с женой нечестно.

– Мы вовсе не «выдаем» их за мужа с женой, – совершенно спокойно возразил Уинн, – они действительно муж и жена. Конни и Пол Лотроп, Пьемонт, Арден-плейс, 24. Год уже, как поженились, любой из игроков подтвердит.

«А что, может, и правда», – подумал Норм, потрясенный сильнее прежнего.

– Взгляни-ка на них обоих, – сказала Фрэн, припав на колени и приглядевшись к диораме оклендских флюкеров. – Одна спальня, один дом на двоих… Смотри, Норм, смотри! – с дрожью в голосе, дико блеснув глазами, воззвала она к мужу. – Кровать тоже всего одна! Большая, двуспальная… и как играть против них Прелестницей Пат с Леонардом? Это же просто… безнравственно!

– Эта ваша диорама, – заметил Норм, повернувшись к Уолтеру Уинну, – устроена совершенно иначе. Совершенно не так, как у нас. Сами видите, мы к таким не привыкли, – пояснил он, кивнув в сторону собственной диорамы. – Я вынужден настаивать на том, чтобы в этой партии Конни и Пол не жили вместе и не считались семейной парой.

– Но ведь они – муж и жена, это факт, – включился в спор Фостер. – Смотрите: их одежда висит в одном шкафу, а белье хранится в одном ящике комода, – подчеркнул он, предъявив в доказательство своей правоты и то и другое. – Теперь загляните в ванную. Видите? Зубных щеток здесь две, его и ее, на одной и той же подставке. Как видите, все без обмана: мы ничего не выдумываем.

Все пятеро надолго умолкли.

Затянувшуюся паузу нарушила Фрэн.

– Но если они муж и жена, – негромко, сдавленно пролепетала она, – значит… вы хотите сказать, они… близки?

Уинн поднял бровь и кивнул.

– Естественно, как и положено мужу с женой. Что в этом может быть странного?

– Прелестница Пат с Леонардом никогда в жизни не…

На этом Фрэн осеклась и умолкла.

– Разумеется, – согласился Уинн, – ведь они всего-навсего, как говорится, встречаются. Мы это вполне понимаем.

– Выходит, мы просто не можем играть против вас. Не можем. Прошу тебя, Норман, – взмолилась Фрэн, подхватив мужа под руку, – идем обратно, в пинольский бункер!

– Постойте, – тут же возразил Уинн, – отказываясь от игры, вы расписываетесь в проигрыше. В таком случае вам придется расстаться с Прелестницей Пат.

Оба его спутника согласно кивнули. Оглядевшись по сторонам, Норм обнаружил, что многие из берклийских флюкеров, включая Бена Феннимора, согласно кивают тоже.

– Правда за ними, – мрачно подтвердил Норм, повернувшись к жене. – Сдадимся, Прелестницу Пат придется отдать без боя. Уж лучше сыграть, дорогая.

– Хорошо, – безжизненно, глухо откликнулась Фрэн. – Играем.

Нагнувшись, она безучастно раскрутила волчок. Выпало шесть.

Уолтер Уинн с широкой улыбкой присел на корточки и в свою очередь запустил волчок. Ему волчок отмерил всего четыре.

Игра началась.

Укрывшийся за беспорядочной грудой гниющего груза, сброшенного возле бункера одним из благ-курьеров годы тому назад, Тимоти Шайн заметил вдали возвращающихся отца с матерью. Увязая в пыли, они из последних сил толкали перед собой тачку и сами едва не валились с ног.

– Привет! – завопил Тимоти, со всех ног бросившись им навстречу.

Возвращению родителей он радовался искренне, без дураков – уж очень по ним соскучился.

– Привет, сынок, – кивнув, пропыхтел отец.

Отпустив ручки тачки, он остановился и утер носовым платком взмокший лоб.

Тем временем к семейству Шайнов подбежал здорово запыхавшийся Фред Чемберлен.

– Привет, мистер Шайн! Привет, миссис Шайн! Эй, как сходили-то? Выиграли? Разгромили оклендских флюкеров? Спорю на что угодно: в пух и прах разгромили, так ведь? – зачастил он, заглядывая в глаза то отцу, то матери Тимоти.

– Да, Фредди. Мы победили, – негромко ответила Фрэн.

– Загляните в тачку, – добавил Норм.

Опустив взгляды, мальчишки обнаружили среди имущества Прелестницы Пат еще одну, новую, незнакомую куклу – заметно выше, пышнее формами, гораздо старше Пат… И Фред, и Тимоти замерли, не сводя с нее глаз, а кукла, ясное дело, таращилась невидящим взглядом в серое небо над головой.

«Значит, вот она какая, Компанейская Конни, – подумал Тимоти. – Надо же!»

– Повезло нам, – признался Норм.

Из бункера один за другим поднялись наверх, обступили вернувшихся еще несколько человек: Джин и Сэм Риганы, Тод Моррисон с женой, Хелен. Следом за ними вперевалку, изрядно взволнованный, раскрасневшийся, как помидор, запыхавшийся от непривычных трудов – подъема по трапу – семенил сам мэр бункера, Хукер Глиб.

– Под конец мы безнадежно отстали, – продолжила Фрэн, – задолжали пятьдесят с лишним тысяч, но тут нам выпала карточка «Списание долгов». Догнали мы благодаря ей оклендских флюкеров, а сразу же после вытянули карточку «Продвиньтесь на десять клеток вперед», и десятой как раз оказалась клетка «Джек-пот» – по крайней мере, в нашей диораме. Спор начался жуткий: в диораме оклендцев на этой клетке находилось «Удержание налогов на недвижимость», но волчок выдал нам «нечет» и вернул на свое поле, – со вздохом закончила она. – Ох, Хукер, наконец-то мы дома! Трудной партия выдалась… все силы, все нервы вымотала.

– Ребята, давайте все на Компанейскую Конни посмотрим! – пропыхтел Хукер Глиб. – Фрэн, Норм, можно, я подниму ее, чтобы всем было видно?

– Можно, конечно, – кивнув, разрешил Норм.

Хукер поднял Компанейскую Конни над головой.

– Надо же, как живая, – заметил он, пристально оглядев куклу со всех сторон. – А вот одежки значительно, значительно хуже наших: похоже, машинной работы.

– Так и есть, – подтвердил Норм, – зато сама кукла не литая, резная.

– Да, вижу, – промычал Хукер, поворачивая куклу то так, то этак. – Прекрасно сработана, и фигурой… мм… попышнее Прелестницы Пат. А что за наряд на ней, вроде костюмчика твидового?

– Деловой костюм, – пояснила Фрэн. – Выиграли вместе с ней: об этом заранее договорились.

– У нее, видишь ли, работа имеется, – подхватил Норм. – Должность психолога-консультанта в коммерческой компании, занимающейся анализом рынков. Изучением вкусов потребителя. Денежная работенка… как там Уинн говорил – двадцать тысяч долларов в год?

– Бог ты мой, – заметно опечалившись, ахнул Хукер, – а Пат даже в колледж еще не пошла, школу оканчивает! Сдается мне, оклендские нас кое в чем опережают… но это ладно: главное, ты победил! Прелестница Пат вырвалась вперед!

Снова расплывшись в жизнерадостной, благодушной улыбке, он поднял куклу соперников, Компанейскую Конни, еще выше, чтобы трофей рассмотрели и вновь прибывшие.

– Глядите, ребята! Глядите, с чем воротились домой Норм и Фрэн!

– Осторожнее с ней, Хукер, – прикрикнул на него Норм.

– А? – слегка опешил Хукер. – А что с ней такое, Норм?

– Она ребенка ждет, – пояснил Норман Шайн.

Вокруг воцарилась гнетущая, леденящая кровь тишина. Безмолвие нарушал лишь негромкий сухой скрип пепла под ногами.

– Откуда ты знаешь? – нарушив паузу, спросил Хукер.

– От оклендцев, ясное дело, откуда ж еще. И ее будущего ребенка мы тоже выиграли… после жаркого спора, разрешившегося только благодаря вмешательству Феннимора.

Пошарив в кузове тачки, он отыскал среди кукольной мебели небольшой кожаный кошелек и бережно вынул из кошелька розовую резную фигурку, новорожденного младенца.

– Вот. Выиграли только потому, что Феннимор поддержал нас. Согласился, что с формальной точки зрения младенец в данный момент есть неотъемлемая часть Компанейской Конни.

Хукер надолго умолк, не сводя глаз с резной фигурки.

– Конни ведь замужем, – пояснила Фрэн. – За Полом. Они не просто встречаются. По словам мистера Уинна, сейчас она на четвертом месяце. Пока мы не выиграли, он о ее беременности даже не заикался и после рассказывать не хотел, но остальные рассудили, что так выйдет нечестно… и правильно, на мой взгляд: куда же это годится – подобные вещи скрывать?

– И сверх того, – добавил Норм, – у нее действительно есть эмбрион – там, в…

– Да-да, – подхватила Фрэн. – Правда, чтобы взглянуть на него, Конни придется вскрыть…

– Нет, – подала голос Джин Риган. – Не надо… пожалуйста.

– Не надо, миссис Шайн, – поддержал ее Хукер, невольно попятившись прочь.

– Нас это поначалу тоже шокировало, – призналась Фрэн, – но…

– Понимаете, – вмешался Норм, – такова уж логика жизни. С логикой не поспоришь. Да что там, со временем и Прелестница Пат…

– Нет! – вскричал Хукер, нагнувшись и нащупав в пыли под ногами увесистый камень. – Нет! – в ярости зарычал он, разгибаясь и занося руку над головой. – Прекратите сейчас же, оба! Ни слова больше!

Риганы тоже нагнулись и вооружились камнями. Никто из пинольских флюкеров не проронил ни слова.

– По-моему, Норм, убираться отсюда нужно, – нарушила молчание Фрэн.

– Вот именно, – буркнул Тод Моррисон.

Супруга Моррисона поддержала мужа, угрюмо кивнув в знак согласия.

– Уходите. Сейчас же проваливайте назад, в Окленд, – велел Норману с Фрэн Хукер Глиб. – Среди нас вам не место. Вы оба вернулись другими… словно вас подменили.

– Да-а, – вполголоса, будто бы про себя, протянул Сэм Риган. – Выходит, не зря… недаром я опасался. Не обманули предчувствия. Послушай, Норм, путь до Окленда – как, очень труден?

– Мы ведь только до Беркли дошли… до берклийского флюк-бункера, – ошарашенный, сбитый с толку происходящим, пролепетал Норм. – Господи, как же это… прямо сейчас развернуться и снова катить эту тачку назад, в Беркли? Нас же ноги не держат, нам отдохнуть требуется!

– Ну а если тачку покатит кто-то еще? – предложил Сэм Риган, подойдя к Шайнам и встав рядом. – Давай, Шайн. Я эту проклятую штуку толкать буду, а ты дорогу показывай.

С этими словами он перевел вопросительный взгляд на жену, однако Джин даже не шелохнулась. Даже не подумала бросить под ноги пригоршню приготовленных к бою камней.

Тимоти Шайн дернул отца за рукав.

– Пап, ну а на этот-то раз мне с вами можно? Пожалуйста, возьми и меня!

– О'кей, – негромко, будто себе самому, ответил Норм, постепенно собираясь с мыслями. – Ладно. Пошли, Фрэн. Здесь мы больше не ко двору. Если Сэм тачку покатит, думаю, к ночи дойдем. Не успеем – заночуем на воздухе, а от со-кошек с помощью Тимоти как-нибудь отобьемся.

– По-моему, выбора у нас нет, – откликнулась мертвенно побледневшая Фрэн.

– И это с собой забрать не забудьте, – буркнул Хукер, протянув ей крохотную резную фигурку младенца.

Фрэн Шайн, приняв куколку, бережно спрятала ее в кожаный мешочек, а Норм уложил на место, в кузов тачки, Компанейскую Конни и приготовился двинуться в обратный путь.

– Со временем то же самое произойдет и здесь, – сказал он бывшим соседям, пинольским флюкерам. – Оклендцы просто немножко опередили в развитии остальных.

– Иди, иди, не задерживайся, – поторопил его Хукер Глиб.

Согласно кивнув, Норм потянулся к тачке, однако Сэм Риган отодвинул его в сторонку и взялся за ручки сам.

– Идем, – сказал он.

Снявшись с места, троица взрослых – и Тимоти Шайн впереди, с ножом наготове на случай нападения со-кошек, – зашагала в сторону Окленда, к югу. Шли они молча: о чем тут еще говорить?

– Все-таки жаль, что так вышло, – нарушил молчание Норм, когда они одолели около мили и пинольские флюкеры скрылись из виду вдали, за спиной.

– А я вот ничуть не жалею, – отозвался Сэм Риган. – Может, оно только к лучшему.

Действительно, держался Сэм бодро, не унывал. Да, он только что навсегда расстался с женой и вообще потерял куда больше всех… однако остался жив.

– Рад за тебя, – уныло проворчал Норм.

Умолкнув, оба продолжили путь, поглощенные каждый своими мыслями.

Спустя какое-то время Тимоти подбежал к отцу.

– Пап, все эти громадные флюк-бункеры, что на юге… там ведь куда больше дел всяких, правда? То есть там не сидят целыми днями за этой игрой? – спросил он, явно надеясь, что так оно и есть.

– Наверное, – подтвердил отец.

Над головами путников со свистом пронесся и тут же скрылся за горизонтом корабль благ-курьера. Тимоти по привычке проводил его взглядом, однако на самом деле корабль мальчишку нисколько не интересовал: ведь впереди, на юге – на земле, под землей – его ожидало столько нового, интересного!

– Хотя играть тоже можно по-разному, – задумчиво пробормотал отец. – К примеру, оклендцев их игра, их кукла кое-чему научила. Их Конни растет и вынуждает их, хочешь не хочешь, расти вместе с ней, а наши флюкеры от Прелестницы Пат так ничему подобному и не научились, и неизвестно, научатся ли когда-нибудь. Для этого ей нужно расти, как растет Конни: ведь Конни наверняка тоже когда-то, давным-давно, была девчонкой наподобие Прелестницы Пат…

Однако Тимоти пропустил отцовские разглагольствования мимо ушей – какой интерес в этих дурацких куклах и играх в куклы? – и снова помчался вперед, поглядеть, что там, дальше, какие возможности, какая жизнь открывается перед ним, перед матерью с папкой, а заодно и перед мистером Риганом.

– Скорей бы дойти! – во весь голос крикнул он отцу.

В ответ Норм Шайн сумел лишь устало, с великим трудом улыбнуться.

## Резервист

За час до начала утренней передачи на шестом канале Джим Брискин, известный клоун-телеведущий, собрал у себя в кабинете весь съемочный персонал. Прежде чем выйти в эфир, следовало сообща решить, как быть с сообщением о неизвестно чьей, весьма вероятно, враждебной флотилии, замеченной наблюдателями в восьми сотнях астрономических единиц[6] от Солнца. Разумеется, новости – из разряда важнейших… но как подать их нескольким миллиардам зрителей, разбросанных по трем планетам и семи лунам?

– Не стоит пугать их, Джим-Джем, – закуривая, предложила Пегги Джонс, его секретарша. – Выступи этак мягонько, по-простецки.

Откинувшись на спинку кресла, она зашуршала депешами, полученными их коммерческой студией с телетайпов «Уницефалона 40-Д», прямо из Белого дома, из Вашингтона, округ Колумбия.

Гомеостатическая система для решения всевозможных задач, «Уницефалон 40-Д» засек возможную угрозу извне и, во исполнение обязанностей президента Соединенных Штатов, немедля отправил навстречу заслон, эскадру линейных космических кораблей. Похоже, флотилия шла из совершенно другой звездной системы, но все обстоятельства, конечно же, предстояло выяснить линкорам заслона.

– По-простецки? – переспросил Джим Брискин, пронзив секретаршу мрачным, недобрым взглядом. – Вот так вот осклабиться и заявить: «Эй, слышьте-ка, братцы-товарищи, вот и случилось то самое, чего все мы боялись, хе-хе»? Ну да, на Земле и на Марсе животики со смеху надорвут, однако зрителям с дальних лун уж точно будет не до смеха.

Ясное дело: если к системе движется враг, дальним колониям достанется в первую очередь.

– Да, им будет совсем не до смеха, – согласился с Джимом Эд Файнберг, его консультант-сценарист, тоже не на шутку встревожившийся: семья Файнберга как раз проживала на Ганимеде.

– А чего-нибудь посветлее для начала эфира у нас в новостях разве нет? Такого, что придется по нраву рекламодателям? – заметила Пегги, вручив Брискину кипу новых депеш. – Вот, погляди. Может, найдется что-либо подходящее. Ну, сам понимаешь: «Верховный суд штата Алабама подтвердил право быка-мутанта голосовать на выборах мэра наравне с…»

– Понимаю, – буркнул Брискин и принялся просматривать депеши одну за другой.

Один из подобных курьезов – репортаж о мутировавшей голубой сойке, после долгих мытарств и стараний выучившейся шитью и как-то раз, ясным апрельским утром, сшившей себе с птенцами гнездо близ Бисмарка, Северная Дакота, перед объективами телекамер студии Брискина, – тронул сердца миллионов.

Действительно, кое-что подходящее отыскалось довольно быстро. Едва взглянув на депешу, Джим Брискин немедля почуял: вот, вот что способно сгладить остроту ужасающего, неутешительного сообщения о неизвестной флотилии! Дочитав депешу до конца, он вмиг успокоился. Дела трех планет с семью лунами пойдут своим чередом, как обычно, что бы там ни творилось в восьми сотнях астрономических единиц от Солнца.

– Глядите-ка! – с широкой улыбкой воскликнул он. – Старый Гас Шатц помер… наконец-то!

– А кто такой этот Гас Шатц? – озадаченно сдвинув брови, спросила Пегги. – Фамилия вроде знакомая, но…

– Тот самый, ставленник профсоюзов, – напомнил ей Джим Брискин. – Ну как же! Президент-резервист, засланный профсоюзами в Вашингтон двадцать два года назад. Так вот, он мертв, и профсоюзы… да вот, сама посмотри, – предложил он, перебросив Пегги депешу.

Короткое сообщение оказалось предельно ясным.

– Теперь они посылают на место Шатца нового резерв-президента, и знаете, что? Возьму-ка я у него интервью. Если, конечно, он говорить еще не разучился.

– Да, верно, – сообразила Пегги. – Вечно я забываю! Ведь в Белом доме до сих пор держат в резерве специального человека на случай отказа «Уницефалона»… кстати, он хоть раз отказывал?

– Нет, – ответил Эд Файнберг. – И не откажет. Все это – просто еще одна синекура, еще один пример искусственного раздувания штатов. Ох уж эти профсоюзы… одно слово, чума современного общества!

– Но все-таки зрителей такой сюжет развлечет, – заметил Джим Брискин. – Верховный резервист страны у себя дома… отчего профсоюз остановил выбор на нем, хобби и увлечения… Чем этот тип, кто бы он ни был, собирается заняться во время службы, чтоб не сойти с ума от безделья? Старый Гас, например, выучился переплетному делу. Собирал редкие древние журналы для автомобилистов и переплетал их в пергаментную кожу с золотым тиснением.

Эд с Пегги согласно закивали.

– Давай, Джим-Джем, им и займись, – подбодрила начальника Пегги. – Интересно выйдет. У тебя что угодно интересным выходит. Сейчас позвоню в Белый дом… кстати, он уже там?

– Скорее он еще в штаб-квартире профсоюза, в Чикаго, – рассудил Эд. – Попробуй звякнуть туда. Профсоюз Гражданских Государственных Служащих, восточное подразделение.

Придвинув к себе телефон, Пегги поспешно набрала нужный номер.

Около семи утра Максимилиан Фишер, разбуженный шумом, заворочался в полусне и нехотя оторвал голову от подушки. Накал страстей в кухне с каждой секундой рос; визгливому, резкому голосу домоправительницы вторили еще несколько голосов – мужских, незнакомых. Кое-как одолев дремоту, Фишер с трудом, с осторожностью, стараясь не тревожить напрасно внушительного живота, сел. Спешить он даже не думал: доктор велел не перенапрягаться, не перетруждать и без того изрядно расширившееся сердце, а если так, к чему жалеть время на одевание?

«Должно быть, опять явились за взносом в какой-нибудь фонд. Судя по голосам, вроде как раз из этих… вот только зачем бы так рано-то? – подумал Макс, однако ничуть не встревожился. – А впрочем, чего мне бояться? Долгов за мной нет».

Одну из любимых рубашек – розового шелка в тонкую зеленую полоску – он застегнул со всей мыслимой аккуратностью.

«Главное – марку держать, – рассудил он, наконец-то сумев наклониться достаточно низко, чтоб надеть мягкие бальные туфли искусственной, но с виду совсем как настоящая, оленьей замши, и приглаживая перед зеркалом поредевшие волосы. – Главное, принять их на равных. Будут домогаться слишком усердно, вмиг пожалуюсь прямо Пату Ноблю с нью-йоркской профбиржи труда. Нет уж, нахальства в свой адрес я не потерплю: даром, что ль, столько лет состою в профсоюзе?»

– Фишер! – гаркнули во весь голос за дверью. – Одевайся живей, выходи! Для тебя есть работа! Приступаешь прямо сегодня!

«Работа?»

Мысль о работе вызывала смешанные чувства: пожалуй, Макс сам не знал, радоваться или, наоборот, пожалеть. Подобно большинству друзей, он уже год с лишним жил на пособие из профсоюзных фондов, и тут… вот те на!

«Тьфу, пропасть, – в ярости подумал он, – а если работа тяжелая? Если, к примеру, там нагибаться постоянно нужно или расхаживать туда-сюда? Ну нет, так нечестно… и вообще, кем это они себя возомнили?!»

Распахнув дверь, он столкнулся с незваными гостями нос к носу.

– Послушайте, – начал он, но…

– Фишер, не время болтать! – оборвал его один из профсоюзных чиновников. – Собирай вещи, едем. Гас Шатц отбросил копыта. Ты отправляешься в Вашингтон, округ Колумбия, на должность резервиста номер один, и как можно скорее, пока там не упразднили должность или не выкинули еще какого коленца, из-за которого придется объявлять стачку либо тащить их в суд. Главное, замену организовать сразу, без шума, пыли и проволочек, ясно? Чтоб глазом никто не моргнул.

– А платить будут сколько? – немедля осведомился Макс.

– Сколько бы ни платили, – грозно рявкнул профсоюзный чиновник, – твоего мнения никто не спрашивает! Все уже решено! Или, может, тебе угодно без дармовых денег из профсоюзного фонда остаться? Хочешь – в твоем-то возрасте – сам поискать работу?

– Но-но, полегче! – возмутился Макс. – Я, если что, хоть сейчас позвоню Пату Ноблю, и он вам…

Профсоюзные чиновники, устремившись в спальню, принялись без разбору швырять на кровать что подвернется под руку.

– Давай-давай. Вещи собрать поможем. Пат велел доставить тебя в Белый дом к десяти утра.

– Пат?! – ахнул Макс.

Стало быть, его предали, продали с потрохами!

Профсоюзные чиновники, глумливо осклабившись, полезли в чулан за чемоданами.


Вскоре вагон монорельса уже мчал их через равнины Среднего Запада. Мрачный как туча Максимилиан Фишер молчал, не сводя глаз с мелькающих за оком полей. Заговаривать с сидящими по обе стороны чиновниками из профсоюза он даже не думал: уж лучше как следует поразмыслить над предстоящим. Что он вообще может вспомнить об обязанностях резервиста номер один? Вроде бы где-то писали, будто рабочий день начинается в восемь утра… а еще в Белом доме постоянно ошиваются толпы туристов – особенно школьников, желающих поглядеть на «Уницефалон 40-Д». Да, ну и перспектива… тьфу, пропасть!

Детишек, вечно зубоскаливших над его толщиной, он на дух не выносил, а в Белом доме его ожидали миллионы остроязыких сорванцов, и никуда от них не денешься: служба. Согласно закону, ему полагается день и ночь, круглые сутки находиться не далее как в ста – или вовсе в пятидесяти? – ярдах от «Уницефалона 40-Д». С другой стороны, должность, как ни крути, высокая, выше некуда, и если гомеостатическая система решения задач даст сбой…

«Так. Пожалуй, надо бы мне подучиться, – решил Макс. – Хотя бы телевизионный образовательный курс по основам государственного управления пройти на всякий пожарный случай».

– Послушай, товарищ коллега, – заговорил он, повернувшись к профсоюзному чиновнику, подпиравшему его справа, – вот должность вы мне подыскали… а есть у меня в связи с ней хоть какие-то полномочия? Имею ли я право, к примеру…

– Твое дело – обычное: занять вакансию. Удерживать рабочее место за профсоюзом, – устало откликнулся чиновник справа. – Сидеть. Наготове. В запасе. Ты что же, так долго бездельничал, что все позабыл?

Рассмеявшись, чиновник ткнул пальцем в плечо своего спутника.

– Слыхал? Тут Фишер интересуется, много ли власти новая должность дает!

Оба залились смехом.

– Вот что я тебе посоветую, Фишер, – отсмеявшись, протянул профсоюзный чиновник. – Обустроишься, обживешься там, в Белом доме, обзаведешься креслом, кроватью, распорядишься насчет меню, стирки, режима просмотра телепередач, беги мелким шагом к «Уницефалону 40-Д», поскули, поскребись, хвостом повиляй, пока он тебя не заметит…

– Отстань, – буркнул Макс, пожалев, что заговорил с ним.

– А после, – не унимался чиновник, – скажи этак: «Слышь-ка, „Уницефалон“, мы же с тобой друзья-приятели! Давай так: ты – мне, я – тебе. Ты для меня указец один издашь, а я…»

– А «Уницефалону»-то с него какой прок? – полюбопытствовал второй чиновник.

– Ясно, какой: развлечение! Фишер поведает ему всю подноготную о своей жизни, как поднялся из нищеты и безвестности, как усердно учился, по семь дней в неделю смотря телевизор, пока наконец – подумать только! – не вознесся на самый верх, к должности…

Профсоюзный чиновник неудержимо захихикал.

– К должности запасного, резервного президента!

Максимилиан, побагровев, умолк и вновь устремил взгляд наружу, за окно монорельсового вагона.

Как только они, домчавшись до Вашингтона, округ Колумбия, прибыли в Белый дом, Максимилиану Фишеру показали небольшую комнатку, прежде принадлежавшую Гасу. Конечно, от коллекции поблекших старинных журналов для автолюбителей ее успели освободить, однако на стенах сохранилось с полдюжины рекламных плакатов: «Вольво S-122» 1963 года, «Пежо 403» 1957-го и прочий антиквариат, легендарная классика ушедшей эпохи автопрома. Вдобавок, взглянув в сторону книжного шкафа, Макс обнаружил на полке пластиковую модель ручной работы, поразительно, до мелочей точную копию студебеккеровского «Старлайт Купе» 1950 года.

– Как раз мастерил, когда сыграл в ящик, – пояснил один из профсоюзных чиновников, опустив на пол чемодан Макса. – Все, что угодно, об этих старых, дотурбинных машинах мог рассказать… столько бесполезного хлама держал в голове…

Макс молча кивнул.

– Сам-то уже придумал, чем заниматься будешь? – полюбопытствовал чиновник.

– А, дьявол, – взорвался Макс, – когда тут придумывать было?! Нечего меня торопить!

Насупившись, он снял с полки студебеккеровское «Старлайт Купе», осмотрел модель снизу и, едва одолев желание хрястнуть ею о стену, вернул автомобильчик на место.

– Начни клубок из канцелярских резинок мотать, – подсказал чиновник.

– Что? – удивился Макс.

– Тот тип, который числился резервистом номер один до Гаса… Луи вроде бы, или как его там… до самой смерти собирал канцелярские резинки, и такой громадный клубок из них успел намотать – чуть ли не с дом двухэтажный. Не помню, как его звали, но под его клубок в одном из музеев Смитсоновского института отдельная витрина отведена!

Из коридора донеслись шаги и гул множества голосов.

– Господин президент, – объявила, заглянув в комнату, администраторша Белого дома, строго одетая дама средних лет, – к вам клоун из теленовостей, просит об интервью. Будьте любезны, постарайтесь закончить с ним как можно скорее. У нас на сегодня назначено немало экскурсий – возможно, некоторые из экскурсантов пожелают взглянуть и на вас.

– О'кей, – согласился Макс и приготовился к встрече с телеклоуном.

Следом за администраторшей в комнату вошел Джим-Джем Брискин собственной персоной, самый популярный из телеклоунов на сегодняшний день.

– Вы… хотите взять у меня интервью? То есть вам точно нужен именно я? – робко, с запинкой заговорил Макс, протянув Брискину руку. Что интересного мог бы найти Брискин в его особе, он себе даже не представлял. – Да, это моя комната, но модели автомобилей и все эти плакаты не мои, а покойного Гаса… я о них ничего рассказать не могу.

Знакомый огненно-рыжий клоунский парик, венчавший голову Брискина, даже в жизни придавал ему тот самый чудной вид, великолепно запечатлевавшийся телекамерами. Вблизи он выглядел старше, чем на экране, однако его непринужденной, дружеской улыбке, привлекавшей зрителя, это ничуть не вредило. Свойская улыбка служила ему фирменным знаком, главной деталью образа приятного во всех отношениях парня, спокойного, невозмутимого, но при случае весьма, весьма острого на язык. Как раз такого, которого…

«Скажем, которого всякий хотел бы видеть в зятьях», – подумалось Максу.

– Вот вы и в эфире, мистер Макс Фишер, – заговорил Брискин, пожав его руку. – Или, вернее сказать, господин президент! Доброе утро, говорит Джим-Джем! Позвольте от имени – буквально – миллиардов зрителей, смотрящих и слушающих нас во всех уголках и закоулках нашей обширнейшей Солнечной системы, спросить вот о чем. Каково это, сэр – сознавать, что любой, пусть даже мимолетный, отказ «Уницефалона 40-Д», мигом забросит вас на самый высокий пост, возложит на вас тягчайший из грузов, когда-либо ложившийся на плечи человека – бремя обязанностей действительного, не просто резервного президента Соединенных Штатов? Не тревожат ли мысли об этом вашего сна?

Лицо Брискина озарилось широкой улыбкой. Техники-осветители за его спиной водили из стороны в сторону лучами переносных софитов. Казалось, яркий свет вот-вот выжжет глаза. На страшной жаре подмышки, загривок и даже верхняя губа Макса взмокли от пота.

– Одним словом, что вы чувствуете в этот момент? – тараторил Брискин. – О чем думаете на пороге нового дела – дела, которое, вполне возможно, перевернет всю вашу жизнь? Какие мысли рождаются в вашей голове здесь, в стенах Белого дома?

– Ну, – помолчав, заговорил Макс, – ответственность на мне, конечно, теперь немалая…

И тут ему сделалось ясно: да ведь Брискин смеется над ним! Смеется, беззвучно хохочет ему в лицо, а все это интервью – просто фарс, очередная выдумка телеклоуна, и зрители трех планет с семью лунами давно поняли, в чем дело, поняли шутку Джим-Джема с самого начала!

– Вы, мистер Фишер, человек крупный, – продолжал Брискин, – так сказать, корпулентный. В ладах ли вы с физкультурой? Я отчего спрашиваю: на новой должности вам придется сидеть здесь, у себя, почти безвылазно. Интересно, какие перемены сие обстоятельство привнесет в вашу жизнь?

– Н-ну, – промычал Макс, – я, конечно же, считаю, что государственный служащий обязан постоянно быть на посту. Да, вы не ошиблись, мне действительно придется сидеть здесь день и ночь, но меня это не смущает. К этому я готов.

– А вот скажите, каким образом вы…

Но тут Джим Брискин, осекшись, умолк и оглянулся на группу видеотехников.

– Нам обрубили эфир, – совсем другим тоном сообщил он.

Сквозь строй операторов с камерами протолкался вперед человек в наушниках.

– Держите, слушайте! – воскликнул он, торопливо сунув наушники Брискину. – Нас вышвырнул из эфира «Уницефалон». Он экстренное сообщение транслирует.

Сдвинув на сторону рыжий клоунский парик, Брискин прижал к уху наушник, прислушался, переменился в лице, обвел съемочную группу многозначительным взглядом.

– «Уницефалон» говорит: чужие корабли в восьми сотнях астрономических единиц от нас – флот неприятеля. Нас атакуют.

В течение следующих двадцати четырех часов флот пришельцев умудрился не только пробиться в Солнечную систему, но и вывести из строя «Уницефалон 40-Д».

Известия об этом достигли Макса Фишера довольно-таки неожиданным, косвенным образом, застав его в кафетерии Белого дома за ужином.

– Мистер Максимилиан Фишер?

– Ага, – подтвердил Макс, в недоумении оглядев контрразведчиков, окруживших его стол.

– Вы – президент Соединенных Штатов.

– Не-а, – мотнув головой, возразил Макс, – я всего-навсего резерв-президент. Разница существенная.

– «Уницефалон 40-Д», – сообщил старший над контрразведчиками, – выведен из строя на срок не менее месяца. Согласно последним поправкам к Конституции, вы – президент, а также Верховный главнокомандующий. Мы – ваша охрана.

Контрразведчик делано улыбнулся. В ответ Макс осклабился от уха до уха.

– Вы понимаете, что происходит? – процедил контрразведчик. – Серьезность момента улавливаете?

– А как же, – заверил его Макс.

Так вот, стало быть, о чем шептались вокруг, пока он стоял в очереди с подносом! Теперь-то он понимал, отчего персонал Белого дома так странно поглядывает на него.

Опустив на стол кофейную чашку, Макс Фишер неторопливо, аккуратно утер губы салфеткой и сделал вид, будто целиком поглощен серьезными размышлениями, но на самом деле в его голове не осталось ни одной содержательной мысли.

– Нам сообщили, – продолжил контрразведчик, – что вас просят срочно прибыть в бункер Совета национальной безопасности. Без вашего участия Совету не завершить разработку стратегических планов.

Покинув кафетерий, Макс в окружении контрразведчиков направился к лифту.

– Стратегия, стало быть, – заговорил он, как только кабина устремилась вниз. – Да, кое-какие стратегические соображения у меня есть. Сдается мне, с этими вражескими кораблями пора разобраться безо всякой пощады. Согласны?

Контрразведчики дружно кивнули.

– Да, – продолжил Макс, – пора показать: мы не из робких. Сжечь этих стервецов – вот и все завершение стратегических планов!

Контрразведчики добродушно рассмеялись.

Весьма довольный собой, Макс ткнул командира группы локтем в бок.

– По-моему, мы, черт возьми – сила нешуточная! То есть зубы у США имеются, да еще какие!

– И не говори, Макс! – поддержал его один из контрразведчиков, и все, включая самого Макса, расхохотались в голос.

На выходе из лифта их перехватил рослый, великолепно одетый человек.

– Господин президент, – настойчиво заговорил он, – я – Джонатан Кирк, пресс-секретарь Белого дома. Думаю, перед совещанием в Совете национальной безопасности, во время страшнейшей угрозы для всего человечества, вам следует выступить с обращением к народу. Народ хочет видеть своего нового вождя.

С этими словами пресс-секретарь вручил Максу лист бумаги.

– Вот заявление, подготовленное Политическим консультативным советом. Здесь вкратце изложены ваши…

– Чушь, – буркнул Макс и сунул бумагу обратно, даже не заглянув в текст. – Президент здесь я, а не вы… Кирк? Ширк? Берк? В первый раз слышу. Показывайте, где микрофон, а речь я за себя скажу сам! Или доставьте мне сюда Пата Нобля: может, у него найдется пара идей.

Но тут ему вспомнилось, что именно Пат продал его с потрохами, именно Пат его во все это и втравил.

– Нет, он тоже тут ни к чему, – решил Макс. – Просто давайте сюда микрофон.

– В кризисной ситуации, – просипел Кирк, – мы все…

– Вот именно, в кризисной, – оборвал его Макс, – а потому не путайся под ногами. Займись своим делом, а мне не мешай заниматься своим, уяснил? Так оно всем будет лучше, – подчеркнул он, добродушно хлопнув Кирка по спине.

Следом за Кирком к лифту подошла внушительная толпа народу с портативными телекамерами и софитами, и Макс тут же углядел среди них Джим-Джема Брискина в окружении собственной съемочной группы.

– Эгей, Джим-Джем! – завопил он. – Гляди, вот я и президент!

Джим Брискин степенно, невозмутимо подошел к нему.

– Нет, я не стану мотать клубок из бечевок, – обменявшись с ним сердечным рукопожатием, продолжал Макс, – и модели яхт мастерить не стану, ничего подобного! А тебе спасибо огромное – за поздравления!

– Поздравляю, – негромко проговорил Брискин.

– Спасибо, спасибо, – поблагодарил его Макс, стиснув ладонь телеклоуна до хруста суставов. – Конечно, рано или поздно этот говорящий ящик починят, а меня снова отправят в запас, однако…

Умолкнув, он торжествующе улыбнулся всем заполнившим коридор – от телевизионщиков с персоналом Белого дома до контрразведчиков и армейских офицеров в немалых чинах.

– Большое дело вам предстоит, мистер Фишер, – заметил Брискин.

– Ага. Уж это точно, – согласился Макс.

Однако явное сомнение в глазах Брискина добавляло: «Интересно, по силам ли оно тебе? Интересно, тот ли ты человек, которому можно доверить такую власть?»

– Но ничего, справлюсь, – заявил Макс прямо в подставленный Брискином микрофон: пускай все, все его зрители слышат!

– Возможно, и справитесь, – согласился Брискин, однако сомнений его решительность Макса отнюдь не развеяла.

– Э-э, да я, похоже, тебе разонравился? – удивился Макс. – С чего бы?

Брискин, не ответив ни слова, поднял взгляд к потолку.

– Послушай, – продолжил Макс, – я теперь президент и запросто могу закрыть твою дурацкую студию, когда захочу… один звонок в ФБР, и готово. К твоему сведению, я сию же минуту отправляю в отставку генерального прокурора – этого, как его там… и заменяю его человеком, которого давно знаю, которому могу доверять.

– Понятно, – протянул Брискин.

Сомнения в его взгляде сменились уверенностью, но в чем, Макс догадаться не смог.

– Да, – подытожил Брискин, – полномочий вам, полагаю, хватит. Если вы действительно президент…

– «Если»! Гляди у меня! – оборвал его Макс. – Ты, Брискин, рядом со мною ничто, сколько б народу тебя ни смотрело!

С этим он, повернувшись спиной к камерам, скрылся за услужливо распахнутой кем-то дверью в бункер Совета национальной безопасности.

Долгое время спустя, уже под утро, Максимилиан Фишер, проторчавший в подземном бункере Совета национальной безопасности целую ночь, сонно клюя носом, вслушивался в бормотание включенного телевизора. Передавали последние новости. К настоящему времени наблюдатели разведслужб доложили о появлении в пределах Солнечной системы еще тридцати неприятельских кораблей. Таким образом, силы противника увеличились до семидесяти единиц. Каждый корабль постоянно держали под наблюдением, но Макс понимал: этого мало. Рано или поздно ему придется отдать приказ нанести ответный удар по инопланетному флоту… однако его терзали нешуточные сомнения. В конце концов, кто они? Этого в ЦРУ не знали. Насколько они сильны? Этого никто не знал тоже. Как тут понять, завершится ли атака успехом?

И все это – не считая внутренних неурядиц. Прежде с экономикой, по мере необходимости взбадривая ее, урезая налоги, снижая кредитные ставки, разбирался «Уницефалон»… но теперь-то электронная система решения задач уничтожена!

«Бог ты мой, – в растерянности, в унынии думал Макс, – а что я вообще знаю о безработице? Где, на каких фабриках нужно возобновлять производство?»

Тяжко вздохнув, он повернулся к генералу Томпкинсу, главе Объединенного комитета начальников штабов, сидевшему рядом за изучением донесений о маневрах тактических оборонных сил, защищавших Землю.

– Как там? Теперь с размещением кораблей порядок? – спросил он Томпкинса.

– Так точно, господин президент, – подтвердил Томпкинс.

Макс, вздрогнув, насторожился, однако не почувствовал в генеральском тоне ни малейшей иронии – только почтительность, уважение.

– О'кей, – пробормотал он. – Рад слышать. А прорехи в ракетном заслоне все устранили? Не проморгаете больше вражеских кораблей, как проморгали тот, расстрелявший «Уницефалон»? По-моему, одного раза – и то многовато!

– Мы в состоянии полной боеготовности, – заверил его генерал Томпкинс. – На военных, как говорится, рельсах с шести часов по местному времени.

– А что с кораблями… стратегического назначения?

Как ему объяснили, эвфемизм этот означал наступательные, ударные силы.

– Можем ударить в любой момент, – отвечал генерал Томпкинс, оглядев длинный стол и дождавшись согласных кивков сослуживцев. – Все семьдесят неприятельских кораблей, вторгшихся в пределы системы, у нас на прицеле.

– Мм… питьевой соды ни у кого не найдется? – с жалобным стоном осведомился Макс, изрядно пришибленный сложившимся положением.

«Сколько работы-то… маеты-то сколько, черт побери, – подумал он. – Сколько волнений… ну, что бы этим стервецам попросту не убраться из нашей системы, а? Неужто нам вправду придется ввязываться в войну? Еще неизвестно, чем их родная система ответит на удар: поди их пойми, эти неземные формы жизни! Кто знает, что у них на уме?»

– Меня смущает одно, – со вздохом признался он. – Их ответные действия.

– Переговоры с ними, по-видимому, невозможны, – заметил генерал Томпкинс, – а значит, выбор у нас небогат.

– Тогда валяйте. Валяйте, задайте им, – решил Макс, оглядываясь в поисках питьевой соды.

– На мой взгляд, ход разумный, – подтвердил генерал Томпкинс.

Гражданские советники, сидевшие напротив, согласно склонили головы.

– Да, вот еще крайне странные новости, – спохватился один из них, передав Максу бланк телеграфной депеши. – Из Федерального суда штата Калифорния сообщают: Джеймс Брискин только что подал против вас иск с требованием немедленного исполнения, утверждая, что по закону вы не имеете права занимать пост президента, поскольку не избраны таковым.

– То есть поскольку за меня не голосовали? – ахнул Макс. – Только поэтому?

– Да, сэр. Брискин обратился к Федеральному суду с просьбой принять решение по данному делу и в то же время объявил о намерении баллотироваться в президенты сам.

– ЧТО?!

– Брискин требует, чтоб вы не просто вышли на выборы, но состязались в предвыборной гонке с ним лично. Очевидно, при его-то популярности рассчитывая…

– Тьфу, пропасть! – в отчаянии воскликнул Макс. – Нет, как вам это нравится, а?

Никто не ответил ни слова.

– Ладно. Как бы там ни было, у нас все решено, – проворчал Макс, осененный новой идеей. – Вы, военные, займитесь всерьез кораблями пришельцев, а мы тем временем… а мы тем временем нажмем на рекламодателей Брискина, на это самое пиво «Рейнлэндер» и «Калбест электроникс», экономическими средствами. Пусть-ка они его и приструнят.

Собравшиеся за длинным столом закивали. Шорох укладываемых в портфели бумаг возвестил о временном завершении совещания.

«Этот клоун рассчитывает на несправедливое преимущество, – мысленно успокоил себя Макс. – Как мне с ним соперничать, если борьба неравна? Если он – Джим-Джем, личность известная каждому, телезвезда, а я – нет? Нет уж, дудки, так дело не пойдет. Пусть выдвигается, пусть, только ничего хорошего ему это не принесет. Не побьет он меня. Не доживет до победы».

За неделю до выборов «Телскан», межпланетный институт, изучавший состояние общественного мнения, опубликовал результаты последних из проведенных опросов. Прочитав сводки, Максимилиан Фишер помрачнел, как никогда в жизни.

– На, полюбуйся, – буркнул он, перебросив сводку кузену, Леону Лайту, адвокату, недавно назначенному им на должность генерального прокурора.

Ясное дело, его показатели стремились к нулю. Выборы Брискин выиграет легко и непринужденно.

– Ну и ну, – удивился Лайт.

Разжиревший, не уступавший корпулентностью Максу, многие годы удерживавший за собой одну из резервистских должностей, он давным-давно отвык от каких-либо физических упражнений, и новая работа оказалась для него тяжела, однако из родственной преданности Лайт от нее не отказывался.

– Это все потому, что у него телевизионных каналов куча? – уточнил он и надолго присосался к банке с пивом.

– Нет, потому что у него пуп светится в темноте! – съязвил Макс. – Разумеется, все дело в телеканалах, недоумок: они ж день и ночь пашут, трезвонят – образ ему создают! – пояснил он и, помрачнев, ненадолго задумался. – Клоун… нет, может, рыжий парик для телеведущего и хорош, но для президента не годится, это уж точно.

Окончательно приунывший, он замкнулся в себе, умолк… однако самое худшее поджидало его впереди.

Тем же вечером, ровно в девять, на всех каналах Джим-Джема Брискина стартовал семидесятидвухчасовой телемарафон, крупномасштабный завершающий штрих, возносящий его к пику популярности, к верной победе.

Передачу Макс Фишер смотрел из президентской спальни Белого дома, сидя в кровати, в самом пасмурном расположении духа, невзирая на полный поднос всевозможных вкусностей под рукой.

«Ох, этот Брискин!» – уже в миллионный, наверное, раз с яростью думал он.

– Вот, – кивнув в сторону телевизора, буркнул он кузену, генеральному прокурору, устроившемуся напротив в покойном кожаном кресле, – полюбуйся, что вытворяет… умник!

– Безобразие, – промямлил Леон Лайт, жуя чизбургер.

– А вещает, знаешь, откуда? Из дальнего космоса, из-за орбиты Плутона. С самой далекой станции… куда твоим субчикам из ФБР не добраться даже за миллион лет!

– Доберутся, – заверил его Леон. – Я им велел взять его непременно: мой, говорю, кузен, президент, лично распорядился…

– Однако возьмут его еще не скоро, – заметил Макс. – Нерасторопен ты, Леон, дьявольски, проворства тебе не хватает! Слушай, чего скажу по секрету. Я отправил туда корабль, линкор «Дуайт Д. Эйзенхауэр». Экипаж готов сбросить на них яичко. Устроить им большой «бум», как только я дам команду…

– И правильно!

– А у меня, понимаешь, язык ее отдать не поворачивается, – закончил Макс.

Телемарафон на глазах набирал обороты. Едва отзвучали важнейшие новости, лучи прожекторов выхватили из полумрака красавицу Пегги Джонс в блестящем, обнажающем плечи платье, ленивой походкой, сверкая глянцем волос, вышедшую на сцену.

«Ну вот, – невольно сев, оживившись, подумал Макс, – на очереди высококлассный стриптиз в исполнении высококлассной девицы». Возможно, не настоящий стриптиз… однако оппозиция, Брискин с командой, определенно обратила себе на пользу и секс. Даже кузен Макса, генеральный прокурор, сидевший напротив, прекратил жевать чизбургер: смолкшее чавканье возобновилось не меньше чем через пару секунд.

Тем временем Пегги с экрана запела:

Джим-Джем, Джем-Джим
Всеми любим,
Всюду о нем говорят!
Рыжий парик,
Острый язык,
Джим Брискин – наш кандида-ат!

– О, Господи, твоя воля, – застонал Макс, однако…

Однако поющая так прекрасно подчеркивала каждое слово немудреной предвыборной песенки каждым дюймом изящного, стройного тела!

– Так. Свяжусь-ка я с «Дуайтом Д. Эйзенхауэром», да поскорее. Пусть приступают, – решил он, не сводя глаз с экрана.

– Не робей, Макс! – подбодрил его Леон. – Знай, я вынесу решение, что ты действовал строго в рамках закона, на этот счет можешь не волноваться!

– Дай сюда вон тот красный телефон, – велел Макс. – Защищенная линия, только для совершенно секретных указаний Верховного главнокомандующего! Неплохо, а? – похвастал он, принимая от генерального прокурора ярко-алый аппарат. – Позвоню генералу Томпкинсу, а он передаст приказ на борт корабля. Жаль, Брискин, жаль, – добавил он, в последний раз взглянув на экран, – но ты сам виноват. Нечего было фокусничать: ишь, выборы ему подавай!

Тем временем девица в серебристом платье отпела свое и ушла, а на ее месте появился сам Джим-Джем Брискин. Макс на секунду замешкался.

– Привет, привет, дорогие мои товарищи! – заговорил Брискин и поднял руки, прося тишины.

Загодя записанные на пленку овации – уж Макс-то знал, что никакого зала со зрителями там, в дальнем космосе, нет, – ненадолго утихли и вновь загремели в полную силу. Брискин, приятельски улыбаясь в камеру, терпеливо ждал их завершения.

– Надувательство, – проворчал Макс. – Публика-то фальшивая! Хитер, стервец, хитер, и штаб у него дело знает. Готов спорить, его популярность растет как на дрожжах!

– Точно, Макс, – согласился генеральный прокурор. – Растет с каждой секундой.

– Товарищи, – серьезно, без тени улыбки начал Джим Брискин с телеэкрана, – думаю, все помнят: поначалу мы с президентом, Максимилианом Фишером, превосходно поладили.

Макс замер, так и не сняв с рычагов телефонной трубки: Джим-Джем говорил сущую правду.

– Но затем, – продолжал Брискин, – разошлись во мнениях по вопросу власти. Верховной власти и злоупотребления ею. Для Макса Фишера пост президента – всего-навсего инструмент, орудие удовлетворения его собственных, личных амбиций. Нет, я искренне верю, что во многих отношениях его стремления и цели вполне благородны: Макс в меру сил старается поддерживать заданный «Уницефалоном» политический курс… однако какими средствами? Средства – это уже совершенно иной вопрос.

– Вот! Полюбуйся, Леон, послушай, – проворчал Макс, а про себя подумал: «Что бы этот клоун там ни говорил, я службу не брошу и никаких помех не потерплю. Исполню служебный долг до конца. Стал бы он президентом, как я, – сделал бы то же самое».

– Закон, – вещал Брискин, – должен блюсти даже президент. Сколько бы у него ни было власти, власть вовсе не ставит его над законом. Закон превыше всего, – объявил он, подчеркнув сказанное многозначительной паузой. – Однако, как мне известно, в эту минуту ФБР, согласно прямому приказу ставленника Макса Фишера, Леона Лайта, предпринимает попытки закрыть мои телестудии, заткнуть мне рот. Таким образом, Макс Фишер вновь злоупотребляет властью, превращая органы охраны правопорядка в орудие удовлетворения личных…

Макс поднял телефонную трубку.

– Помначштаба генерала Томпкинса по связи, – немедля откликнулись на том конце провода. – Слушаю вас, господин президент.

– Помнач… чего? – переспросил Макс.

– Командующий службой связи при штабе генерала Томпкинса, армия 600-1000, сэр. Нахожусь на борту «Дуайта Д. Эйзенхауэра», говорю с вами через ретранслятор на орбите Плутона.

– А, да, – кивнув, промычал Макс. – Вы там держитесь наготове, ясно? Ждите распоряжений.

Умолкнув, он прикрыл микрофон трубки ладонью.

– Послушай, Леон, – зашептал он кузену, прикончившему чизбургер и принявшемуся за клубничный коктейль, – как я приказ-то отдам? Выходит, Брискин на мой счет кругом прав?

Звучно рыгнув, Леон постучал себя кулаком в грудь.

– Прошу прощения… Что значит «как»? Скажи слово Томпкинсу, и все дела.

– Возможно, – продолжал Брискин с экрана, – говоря с вами, я ежеминутно рискую жизнью, поскольку – давайте смотреть фактам в лицо – наш президент ради достижения целей не погнушается даже убийством. Такова политическая тактика любой тирании, а именно тирания и зарождается сейчас, на глазах у всех, в нашем обществе, подменяя собою разумное, бескорыстное управление «Уницефалона 40-Д», гомеостатической системы решения задач, сконструированной, собранной и приведенной в действие стараниями величайших умов современности, гениев, посвятивших жизнь сбережению лучших традиций нашего прошлого. Превращение всего этого в единоличную тиранию – факт, мягко выражаясь, прискорбный.

– Ну вот, – негромко проговорил Макс. – Вот моим планам и крышка.

– С чего бы это? – удивился Леон.

– Ты что, глухой? Он же обо мне, обо мне толкует! Меня величает тираном! Гос-с-споди… – С этим Макс хлопнул трубкой красного телефона о рычаги. – Опоздал я. Прохлопал момент. Как ни противно, но… дьявол, теперь все это только подтвердит его правоту!

«Положим, я-то в любом случае знаю, что Брискин прав, – подумал он, – но знают ли об этом люди, народ? Нет, выставлять себя перед ними тираном нельзя ни за что. Им ведь нужно равняться на президента, уважать его, чтить, а я… Неудивительно, что у меня в сводках „Телскана“ такой бледный вид! Неудивительно, что Джим Брискин решил дать мне бой, как только услышал о моем президентстве! Похоже, знают они, что почем, чуют, чего я стою, чуют, что Джим-Джем говорит чистую правду. Не президентского я калибра особа. Не гожусь для такого поста».

– Слушай, Леон, – заговорил он, – расправлюсь-ка я с этим Брискином все равно. Расправлюсь и сразу уйду в отставку. Таков будет мой последний президентский приказ.

С этими словами он вновь поднес к уху трубку красного телефона.

– Прикажу изничтожить Брискина, а там пускай президентом становится еще кто-нибудь. Любой, кто ни пожелает. Хоть даже Пат Нобль, или ты… плевать! – прорычал он, с трудом попадая пальцем в отверстия диска. – Эй, помнач… как тебя там! Давай, давай, отвечай! А ты, Леон, оставь мне коктейля: по справедливости, половина моя!

– Оставлю, не сомневайся, – верноподданнически заверил его Леон.

– Да что они там, оглохли? – буркнул Макс в телефонную трубку и умолк, дожидаясь ответа.

Телефон оставался нем.

– Что-то со связью не то, – сообщил Макс Леону. – На линии глухо. Должно быть, опять эти пришельцы…

Тут он заметил, что экран телевизора тоже погас.

– Да что происходит-то? Что за фокусы… кому это вдруг со мной шутить вздумалось? – испуганно озираясь, забормотал он. – Ничего не пойму!

Леон, стоически потягивавший молочный коктейль, лишь недоуменно пожал плечами в знак того, что тоже не знает ответа… однако его мясистые, вислые щеки побледнели как мел.

– Поздно, – вздохнул Макс. – Опять меня опередили, Леон. Похоже, я нажил себе врагов куда могущественней, сильней нас с тобой… и даже не знаю, кто они таковы.

Повесив трубку, он надолго умолк, замер в ожидании, не сводя глаз с безмолвного, темного телеэкрана.

– Сводка псевдоавтономных новостей, – внезапно раздалось из динамика телевизора. – Ждите начала, не отключайте приемников.

Все вокруг разом умолкли. Джим Брискин, переглянувшись с Эдом Файнбергом и Пегги, вновь устремил взгляд на экран.

– Товарищи! Граждане Соединенных Штатов Америки! – все с той же внезапностью заговорил механический, безликий голос из динамика телевизора. – Междувластие завершилось. Положение дел возвращается к норме.

Те же слова, отпечатанные на бумажной ленте, плавно прокручиваемой перед объективами телекамер в Вашингтоне, округ Колумбия, поползли от края к краю экрана. «Уницефалон 40-Д», подключившийся к коаксиальному кабелю, воспользовался законным, традиционным правом и в обычной манере прервал все другие трансляции. Звучавший из динамика голос синтезировали вербализационные агрегаты, органы речи электронной гомеостатической системы.

# Примечания

1

Уильям Хогарт – известный английский художник XVIII века, автор многочисленных сатирических гравюр и живописных полотен. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

«Чаек» – в США одно из жаргонных названий марихуаны.

3

Известный немецкий врач, иммунолог, бактериолог и химик, основоположник химиотерапии, создатель сальварсана – лекарства от сифилиса на основе мышьяка. «Волшебной пулей» он называл свою мечту, препарат, который при введении в организм самостоятельно находит и убивает возбудителя болезни, не причиняя вреда больному.

4

Здесь и далее – производные от слова fluke (слепой случай, везение).

5

Вымышленное детское ругательство, не имеющее определенного смысла, но звучащее довольно грубо.

6

Астрономическая единица – единица измерения расстояний в астрономии, примерно равная среднему расстоянию от Земли до Солнца. В настоящее время считается равной 149 597 870 700 метрам.