Светлана Азарова
ДОМ ПРИЗРЕНИЯ

Часть 1. А.

Немного странно оттого,

Что знаю наперёд:

Так часто гибель одного

Другому жизнь даёт.

Глава 1. Как всё начиналось.

(о том, как важно не унывать из-за того, что родился не в том месте и не в то время)

Дурной славой пользовался этот дом на самом верху Сиреневой улицы. И хотя дряхлые деревянные стены по весне утопали в душистых зарослях сирени, давшей название местечку, а разноцветные кисти, плотные, упругие, в ясные дни бережно прислонялись к мутному стеклу старенькой веранды и мягко гладили его в дни майской грозы, стараясь не повредить, но вытереть, люди стороной обходили покосившийся забор, который окружал когда-то сверкавшее чисто вымытыми окнами жилище.

Дом имел два этажа, но казался карликом, убогим инвалидом на фоне остроконечных зданий из кирпича и стекла, песчинкой среди песчаных замков (ведь что есть стекло и кирпич, как не песок, лишь принявший иную форму?).

Когда солнце пекло особенно сильно, с его вышедших из пазов рассохшихся дверей сосновыми чешуйками облетали хлопья потрескавшейся краски. Покорёженные от частых дождей ставни хлопали на ветру с таким звуком, что казалось, будто где-то неподалеку рушился один из многоэтажных соседей старика. Веранда, откинувшись назад, тяжело охала на западном ветру, грозя вот-вот рассыпаться, и стонала на холодном восточном – приступом радикулита ей сводило давно сгнившие балки.

Но старый дом не сдавался. Словно вояка в шрамах, он лихо, бесстрашно и с презрением взирал снизу вверх на блестящие равнодушные иллюминаторы высоток подбитым чердачным окном, иногда презрительно сплёвывая голубями, давно и прочно поселившимися в его голове, – старыми друзьями, единственными, кто добровольно и без нужды согласился с ним остаться.

Дом знал поимённо всех, кто когда-то в нём обитал. Он видел, как землю на дороге, утоптанной множеством лошадей, сменила брусчатка, которую через несколько десятков лет застелили блестящей асфальтовой тканью. Ещё младенцем он радостно встречал восход солнца, пока небоскрёбы не столпились на границах его колыбели, высокомерно разглядывая деревянное неуклюжее строение из-под облаков. И тополь под окном, теперь уже изъеденный дуплами и разбросавший миллионы потомков по всей Сиреневой улице, рос на его глазах, а дом сутулился и оседал, грозя вот-вот опереться на своего всё ещё зеленого, но уже порядком полысевшего соседа.

Дом старился по мере того, как целые поколения сменяли друг друга, впрочем, как и эпохи; он видел, конечно, больше горя, чем радости, ведь радости в мире вообще очень мало, да и распределена она неравномерно и несправедливо: на всех её, говорят, не хватает – кому повезёт, кому нет. Счастливцы пьют её кувшинами и бочками, купаются в ней, стирают грязное белье, своё и чужое, перемывают чьи-то косточки, в общем, расходуют радость неэкономно и небрежно; несчастным же достаются жалкие капли, обычно нечаянно пролитые более удачливыми, а кто-то безрадостно живёт всю жизнь, правда, вовсе этим не тяготясь, поскольку, никогда не зная настоящей радости, вполне можно обойтись и без нее. Хуже, если хотя бы капля попадёт на язык, тогда пиши пропало, ведь обычно с ума сходят вовсе не от горькой жизни, а от тоски по счастливому прошлому.

Трудно вообразить, но раньше радости было больше, это дом помнил точно, ведь в былые годы он звенел на всю улицу не старческим кашлем и натужным кряхтением, а детским смехом. Теперь же в обветшалых затхлых комнатах стояла только гулкая тишина, которая лишь изредка прерывалась слабым младенческим писком, впрочем, весьма непродолжительным.

Дом тогда имел всё, что только можно пожелать, но дети в нём отчего-то не приживались. Хилые ростки гибли, не успев поднять голову от земли, чтобы потом снова попасть в неё и продолжить бесконечный круговорот жизни.

В течение шести лет из чрева дома вынесли в разное время шесть маленьких аккуратных гробиков, в которых, словно восковые куклы, лежали младенцы.

«Наглотались воды при купании», – так всем, утирая слезы абсолютно сухим платком, говорил безутешный отец, ни разу не вызывавший повивальную бабку. Жена всегда разрешалась от бремени (не столько её, сколько супруга) в верхней восточной спальне для гостей. Заботливый муж неблагодарной женщины собственноручно перенёс туда из чулана самую лучшую из худших кровать с разъехавшимися ножками (ножки были сломаны ещё во время медового месяца, но после него иных повреждений, увы, данный предмет мебели больше не получал) и белоснежные, хотя очень старые простыни (он всегда заставлял жену кипятить даже половые тряпки, поэтому коврик возле двери соперничал чистотой с первым снегом, хотя изначально имел игривый красный цвет. Но папенька вообще не любил ничего выбивающегося за рамки приличий, поэтому дом потерял не только весёлый узор ковра, но и приобрёл четкую геометрию тщательно убранных комнат, до блеска натёртых полов и педантично расставленных по цвету и размеру книг в библиотеке).

Отец купал младенцев сам, пока мать, слабая после произведения на свет очередного пищащего комка, трясущего ножками и ручками и захлёбывающегося криком, лежала в комнате на полу, чтобы не запачкать белоснежных простыней, за чью сохранность супруг беспокоился больше, нежели за здоровье жены и, уж конечно, детей.

Скорее всего, следующая крошечная, будто игрушечная, сосновая коробочка, укрытая носовым платочком, который всё равно пора было выбросить, тоже нашла бы очередного постоянного жильца, но случилось так, что забитая, вечно беременная, робкая женщина впервые подняла руку, а вернее, обычный кухонный мясной топорик с красной ручкой, так кстати оказавшийся поблизости, на своего драгоценного супруга.

Что уж там случилось, никто не знал. Может быть, встала не с той ноги, может быть, так повлияло полнолуние, ведь всем известно, как слабый пол подвержен разнообразным циклическим влияниям. Или, может быть, она наконец задумалась над тем, так ли велика разница между «бесплодна» и «бесплотна», как это кажется? Ведь какие ещё могут причины тому, что жена убила собственного мужа, да ещё и так хладнокровно? И к удивлению многих, знавших эту тихую женщину, она даже не промахнулась. Трепетного отца и заботливого супруга похоронили с улыбкой изумления на красивом, порочном лице: настолько он не ожидал того, что эта хрупкая тонкокостная куколка из шёлка (сейчас порядком побитого молью скотского отношения) и фарфора (местами потрескавшегося от неосторожного обращения) когда-нибудь сможет хотя бы повысить на него голос. Газетные полосы три дня твердили об этом происшествии как о неслыханном деле, ведь это едва ли не единственный случай, когда на сотню убитых жён пришелся один мужчина.

В эти неспокойные дни дом, как вздорного старика, по самый чердак укутали газеты, ведь забирать почту было некому. Если бы он мог, то с удовольствием сжёг бы их внутри себя, в камине с забитой птичьими гнёздами трубой, но дом больше не имел хозяйских рук, и поэтому молча страдал, рассматривая уцелевшими оконными стеклами затейливые выдумки городских писак: «Вчера вечером трагически погиб самый завидный бывший холостяк нашего города»; «Убийца машет топором: куда смотрит власть?»; «Смерть на пороге. Компания по изготовлению лестниц, дверей и гробов «Светлая дорога на небеса» по индивидуальному заказу отрицает свою причастность к гибели известного ловеласа»; «Стоит ли разбитое сердце разбитой головы? Правда и мифы о дамском угоднике, в этот раз не угодившем своей даме».

О том, что дочь уважаемого человека, Агния Куммершпик, убила своего мужа, жители городка узнали не из газет. Газеты вообще отстают от жизни, готовят на завтрак несвежие новости, такие, о которых ещё вчера знала даже последняя глухонемая нищенка.

– Вы слышали, что натворила эта Куммершпик? – подавая обильный ужин, спрашивала жена мясника у своего супруга, дрожа от возбуждения третьим вторым подбородком. Надо сказать, что женщина была на редкость сварлива, обладала вздорным нравом, неутомимым языком, тяжёлой рукой и беспредельной любовью к круглым зелёным овощам.

–Мгм? – вопросительно поднимал бровь мясник, отряхивая усы от квашеной капусты.

– Зарубила мужа или кем он там ей приходится. Сначала отравила, потом зарубила. Или задушила, потом покромсала на кусочки. Такой красавчик был, светлая ему память, но, конечно, – торопливо поправилась хозяйка, заметив тяжёлый взгляд супруга, остановившего ложку с борщом на полпути ко рту, – странный: связался с простолюдинкой, а сам ведь знатного рода.

– Ого? – усомнился мясник, толстыми пальцами разламывая мозговую кость.

– Клянусь всеми непорочными святыми и их детьми! – женщина размашисто потыкала себя в область плеч и места, где у обычных людей находится талия. – Чтоб мне сдохнуть, не сойти мне с этого места, если вру, мне об этом Плюшка, соседка ихняя, говорила, а она брехать не станет! То ли он принц, то ли бухгалтер, но важная шишка!

– Ну? – удивился мясник, с аппетитом облизывая пальцы, по которым тёк обильный бурый жир и серовато-жемчужное мозговое вещество.

– И не говори, – мясничиху разбирало раздражение, причину которого она вряд ли могла понять. – Что он мог найти в простушке? Добро бы красавица, так нет – кошка рыжая: ни ума, ни фасона.

– Угу, – согласился мясник, приступая к запечённой бараньей ножке, утопленной в тушёной капусте.

– А ещё говорят, – слова вырывались из болтливого рта супруги, словно птицы, спешащие из клетки на волю. – Что она, Агния эта, брюхатая опять: вот-вот разродится. И что за щенок от паршивой суки появится? Задушить его надо вместе с матерью в колыбели.

– Ага, – кивнул покладистый мясник и, сыто откинувшись назад, громко рыгнул.

Таинственное происшествие породило в ближайшее воскресенье во время обедни немало сплетен среди прихожан. Они толковали и перетолковывали, смаковали и отрыгивали всё новые и новые подробности, от которых дыбом вставали волосы даже у видавших виды злодеев. О смерти несчастного супруга жестокой женщины судачили долго, вплоть до четверга следующей недели, когда лошадь градоначальника, выезжавшего из трактира, случайно не наступила на главу городских ищеек, спящего в канаве в обнимку с тучным старцем в грязной рясе, хозяином множества церквей города, который славился не только могучей статью, но и необычайного оттенка сизо-багровым носом. Впрочем, оказалось, что градоначальник обнимал мертвеца, ведь осилить ведро чистой водки не под силу даже святому духу, что уж говорить о его слуге. Однако это уже совсем другая история, которую открыто не обсуждали, а медленно, со вкусом обсасывали за закрытой дверью и задёрнутыми шторами: варево под крышкой всегда слаще. Поэтому судачить об этом событии было вдвойне приятно, гораздо приятнее, чем обсуждать судьбу очередной дурочки, не сумевшей вынести свалившегося на неё счастья семейной жизни.

Об убийце все забыли, впрочем, как и о дочери преступницы, девочке Нежине, которая родилась уже в городской тюрьме в тёплый весенний вечер, когда запахи жизни за решетчатым окном были особенно густы и сильны, а не по сезону горячий ветер гонял по улицам тополиный пух, сминая и сворачивая его в лёгкие воздушные шары, над которыми косо и лениво висела солнечная пыль, едва шевелящаяся от зноя.

Когда матери дали в руки туго запеленатый сверток, который даже не пищал, – настолько слабым оказался ребенок, рождённый до срока, – измотанная, истаявшая женщина успела лишь дать девочке имя, прежде чем последний лёгкий вздох сорвался с её искусанных в кровь губ, обмётанных родовой лихорадкой.

– Какая …нежная, – слабо улыбнулась Агния Куммершик, та самая Агния из добропорядочной и благонадёжной семьи, юная Куммершпик, которая недрогнувшей рукой зарубила отца малютки, сейчас бессмысленно глядевшей прямо в глаза матери. И, словно выполнив последнюю трудную работу, её душа лёгкой бабочкой улетела на волю из этих унылых, душных стен. А рождённая девочка осталась, и вместе с ней осталось её чудное имя – единственное, что отличало ребенка от других приютских детей, лежавших в металлических кроватках с сеткой, касавшейся пола.

– Глупая кличка для глупой девчонки, – ворчала старая нянька, рассматривая головку младенца с золотым пухом на затылке. – Ишь какая круглая, как тыковка. Такие завсегда дураками вырастают – мозгам там и закрепиться негде: всё о стенки бьются.

В те далёкие времена, когда собственный голос Нежины звучал куда громче, чем голоса окружающих, то есть когда девочка была настолько маленькой, что больше походила на толстое розовое полено, чем на человека, она смирненько лежала в своей старой детской кроватке и с любопытством смотрела по сторонам, ещё не зная, что отличается от других розовых полешек, и не в лучшую сторону. Не каждому при рождении суждено стать ребёнком убийцы. Гораздо удачнее было бы родиться дочерью воровки, особенно воровки мужских сердец: такие дети необыкновенно красивы и в жизни не пропадут; или выползти из трепетного и нервного чрева очарованной и одураченной дочери какого-нибудь приличного горожанина: такие обычно принимают деятельное участие в жизни побочных шиповниковых ветвей своего наивного розового куста. Но вот принять на себя клеймо материнского греха – хуже и быть не может.

Как правило, такие дети не выползают из колыбели живыми. От греха подальше няньки кое-что подсыпают им в рожок, считая, что дурное семя надо выпалывать, пока оно не вытянулось. Но Нежина была таким забавным ребенком, так серьёзно глядела большими серыми глазами, что у старой и не склонной к сантиментам няньки дрогнули сердце и рука, готовая вот-вот высыпать бурый порошок в молоко. И девочка осталась жить, хотя няньки и старались держаться на расстоянии – от греха подальше – чужое несчастье, как известно, заразительно.

Несмотря на то что малышами никто не занимался, они росли относительно бодрыми и крепкими, – к этому побуждала необильная здоровая пища (овсянка «Кровь с молоком»: пригоршня крупы на чан воды, щепотка соли, 10 граммов топлёного сала по воскресеньям да и бидончик молока на стол директрисе, страдающей малокровием, но при этом обладавшей отменным аппетитом и розовым цветом лица; суп «Божья благодать»: чан воды, куриная кость, пригоршня овсяной крупы, щепотка соли, вкушать с молитвой и розгами; рагу «Детская радость»: щепотка соли, овсянка, чан воды, прошлогодняя капуста; перемешать и настаивать в течение получаса, за который самая беззубая надзирательница успевала доесть свою поджаристую баранью котлетку), качество которой приятно компенсировалось количеством грязи в помещении, постоянным холодом и равнодушием нянечек.

Слабые дети погибли сразу: кто-то, непривычный к кипятку, сварился во время купания, когда нянечка не проверила температуру воды (собственно, она и не подозревала, что должна это делать) и посадила ребенка в раскалённый металлический таз; кто-то задохнулся, пытаясь спрятать в самом надёжном месте – во рту – невесть откуда взявшуюся блестящую бусину; кого-то забыли на прогулке зимой, в метель, и нашли уже утром маленький снежный холмик возле двери. Всё это было. Но нянечкам ничего не угрожало: они всегда могли надеяться на помощь и участие доброго доктора Бармалита – высокого тощего мужчины с лихо подкрученными наверх гусарскими усами (именно так был завит штопор, которым нянечки и доктор активно пользовались после обязательной рутинной поверки) и золотыми зубами, количество которых год от года росло, и иногда казалось, что их число давно перевалило за положенное каждому человеку и уже достаточно приблизилось к акульему.

Оказывалось, что эти недолговечные дети давно и тяжело болели, и, что естественно, тихо и мирно умирали по вполне логичным причинам, после чего, собственно, у доктора и появлялся очередной блестящий клык, резец или моляр.

«Бог дал, бог и взял», – заключал доктор, ловко поворачивая в руках очередное крохотное затвердевшее тельце, и бросал его, словно полено, в груду других сгоревших от лихорадки или холода младенцев.

Дети считались слишком мелкой монетой, на которую не было принято обращать внимания, медяками, которые не жалко и выкинуть, и потерять, и отдать нищим. Правда, многие бедные семьи так не думали, складывая из таких медяков целые состояния. Но большинство не придавало значения мелким монеткам, чеканя всё новые и новые, пока уже выпущенные тихо лежали, холодные и безмолвные, в ряду таких же неприкаянных бесценных медяшек.

Но Нежине повезло. Тихая, не привлекавшая внимание девочка выжила вопреки нежной заботе нянек и внимательному надзору врача и отправилась из дома малышей в сиротский приют. Тут не бывает иначе: или кладбище, или приют. И неясно, что из этого хуже. Многие считали эти места равнозначными и одинаково безысходными. Другие думали, что выход один, и он закономерен и очевиден: просто дети могли пойти туда короткой дорогой, а могли сначала немного задержаться в приюте. Последние заслуживали, по общему мнению, большего уважения, ибо страдания всегда считались привилегией святых, перед которыми в этом городе преклонялись и благоговели. Но тех малышей, которые смогли вопреки всему дожить до совершеннолетия, преждевременно распустившись и созрев до срока, уже боялись и люто ненавидели, поскольку жестокая среда забирала у них последнее дыхание человечности, а из зверят, как известно, вырастают только звери, не считая, конечно, налоговых инспекторов.

Но и звери, и люди обладают памятью. Обычно в трудные времена костер воспоминаний греет не хуже настоящего. А иногда бывает так, что человек сам создаёт себе иллюзию прошлого, если в этом прошлом ничего хорошего не случалось. Сознание человека нуждается в памяти о минувшем, причём хорошей памяти, иначе его душа замерзает, ведь ей нечем себя согреть.

Нежина плохо помнила дом малышей, поскольку эту память ей не хотелось бы навсегда оставить с собой, но встречу с Агатой она не забыла бы никогда.

В детский дом ребят привезли зимой, в лютый холод, и пока небольшая стайка насмерть замёрзших малышей разматывала друг на друге тёплые там, где не было дыр, шерстяные платки, перешептываясь, вытирала блестящими в свете тусклых ламп рукавами озябшие носы, потёкшие в тепле, словно весенние ручьи, и тихонько оттаивала в темноватом коридоре с закрытым камином, который слабым светом разгонял коварную, настороженно затаившуюся тьму, по лестнице кубарем скатилась она – темноволосая, темноглазая, с грязными пятнами на лице девочка – Агата – единственное существо, долгие годы приносившее, как казалось Нежине, луч солнца в этот дом печали.

Дети замерли. Ведь именно так нянечка, ругаясь за очередные мокрые штаны, описывала чертей, которые приходят за непослушными и неаккуратными детьми. От этого дети плакали еще больше, соответственно, увеличивая в геометрической прогрессии количество мокрых штанов и крепких подзатыльников.

По напряжённой фигуре Агаты было видно, что она будет до последнего отстаивать занятую территорию, чтобы место не досталось чужакам. Так коты настороженно работают ноздрями, прежде чем впиться когтями в глаза противника. Поэтому вполне логичным кажется и то, что Агата, пыхтя, прошлёпала на толстых ножках прямо к стоящей впереди Нежине и, ничего не говоря, ударила её по щеке. Дети прижались друг к другу и задрожали. Кто-то заплакал. Но Нежина уже знала, что за себя нужно стоять, особенно, когда дело касалось вещей, которые затрагивали её сердце или гордость, и не дала бы спуску самому чёрту, поэтому изо всех сил толкнула Агату так, что та приземлилась прямо на толстенькую попку и запыхтела, как ёж.

– Мисс Агата, мисс Нежина, несносные девчонки! – мадам Гортензия, старшая воспитательница, англичанка по происхождению (хотя из английского у нее был только постоянный насморк и маленькая фляжка разбавленного джина, который обычно заканчивался прежде, чем сухая старая дева успевала прийти в благодушное настроение), строго выговаривала малышкам, которые, насупив носики и сжав крошечные кулачки, напряжённо смотрели друг на друга, но не ревели. – Вот и прекрасно! Вы обе наказаны. Без ужина ночуете в классной комнате. Я попрошу сторожа принести вам матрасы.

В этот день девочки спали в разных углах промёрзшей классной комнаты, в которой постоянно что-то шуршало и скрипело снаружи и внутри.

На следующий день, за завтраком, Агата ловко подставила подножку неуклюжей Нежине, и когда последняя вскочила, вытряхивая из волос хлебные крошки, то немедленно поскользнулась на разлитом жиденьком какао из желудей и шлёпнулась в лужу вместе со старшей воспитательницей, кинувшейся на помощь. Улыбка с лица проказницы сползала по мере того, как ширилась дыра на клетчатой юбке побагровевшей англичанки, за которую уцепилась бросившаяся на обидчицу Нежина. В эту ночь матрасы девочек оказались почти рядом.

На следующий день, когда Агата приклеила Нежину к стулу, а та подняла такой вселенский вой, что мирно спавший в подсобке сторож Феррул Пунт упал с кровати и сломал указательный палец на правой руке, случайно застрявший в пивной бутылке, ненароком оказавшейся возле его кровати, а старшая воспитательница обрила Агату наголо, поскольку остатки клея, вылитого Нежиной на голову Агаты, не желали покидать курчавые жесткие волосы девочки, матрасы лежали рядышком, тесно прижавшись друг к другу в холодной комнате, впрочем, как и девочки, слабо отсвечивая в темноте свежебритыми макушками (разозлённая воспитательница в наказание состригла дочиста и роскошные рыжие кудри малышки Нежины).

Именно с этих пор между двумя столь непохожими девочками и зародилась крепкая дружба, которую люди обычно проносят через всю жизнь.

Глава 2. Интернат.

(о том, что не всегда неубивающее делает сильнее)

– Поросёночек! Где же ты, сладкая?

«Пожалуйста, уйди. Просто пройди мимо».

– Свинка! Я всё равно отыщу твою розовую жирную задницу!

«Уходи же. Пусть ты просто меня не найдёшь».

– А вот ты где, маленькая хрюшка! Вылезай!

С этими словами, сочащимися гнусной радостью, низколобый широколицый мальчишка вцепился в растрёпанную косу десятилетней пухленькой девочки и вытащил лакомую добычу из-под стола. Девочка заверещала, упираясь слабыми ручонками в жёсткую хватку мучителя. Лицо её, будто созданное для плача, некрасиво перекосилось, как бывает всегда, когда силишься сдержать рыдания.

– Отпусти её, Рыжий Пёс! Отпусти, а то хуже будет!

Короткие пальцы со сгрызенными под корень и всё равно нечистыми ногтями лишь плотнее сжали в кулаке огненную волну волос девочки.

– Кому хуже – мне, тебе или хрюшке? Эта обезьяна – твоя подружка, поросёнок? Ну что ж, так даже интереснее. Иди сюда, черномазая! У меня и к тебе есть пара вопросов.

Рыжий стиснул и без того узкие губы так, что в уголке рта лопнула постоянно кровоточащая болячка, и прищурил зеленоватые кошачьи глаза, ресницы которых слиплись от какой-то дряни. Его покрытая россыпью ржавых пятен рука с торопливой озлобленностью приподняла девочкину голову так, что толстушка заверещала от ослепившей её на мгновение боли.

– Тебе лучше меня послушать, – от слов собеседницы веяло ледяным спокойствием.

Пёс скосил глаза: Агата уперла тонкие ручки в худенькие бока. Она ждала. Злость, готовая в любой момент прорваться наружу, огненным комом клокотала в груди девочки. Вот смуглые пальчики с розовыми ноготками сжались в крохотные острые кулачки. Чёрные волосы, словно тысячи маленьких остроклювых змеек, пружинками окружили аккуратную головку. Тёмные глаза с чёрными косточками зрачков вспыхнули зелёным и фиолетовым, как у породистого жеребёнка. Все говорило о том, что Агата не на шутку раздражена, прямое и неизбежное следствие чего Рыжий Пёс не раз испытывал на собственной шкуре.

Мальчишка хмыкнул, но опасливо попятился – с этой сумасшедшей ему иметь дело не хотелось. Однако трусливое движение не могло ускользнуть от внимательного взора Агаты – она торжествующе оскалилась, обнажив мелкие, но остренькие зубки. Рыжий Пёс машинально потер ещё не успевший зажить расквашенный нос. Да и как назло, других псов Дикой Своры рядом не оказалось. А без них связываться с этой бешеной кошкой было не с руки. Он сплюнул сквозь зубы прямо на пол и нехотя разжал руку.

Девчонка, не переставая ныть, кулем свалилась вниз.

– Ты ещё доиграешься, Неизвестная. А поросёнка я всё равно поймаю. А когда поймаю – изжарю и съем. А вот потом – берегись, за неимением свинины можно съесть и обезьянку.

С этими словами молодой джентльмен щёлкнул жёлтыми зубами и с достоинством покинул помещение вместе с неприятным запахом, исходившим от его рта и немытых ног.

Оставшаяся в комнате Агата с жалостью и лёгкой брезгливостью смотрела на плачущую Нежину, которая с тупой устремлённостью собирала волоски, вырванные из собственной косы, вдоль прожилок деревянных половиц.

Что стало с той боевой девчушкой, попавшей в интернат? Как она могла превратиться в такое ничтожество?

Это неправда, что несчастье и тяжёлая жизнь закаляют. Нежина от рождения обладала сильным духом, чугунной волей и железным характером. Иначе она бы не дожила и до своего первого дня рождения. Более того, девочка не продержалась бы и недели в объятьях Бармалита. Но, как известно, чугун хоть и твёрд, но весьма хрупок, а железо – прочный металл, но и он плавится, превращаясь в бесформенную массу, или плющится под ударами молота. Время и насилие производят перемены куда в более стойких материях, чем детские тело и душа. Нежина же была всего лишь человеком, маленькой девочкой, получавшей вместо материнской нежности бесконечные пинки и тычки от других воспитанников, гораздо сильнее и больше её. Нежестокая от природы, она пыталась дать отпор, но слабые попытки увязали в беспощадности других детей, уверенных в том, что дочь убийцы – достойная мишень в отработке подножек и подзатыльников. Мусор среди мусора. Худшая среди худших. Презренная среди презираемых. А жестокость в этом мире была единственным качеством, которое уважали и боялись.

Даже самые сильные семена не растут на камне. Хоть капля ласки, доброты и понимания смогла бы укрепить хрупкий росток, превратить его в нечто большее, но постоянное напряжение, нервное и психическое, сыграло с девочкой злую шутку. Не имея источника, откуда она могла черпать мужество, Нежина быстро истощила те резервы, которые были даны ей от рождения, и превратилась в робкое, податливое, вечно испуганное существо. В ней не было той бесшабашной отваги, той бравады, которая отличала Агату.

Нет, Нежина сопротивлялась. Она боролась и когда висела вниз головой на подоконнике со связанными шнурками руками и ногами. И тогда, когда Дикая Свора подожгла её волосы, чтобы посмотреть, будут ли они гореть и, если будут, то как долго? Она терпела тычки и плевки, отвечая на них плевками и тычками.

Да, девочка могла стоять за себя и стояла, но ровно до той поры, когда за дерзость, даже не принадлежавшую ей, псы из Дикой Своры не закрыли в холодном подвале с крысами, где Нежина просидела трое суток без еды и питья, пока её не нашла старая повариха.

После этого Нежина начала безудержно есть, словно опасаясь, что еда может опять закончиться, и это не могло не отразиться на её характере, поведении и, уж конечно, ни на внешности – девочка очень поправилась.

Однако, надо сказать, были и такие дети, которым приходилось ещё хуже. Например, Жёлтая Мэри. Такое имя она получила, потому что те синяки, которые ей доставались, не успевали проходить до момента получения новых. Или Крысоед. Его тоже заперли в подвале. Но, к несчастью, мальчика нашли не через три дня, а гораздо позже. Или Ветчинка. В семь лет Дикая Свора сотворила с девочкой такое, о чём в её возрасте знать не полагается.

Другое дело – Агата. С ней опасались связываться. Ведь неизвестно, чем мог бы закончиться даже самый безобидный разговор. В минуты радости её хрупкая фигурка больше всего напоминала одуванчик с чёрной пушистой головкой на тонкой ножке – дунь и улетит. Но стоило кому-нибудь задеть девочку, и место нежного цветка занимала разъярённая дикая кошка с острыми когтями, зубами и распушенным в злобном нетерпении хвостом.

Агату боялись. Даже взгляд её тёмных глаз внушал трепет – в них светилось нечто первобытное, безумное. В серых же глазах Нежины плескался только ужас и неуверенность. А что еще можно ожидать, если ты дочь убийцы, но таковой себя не чувствуешь?

Вы спросите: а где же были взрослые? А взрослые придерживались такого принципа – не лезть в чужой монастырь со своим уставом. Поэтому они слепли и глохли, когда входили в двери интерната, и немели, выходя из них.

Нежине оставалось только терпеть. С годами она в совершенстве освоила это искусство. И насколько её душа горела кротким свечным пламенем, настолько в душе Агаты полыхал яростный драконий огонь. Но странным образом и она смягчалась, подпадая под волны тихой нежности, исходящие от уютной подруги, до поры до времени укрощавшие её, если не сказать больше.

Они росли вместе. Агата была той опорой, которую оплетала Нежина. Она вилась возле темноволосой воительницы, считая её самым близким человеком и в глубине души надеясь, что так было и на самом деле.

И поэтому поддерживала все её начинания, даже если и не были ей по душе.

Вот и сейчас девочка пряталась, потому что Агате что-то понадобилось в комнате Дикой Своры. А ничего больше, чем терпеть и отвлекать, Нежина не умела. Отвлекать у неё получалось лучше всего. Ведь любое движение толстушки производило шум. Тем более, что она постоянно что-нибудь роняла или падала сама. Или жевала, хрустя обёрткой или крошками. Даже если она кралась на цыпочках, то казалось, что по полу шлёпает гигантская лягушка. И конечно, псы Дикой Своры не могли не заметить, когда Нежина вступила на территорию врага. Рыжий гнался за девочкой, пока остальные с насмешливостью передразнивали её движения, трясясь и корчась от смеха. Конечно, Нежина попалась. Впрочем, как и всегда. Прятаться она тоже не умела. И теперь лежала на холодном плиточном полу и рыдала от невыносимой боли – Рыжий унёс в своих грязных руках добрую половину её золотой косы.

Агата тронула девочку носком ободранной босоножки.

– Хватит валяться, вставай. Я, конечно, понимаю, что притворяться дохлой ты любишь больше всего на свете, но через минуту он вернётся, и не один. Дикая Свора уже топочет по коридору, правда, в одних носках.

От удивления Нежина даже перестала выть. Размазывая грязь с пола по пухлым щекам, она почему-то шёпотом спросила, по-прежнему икая от слёз:

– Почему только в носках?

– Правильный вопрос! – просияла Агата. – Вот!

В её руках неожиданно возник мешок, туго набитый тапочками всех цветов и размеров.

– Зачем тебе?… – спросила было Нежина, но осеклась, прислушиваясь.

В этот момент в коридоре раздалось утробное гудение, словно огромный слон обнаружил, что ему отрубили хвост. Девочки замерли. Среди гудения послышался странный квохчущий звук. Девочки испуганно переглянулись.

– Мадам Гортензия!

Только её узкое, длинное, покрытое преждевременными морщинами бутылочное горлышко в минуты ярости хлюпало и квохтало, издавая звуки подавившейся водой курицы.

– Мне кажется, нужно поторопиться, – Агата резко рванула Нежину за руку и, размахивая мешком, выпрыгнула в окно. Нежина неуклюже перевалилась через раму за секунду до того, как в комнату вбежала старшая воспитательница, шипя и размахивая руками. Из-за её спины злорадно выглядывал Рыжий и его свита – Дикая Свора.

– Куммершпик! – визгливое сопрано ударило в спину Нежины, догонявшей уже успевшую скрыться подругу. – Куммершпик, стой!

Но Нежина прибавила ходу, резво перебирая пухлыми ножками, и очнулась только в чаще леса. Лицо и руки ужасно саднило от царапин, которые девочка сначала даже не почувствовала – страх нечувствителен к боли. Рядом стояла и тяжело дышала Агата.

– В последний раз я связываюсь с тобой! Из-за тебя нас чуть было не поймали! – выпрямившись и глядя с осуждением, произнесла она.

Нежина нагнулась, тщетно пытаясь восстановить дыхание, ощущая, как тяжело и неприятно пульс бьётся прямо в ямке между ключицами. Её руки дрожали, по лбу сбегали крупные капли пота, скапливались на кончике носа и падали в сухую лесную землю.

– Но это ладно. Главное, чтобы цель оправдывала средства.

С этими словами Агата вывернула пакет наизнанку, и тапочки с плоским шумом упали на землю. Девочка довольно улыбнулась.

– У меня всё-таки будет личный монстр. В этот раз всё должно получиться.

Агата подошла к огромной куче валежника, приготовленного для зимней растопки, наклонилась, чтобы, чертыхаясь, откинуть ветки, из-под которых понемногу выползало странное создание. Вместо тела у него было три ржавых железных бочки, из боков которых торчали кривые кочерги, стащенные отовсюду, откуда только возможно. Некоторые из них отливали медью, другие – сталью, а у одной на изящно выгнутой рукояти розовел эмалевый медальон – точно такими же был оформлен камин в будуаре директрисы. Вместо головы безвольно висело ржавое ведро с зубцами грабель, примотанными на скорую руку пеньковой веревкой. Сзади из огромной дыры медленно покачивалась облезлая метла, очевидно, стащенная у сторожа.

Агата, пыхтя, начала надевать тапочки на кочерги. Потом поднялась, отряхнула колени. Гигантская сороконожка равнодушно пялилась на девочек криво прибитыми консервными банками.

Агата благоговейно прикрыла глаза, горделиво развела руки в стороны.

– Не правда ли, он прекрасен? Теперь осталось лишь оживить это чудо и покорить весь мир! Восстань, восстань, я говорю тебе!

Ржавое чудовище не шевелилось. Одна из консервных банок съехала, и казалось, что глаз чудовища косит. Агата прищурилась, гневно глядя на ржавчину, потом расслабленно улыбнулась:

– Ну конечно! Дай-ка палец.

Нежина, до этого стоявшая с открытым ртом, безропотно протянула руку.

Что-то острое пронзило кожу. Агата торопливо выдавила кровавую каплю, чтобы та рубиновой искоркой упала в пасть чудовища. При этом перемазалась сама.

– Ну вот, теперь точно должно получиться. Ты мой, только мой, – нежно шептала Агата, гладя ржавую морду чудовища так, как никогда не гладила никого в своей жизни, – мой сильный, мой славный.

Нежина едва могла узнать её: обычно острый взгляд наполнен нежностью, на коже щек играет яркий, почти лихорадочный румянец, привычно сжатые губы разомкнуты. Красивая – она стала ещё краше.

Нежина невольно залюбовалась ею. С обожанием глядя на свою умную и смелую подругу, смущённая собственной неуклюжестью и бесталанностью, она переминалась с ноги на ногу, но и не думала присесть, хотя и очень устала. С пальца на землю падали тягучие тёмные капли, но очарованная девочка, казалось, не замечала, как её кровь намокает, смешивается с землёй, образуя крошечные грязные лепёшки. Внезапное чувство облегчения наполнило её сердце и разлилось по всему телу. Казалось, вместе с кровью уходил и страх.

А тем временем Агата вскочила на сороконожку и, размахивая веткой, кричала:

– Я лучше всех! Я сильнее всех! Скоро меня будет бояться весь мир!

Она размахивала веткой и дрыгала ногами, пока ржавое чудовище не хрустнуло под чрезмерной тяжестью и не развалилось пополам. Голова откатилась в сторону. Тапочки отлетели в кусты боярышника.

– Ничего. Я сейчас его починю! – закричала Агата и нырнула за головой в заросли, оставляя за собой тотчас смыкавшиеся ветки.

Это был уже не первый монстр, которого создала девочка. Питая необъяснимую тягу к загадочным механизмам, Агата однажды собрала из часов тостер, а из тостера – швейную машину. Гордости девочки не было предела ровно до той поры, пока тостер не сшил вместе безымянный и указательный пальцы, а швейная машина не сожгла носки. Впрочем, носки принадлежали Нежине, а значит, за потерю не считались.

После этого были произведены эксперименты с куриными яйцами, из которых, как известно, при должном уходе может вылупиться василиск. И уж конечно, Агата преуспела бы и в этом начинании, поскольку петуху проще снести яйцо, чем этой девочке отказаться от своих намерений, но упорство Неизвестной в этот раз разбилось о твёрдый клюв птицы, её когтистые лапы и ещё более отвратительный, чем у девочки, характер. Но Агата не сдавалась: она начала искать своего монстра в естественной для него среде обитания: под кроватью, в тёмном шкафу, в лесу, болоте, в каморке Феррула Пунта, поскольку кто-то из воспитательниц однажды небрежно бросил, что сторож снова всю ночь вызывал ихтиандра.

Упорные поиски совершенно выбили Нежину из колеи: в силу боязливости девочка совершенно не жаждала встречи с таинственным созданием, но вынуждена была сопровождать подругу и иногда работать приманкой, потому что Агата однажды сказала, что если чудовище её увидит, то точно попадется, поскольку мимо такой горы жира, мяса и костей ни один уважающий себя монстр не пройдёт.

Но в этот раз Агата пошла по излюбленному пути изобретательства и не отказала себе в удовольствии сотворить новое чудовище, не понимая, что оно давно живет – внутри неё. И вот теперь кусты шуршали, словно в них бегала не маленькая девочка, а ожившие тапки отрастили тараканьи лапки и пытались спрятаться от ненормальной любительницы аномалий.

– Так, так, так, Куммершпик снова в деле!

На тропинке из-за кустов торчала голова мадам Гортензии и торжествующе глядела на девочку круглыми совиными глазами с припухшими веками.

– Впрочем, чего-то подобного следовало ожидать. Удивительно испорченный ребёнок.

Нежина с надеждой оглянулась на кусты, в которые ушла Агата. Но те лишь тихо качались под легким ночным ветерком.

– Куммершпик, чего ты ждёшь? Или ты не знаешь, что за свои проступки нужно отвечать? – злорадно улыбнулась Гортензия нежным оскалом хищного допотопного ящера.

– Да, нужно отвечать, – залаяли псы из Дикой Своры, догнавшие воспитательницу. Псы запыхались, но не могли пропустить упоительное зрелище – травля слабого всегда притягивает посторонние взгляды.

– А это что? – мадам Гортензия поддела носком лакированного ботинка с облупленным носом одну из растоптанных тапочек.

– Это моя, – шмыгнул носом Рыжий Пёс. Он прибежал босиком по сосновым иглам и траве, но никак не показывал неудобства. Тапочки ему нужны были скорее для бросания в цель, которой нередко становилась и сама Нежина.

– Новая затея, да, Куммершпик? – зловеще прошептала мадам Гортензия и взялась тонкими сухими пальцами за холодное ушко девочки. – Что ж, директор будет рада послушать о твоих приключениях, хотя, я думаю, и о старых она ещё не успела позабыть.

Всё это время Нежина бросала отчаянные взгляды на кусты, но те не подавали признаков жизни. Агата будто бы провалилась сквозь землю. Удивительная особенность, которая сейчас бы пришлась как никогда кстати.

– Пойдём, – мадам Гортензия повернулась и решительно зашагала к интернату. Девочка побрела за воспитательницей, влекомая сильными пальцами и болью в ухе.

Глава 3. Ель и эль.

(о том, что не стоит копошиться в грязном белье)

Утро, как всегда, не предвещало ничего доброго. Серенький декабрьский день метелью свистел за окном, злобно стучал ставнями, разбухшими от вечной сырости и потрескавшимися от постоянного холода. Ледяной ветер, воя, налетал с севера, и под его порывами давно требовавшая ремонта, мерцавшая льдом над пылью и неистребимой ржавчиной, казалось, окрасившей всё, до чего могла дотянуться беспощадной рукой разложения, кровля скрипела, грозя улететь.

В столь ранний час дети спали. Дикая свора, скуля, взбивала ногами одеяло. Агата мирно и беззвучно лежала под кроватью, чутко шевеля ноздрями изящного носа, в то время как на кровати под одеялом лежала свёрнутая из одежды и простыней человекоподобная фигура.

Спала и Нежина. Уже в который раз она уютно устроилась в месте, которое на этот раз сочла наиболее безопасным.

– Да что же это такое! Опять? Негодная девчонка! Почему у тебя вечно всё не как положено и предписано?

Не открывая глаз, Нежина привычно повисла в порядком натренированных пальцах мадам Гортензии. С некоторых пор старшая воспитательница по настоянию директора пристально следила за Нежиной, дабы укреплять её в благочестивых намерениях и уберегать от ложных решений. А всё потому, что не все идеи должны воплощаться в жизнь. Лучше несколько раз подумать и только потом сделать. Но Агата считала подобное мнение глупостью и, конечно, сначала делала, а уже потом тоже делала, не оставляя и минуты на раздумья. «Много думают трусы и дураки», – любила повторять она, вводя в ступор медлительную Нежину, поэтому именно Агате принадлежали многие гениальные каверзы и пакости.

Например, мадам Гортензию Агата приклеила к любимому креслу, когда та дремала после обеденного чая с ромом. Но, скорее, в чашке плескался ром с чаем, потому что старая дева не проснулась даже в тот момент, когда Агата нечаянно уронила пузырёк с клеем ей на голову.

Конечно, этого делать не стоило. И уж тем более не стоило засыпать лоток любимой кошки директрисы самоотвердевающим гипсом, украденным у дежурной сестры милосердия, а содержимое лотка, найденное до этого, аккуратно разложить по конфетным коробкам, которые были привезены меценатами и предназначались детям. Но Нежина и Агата уже достаточно жили на свете для того, чтобы ни разу не распаковать ни одной из красивых цветастых коробок, уносимых директрисой к себе домой, поэтому посчитали справедливым разбавить ежегодный шоколадный пир порцией чего-то более ароматного.

Однако обман, к сожалению, раскрылся далеко не в самый подходящий момент. Это произошло, когда директриса любезно откупорила коробочку конфет для того, чтобы угостить даму из Надзора и Попечительства, а у надзирательницы и попечительницы, как на грех, случился приступ кроличьего насморка, и бедная женщина вот уже как неделю дышала только ртом, выпуская такие миазмы из уставленной золотыми зубами пасти, что амбре кошачьего подарка терялось за этой вонью. Да и к тому же директриса, мечтательно закатив глаза так, что глазные яблоки падали за морщинистые веки, увлечённо рассказывала о предстоящих тратах выделенных приюту денег, и поэтому приглашённая дама, мысленно потирая указательный палец большим, совершенно не смотрела на то, что кладёт в рот. В общем, всего лишь дурацкое стечение обстоятельств.

Да и кошку, проведшую на лотке все праздники, Нежине тоже было жалко. Особенно в тот момент, когда директриса бежала по школьному коридору с выпученными глазами и корытцем, в котором словно памятник на постаменте гордо возвышалась кошачья фигурка с глазами, не менее удалёнными от положенного им места. Кстати, глаза любимицы директрисы и, соответственно, мадам Гортензии, которая трепетно и нежно любила всё, что было дорого директрисе, никогда больше не вернулись туда куда нужно. Иногда казалось, что они вот-вот выпадут, как у рака-отшельника. Эта особенность внушала ужас и благоговение редким гостям приюта, а особенно впечатлительные называли кошку сатанинским отродьем и спешили покинуть дом, что экономило немало средств на обедах.

Но неоценимую услугу, которую девочки оказали приюту, не оценили по достоинству. Виновной, как всегда, объявили Нежину, снискавшую себе славу отъявленной негодницы только потому, что она была менее подвижной и расторопной, чем её темноволосая подруга, успевавшая улизнуть до того, как директриса, онемев от изумления, разглядывала застрявший в окне толстый зад неповоротливой Куммершпик.

– Бежит кошка, знает, чьё мясо съела! – торжествовала директриса, барабаня тапочкой по увязнувшей части визжащей преступницы. Директриса весьма неодобрительно относились к любым нарушениям, неповиновению и прочей ерунде. Успокаивалась Лидия лишь тогда, когда от обуви в её толстых неуклюжих пальцах оставалась только истрёпанная подошва. В этот момент могучим движением руки она выдёргивала Нежину из окна, как гнилой гвоздь, и подошва стучала уже по лицу девочки. Но надо отдать должное: в совершенстве овладев искусством зуботычин, перед проверками директриса могучим усилием воли сдерживала свой буйный нрав, чтобы ни лицо, ни тело воспитанников не страдало. Чего нельзя сказать об их желудках: ведь голодных детей гораздо легче уговорить вести себя подобающе, а лёгкий блеск в глазах и синева под ними красноречивее слов убеждают спонсоров увеличить финансирование.

Впрочем, какая разница. Крупной неуклюжей Нежине всё равно часто попадало и за себя, и за Агату, а иногда и просто так, из-за дурного настроения как директора, так и воспитателей. И поделом, не умеешь быстро бегать – значит, будешь больно получать. «Голод – лучшее лекарство от капризов», – приговаривала Лидия, могучей рукой задавая направление движения неповоротливой Нежине, влетавшей в чулан на хлеб и воду. Задеть Лидию означало обречь себя на вечное голодание. Агату же не страшила подобна участь: Нежине часто казалось, что Неизвестная вообще ни клала в рот ни кусочка, питаясь собственными неистощимыми запасами энергии, рождённой чистой переваренной злостью.

Однако на подругу Нежина не обижалась. И хотя всё солнце дурной славы доставалось Нежине, а Агата лишь ловко пряталась в тени, во всём остальном она была замечательной подругой, но убежать от наказания считала делом чести и никогда не раскаивалась, живя по принципу «Виноват не тот, кто сделал, а тот, кого поймали».

И всегда, когда Нежина попадалась (а в последнее время это случалось довольно часто), потому что, не имея достаточного опыта, она продиралась сквозь жизнь, как сквозь кусты терновника, накалываясь на иглы насмешек и чужой язвительности и обдираясь о каждую шероховатость, она уходила на кухню заедать горе. Там, среди кипящих кастрюль и чадящих сковородок, под неусыпным контролем семьи рыжих тараканов, живущих за вытяжной трубой, Нежина могла выплакаться в грудь дородной поварихи, которая утешала девочку так, как подсказывало ей доброе, но грубое сердце, похлопывая рыдающую неудачницу по спине могучей рукой. Каждый такой удар гулко отзывался где-то внутри неуклюжего, нескладного тела, и Нежина, икая от слёз, размазывала по лицу утешительную шоколадную плитку, или давилась пирогом, или жевала ещё что-то под непрестанные хлопки по собственной спине. Неудивительно, что туловище девочки к двенадцати годам приятно округлилось, к тринадцати напоминало сдобный пирожок, а уже к пятнадцати безобразно располнело, стало рыхлым и складчатым, к тому же страшно неповоротливым.

В любом случае, в чём бы ни была цель мадам Гортензии, она была полностью достигнута. Нет, Агата не перестала пакостить, но Нежина старалась держаться от неё подальше, ведь не зря говорят, что любовь крепчает на расстоянии. Упрочению отношений немало способствует и уменьшение тумаков и шишек, поэтому девочка постоянно находилась в поисках укрытия для ночлега. Иногда её находили на чердаке в сундуке со старыми костюмами. Иной раз её увесистая нижняя часть торчала из запечья. Реже девочка ночевала в старом растрескавшемся шкафу среди пыльной ветоши. В момент же извлечения мадам Гортензией Нежина дремала в прачечной в огромной баке для грязного белья под несвежими приготовленными для стирки простынями.

– Нет, ну что за безобразие! – разорялась Гортензия, всем своим видом как бы говоря, что не одобряет такого поведения, и волоча Нежину по гулким коридорам интерната, куда, несмотря на ранний час, уже высыпала зевающая ребятня.

– Сколько это может продолжаться, я тебя спрашиваю, негодная, дрянная девчонка?! – добавила мадам чуть тише, шумно выдыхая воздух – ноздри её длинного тонкого носа широко раздувались. Зрители находились достаточно близко, и искусственно усилять голос уже не требовалось.

Нежина покорно плелась следом в привычном оцепенении. Реальный мир снова схватил её за горло ледяной рукой, вырвал из тёплых объятий уютного, хотя и не слишком приятно пахнущего гнёздышка. Дикая Свора неприлично заржала, показывая пальцами на что-то позади пленницы. Обладающая повышенной восприимчивостью и сердцем, открытым обидам, девочка нервно обернулась: следом, словно флаг, тащилась простыня с подозрительно коричневым пятном на когда-то белом полотнище.

Выглянувшая на секунду Агата презрительно хмыкнула, чтобы снова спрятаться за закрытой дверью. Она разумно предпочитала не встревать в конфликты с заранее предрешённым итогом.

– Тихо, дети!

Голос директрисы прогремел набатом. Нежина привычно вжала голову в плечи, искренне сожалея о том, что не может вдавить её внутрь тела.

– Что случилось? Опять Куммершпик что-то вытворила? – директриса смерила суровым взглядом Нежину и почему-то мадам Гортензию. Она приоделась: волосы были уложены волосок к волоску, а широкие ногти идеально подстрижены и накрашены бордовым лаком.

– Ничего нового, – одновременно робко и неприятно ухмыльнулась старшая воспитательница и слегка поклонилась. Надо сказать, что практически у каждого в интернате туловище само сгибалось в пояснице при виде монументальной фигуры директрисы, а некоторые ходили полусогнутыми всегда – на всякий случай. – Куммершпик, как обычно, не может найти своё место.

– Ну что ж, – тогда ей придется его показать. Дети, сегодня, как вы знаете, мы дружно отправляемся в Старый город. Куммершпик же остаётся в своей комнате. Ей запрещено покидать собственную кровать, кроме как по нужде.

– Пусть ходит под себя! – донесся лай одного из Псов, и вся свора заскулила, завизжала и завыла от смеха.

– Это несправедливо! – возмущённо выкрикнула из-за крепко запертой двери Агата.

– Вы считаете это достойным наказанием? – холодно осведомилась мадам Гортензия, по-прежнему крепко сжимая ухо воспитанницы.

Директриса усмехнулась, внимательно глядя на мадам.

– Гортензия, уж вам ли не знать, что не дать что-либо и отнять что-нибудь – совершенно разный тип наказания, и совершенно неизвестно, какой из них хуже.

– Да-да, Вы абсолютно правы, – вежливо расшаркалась Гортензия, ничуть не пытаясь скрыть своё неудовольствие.

– Чуть не забыла, – директриса тыкнула коротким толстым пальцем в запертую дверь.– На всякий случай Неизвестная тоже останется дома. Хорошие девочки обычно слишком легко поддаются чужому влиянию. Но не исключено, что и дурную кровь можно исправить вливанием здоровой. Да отпустите Вы её, – с раздражением добавила директриса, – не дай Бог, опять устанете. Учтите, Гортензия, что в этот раз мне некем Вас заменить.

Мадам Гортензия машинально разжала пальцы. Нежина поспешила уползти в одну из щелей, чтобы зализать раны.

– О чём это Вы? – изумилась мадам. – Я и не собиралась отказываться от поездки. Старый Город – чудное место для зимней прогулки. Кроме того, мне необходимо пополнить кое-какие запасы.

Директриса устало потерла лоб:

– Дайте список, и я сделаю всё, что в моих силах, потому что вы остаётесь здесь.

– Вы не понимаете: я должна выбрать сама, – возмутилась мадам. – Ещё никто и никогда не сумел мне угодить.

– О, Гортензия, – директриса внимательно взглянула на собеседницу. – С каких это пор Вы мне не доверяете? Что же такое Вам нужно приобрести, что я не смогу сделать?

Гортензия вздёрнула нос кверху, чтобы с достоинством ответить:

– Нечто пшеничное и дрожжевое, но, впрочем, я думаю, что, без сомнения, смогу и обойтись без этого некоторое время.

Директриса недоумённо взглянула на мадам:

– Гортензия, если Вас не устраивает качество… хлеба, то я думаю, что наша повариха может исправить ситуацию, но, если уж так необходимо, то я вполне могу…могла бы приобрести пару… буханок того, что Вам так необходимо…

– У меня нет зависимости от …мучного, – Гортензия с негодованием отвергла предложение директрисы и, выпятив зоб, удалилась. За ней разбрелись по углам и другие обитатели приюта. Дверь, за которой скрывалась Неизвестная, Псы предусмотрительно подперли стулом, и не напрасно: Агата бранилась и выла в закрытой комнате так, что мороз подирал по коже.

Спустя пару часов Дикая Свора, лая и огрызаясь, в полном составе отбыла в Старый Город. В доме воцарилась полнейшая тишина; Нежина и не помнила, чтобы когда-либо прежде в нём звучало такое безмолвие.

На всякий случай выждав некоторое время, толстушка выползла из-за угла и пошлёпала в ванную, поддерживая резинку на сползающих штанах. Её ноги в старых, но тёплых тапочках временами спотыкались о выщербленную плитку кафеля.

Девица наклонилась над оббитой, в пятнах ржавчины раковиной, пытаясь привести себя в порядок, что никогда ей особенно не удавалось. Старое вытертое вафельное полотенце свисало с крупных плеч, словно белый флаг со стен сдавшейся без боя крепости, могучей, но населённой трусливым народом. Волосы, казалось, ни разу не встречавшиеся с расчёской, торчали в разные стороны, словно клоунский парик. В них запутались перья, которыми старые подушки щедро делились с детскими прическами, превращая их в вороньи гнёзда.

Девица взяла расчёску и откинула голову назад. Под крепкими взмахами руки расчёска едва продирала спутанную гриву, превращая её в мягкий струящийся водопад, касающийся пола. Вздохнув, толстушка заплела тугую косу и, закрутив её в пучок, спрятала под косынку. Так она привыкла делать со времён глубокого детства, когда Дикая Свора то жгла, то вырывала ей волосы.

Девица подняла глаза и вздохнула ещё мрачнее: мутное зеркало не отразило ничего нового, а старое ей совсем не нравилось. Равнодушное стекло выдало излишне полную особу с круглым лицом. Щёки этого лица подпирали распухшие от рёва глаза, поэтому они всегда смотрели хмуро и недовольно, хотя в редкие минуты радости наполнялись нежным светом. Да и, по правде сказать, не бывает уродливых глаз даже у самых уродливых людей.

Кожа девицы сияла, но это было не нежное мерцание свежести – так обычно блестит сковорода, если её обильно смазать салом перед выпечкой блинов. Слово «сало» приходило в голову неискушённому зрителю и при взгляде на нижнюю часть тела юной особы: ткань казённых полосатых штанов плотно обтягивала пухлые ножки, грозя вот-вот лопнуть.

Настроение девицы, и без того весьма печальное, потеряло последние отблески света. И, несомненно, хорошо, что такое чучело осталось дома вместо того, чтобы пугать не ведавших страха городских жителей.

И вот теперь весь интернат на экскурсии в Старом городе наслаждается новогодней иллюминацией, а Куммершпик заперта в доме, вынужденно любуясь на замечательный фонарь под собственным правым глазом, освещавший тёмную комнату не хуже китайского фейерверка.

Нежина никогда не любила этот праздник. Те небогатые подарки, которые доставались девочке, пока она была совсем ребёнком, отбирали старшие ребята. Клавесин, который, видимо, был построен из того же кирпича, что и дом, приблизительно в то же время, издавал скрипучие дребезжащие звуки, которые даже глухая повариха признавала отвратительными, хотя до того, как она потеряла слух, ей приходилось слышать многое. Но этого визга её давно вышедшая из строя барабанная перепонка перенести не могла. Только Феррул Пунт в те моменты, когда мог одним только выдохом убить не одного воробья, пускался в пляс под ужасающий вой музыкального инструмента. Дикие танцы Феррула наводили ужас на видавших виды воспитательниц, со священным трепетом взиравших на его прыжки и ужимки. Маленьким воспитанникам же после таких вечеров часто снились кошмары с пляшущими обезьянами.

На кривобокой елке, стоявшей возле камина на столе, чтобы дети не растерзали новогоднее дерево раньше времени, висели не игрушки. Вместо конфет и шариков на ветвях ютились письма, которые традиционно присылали воспитанникам родственники, клятвенно обещавшие забрать к себе племянников и внучат в самом скором времени. С каждым годом ветки наклонялись всё ниже под тяжестью ворохов посланий с заверениями: ведь на свете нет ничего тяжелее лживых обещаний. Одно было хорошо: дети с нетерпением ждали праздников, ведь в эти дни можно было попросить добавку, и иногда случалось, что её даже давали, причём не в виде порции тумаков.

Размышляя о несправедливости этого мира, но более всего о своих собственных нуждах и горестях, Нежина и сама не заметила, как её ноги пошли в желательном для них направлении, и, очнувшись, обнаружила, что стоит прямо у входа на второй этаж, напротив покрытого изморозью окна.

Влекомая грустными до изнеможения думами толстушка подошла к окну и подышала на стекло: пушистолапые морозные ёлочки заискрились розовым от тёплого воздуха и исчезли: через кружок ничем не прикрытого стекла она увидела голый скучный двор, полностью убелённый снегом, да сосны, изогнувшие крючьями ветки. За вершину одной из них зацепилось солнце, опушённое инеем. Нежина стояла, не в силах оторвать глаз от чудесной картины, пока солнце не вздрогнуло и не ссыпало с себя иголки инея от удара, сотрясшего дом.

– Откройте дверь! Немедленно выпустите меня!

Неожиданно Нежина вспомнила, что Агата по-прежнему заперта, крадучись, подошла к двери и замерла, не решаясь отодвинуть стул, который заботливо подпирал дверь. Однако чуткий слух Неизвестной улавливал малейшие звуковые колебания, поэтому немедленно в комнате поднялся такой шум, что Нежина, отворившая было дверь, чтоб войти, отступила назад и стала изумлённо прислушиваться.

– Я убью тебя, Куммершпик! Немедленно отопри!

– Сейчас, сейчас, – Нежина суетливо отодвинула стул, но под очередным ударом порядком расшатавшийся древний предмет мебели упал прямо ей на ногу. Нежина некрасиво сморщила лицо.

– Не время, – бросила на ходу вылетевшая из комнаты как чёрт из табакерки Агата. – Быстро одевайся!

– Что? Куда? – Нежина едва успевала задавать вопросы, как в лицо ей полетела одежда.

– Всё потом, всё потом, – лихорадочно бормотала Агата, поспешно втискиваясь в брюки. – Если бы знала, какой сегодня день! Какой день!

– Какой? – машинально повторила Куммершпик, путаясь в брючине, которую медленно натягивала на полную щиколотку.

– День моего освобождения, – торопливо бросила Неизвестная, – поторапливайся, иначе драгоценное время уйдёт: никто ждать не будет.

Агата так близко наклонилась к подруге, что та чувствовала её свежее и чистое, как морозный воздух, дыхание и видела расширенные в лихорадочном возбуждении зрачки. У Нежины тяжело и громко забилось сердце, щёки вспыхнули жарким огнём, как бывало не раз, когда она сталкивалась с многочисленными потребностями подруги и их многообразными проявлениями.

– Так, – она села на кровать и решительно скрестила руки на груди, – я никуда не пойду, пока ты всё не объяснишь.

– Нет времени, о, как я опаздываю! – Агата в беспорядке металась по комнате, роняя всё, что видит, и тут же затаптывая это. – Помнишь, школьную ярмарку в Старом городе? На которой тебе подставили подножку, так что полгорода видело твои панталоны.

– Да, помню, – коротко ответила Нежина.

– Так вот, – возбуждённо продолжала Агата. – Может, ты обратила внимание на того ловкого парнишку, который сдёрнул их с тебя и сначала пытался использовать как парашют, а потом сказал, что прибережёт их как паруса на свой корабль?

– Да, помню.

– Вот умора, не правда ли? Оказывается, у него и вправду есть корабль. Точнее, – Агата быстро поправилась, перехватив скептический взгляд подруги, – судно ему не принадлежит, но он работает на нём полотёром, и, – Агата сделала торжественную паузу, – именно сегодня они отбывают на Мадагаскар! Понимаешь ты – на Мадагаскар! Да, впрочем, какая, к чёрту, разница, куда, главное – подальше отсюда.

Нежина слушала восторженное лепетание подруги с серьёзным, озадаченным выражением лица, но когда она осмыслила услышанное, её душу затопил мгновенный страх.

– Но, – она осторожно попыталась охладить пыл Неизвестной, – сейчас, насколько мне известно, зима. А зимой корабли не плавают.

– Корабли ходят – это раз, а плавает нечто другое. А во-вторых, это у нас зима, а на Мадагаскаре всегда жаркое лето. И в-третьих, у самых сложных задач, как правило, очень простое решение! И он непременно возьмёт меня с собой! Провезёт в трюме! Конечно, придётся пару-тройку недель покачаться на волнах вместе с крысами, но это точно того стоит.

– То есть он благороден, как рыцарь, и бескорыстен, как монах? – скепсисом в голосе девушки можно было сбить с толку кого угодно, но только не Агату.

– Именно так, именно так, – пробормотала она, утрамбовывая в чемодан вещи, которые никоим образом не хотели лежать там.

– Но ты же понимаешь, что мир полон негодяев, которые хотели бы выглядеть героями, ведь так?

– Клянусь, это другой случай. Всё совершенно не так, как выглядит.

Агата наконец справилась с чемоданом и столкнула его на пол. Чемодан упал с таким стуком, будто был наполнен кирпичами. Нежина предприняла последнюю попытку:

– И чем же ты заплатишь за путешествие с почти незнакомым человеком, якобы имеющим достаточную для полотёра власть, чтобы провезти тебя на мифическом корабле через полный опасностей и трудностей океан?

Говоря о таинственном незнакомце, Агата не испытывала ни малейшей робости или неловкости – чувств, ей совершенно незнакомых, но на этот вопрос неожиданно ответила довольно скомканно:

– Дорога уже оплачена. Закроем тему.

В ответе и в тоне голоса говорившей заключалось нечто, от чего сердце Нежины сжалось до размеров булавочной головки. Также она наконец поняла природу красных пятен на обтянутых смуглой кожей скулах.

– Всё ясно, – протянула она и тут же схватилась за лоб, на котором во вполне обозримом будущем должна была выскочить крупная шишка: Агата запустила в девушку расчёской.

– Тебе ничего не ясно и ты ничего не знаешь! – выкрикнула она. – Что ты можешь знать, если твоя жизнь – бесконечная погоня, в которой ты всего лишь жалкая мышь? Я же не могу жить в неволе! Всё, что бы я ни отдала, всё это малая цена за глоток свободы. Я если бы снова появилась возможность выбора, то я поступила бы точно так же!

– Конечно, конечно, – примирительно забормотала Нежина, торопливо нагнувшись, чтобы поднять и подать гребень прямо в требовательно протянутую руку. – Ты абсолютно права. Но всё-таки есть вероятность, согласись, что это обман, ловушка?

– Дело верное, – отрезала Агата. – Осталось достать ключ – и только меня здесь видели! А ты, конечно, оставайся – лучшего местечка тебе не сыскать.

Нежина улыбнулась вымученной, слабой улыбкой. У неё был несчастный вид. Она понимала, что пустоту, которая образуется после ухода Агаты, не заполнить. Конечно, потом пройдёт время, и в нишу вольётся что-то ещё. Так бывает, когда удаляют орган: тело не может долго терпеть пустоту. Ну а пока она должна была помочь той, кому, кроме Нежины, собственно, и помочь-то было некому. Крадучись, девочки отправились к сторожу и ключнику.

Обычно Феррул Пунт проводил время в сторожке – маленьком дощатом сарайчике, стоявшем на отшибе, подальше от интерната и от чужих глаз. Сторожка несколько раз выгорала дотла: Пунт не отличался осторожностью в обращении с огнём. Но в этот раз из-за нежданно разыгравшегося бурана, словно сетью опутавшего весь белый свет, Феррул, закутавшийся в грязное одеяло, из которого торчала только его пегая бородёнка, спал в каморке, где хранились швабры и старые унитазы. Девочки знали, что связка ключей ото всех дверей интерната хранилась в его сапогах. Беда была в том, что Пунт сапоги никогда не снимал и страшно даже представить, какие чудовища теперь охраняли ключи.

– Осторожней, только осторожней, – взволнованно шептала Агата, не сводя горящих глаз с Нежины, которая почти подобралась к сапогам, ограждённым целым забором бутылок из зелёного и коричневого стекла, и запустила руку в правый. Ключа там не оказалось, но Нежина наткнулась на нечто маленькое и тёплое и по нелепой случайности вытащила это наружу. На ладони девушки, выпучив глаза, сидела крупная мышь.

– Чудовище! – тихонько взвизгнула Нежина, но тотчас замолчала, сама себе зажав рот.

– Хто здеся? Всех порешу! – рыкнул Пунт, не открывая глаз, и тотчас захрапел.

Целая армия бутылок у его кровати тоненько звякнула, подтверждая суровые слова давнего преданного поклонника и приятеля. И Феррул громким храпом ясно дал понять, что не намерен в ближайшее время покидать их тёплую компанию.

В молодости Пунт был лёгок на подъём, теперь же его быстрота приняла иной характер. «Спешка нужна только при ловле блох», – любил приговаривать он, выполняя любую работу, однако если этот принцип не действовал, если речь шла о наполнении желудка едой или вином. Теперь же, когда многочисленные пережитые им зимы окончательно убелили пегую шерсть на его голове и выморозили глаза до бледно-голубого цвета, никакая сила не могла оторвать его голову от подушки.

Нежина медленно запустила руку в левый сапог и через мгновение вытащила крепко зажатую в кулаке связку ключей. Девушка ощущала, как внешне никак не проявлявшееся нервное напряжение растекается по всему телу, колет иголками ступни и пальцы. Лёгкий полузадушенный вздох, долетевший с противоположной стороны, свидетельствовал о чуть было не сорвавшемся с  губ Агаты вопле радости. Не разворачиваясь, Нежина медленно поползла к выходу, пока не впечаталась в узкий дверной проём.

– Давай быстрее! – Агате не терпелось убраться прочь, поэтому она подпрыгивала от нетерпения, словно заводная игрушка. Нежина молча бросила ей ключи.

– Всё, теперь на выход! – тщательно пережёвывая слова, бросила Агата и направилась к двери. Уже возле самого выхода беглянка оглянулась, чтобы снисходительно бросить через плечо.

– Ты со мной или нет?

Опустившая руки, словно в них не было костей, Нежина посмотрела в окно, занесённое доверху снегом. Ветер, взревев, так стукнул ставнями, что в коридоре залаял пес сторожа. Спросонок он не разобрал, что случилось, но привычка на всякий случай реагировать лаем на непонятные звуки, доставшаяся от хозяина, даже во сне не давала собаке покоя.

– Конечно, – решительно ответила она.

– Тогда нам нужно приодеться.

Агата гордо стукнула себя в тощую грудь и украдкой кивнула на тулупы и валенки, в которых дежурные рубили дрова. Сваленные кучей возле жарко натопленной печи, они издавали неприятный запах сырой овечьей шкуры и дёгтя. Нежина последний раз попыталась воззвать к голосу разума.

– Как по-твоему, что будет, если Лидия об этом пронюхает?

– Мне задаст трёпку, а тебя запрёт в твоей комнате, – ответила Агата с уверенностью. – Не больше, не меньше. Слишком малая цена за возможность наконец выпорхнуть из клетки.

– Некоторые птицы зимой предпочитают сидеть на жёрдочке, – уныло пробормотала Нежина, поплотнее укутываясь в тулуп.

Да, иногда друзья значительно опаснее, чем враги. Но разве Нежина могла в чём-нибудь отказать единственной подруге? Черноволосой красавице и так слишком во многом было отказано. Если Нежина попала в интернат относительно сытой и одетой, хотя бы немного узнавшей, что такое материнская любовь, то Агату нашли в мусорном бачке. Крохотный окровавленный младенец лежал на куче картофельной кожуры и уже даже не пищал, когда на девочку наткнулся Пунт, проверявший бачок на предмет наличия в нём пустых бутылок.

Тем более, что Нежина не верила в дурные предчувствия. Иначе вообще не вставала бы с постели. Она любила Агату до умопомрачения и потому не могла даже помыслить о том, чтобы не поддержать подругу в её затее, хотя голову девочки и сжимало тисками, а сердце томило необъяснимое предчувствие близкой беды.

Уже через пять минут Нежина окончательно убедилась в необыкновенной чуткости своего сердца. Едва они вышли за порог, как метель завертелась вокруг в диком, неистовом танце. Буран, разбушевавшийся не на шутку, забрасывал за шиворот и в карманы целые сугробы. Пронизывающий, давящий в лицо ветер то и дело менял направление. Теперь порывы продували насквозь, дёргали за одежду и бросали волосы на глаза, схватывали удушьем горло. Колючие снежинки рождались где-то высоко вверху и умирали в полёте, успевая в конце своего недолгого пути впиться в нежную кожу девичьих лиц, а потом их хрупкие скелеты бодро хрустели под быстрыми подпрыгивающими шагами Агаты и медленной переваливающейся поступью Нежины. Вьюга сделалась живым существом. Он то выла рядом, как стая волков, то срывалась неизвестно куда, словно пытаясь обмануть тишиной.

«Может, это и правда волки»

Предчувствие опасности наполнило душу девушки страхом. Нежине даже померещилось раз-другой, будто она видит тени, которые неотступно скользят за ними, останавливаются, когда останавливаются и они, и трогаются с места, едва они двинутся дальше, но вьюга ежесекундно ломала пространство так, что всё это могло быть просто игрой воображения.

Но думать о серых хищниках, которые наверняка в такую погоду отправились за пропитанием, было некогда, потому что Агата тащила Нежину вперёд, как крот разрывая заносы, которые пурга наметала снова и снова. Нежина же то и дело останавливалась, запахи чистого снега и вольного ветра, живые и тревожные, наполняли ноздри, кружили голову.

– Ты ползёшь как улитка, – раздражённо зашипела Агата. Её голос шуршал испорченной граммофонной пластинкой, но странным образом его не мог задушить даже голос ветра. – Снег растает и снова выпадет, пока ты доковыляешь до леса!

Нежина вздрогнула, очнувшись, и, неуклюже переваливаясь, поспешила за подругой.

Лес возле интерната огромен. Деревья, словно маяки, пронзают небо. И удивительно тихо. Ели, окружившие интернат, так плотно сомкнули ветви, что даже в самый солнечный день лес мрачен и полон скользящими тут и там тенями, а уж в такую снежную, беззвёздную и безлунную ночь его темнота не просто пугала – она внушала ужас. Но Агата упорно шла вперёд, к одной ей ведомой цели. Нежина плелась следом, оставляя в снегу глубокие следы, которые, впрочем, тут же заметал колючий ветер. Однако угрюмые ели неохотно размыкали лапы, пропуская замёрзших искательниц приключений, да и казалось, что эти места никто никогда не видел: и Нежина, и Агата ничего не узнавали. Уши треуха на голове Агаты постепенно опускались всё ниже и ниже, да и шагала она теперь так медленно, что Нежина почти наступала подруге на ноги. Наконец, выбившись из сил, продрогшие до костей девушки забрались под крону одного из деревьев. Тут было темно и тихо, ветки под тяжестью снега низко спустились к земле, так что скоро не чувствующие ни рук, ни ног подруги будто оказались в шалаше с полом и стенами из сугробов, а крышей из зелёных густых ветвей.

– Да, вот это мы вляпались, – печально изрекла Агата, растирая красные озябшие пальцы. Её хриплое дыхание паром струилось в снежной тьме. – Думаю, что Мадагаскар теперь так же далёк, как и раньше.

– Не мы, а ты, – едва пробурчала Нежина, старательно кутаясь в полушубок.

– Знаешь что! – у Агаты ещё остались силы на возмущение. – Ты могла и отказаться. Или уговорить меня передумать. Зачем ещё нужны подруги?

– Ага, передумать, – Нежина усмехнулась, чувствуя, как леденеют уголки губ, – ты бы пошла одна, чтобы твое бездыханное скрюченное тельце завтра обнаружили местные лесники, а может быть, и не нашли, и весной из тебя выросли бы мухоморы.

– Мухоморы, да будет тебе известно, весной не растут. И теперь вполне вероятно, что лесники найдут не одно, а два тельца, но твоё определённо первым, ибо такой большой сугроб будет трудно не заметить.

Как назло, в животе Нежины что-то заурчало и заворочалось.

– Вот-вот, – лязгая зубами, забубнила Агата. – Только и думаешь о том, как бы желудок набить. О свиных ляжках с картошкой, например, или о эклерах из тончайшего хрустящего теста с масляным кремом, который тает на пальцах, или о йогуртовом безе под воздушной коркой из жареного риса, который шариками лопается во рту – я однажды пробовала такое в Старом Городе… Да, перекусить было бы неплохо, – закончила она и немедленно разозлилась. – Это всё твоя вина! Если бы ты была достаточно настойчива… О, смотри!

Нежина подняла голову. Каждая иголочка, покрытая водой во время недавней оттепели, обледенела и покрылась пушистым инеем и теперь наверху покачивались тысячи крошечных мохнатых сосулек.

Агата медленно протянула непослушную руку, чтобы отломить одну из них, и тут же засунула добычу в рот.

– Хочешь?

Нежина отрицательно покачала головой, сосредоточенно прислушиваясь к звукам, доносившимся снаружи. Ей было холодно даже смотреть на то, как Агата, едва ворочая языком, из чистого любопытства жевала кусок льда, при этом не забыв уязвить подругу.

– Ну конечно, в ней же, в отличие от тебя, нет сахара и жира.

– И совести, совсем как у тебя, – парировала Нежина, по-прежнему напряжённо вслушиваясь в темноту. – Ты ничего не слышишь?

Внезапную тишину нарушил тонкий протяжный вой.

Побледневшая до синевы Агата, вздрогнув всем телом, вцепилась в руку подруги и внимательно прислушалась.

– Пожалуй, над костями, которые оставят волки-людоеды, такой сугроб не наметёт.

Вой продолжался, то повисая на одной тонкой, щемящей ноте, то обрываясь, гудел басовыми переливами. Стая бродила где-то недалеко, но они пока не слышали и не чуяли людей, чьё живое тепло и горячая кровь находились так близко от прожорливых звериных желудков. Они точно пели на незнакомом языке, который Нежина знала когда-то, но потом забыла. Мороз и вьюга творили с их песнями странные вещи: иногда казалось, что вой раздается далеко за лесом, а иногда – что в двух шагах от шалаша. Поэтому девушки сидели молча и испуганно переглядывались, стараясь дышать реже и пряча выдыхаемый воздух в рукавицах.

А буран потихоньку стихал. Над лесом гроздьями повисли крупные, чисто вымытые звёзды. Ночь была так ясна, что видно было всё, точно днём, а мороз был такой сильный, что щипал за нос, щёки, пробирался под тулупы, больно дёргал за пальцы. Холод проникал внутрь тела, наполнял его, отнимая способность сопротивляться. Хотелось просто лечь и уснуть.

Агата всё реже что-то шептала, сонно моргая осоловевшими глазами.

– Не спи, дура! – Нежина тормошила подругу изо всех сил. – Не спи, ты замёрзнешь, идиотка!

– Отстань, я лишь на минутку прикрою глаза.

Агата безжизненно уткнулась в плечо Нежины. Крупная дрожь сотрясала её тело, глаза совсем закатились, оливковая кожа изменила цвет так, что рука второй девушки, бледная, как молоко, казалась загорелой на фоне неестественной белизны. Снежинки тихо опускались ей на щеки и уже не таяли, выстилая узорчатую вуаль.

– Так, хватит, поднимайся! – Нежина решительно потянула подругу за руку, одновременно руша тонкие стены хрупкого убежища. Снег развалился, освободив хвою. Ветки взметнулись вверх. Теперь девушки были как на ладони.

– Куда? Мне и здесь хорошо.

Агата слабо сопротивлялась, пытаясь выскользнуть и лечь прямо в сугроб, но Нежина, проявляя несвойственную ей твёрдость, тащила подругу, изредка останавливаясь, чтобы перевести дыхание и убрать иней с ресниц, иначе они больно кололи глаза.

Где-то справа снова раздался вой, и Нежина резко повернула налево, утопая по пояс в снегу. Агата теперь безжизненно висела на дрожащей спине подруги. Треух с её головы потерялся, и теперь чёрные длинные волосы змеями струились по снежному покрывалу, оставляя на нём запах, ни с чем не сравнимый аромат лёгкой добычи, запах замерзающего человека.

Вой раздался совсем близко.

Нежина забралась под дерево, заслонив бесчувственную Агату спиной, приготовилась защищаться. Впереди тускло замерцала пара зелёных фосфорических глаз. Зверь выследил добычу и теперь огромными прыжками, хрустя глубоким снегом, стремительно приближался.

– Пошла вон, проклятая тварь! – крикнула Нежина в ужасе и с остервенением набросилась на громадного серого тяжело дышащего зверя, ногтями выдирая клоки грязной свалявшейся шерсти из его головы и огромного плохо пахнущего тела.

– Итить твою налево, совсем сбесилась девка!

Обиженный Пунт снегом протирал лицо. Снег впитывал кровь из расцарапанной кожи, медленно тая, красными ручейками сбегал по ноздреватому носу, косматым бровям, седым клокам волос, бровей и бороды.

– Сдурела совсем! Я их по всему лесу рыскаю – ищу! Волки нынче одичали: режут кого попало – собак, кошек – и людей не боятся. Борьку из конуры вытащил, а они ещё и дерутся!

Он шагнул под ель и вытащил неподвижную Агату, пошарил в карманах старого безразмерного тулупа, вытащил грязную помятую фляжку и влил пару глотков в полуоткрытый рот девушки. Фляжка стукнула о зубы, но Агата даже не пошевелилась, не сомкнула губ. Жидкость стекла по посиневшей щеке в сугроб, проделав в нём маленькую воронку.

– Неужто перепутал?

Пунт сделал торопливый глоток и тотчас закашлялся, распространяя густой душок дешёвой водки. Вытерев губы рукавом, довольно ухмыльнулся и с сожалением кинул фляжку продрогшей до костей Нежине:

– Пей, пока не передумал.

Девушка помотала головой, поскольку от холода уже не могла говорить, только ноги, пытаясь согреться, танцевали диковинный танец, и зубы выбивали мелкую дробь.

– Пей, кому говорю! – Пунт не шутил. Его брови сдвинулись в единую густую линию. – Быстрее давай. Ты мне ещё живая нужна, на своих ногах. Девке вон плохо совсем, а двоих я не донесу – годы не те. Хотя и раньше, вправду сказать, тоже бы не донёс.

Потом неловко похлопал Агату по щеке:

– Щас, щас, потерпи минутку.

Сделав обжигающий глоток, от которого тепло заструилось по животу вниз, Нежина аккуратно взялась за запястья Агаты, Феррул ухватился за щиколотки. Плавно покачиваясь, вереница тяжело дышащих людей шла меж деревьев. Пунт угрюмо шёл впереди, по пояс проваливаясь в рыхлый снег.

Буквально через несколько минут сквозь густую хвою робко замерцали огоньки окон. Ещё никогда Нежина не была так рада возвращению в интернат.

Двери интерната оказались распахнуты, выпуская наружу клубы тёплого жилого пара, на пороге, держа руки возле груди, стояла мадам Гортензия, глядевшая на троицу осоловелыми глазами. Карман её передника оттопыривался, но не слишком неприлично, поскольку большую часть бутыли, находившейся в нём, она уже использовала по назначению. Конечно же, исключительно для успокоения. Как видно, нервная система женщины порядком поизносилась, потому что это была уже не первая за сегодня бутылка (утром Нежина видела этикетку другого цвета). Но Пунт благосклонно улыбнулся, покосившись на передник.

– Что произошло с нечётким…нечест…несчастным ребёнком? – едва пролепетала женщина, то ли от волнения, то ли от того, что язык, впрочем, как и остальные части тела отказывался ей повиноваться.

– Что, что, – пробурчал Пунт, как гончий пес держа нос по ветру, – проснётся, тогда и спросите. Баньку щас истоплю, под парком-то живо в себя придёт.

Надо сказать, что помимо душевой, у интерната была ещё и баня, доживавшая свой век, как крепкая деревенская старуха, – гордо и с достоинством. Да и было бы странно ожидать чего-то иного от толстых стен из лиственницы, дубовых полков, каменки, вручную сложенной давно умершим и позабытым мастером. Баня стояла на берегу никогда не замерзающего озера, через которое два раза в день ходил паром, перевозивший всех желающих в Старый город. Но в зимней ночи баня угрюмо глядела крошечными оконницами в сторону леса. Она не ждала гостей.

Пунт несколько раз терял топор в снегу, когда рубил дрова, потом печка очень долго не разгоралась. Хотя огоньки бегали по наспех нарубленным бревнам, каменка чадила и чихала, разбрызгивая снопы искр, но наконец, недовольно урча, набрала силу, разогрела и воздух, и Феррула, который все чаще поглядывал на призывно желтеющие в ночи окна интерната, чтобы в конце концов уйти туда и не вернуться.

Нежина разделась до белья и взяла берёзовый веник в руки. Каменка шипела, плюясь густым паром, и лицо Агаты постепенно приобретало своей настоящий цвет, кожа на ладонях и ступнях покраснела и сморщилась: девушка стала приходить в сознание.

Нежина орудовала веником, не жалея своих рук. Её коса расплелась, волосы огненной лавиной накрыли плечи, поясницу, языками пламени обняли ноги, но она не замечала этого, продолжая усердно растирать кожу Агаты, которая наконец мутным взором посмотрела на полуголую раскрасневшуюся потную Нежину в пару и робко, что на неё совсем было не похоже, спросила:

– Мы в аду, да?

Нежина оглянулась на стоявшую в дверях директрису. Она только что вернулась из города, не успела переодеться, и, одетая в тёмно-красный брючный костюм, плотно обхватывающий рыхлое тело, напоминала сатану в клубах морозного дыма.

– Ну что ты, моя дорогая, ад ещё впереди.

Глава 4. Агата ушла.

(о том, что из огня можно попасть и в полымя)

В жизни нередко случается так, что самые отпетые негодяи выходят сухими из воды, а честные, но не очень везучие люди страдают из-за нелепых прихотей судьбы. Хотя чаще всего и плохого, и хорошего приблизительно поровну. Где-то убыло, где-то прибыло. Закон равновесия в природе. Но Нежина к обычным людям не относилась, поэтому неизбежность её наказания была такой же очевидной, как то, что за летом следует зима. Однако в этот раз что-то изменилось. Нежина считала, что достаточно изучила натуру Лидии, директрисы интерната, – приземлённой и грубой женщины, страдающей от неустойчивости чувств, желаний и настроения, и ясно чувствовала в воздухе запах приближающейся грозы, но молния отчего-то не спешила ударить: Лидия медлила с тумаками и шишками, хотя обычно синяки на телах воспитанниц и – реже – воспитанников появлялись в следующие пять минут после того, как о каком-либо их проступке становилось известно.

Однако времени как следует подумать о странном поведении директрисы у Нежины не было, поскольку всё-таки заболевшая простудой Агата металась в горячке и требовала постоянного внимания, капризничала, как и всякая больная, но, тем не менее, быстро шла на поправку и уже показывала характер, заставляя бледную от недосыпания подругу воровать на кухне конфеты.

Лишь через неделю после месячного пребывания Агаты в постели девушек наконец пригласили в тихий и мрачноватый кабинет директора. Его можно было узнать по запаху, раньше чем увидишь: пыль и тмин, тлен и плен. Судя по расположению маленьких окон, похожих на бойницы средневековой крепости, солнце заглядывало сюда нечасто, скорее всего, комнате доставалась лишь малая толика вечернего предзакатного света, когда всё вокруг на мгновение озаряется зловещим кроваво-красным заревом умирающего дня. На столе – строгий порядок, даже скрепки разложены по цветам. У старой настольной лампы с бахромчатым абажуром фотография маленькой девочки, но у Нежины не находилось повода поинтересоваться, кто изображён на снимке, хотя бывала она в этом кабинете достаточно часто. Нередкие визиты позволили ей привыкнуть к своеобразному уюту помещения. Агата же вызывающе, но несколько исподлобья глядела на кроваво-красные обои, кресло цвета спелого граната, алый ковер на полу, малиновую помаду на бордовом то ли от гнева, то ли от напряжения лице Лидии: до случая в лесу авантюры девушки не включались в список наказуемых. И теперь Агата недовольно морщилась и вздыхала – ей не нравилось происходящее: ощущение вины не входило в список чувств, которые ей когда-либо доводилось испытывать.

Вообще Лидия – неплохая тётка, но неудавшаяся личная жизнь наполнила её мягкое, как это обычно бывает у некрасивых и неумных женщин, сердце неудержимой злобой. Говорят, довольно часто случались жаркие летние дни, когда директриса даже в помещении не снимала солнечных очков, а на пляже – кофты с длинными рукавами и брюк.

Её муж отличался крутым нравом: мог наподдать лишь за то, что Лидия подала кофе не так быстро или не в той чашке, как ему хотелось бы, слишком громко говорила, слишком тихо молчала. Но, к счастью, после долгих и нелёгких лет замужества драгоценный супруг оставил неутешную вдову, отправившись в мир иной, находясь в затейливой позе на не совсем совершеннолетней воспитаннице собственной жены. Так что Лидии, несомненно, было откуда черпать силы в своей злости. И она выжимала максимум, раздувая широкие ноздри, ударила широкой ладонью с короткими пальцами по столу так, что скрепки брызнули в стороны:

– Что это за выходка, Куммершпик, Неизвестная? Как двум девчонкам в голову могла прийти подобная затея? Чего вы пытались добиться?

Агата мгновенно сменила напряжённое выражение лица на презрительно-равнодушное, чуть подалась вперёд и дерзко процедила сквозь зубы, выплёвывая отдельные звуки и проглатывая другие:

– А что такого? – она не думала отступать и сразу пошла в атаку. – Мы же не пленники и не рабы – сами себе хозяева. Захотелось погулять – вот и вышли! В город же нас всё равно не взяли… Хотя и не очень-то хотелось находиться рядом с цирковыми уродцами.

Рука директрисы потянулась было к собственной истоптанной туфле, предназначенной для известной цели, но передумала, поскольку Агата опередила её движение.

– Меня уже били, и не один раз, – заявила она дрожащим от нервного возбуждения голосом, – били так больно, что вам и во сне не снилось. И если вы меня хоть пальцем тронете, знайте: я ударю вас в ответ. Уж точно не буду подставлять щеку, и не надейтесь.

– Молчать! – довольно низкий тембр Лидии неожиданно сорвался на визгливый фальцет. Голос её гудел, как китайский гонг, и был слышен одинаково хорошо во всех уголках и закоулках интерната. Под горлом надулся дряблый мешок, как у старой жабы. – Здесь пока ещё я главная! Но если ваша парочка отказывается это признавать, то, пожалуй, я смогу вам предложить иную кандидатуру!

Она заговорила чуть тише, вкрадчиво, едва сдерживая себя:

– Надеюсь, вы достаточно осведомлены о Доме-Под-Горой?

Нежина непроизвольно сглотнула, с неподдельным ужасом уставясь на Лидию. Агата же осеклась, замолчала, что было на неё совершенно непохоже, и носком ободранной тапочки ковыряла вздыбившийся от сырости и времени паркет.

Выпученные глаза директрисы бегали от одной воспитанницы к другой. Её шея от волнения раздулась, тонкая золотая цепочка туго перетягивала рыхлую кожу, грозя вот-вот лопнуть. В дни своей юности Лидия, наверное, с радостью носила украшение, но теперь цепь все больше казалась ошейником на шее старой дворовой собаки, давно уже несущей нелёгкую службу у неласкового хозяина.

Наконец она опустила взгляд вниз, и лицо Лидии, без того мрачное, словно накрыло грозовое облако. Во всём её облике: фигуре, движениях, мимике, голосе – затейливо переплелись желание наказать дерзость, обычная обида на весь мир за свою неудавшуюся судьбу и что-то ещё, названия чему Агата точно не знала, но Нежина могла бы поклясться, что разглядела под жёсткой коркой жестокости чувство вины. Тонкие губы сжались ниточкой; казалось, что они вовсе исчезли. Взлохмаченный пучок растрепался, сожжённые завивкой волосы торчали в разные стороны. Перед девочками стояла не строгая директриса, а усталая, измученная женщина, не отличающаяся красотой. Впрочем, привлекательная внешность не так уж и необходима при годовом доходе в тысячу золотых монет.

– Дома-Под-Горой теперь не избежать, – Лидия расплылась на стуле, поднесла дрожащую руку ко лбу. Нежина непроизвольно ахнула.

– Но, директор… – исхудавшая до прозрачности Агата в искреннем изумлении подняла глаза на Лидию: её браваду будто сдуло зимним ветром. – Что мы такого сделали? За что?

Директриса махнула рукой.

– Если бы я могла бы объяснить…Если бы только могла…надеюсь, этот случай послужит вам хорошим уроком… Наставлением…Вы его хорошо запомните, и надеюсь, не потому, что он окажется последним в вашей жизни.

Неожиданно Лидия горько усмехнулась, почти приняв человеческий вид, и сказала то, что ни Нежина, ни Агата не смогли понять, сколько бы ни пытались. Подавшись вперед, наклонившись так, будто неся на своих плечах всю тяжесть мира, директриса скорее прошептала, чем проговорила:

– Простите меня, простите, но если не вас, то придётся отдать кого-то ещё. Иного выхода я не вижу. Нельзя бесконечно просить в долг, если его нечем отдавать… Да и к тому же…

Сердце Нежины нестерпимо заныло. Что-то было не так. Девочки замерли в напряжении, ожидая окончания фразы. Лидия же отвернулась к окну, нервно дёрнув головой:

– Я всё сказала, девочки. Я всё сказала.

Её ответ был непрост и неясен, и лёгкая дрожь в голосе выдавала с головой ничем не объяснимое волнение. Неожиданно в дверь уверенно и громко постучали.

– Разрешите? – не дожидаясь приглашения, в комнату внесла грузное тело повариха, едва взглянув на рыжеволосую любимицу, которая уже вот-вот готова была разрыдаться и умолять о смертной казни, но только бы не попасть в Дом-Под-Горой. Высокая, плотная, уже давно немолодая кухарка неторопливо вытирала широкие ладони о фартук, пристально смотря на директрису. Под её взглядом Лидия съёжилась, будто из неё выпустили воздух. Повариха, не поворачивая головы, приказала, что уже само по себе было удивительно:

– Девочки, оставьте нас.

Не мешкая Нежина и Агата выскочили из кабинета и тотчас, толкаясь, прильнули к двери, но из-за дубового полотна доносились лишь бессвязные обрывки: «Обещала…Что с ней будет?… Старуха всё равно возьмет своё…Только если ей позволить… Время пришло… Она погибнет…Нет выхода… Дурное так или иначе выйдет наружу!… Обменять… Чем тебе так надёжно заклепали рот? Золотом?… А, так его заткнули твоим же грязным бельём!… Я обращаюсь не к твоему разуму, которого у тебя, оказывается, немного…Не смей по своей больной мерке перекраивать чужую жизнь!». Их крики едва просачивались из-за стены, а потом и вовсе перешли в сплошное неразличимое бормотание. Девочки прижались к двери всем телом, пытаясь разобрать слова, из кабинета высунулась растрёпанная голова Лидии с налитыми кровью глазами и рявкнула:

– Пошли вон!

Агата и Нежина кубарем скатились с лестницы и остановились только для того, чтобы отдышаться и мрачно посмотреть друг на друга.

Ещё бы. Попасть в Дом-Под-Горой, обитель мадам Изольды Гроак, – самый страшный кошмар любой воспитанницы – почему-то туда отправлялись только девочки. Это заведение славилось в округе своеобразным отношением к детям. Там смерть не считалась чем-то из ряда вон выходящим, девочки гибли как мухи, и на это никто не обращал внимания.

Ходили слухи, что провинившихся воспитанниц на неделю привязывали к кровати в комнате на чердаке, естественно, без еды и воды и возможности справить нужду.

В жаркие летние месяцы личинки мух проклёвываются и начинают пожирать плоть уже через сутки. Через трое они добираются до глаз. Обычно больше трёх дней никто не выдерживал, и девочки, побывавшие в путах на чердаке, более никогда не повышали голос, беззвучными тенями скользя по сиротскому дому. Но, говорят, жёны из них выходили прекрасные. Мужчины записывались в очередь, чтобы повести к алтарю любую из питомиц госпожи Гроак. Все знают, что мужчина, располагающий достаточными средствами, вполне может позволить себе и тщательно выдрессированную жену. Большего от неё и требуется.

Поговаривали, что сама Лидия была одной из обитательниц Дома-Под-Горой, поскольку при случайном упоминании имени мадам Гроак директриса бледнела, с каменно-неподвижным бесстрастием отвешивая на порядок большее количество тумаков.

Мадам Изольду воспитанники никогда не видели – она бесплотной тенью нависала над благополучием каждой из девочек, но ходили слухи, что вместо ног у неё копыта, а под длинной юбкой скрывается хвост.

Поэтому перспектива переехать в Дом-Под-Горой не могла обрадовать.

Но тем не менее каждый год одна-две воспитанницы тихо исчезали из интерната, отправляясь под крылышко Изольды Гроак. Как их выбирали – никто не знал, потому что девочки были абсолютно разные: блондинки и брюнетки, толстые и тощие. Кто-то играл на фортепиано, а кто-то – в карты. Между ними не было ничего общего, но все они на некоторое время становились дочерьми мадам Гроак, а после тихо исчезали, словно никогда и не рождались на свет. И это никого не заботило. Кому есть дело до нескольких сирот, у которых два пути: тюрьма или кладбище?

По интернату слухи разносятся быстро, и уже к своему возвращению девочки обнаружили на двери кривую надпись: «Ни удачьницы».

Действительно, почему бы Дикой Своре не отпраздновать чужую беду?

В интернате не было принято сочувствовать. И милосердие было чем-то таким, чего не понимали, и любые попытки объяснить вызывали лишь смех, или раздражение, или недоумение. «Жалость равна слабости, а слабость равна смерти», – под таким девизом жила Дикая Свора. Здесь выживал сильнейший. Нежина подозревала, что так происходит не только в интернате, но и везде, но точно в этом уверена не была, поэтому со вздохом взяла тряпку и принялась оттирать надпись. Агата же с воплями: «Кто это сделал?!» – бегала по этажам, ища виновного, но, конечно, никого не нашла.

В столовой, куда девочки спустились на обед, на сероватом картофельном пюре кто-то вывел вилкой: «Смертьницы». В иное время ни Нежина, ни Агата не придали бы инциденту никакого значения, но сегодня скорлупа иллюзии защищённости дала трещину, заодно располовинившую и привычку к осторожности. Да и причина оказалась весьма весомой: разве может быть иначе, когда тебя собираются определить не просто в святые, а в мученицы?

– Ну всё, – взмылённая Агата приподняла край стола, явно собираясь его опрокинуть.

– Не надо, – Нежина положила испачканные краской пальцы на плечо подруги. – Посмотри, они только этого и ждут!

Псы Дикой Своры сидели за столами, но обычного звонкого стука столовых приборов по тарелкам не было слышно. Псы таились, перешёптывались, усмехались, ожидая реакции, изредка оглядывались. Агата выдохнула и плюхнулась на место. Столовая разочарованно зачавкала, принимаясь за еду.

Агата молча орудовала вилкой, изредка угрюмо поглядывая по сторонам, потом повернулась к Нежине, печально ковырявшейся в картошке. Надпись в тарелке превратилась просто в «Смерть». Нежина аккуратно положила вилку на тарелку. Девушке совершенно перехотелось есть.

Когда вечером Агата влетела в спальню и стала торопливо раздеваться, закинув лёгким движением ноги ботинки и джинсы под кровать, где уже лежали пара блузок, юбка, солнцезащитные очки и дюжина носков разной степени загрязнённости, Нежина уже долго ворочалась в кровати, вздыхала, переваливаясь с боку на бок. Сон не шёл.

Агата разбежалась и прыгнула на кровать, которая недовольно скрипнула и подкатилась вплотную к стене. Поворочавшись, Агата недовольно перевернула подушку, одеяло, наконец, перевернулась сама. Маленькую обшарпанную комнатку наполнило молчание.

–Ты не думаешь, что все это очень странно? – неожиданно мягко прошептала Агата, словно не желая вторгаться в мрачные думы Нежины, при этом сосредоточенно водя пальцем по стене. Этот звук Агате не нравился, но соседку за стеной он раздражал до бешенства, и поэтому она морщилась, но скребла ногтем гладковыкрашенную поверхность, в которой проковыряла уже приличного размера ямку.

– Что? – не сразу отозвалась Нежина, думавшая о чём-то своём.

– Все эти переезды, Дом-Под-Горой… Это же не первая проделка, и не самая неприятная из всех. Помнишь ту светленькую девочку, которая в прошлом году выпустилась? Она ещё отвратительно пела в душе?

– Да, – соврала Нежина. Она не помнила, но сказала так потому, что вообще мало обращала внимания на других людей, однако и выглядеть неосведомлённой тоже не любила.

– Так вот, – Агата наконец-то перевернулась лицом к подруге. В полутьме её глаза возбужденно сияли, как у кошки. Девушка горячо и быстро зашептала:

– Блондинка подожгла кабинет Лидии, чуть не убила Пунта, экспериментируя с его настойкой, выкрала и продала всё ценное, что смогла утащить у воспитательниц. Помнишь, как плакала повариха, не найдя новых шёлковых чулок, купленных специально на вечер? Я бы, кстати, тоже расстраивалась: представляю, сколько времени она потратила на их поиски, ведь одежду на слонов не так-то легко найти. Хотя, – она критически посмотрела на подругу, – тебе ли не знать… И то, её только посадили в карцер, а нас сразу – в Дом-Под-Горой! По-моему, это несправедливо. А раз есть несправедливость, то с ней нужно бороться!

Нежина с грустным вниманием взглянула на подругу, потом перевернулась на спину. Кровать скрипнула, и сетка опустилась до пола.

– И что ты предлагаешь?

Агата поскучнела и повернулась обратно к стене, продолжая её расковыривать:

– Я пока не знаю, мне нужно время, для того, чтобы хорошенько все обдумать. Я практически уверена, что оно ещё есть, ведь перевод – долгое дело: сколько нужно подготовить документов, нужно получить разрешение от Надзора… В любом случае Лидии понадобится никак не меньше, а то и больше месяца…

Что-то чёрное, сдавливавшее грудь девочки, лопнуло. Месяц – это прекрасно! Это очень долго! В иных ситуациях месяц – это почти целая жизнь! И Агата обязательно что-нибудь придумает! Призрачная и неопределённая надежда расцвела в душе Нежины, когда в дверь осторожно и нетерпеливо постучали.

Девочки разом смолкли, гадая, кто мог прийти в такой поздний час.

Стук повторился, уже более резко и требовательно. Приподнявшееся было настроение Нежины мигом сменилось подавленностью и смутной тревогой.

– Да? – сонным голосом крикнула Агата. Нежина крепко обняла подушку, приняв на лицо самое милое выражение, и тихо засопела.

– Бездарность, – тихо фыркнула Агата, не сводя глаз с медленно открывающейся двери. – Ты ни разу в жизни не спала с таким лицом, без храпа и не пачкая слюной подушку!

Нежина не успела ответить, поскольку в комнату вошла широко улыбающаяся медсестра небольшого роста в грязном халате, на груди которого проступали плохо застиранные пятна, по которым можно было легко определить, что ела женщина день, неделю и даже месяц назад.

Медсестра, положенная по штату, жила в интернате с незапамятных времен, поэтому считала нервические болезни блажью ленивых и склонных ко лжи маленьких пройдох. Её невозможно было разжалобить или попросить об одолжении. Все подобные попытки разбивались о каменную неприступность сурового, уже начавшего дряхлеть лица. Поэтому Нежину крайне удивила неожиданная сладость прозвучавших слов, надёжно маскирующая горький привкус хинина.

– Девочки, укольчики! Успокоительные укольчики для сладкого безмятежного здорового сна! – улыбка ночной посетительницы стала ещё шире, казалось, что ещё чуть-чуть и лицо треснет пополам. Но глаза беспокойно бегали по сторонам, словно что-то ища. Возможно, оправдание. – Ну же, давайте не будем заставлять друг друга ждать. Страна Морфея ждет своих принцесс!

Агата сонно приподнялась на подушке, весьма натурально зевнула и пробормотала:

– Мы уже и так спим. Никакие успокоительные нам не нужны.

Не открывая глаз, Нежина восхитилась искренностью и твёрдостью, звучавшими в голосе подруги.

Но медсестра уже бесцеремонно включила свет и разложила на столике шприцы и две стеклянные ампулы без каких-либо надписей. Отломив головки ампул, набрала полный цилиндр, выпустила воздух и чересчур весело спросила:

– Ну что? Кто у нас самый смелый?

– Вы не слышали? – держась с преувеличенной независимостью, Агата повысила голос. – Я же сказала: мы спим.

Медсестра посмотрела на неё с видом врача, знающего, что пациент неизлечим. Шприц весело выпустил вверх игривую струйку, выгоняя воздушные пузырьки, погрозил жалом.

– И всё-таки это обязательно, – медсестра растянула уголки рта к вискам в доброжелательном оскале. – Такой стресс для юного организма, необыкновенное потрясение для ума. Ваш разум недостаточно созрел и окреп, чтобы понять и принять, конечно, немного жестокое, но справедливое решение нашего мудрого директора. Поэтому я, как врач, настоятельно рекоменду…

Но не тут-то было: не в характере Неизвестной было пропускать чужие недостатки без замечаний.

– Нежа, она глухая? – Агата уже не скрывала злобы на перекосившемся от ярости лице. – Вам сказать, куда нужно засунуть и Вас, и директрису, и Ваши рекомендации вместе с успокоительными?

– Ох, маленький горшок – мигом кипяток… Девочки, – медсестра мастерски сделала вид, что не обратила внимания на тон трясущейся от гнева воспитанницы. Доверительным шепотом она сообщила, почему-то глядя только на Нежину. – Это приказ нашего дорогого директора. Мы же не хотим её расстраивать?

– Да плевать я хотела… – взорвалась Агата, и, обернувшись на Нежину, уже протягивавшую руку, прошипела. – Слышишь: не смей!

Медсестра одним щелчком сменила приторное выражение лица на плаксивое, потому что в совершенстве овладела этим искусством, ещё когда выпрашивала необходимую оценку для табеля:

– Девочки, это же просто успокоительное. Если я не выполню поручение, меня накажут, ну чего вам стоит?

Даже в самые критические моменты нашей жизни мы не можем освободиться от плена слабости собственных душ. Нежина, не понаслышке знающая о тяжести несправедливых наказаний, со вздохом закатала рукав пижамной кофты. Шприц с радостью впился в нежное предплечье, мигом перекачав нежно-голубую жидкость в вену. Агата смотрела на подругу во все глаза. В взгляде Неизвестной сквозило нечто вроде безумной тревоги, и её губы непрерывно шевелились, но Нежина уже не ничего не слышала, поскольку изношенное чувство привычной преданности, долгий период ухода за больной и неприятный разговор с директрисой окончательно измотали девочку, и она, даже не почувствовав укола, погрузилась в крепкий, но беспокойный сон. Сновидения эти были причудливы и тревожны: девочке снилась борьба пещерного человека и саблезубого тигра. Человек нападал на хищника, стараясь проткнуть каменную шкуру копьем, но зверь уворачивался, рычал, бешено мотая коротким хвостом, и широко разевал бахромчатую пасть, стараясь целиком заглотить охотника.

Около полудня из объятий слишком крепкого, чтобы быть настоящим, сна Нежину вырвал резкий толчок в плечо. Едва разлепив глаза, девочка увидела бледное лицо директрисы. На правой щеке этого лица багровел свежий шрам, а пиджак держался на одной-единственной пуговице – все остальные были выдраны с мясом.

– Тише, тише, – едва размыкая губы, проговорила Лидия. Её короткие пальцы утопли в нежном предплечье Нежины. – Только не волнуйся, но твоя подруга, эта чёртова дикая кошка Агата сбежала.

– Что?

В голове у девочки будто стучал паровой молот, в горле пересохло – так плохо ей ещё никогда не было. Нежина не понимала ни звука из того, что говорила директриса, но по напряжённому тону и постоянно повторявшемуся имени подруги поняла, что речь идет о ней.

– Что случилось? – чуть громче чем надо повторила она, качая головой, стараясь унять неприятный звон в ушах.

– Тише, – торопливым шепотом произнесла Лидия, боязливо оглядываясь на дверь. – А теперь слушай меня очень внимательно: времени на более подробные объяснения у меня нет.

Директриса повторила, напряжённо вглядываясь в лицо девочки.

– Агата сбежала. А до этого порылась в моём кабинете и прихватила с собой документы. Но не свои. Она взяла твою метрику.

Нежина потрясла головой, потому что ей показалось, что Агата вроде как сбежала, при этом присвоив чужое имя. Точнее, не чужое. Она забрала единственное, что принадлежало только Нежине, – имя самой Нежины.

– Что? – ещё раз повторила она и растерянно, ожидая, что Лидия вот-вот рассмеётся, улыбнулась. Не верящая в возможность бегства подруги, которая не сочла нужным поставить в известность о собственных планах, Нежина окончательно потеряла голову от того, что видела собственными глазами, и того, что ей приснилось; на секунду ей стало страшно: не повредилась ли она рассудком?

– Приди в себя! – шёпотом рявкнула директриса и отвесила девочке звонкую пощёчину. Нежина охнула, схватилась за щеку, немедленно запылавшую острой болью, но в голове загадочным образом прояснилось, и раздражающий звон исчез.

Лидия крепко схватила Нежину за руки. Чрезмерная серьёзность её тона пугающе перехлёстывала через край.

– Слушай и не перебивай: это очень важно. Мадам Гроак уже тут, и мне надо предоставить ей кого-то. Раз Куммершпик теперь непонятно где, то придётся отдать Неизвестную. Ты поняла? Теперь ты Агата, найденная в мусорном бачке. Повтори.

Нежина машинально произнесла чужое имя:

– Я Агата, найденная…Но, директор, зачем все это? Не лучше ли признаться в том, что произошло на самом деле?

Лицо Лидии исказилось.

– Пусть тебе в страшном сне не приснится признаться, что ты Куммершпик! Куммершпик будут искать и не найдут, а Неизвестная не представляет ценности. Иногда лучший способ спрятать что-либо – это положить на виду!

Лидия говорила, говорила горячо и убедительно, но Нежина, как ни пыталась, не могла уловить смысл её слов. Сердце девочки сжималось от пронзительной тоски, а губы помимо воли шептали одни и те же фразы:

– Я ничего не понимаю…Я ничего не могу понять…

Замершее в настороженной неподвижности красное от натуги и волнения лицо Лидии зашевелилось, она горячо и быстро зашептала, схватив Нежину за плечи:

– Тебе и не надо ничего понимать, просто сделай так, как я тебе говорю, и не дай Бог тебе в очередной раз сделать глупость и распустить свой длинный болтливый язык. И ещё: никому не верь!

– Но, директор…

– Никаких но! – Лидия усталым жестом потёрла виски и с нажимом добавила. – Тебе придётся сделать так, как сказала я. Подчиниться не значит согласиться. Мудрый знает это. Плохо, что ты не знаешь.

Резко опустив руки и избегая смотреть на девочку, Лидия быстро прошагала к окну. Квадратные каблуки давно немодных туфель вдавливали паркет, оставляя цепочку маленьких квадратных кратеров прямо рядом со свежими царапинами, которых еще вчера не было. Длинные полоски, будто от когтей сопротивлявшегося зверя, протянулись от кровати до двери. И если бы Нежина была бы не так растеряна, то непременно обратила бы на них внимание. Как и на наспех приколоченную дверцу тумбочки, которую словно оторвали в пылу драки и небрежно поставили на место. Но сейчас, ошарашенная, раздавленная, она сидела, съёжившись, на кровати и смотрела на мелко подёргивающуюся спину директрисы. Не оборачиваясь, Лидия нарочито громко бросила:

– Собирайся, Неизвестная, приехали за тобой. И не вздумай тратить понапрасну слёзы: в том месте, куда ты отправляешься, их запас тебе ещё пригодится!

За дверью что-то скрипнуло, как будто кто-то переступил по скрипучим паркетным доскам, но когда Нежина выглянула из кабинета, в коридоре, конечно, никого не было.

Много ли вещей у ребёнка-сироты? Зубная щетка, кое-какая одежонка, книги – вот и всё, чем пришлось обзавестись за пятнадцать лет. Однако и сумка с этими немудрёными пожитками всё-таки тянула руки, которые и так не слушались хозяйку. Еле-еле волоча чемодан по ступеням, Нежина спустилась в холл.

Возле окна, спиной к лестнице, стояла стройная сухощавая дама с пучком на голове. В её прямую спину словно вбили осиновый кол. Тщательно зализанный седой пучок отклонял голову назад так, что почти касался костлявых лопаток, обтянутых тяжёлой портьерной тканью. Чёрное траурное платье плотными складками утыкалось в пол, и, конечно, прикрывало и копыта, и обувь на них.

– Это она? – голос раздался откуда-то со стороны, потому что каменная спина даже не пошевелилась.

– Видимо, да, сударыня.

Возле старухи подобострастно изогнулся весьма красивый молодой человек. Коротко стриженные волосы открывали высокий лоб. Глаза под тяжёлыми бровями казались земляными ямами – тёмные, недобрые, они быстро, но внимательно ощупали Нежину с ног до головы, словно бы срывая с тела не только одежду, но и кожу. Безупречно очерченный рот искривлен в треугольной улыбке, не размыкавшей губы, спина настолько привычно согнута в полупоклоне, что можно было бы подумать, будто юноша – горбун. Но нет, выпрямившись, он спиной вошёл в тень, не прекращая улыбаться. В животе Нежины что-то неприятно сжалось.

– Судя по шагам, в её жилах нет ни капли благородной крови. Леди никогда не позволит себе топать и дышать при этом как корова. Вероятно, это у неё от матери. Хотя, может быть, и от отца? Кто там он у неё? Мусорное ведро? Можете не отвечать, я это и так чувствую. Грязная кровь, очередное заблудшее дитя…

Старуха обернулась. Воротничок-стойка так высоко держал её голову, что при небольшом росте директриса Дома-Под-Горой казалась великаном. Морщины глубоко изрезали сухую кожу, скорбными впадинами уходя вниз, к подбородку. Тонкие губы, казалось, не знавшие ни улыбок, ни смеха, поджаты, а глаза… Ни у кого Нежина прежде не видела таких глаз! Правый, чистого бледно-голубого цвета, бесстрастно и равнодушно смотрел сквозь присутствующих; левый, закрытый бельмом, заметно косил. Собственные глаза Нежины, серые настолько, что казались почти что чёрными, теперь виделись ей тусклыми и невыразительными. Старуха оперлась на искусно вырезанную костяную трость и шагнула вперед.

– Подойди сюда, заблудшее дитя, – прошелестело в холле.

Нежина сделала шаг назад, пытаясь спрятаться за Лидию, но мощный пинок в зад толкнул её прямо под ноги старухе. Колени горели огнем, но девушка не смела поднять головы, даже почувствовав прикосновение холодной кости к подбородку.

– Посмотри на меня.

Помимо воли она распахнула глаза. Странные мёртвые глаза вселяли в неё тревогу. С секунду старуха пристально глядела на что-то внутри, видимое только ей, скривилась, затем опустила трость.

– Барыс, распусти ей волосы.

– Сейчас, госпожа.

Черноволосый молодой человек ловко подскочил к растерянной девушке, чтобы сдернуть косынку и вытащить шпильки. Лишившись обычного давления, тугие завитки радостно устремились к свободе, обрушившись шёлковым пламенным водопадом на плечи девушки. Водопад искрил и переливался даже в тёмном коридоре. Казалось, что на Нежину вылили ушат жидкого золота. Старуха удовлетворённо хмыкнула.

– Я заберу её, но это не значит, что эта блудливая девка заменит ту, за которой я приехала и которую пятнадцать лет назад я настойчиво просила тебя сохранить, Лидия.

На бледном растерянном лице директрисы бегал страх. Она пролепетала, стараясь смотреть вниз:

– Ужасное недоразумение, госпожа. Кто знал, что в девчонке именно сейчас проснётся дурная кровь? Но поиски уже начались, я лично прослежу за тем, чтобы был поднят каждый камешек и сорвана каждая травинка, но Куммершпик мы найдём.

– Пока ведутся поиски, я думаю, что найду ту, чью благодетельность и благодарность буду вскармливать со всей добросовестностью, на какую только способна.

Лидия сглотнула. Нежина видела, как тугой шарик провалился вниз по горлу.

– Конечно, госпожа, – непрерывно кланяясь, пролепетала директриса. – И мы старались следовать вашим заветам, так сказать, держать лошадку в узде.

– Как видишь, меры предосторожности никак не оправдали себя, – сухо обронила старуха. – И я начинаю думать, будто совершила неправильный выбор.

– Нет-нет, госпожа! Что Вы! – в ужасе забормотала Лидия. – Я больше не подведу Вас! Это лишь досадная оплошность, недоразумение!

– Я очень на это надеюсь, – брезгливо выплюнула старуха, явно показывая, как ей неприятно и помещение, в котором она вынуждена находиться, и общество, которое её окружает, и добавила вполголоса. – Смотри, Лидия, ниток нашей с тобой запутанной истории хватит для того, чтобы соткать саван не только для меня и тебя.

– Конечно, конечно, – засуетилась Лидия. – Как же я могу обмануть Вас! Наша договорённость в силе, госпожа Гроак?

Директриса прыгала возле гостьи, как собачонка, подобострастно заглядывала ей в глаза и улыбалась, нервно облизывая губы. Крупные неухоженные руки заметно дрожали.

– Я не люблю шум, – поморщилась старуха, развернувшись и плавно скользя к выходу. – Барыс, проводи нашу новую гостью в экипаж.

– Госпожа Гроак? – Лидия всё это время ни на шаг не отходила от странной старухи.

– Я подумаю, – сухо бросила старуха и, ни на кого не глядя, проследовала в повозку.

Лидия облегчённо вздохнула и вытерла тыльной стороной ладони пот на лбу и возле верхней губы. Что-то похожее на сожаление промелькнуло и сразу потухло в глазах женщины, когда спутник старухи, крепко ухватив девушку чуть выше локтя, вывел её, испуганную и упирающуюся, из интерната.

Глава 5. Дом-Под-Горой.

(о том, что ко всему нужно привыкать)

Старость у домов, как и старость у людей, бывает разной. Некоторые здания, несмотря на преклонный возраст и подгнивший фундамент, горделиво топорщатся облезлыми ставнями, высоко задрав покосившуюся крышу с парочкой голубей, точь-в-точь как городская престарелая кокотка, простите, кокетка. Другие врастают в землю, подслеповато щурясь глазницами мутных окон, вздыхают во время ветра и кряхтят в морозы. Этот же дом явно знавал лучшие времена: роскошный издали, он терял свое очарование по мере приближения к нему. Белоснежная отделка при пристальном рассмотрении казалась просто старческой бледной кожей, испещрённой паутиной морщин и трещин. Черепичная крыша напоминала улыбку старого пьяницы и хулигана, считавшего зубы не десятками, а единицами. Отсутствие некоторых оконных стёкол ловко маскировали наглухо заколоченные деревянные ставни, зачем-то покрытые сверху дешёвой золотой краской.

Как только Нежина покинула карету, где всю дорогу она сидела спиной к молчавшей старухе и не издавшему ни звука Барысу, все заготовленные ранее фразы, уже державшиеся на самом кончике языка девушки, внезапно исчезли где-то в глотке, и в течение следующих минут десяти Нежине пришлось посвятить себя исключительно созерцанию обветшавшего дома призрения. Но грубый толчок в спину ясно намекнул, что пора исследовать не только лицо, но и утробу здания.

Прежде чем войти внутрь, Нежина замешкалась: ей показалось, что дом кишит призраками. И действительно, унылый вид разрушающегося дома и место, в котором он гнил в одиночестве, были сами по себе достаточным основанием, чтобы породить причудливые образы и представления. Не лучше обстояло дело и внутри: многие комнаты особняка были богато обставлены, отделаны драгоценным деревом, местами превратившемся в кружева благодаря крепким челюстям термитов, украшены мраморными колоннами, потемневшими и выщербленными внизу. От серых каменных стен веяло таким холодом, что спина Нежины мигом покрылась мурашками. В огромном центральном зале, служившем столовой, нашелся даже закопчённый камин, давно и плохо почищенный, с огромным железным вертелом посередине. И кругом, куда ни глянь, восковые потёки от свечей. Небольшие оконные проёмы занавешены тяжёлыми парчовыми шторами, посёкшимися снизу и вытянутыми сверху. Кручёные шнуры недосчитывались кистей. Присмотревшись, Нежина обратила внимание, что и шторы, и стены украшал повторяющийся узор цветка белой лилии с перевёрнутой головкой, обвитой чёрной змеёй. И вокруг ни единой живой души.

– Где все? – робко спросила девушка, осторожно дотронувшись до плеча директрисы. «Все-се-е…» – тотчас же отразилось от стен.

Старуха дёрнула рукой так, словно бы на ткань платья приземлился навозный жук, только что плотно пообедавший. Нежина неожиданно для себя встретилась с глазами мадам, мрачными на мертвенно-бледном лице, рождающими странную тревогу, предчувствие чего-то дурного.

– Никогда не касайся моего тела, дитя, – холодно бросила старуха, не разжимая губ, и поплыла по рассохшимся ступеням деревянной лестницы. – Ступай за мной.

После первого же шага нижняя ступень отозвалась отчаянным визгом.

– Я думаю, – холодно прокомментировала Гроак, не оборачиваясь (ступени под её ловкими шагами не издали ни звука), – я думаю, что Лидия получает избыточное финансирование либо слишком много тратит средств на обеды.

Спустя целую вокальную партию в исполнении визжащей лестницы величавая старуха вместе со своей неуклюжей спутницей наконец очутились на втором этаже.

Здесь преобладал белый цвет. Кто-то не пожалел краски и выплеснул на стены и потолок целую цистерну белил. Комната напоминала людоеда, по ошибке натянувшего на себя платье младшей школьницы. Но пол по-прежнему был тёмным и рассохшимся, скрипящим при каждом, даже очень осторожном, шаге.

Во всю белоснежную стену кроваво-красными буквами чёткими вытянутыми буквами была намалёвана библейская цитата: «И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем. И внушай их детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая; и навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими, и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих».

На каждом шагу каждый сантиметр кричал: «Наказывай сына своего, доколе есть надежда, и не возмущайся криком его», «Не оставляй юноши без наказания: если накажешь его розгою, он не умрет; ты накажешь его розгою и спасешь душу его от преисподней», «Я объявил ему, что Я накажу дом его на веки за ту вину, что он знал, как сыновья его нечествуют, и не обуздывал их…».

Ещё шаг.

«Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом»

Старуха оперлась на палку. Что-то похожее на тень чувства промелькнуло на лице мадам. Самодовольство сквозило в и её осанке, и плавных движениях. Даже тощий узел серебряных волос на голове стал казаться более внушительным: возможно, потому, что в этом положении оконный свет давал отблеск, сиянием окруживший аккуратную, словно высеченную из мрамора голову.

– Да, дитя, мой безвременно усопший супруг был глубоко верующим, преданным церкви человеком. Всё это, – она торжественно повела палкой вокруг, – его рук дело. А я лишь продолжатель, хранитель наследия и традиций, которые жили в этом доме задолго до меня и будут жить ещё долго после меня. И мой сын, ушедший к отцу, также родился в семье, которая была насквозь пропитана традициями, долгом и обязательствами. А что это значит, ты скоро и сама узнаешь, – добавила она, развернувшись, чтобы продолжить плавное движение.

– А как умер Ваш сын? – в первый раз осмелилась разлепить губы Нежина. Ей не нравился дом. Что-то неестественное чудилось в его тишине и затхлом неподвижном воздухе.

Спина старухи словно окаменела. Потом мадам Гроак съёжилась, будто из неё разом выпустили воздух и, не оборачиваясь, бросила через плечо:

– Безвременно погиб, и эта утрата до сих пор болью отзывается в моём сердце.

В конце белоснежного коридора, украшенного кровавыми разводами, возник тёмный высокий провал – арка. Старуха не мешкая вошла в проём и поторопила задержавшуюся Нежину, которая выглядывала из-за косяка, пытаясь разглядеть что-то после яркого света внутри полутёмной комнаты.

– Сюда, дитя.

Огромное помещение с небольшими окнами и полным отсутствием дверей, за исключением входной, впрочем, в ней не была ни замка, ни задвижки, оказалось тесно уставленным маленькими, будто детскими кроватями, аккуратно застеленными одинаковыми серыми покрывалами.

Палка старухи указала на одну из них.

– Вот твоё место. Ужин в нашем доме подают не позже семи.

Старуха холодно посмотрела на новую воспитанницу. Нежина потупилась и посторонилась, выпуская мадам Гроак. Сквозь полуопущенные ресницы Нежина видела, как колыхалась её юбка в такт стуку палки или копыт.

Не смея шевелиться, девушка прислушивалась к удаляющемуся цокоту. Когда застучали ступени лестницы, она, наконец, позволила себе сдвинуться с места и плюхнулась на кровать. Сетчатое основание прогнулось до пола. Тонкая сбитая подушка, старое одеяльце. Маленькая тумбочка у изголовья с оторванными дверцами. Но чисто настолько, что на глянцевой поверхности старого полированного дерева, до которого Нежина дотронулась, тотчас остались следы её пальцев. Оглянувшись, девушка торопливо, рукавом, вытерла их и принялась раскладывать вещи.

– Что ты делаешь? – из тёмного угла донесся еле различимый шёпот. – Мыло и зубной порошок должны лежать только в правом верхнем ящике.

От испуга и неожиданности мыльный кусок вылетел из рук новой воспитанницы. Глядя в никуда, она нашла в себе силы для того, чтобы прошептать в ответ:

– Разве это важно?

– Если ты хочешь, чтобы тебя выпороли палкой именно сегодня, то нет. Но если хочешь протянуть в том же виде, в котором прибыла, до завтра, то стоит послушать, что тебе говорят. Сразу видно, что ты новенькая, да ещё и умом не блещешь, – едва слышно прошелестела тоненькая хрупкая девочка, подходя ближе.

Ей нельзя было дать на вид больше десяти лет. Из-под дешёвого ситцевого мышиного цвета платья в пол выпирали острые ключицы и ребра. Огромные глаза оттеняли синяки, рожденные плохим питанием, усталостью и недосыпом. Ногти на тонких пальцах костлявых рук обгрызены, волосы, тусклые и безжизненные, тщательно спрятаны под платок.

– За что тебя сюда? – тихонько спросила она, боязливо оглядываясь на дверь.

– Наверное, за не очень примерное поведение, – ответила Нежина, поднимаясь с кровати, и робко улыбнулась, разглядывая собеседницу.

Девочка грустно усмехнулась, отчего её бледная кожа обтянула кости лица, сделав его похожим на обглоданный череп:

– Что же ты должна была натворить, если тебя отправили в Дом? Убила прежнюю директрису?

Нежина осмелела и тотчас парировала:

– А ты почему здесь? Организовала покушение на нынешнюю?

Девочка невесело рассмеялась, морща густые брови – единственное украшение этого бесцветного лица:

– Ах, если бы все было так просто, то я бы уже давно…

Она неожиданно замолчала и испуганно оглянулась в темноту, но кровати стояли так же, только огонёк свечи колыхнулся, как если бы рядом с ним кто-то быстро-быстро пробежал. Девочка отвернулась, поправила сбившееся одеяло, положила подушку углом вверх.

– Запомни этот порядок, – так же неслышно шепнула она. – И днём на кровати лежать нельзя – здесь везде глаза и уши.

Нежина протянула ей руку, но девочка помотала головой и отступила к двери.

– Спасибо, – одними губами произнесла Нежина, – спасибо тебе. Наверное, здесь тоже можно жить.

Раздался странный далёкий гул, похожий на звук церковного колокола.

– Пора вниз, ужин, – шепнула фигурка и растворилась за дверью. – Не забудь переодеться. Твоё платье может быть любого цвета, если этот цвет – серый.

Нежина не торопясь спустилась в столовую. Там уже был накрыт стол и несколько воспитанниц сновали туда-сюда, разнося еду: жидкую похлёбку и картошку в мундире. Остальные ровными рядами сидели за столом, сложив руки на колени и опустив головы, покрытые одинаковыми серенькими платками. Все девочки выглядели словно сёстры: одинаково одеты, небольшого роста, худенькие, если не сказать – тощие. Нежине очень хотелось бы знать, какие мысли прячутся за всеми этими лицами, за нахмуренными лбами и плотно сжатыми губами. Она было присела с краю, но властный голос старухи мигом поднял её с места.

– Дитя мое, ты прибыла из другого места, привычная пища воспитанниц может прийтись не по нраву, поэтому, в качестве исключения первого дня, сделай милость, раздели трапезу с нами.

Старуха сидела за небольшим столом возле камина, отдельно от девочек. По правую руку Барыс с аппетитом, по-волчьи вгрызался в свиную кость. Перед старухой на тарелке сиротливо лежало несколько горошин.

Нежина оглянулась на неподвижно сидящих девушек и дружелюбно сказала:

– Простите, но я хотела бы остаться здесь.

Старуха поправила белоснежную салфетку, заткнутую за воротник, и сухо проговорила, уперев острые локти в стол:

– В этом доме, дитя, моё приглашение имеет свою цену, так же, как и твой отказ будет иметь свою.

– Иди, – еле слышно шепнула одна из воспитанниц, не поднимая глаз.

Нежина медленно поднялась и побрела к столу. Тотчас на накрахмаленной скатерти возникла тарелка со свиной отбивной и горошком. Голодная девушка проглотила слюну и украдкой посмотрела на воспитанниц: суп в их тарелках отвратительно пах рыбой и фасолью, перебивая даже сочный аромат хорошо прожаренного мяса. Но девушка не смогла бы проглотить и кусочка, потому что чувствовала голод девушек по ту сторону стола.

– Расскажи о себе, дитя, что ты за человек, сможешь ли ты ужиться в нашем славном обществе, не развратишь ли моих милых девочек?

Нежина почувствовала странное волнение, потупила глаза и еле слышно представилась, стараясь не забыть о том, кто она теперь:

– Моё имя Агата. Меня нашли…

Старуха насмешливо поднесла ладонь к уху, издевательски сощурила холодные глаза:

– Погоди, погоди, как ты сказала? А-га-та? Но такого имени нет в святцах, мы с девочками читаем их по пятницам, и никаких А-гат там нет. Любое существо поступает согласно своей природе, а что же ждать от того, чьего названия не знает даже святая книга? Или ты мне врёшь? Может быть, твоё имя звучит вовсе не так? Почему бы тогда нам его не услышать? Или его звук осквернит воздух?

Нежина неожиданно почувствовала, как её щеки заливает горячий румянец негодования, и испугалась давно забытого ощущения.

– По вашим правилам, – едва слышно прошептала девушка, – не только меня стоит опасаться, Вашего имени в этой книге я тоже не припомню.

Старуха стукнула сухой ладонью по столу так, что многочисленные блюда и бокалы зазвенели. Девочки в зале окаменели, лишь Барыс, верный спутник старухи по-прежнему весело грыз кость и тихонько улыбался.

– Непозволительная дерзость! Ты, видно, ещё не поняла, что недостойна даже сидеть за столом, и находишься за ним исключительно по моей милости! Ты лишь кость в горле у паршивого пса, и место тебе рядом с папашей!

Сухой палец старухи уставился на поганое ведро под столом, куда сваливали остатки пищи, чтобы потом отдать их собакам.

– Но я… я только…, – от испуга пришедшая в себя Нежина попыталась было что-то сказать, хотя толком не знала что, но старуха прервала её.

– Молчать! – взвизгнула она так, что тонкое стекло бокалов затрепетало. – Я не желаю слушать гадкое испорченное дитя! С этого момента ты не человек, ты цифра, бесполезная единица в ряду таких же бесполезных единиц!

Пучок на голове старухи растрепался, руки тряслись, лицо кривилось, будто мадам Гроак вот-вот хватит удар. Но как только её припадок достиг пика, старуха неожиданно словно проснулась, выдохнула ярость и, вновь надев маску благообразной пожилой леди, уселась на стуле и принялась за еду.

– В стенах нашей скромной обители, дитя моё, – размеренно и ровно проговорила старуха, с привычкой к умеренности, создавшейся годами, аккуратно накалывая водянистую и бледную горошинку на зубец серебряной вилки, – есть только один закон – моё слово. И никому не позволено перебивать меня, тем самым нарушая закон. Я думаю, ты скоро запомнишь это, а пока что ступай наверх: я вижу, ты не голодна.

По напряжённым спинам девочек Нежина поняла, что лучше повиноваться.

– Да, и ещё, дитя №7. Раз уж у тебя появилось незапланированное свободное время, будь добра, хорошенько изучи свод правил: он весьма предусмотрительно лежит в левом верхнем ящике тумбочки.

Старуха брезгливо выбросила содержимое тарелки, стоявшей перед Нежиной, в камин. Дразнящий запах жареного мяса наполнил залу, жаркой волной провожая девушку к выходу.

Действительно, в указанном месте оказался весьма потрёпанный листок, снизу доверху заполненный странно вытянутыми буквами.

Свод правил гласил:

1. И непослушание получало праведное воздаяние.

2. Труд даёт свободу для того, чтобы трудиться ещё больше.

3. Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой.

4. Распущенность – мать всех пороков.

5. Молчание – первая добродетель.

6. Кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира.

7. Имя директора свято, его слово незыблемо, его решения всегда справедливы и не подлежат сомнению.

Ночью Нежина тихонько плакала в подушку. Кажется, когда-то спальня была бальным залом: здесь танцевали – кое-где рассохшийся паркет был вытерт сильнее; играла музыка, возможно, даже фортепиано стояло на месте соседней койки – на полу остались характерные вмятины; шампанское лилось рекой – на потолке следы от пробок и на стенах желтоватые потёки; а может быть, здесь любили петь – акустика позволяла, любой звук гулко разносился по помещению, дрожа в углах. Всхлипы многократно усиливались и бились о потолок и стены.

Но из кроватей не доносилось ни единого шороха: девочки, как одна, в длинных, до пят, ночнушках, лежали на спине под тощими одеялами, сложив руки поверх них и закрыв глаза. Только рыдания звенели, как бубенцы, отталкиваясь от стёкол.

– У неё очень тонкий слух, – еле слышно донеслось с соседней кровати. – Если ты не заткнёшься, то накажут всех. Если не можешь, прикуси подушку – это поможет приглушить звук.

Нежина оторвала от подушки покрытое слезами, красное, мятое лицо, но все девочки лежали по-прежнему, ровно и с закрытыми глазами. В неярком, но непотушенном свете их грудные клетки синхронно поднимались и разом опадали.

В тёмное оконце глядела низкая зимняя луна, исчерчивая высокий потолок бледными полосами лунного света. На окнах нет решёток! Это значит, что она может попробовать убежать! Но не сейчас, не сейчас. Слишком тихо, слишком опасно. Надо дождаться удобного случая. Широкий мир за окном манил её к себе, но одновременно и пугал, ведь теперь там, в этом мире, она будет совсем одна. Но она справится, в этом Нежина не сомневалась.

И пленница Дома-Под-Горой сама не заметила, как уснула, лежа на плоской подушке и глядя на луну, которая представлялась такой далёкой и такой свободной.

Утро прозвенело гонгом в шесть часов. Темнота за окном не рассеялась, но скудный завтрак, состоящий из запаренной овсянки и жидкого чая, уже слабо дымился на столе.

Старуха, как всегда, молча и рассеянно наблюдала за девочками, сосредоточенно жующими с опущенными головами. В конце завтрака она, откашлявшись, огласила список работ на сегодня.

– Дитя №1, дитя №2- на кухню. Сегодня чистка кастрюль, и пора уже использовать лук: запах луковиц нестерпим, они гниют, поэтому на обед следует приготовить луковый суп и пюре.

Первая пара девушек, одинаковых, как близнецы, встала и молча направилась к кухне.

– Дитя №3, дитя №4 – в коровники. Дитя №5, дитя №6 – уборка, и будьте так добры, до блеска натереть воском пол в моей спальне. Дитя №7- хворост.

Но в этот раз никто не встал, потому что за столом осталась только Нежина.

– Дитя, ты не слышала меня? – мягко спросила старуха, по-прежнему внимательно изучая список.

Нежина вяло ковыряла несъедобную кашу. Не отрываясь от этого увлекательного занятия, она пробурчала что-то вроде: «У меня есть имя».

Старуха на минуту опустила список и внимательно посмотрела прямо на девушку. Нежина не могла этого видеть, поскольку была слишком поглощена размазыванием каши по тарелке, но взгляд старухи, тяжёлый и немигающий, она ощущала: он давил на плечи. Поэтому ещё ниже опустила голову, словно пытаясь спрятать её в тарелке.

– Имя ещё нужно заслужить, а пока что у меня больше поводов окрестить грязь из-под моих ногтей, слава богу, что её у меня не бывает, – медленно и чётко произнесла мадам Гроак. – Твоё имя на данный момент – глупость, лень и испорченность. Выбирай любое, какое нравится. Да и потом, для твоего положения у тебя слишком болтливый язык. Но и это очень легко вылечить. Так что, мне выписать лекарство?

Нежина едва заметно покачала головой.

Старуха усмехнулась:

– Почему-то я так и думала. За работу, дитя №7.

Девочки были разбиты по двое и привычно скользили по дому, общаясь друг с другом гримасами и пощипываниями, потому что мадам не любила пустой болтовни, только работа Нежины не требовала напарницы. Однако в столь чудесный зимний морозный день весьма кстати пришлась бы помощь дополнительной пары рук. Хотя наоборот, очень хорошо, что помощницу не навязали, потому что девушка твёрдо решила бежать из этого места.

Было только семь утра, когда она, тепло одетая и вооружённая топором, вошла в мохнатый от инея лес. Морозный утренний воздух прикоснулся к лицу пленницы. Солнце ещё не взошло высоко, но снег словно светился, и поэтому ужас, который обычно охватывает в чаще одинокого человека, и не думал протягивать щупальца к гостье. Тишина стояла такая, что звук собственных шагов кровью отдавал в ушах. Отойдя на значительное расстояние, Нежина огляделась и, не увидев ничего подозрительного, бросилась в лес, увязая по пояс в глубоком снегу. Через полчаса от неё валил пар, через полтора она уже еле шагала, поминутно останавливаясь и прислушиваясь к каждому шороху. Но лес по-прежнему молчал.

– Мне нужно найти дорогу, по ней я выйду к городу, а уж там потеряться легче лёгкого, – успокаивала себя вслух Нежина, утирая пот со лба.

Беглянка упрямо двигалась вперёд, поминутно останавливаясь и отдуваясь. Она то злорадно ухмылялась, представляя вытянувшееся от негодования лицо мадам, то испуганно вздрагивала, слыша непонятный шорох. А солнце тем временем шагало вместе с ней: ещё недавно оно било в глаза, потом рассматривало затылок, теперь печально глядело вслед. Среди мёртвой тишины раздавалось лишь непрерывное и монотонное урчание желудка девушки: она с тоской вспоминала, что не удосужилась подготовиться к побегу, а её рот с самого утра не знал ни крошки, ни капельки, ни кусочка хлеба, ни глотка воды. Но вокруг по-прежнему ни души, ни следа жилья. Наконец Нежина отчаялась так, что неумело принялась молиться, придумывая то, что она отдаст ради спасения, на ходу. Она молилась так громко, что, будь бы хоть единая возможность докричаться до сущего на небесах, то она бы была её.

Вдруг знакомый запах защекотал нос: дым. Это же дым! Где дым, там и человек, где человек – там жильё, где жильё, там и дорога. Можно попроситься переночевать – вряд ли кто-то откажет усталой и голодной путнице. А утром с новыми силами отправиться на поиски города.

Запах ощущался всё явственней. Вот впереди лошадь, запряжённая в сани, и человек в тёплом плаще с капюшоном, обитым серым мехом. Лицо кучера закрывал тёплый шарф, оставляя видимыми только глаза, да и те прятались под частоколом покрытых инеем ресниц. Возница приподнялся, глядя на странное взмокшее существо с топором в руке. Несколько мгновений Нежина пребывала в нерешимости: ей показалось, что кучер кого-то ждёт, однако безобидный вид лошади, фыркающей и роющей копытом снег, побудил девушку на более близкое знакомство.

– Бога ради, не бойтесь, – крикнула Нежина, бросая топор и бросаясь к саням. – Помогите мне! Вы ведь в город едете?

Возница передёрнул вожжами, словно готовясь пустить лошадку рысью, но ответил:

– В город, в город. А тебе-то какое дело? Ты заблудилась никак? Так иди через лес, там приют сиротский, может, и такая толстуха ко двору придётся.

Голос из-под капюшона звучал глухо, но Нежина была рада хотя бы тому, что он человеческий. За весь день она уже отчаялась выйти к людям.

– Да-да, заблудилась, очень замёрзла и устала. Прошу вас, подвезите меня.

Возница подумал с минуту, однако махнул рукавицей:

– Мне тебя не с руки тебя катать-то попусту, не на прогулке чай. Да и лошадке тяжеловато: годы, они ведь зверей не щадят.

И дёрнул поводья. Лошадка напрягла шею, вытянулась, и сани медленно поползли по снегу.

– Постойте, ради Бога, постойте!

Озябшими руками Нежина вцепилась в задок саней.

– Совсем с ума сошла, бродяжка! – возница взмахнул кнутом. – Убери руки, пока не всыпал по первое число!

– Я заплачу, постойте. Я заплачу, – торопливо проговорила Нежина. Кнут едва коснулся её рук: тыльную сторону ладоней будто обожгло кипятком.

– Да у тебя в кармане, поди, вошь на аркане, а в другом блоха на цепи, – насмешливо, однако с интересом протянул возница. – Что ты дать-то можешь?

– Подождите! – Нежина торопливо расстегнула тулуп, чтобы засунуть руку в тёплую пазуху. Пальцы немедленно свело, так что она едва смогла снять с шеи маленький золотой крестик на тонкой витой цепочке – единственную память о матери. – Вот возьмите! Только довезите до города, прошу вас!

– Ну что ж, – возница неторопливо взял крестик, повертел его и небрежно сунул в карман. – Негусто, но как не помочь бедняжке, Бог-то не Тимошка, видит немножко, может, и мне моя доброта зачтётся. Полезай в сани, дочка. Холод-то какой, даром, что солнце как летом.

Нежина перегнулась через низкий бортик, но силы окончательно оставили её, и девушка кулем рухнула в снег.

– Тпру, – возница спрыгнул с саней и бесцеремонно, но с лёгкостью закинул крупное тело на дрожки. – А жирку-то нагуляла, чисто свинья. Нелегко твоему кавалеру приходится, да? Такие телеса промять – это ж двое не осилят. На вот, прикройся.

Незнакомец накинул сверху на девушку ещё один тулуп и встряхнул вожжи. Серая, в яблоках, лошадь медленно побрела по рыхлому снегу. В сгустившейся тьме Нежина не могла разобрать черты лица, скрытого от мороза капюшоном, но ей было уже всё равно, только бы поскорее убраться из этого места.

Лошадь погнала. Незнакомец ловко правил, изредка что-то спрашивая у несчастной девушки.

– Зачем тебе в город, дочка? Родители, что ль, там?

Боясь разозлить возницу, девушка с неохотой отвечала:

– Нет, родителей давно нет. Я сирота.

– А в городе что ищешь? К кавалеру, небось, собралась?

– Сама не знаю, что ищу. Но знаю только, что там хуже уже не будет. Работать пойду или уеду куда подальше.

Возница хмыкнул. Нежине показалось, что несколько злорадно, однако она так устала и замёрзла, что не могла думать об этом, мечтая лишь о горячем очаге и тёплой постели. Словно почувствовав настроение спутницы, возница небрежно бросил:

– Ладно, дочка, спи. Когда доберёмся до места, я тебя разбужу.

Но Нежина уже не слышала этих слов: она пригрелась под тулупом и крепко задремала, надеясь на лучшее. Нежина была юна и одинока, а юные и одинокие всегда на что-то надеются.

Через час сани подъехали к большому дому, окружённому тьмой. Возница грубо дёрнул изнеможённую девушку за плечо.

– Вставай, дочка, приехали.

Нежина вздрогнула, испуганно глядя на возницу: наконец-то даже она услышала нечто странное в его голосе, следом тотчас всплыла тревога, нараставшая в последние дни.

– Где мы? Куда ты меня привез?

– В гостиницу, куда ж еще? Тут служит моя хорошая знакомая, она тебя приютит. Иди же.

Возница странно хрюкнул, словно едва сдерживая рвущийся наружу смех, и ловко спрыгнул на прочищенную тропинку.

Крепко держась за головки саней, Нежина осторожно спустила одну ногу, потом другую, запуталась в юбках, не удержалась и шлёпнулась в снег.

Возница, укутанный по самые брови, громко расхохотался, глядя на то, как девушка барахтается в сугробе, силясь подняться и падая вновь и вновь. Наконец она поднялась и побрела в дом. Тяжёлая входная дверь оказалась заметена снегом. Из снеговой корки торчала только круглая бронзовая ручка. Ни звонка, ни колокольчика не было видно. Поэтому Нежина робко повернула ручку, открыла дверь и вошла в гостиную Дома-Под-Горой.

– Добрый вечер, дитя моё, – раздался спокойный голос старухи. Она не повернулась на звук хлопнувшей двери и просто сидела, смотря на трескучий огонь камина. – Как долго тебя не было! Где же хворост? Ведь именно за ним тебя посылали, или я не права?

Попавшая в ловушку пленница развернулась, чтобы выбежать вон, но влетела прямо в руки вознице, который стоял прямо в дверном проёме.

– Где нашёл, Барыс? – спросила старуха, по-прежнему безучастно глядя на огонь. Голос старухи был спокоен и холоден, как лесной ручей.

Возница поклонился, скидывая капюшон, обнаживший порочно-красивое лицо. Чёрные волосы оттаяли и витыми кольцами спускались на высокий смуглый лоб. Нежный девичий румянец окрасил кожу щёк, на которую ложились тени от густых ресниц – так они были длинны. Но улыбка по-прежнему непередаваемо изменяла это прекрасное лицо, превращая его в хориную мордочку. Нежину поразило какое-то смутное сходство, сказывавшееся не столько в отдельных чертах, сколько в общем выражении и во всем облике и хозяйки, и её слуги.

– Там, где вы и предполагали, госпожа. Впрочем, ничего нового. Этот поворот им словно мёдом намазан.

Старуха потянулась за палкой.

– Проводи воспитанницу на третий этаж, Барыс.

Девочки, находившиеся в столовой, испуганно сжались. Молодой человек потрогал головку плети за поясом и ещё раз улыбнулся:

– С удовольствием, госпожа.

Нежина бросилась прочь. Она задыхалась от страха и гнева, но мужчина оказался сильнее. Грубые руки схватили девушку за запястья, выламывая, выворачивая их. От боли Нежина вскрикнула, но тотчас же замолчала из-за сильного удара по лицу. Правая рука мадам Гроак схватил девушку за волосы и, как собаку, потащил наверх, на чердак.

Старуха прихромала уже тогда, когда Барыс защёлкнул оковы на щиколотке Нежины. За крепким запахом лавандовых духов слышалась вонь злорадного торжества Барыса. Задыхаясь от страха, девушка увидела, что привязана отполированной до блеска металлической цепью к кольцу, вбитому в пол. На отскобленных до белизны досках пола от входа бежала кровавая дорожка, накапавшая из разбитой губы пленницы. Нежина отползла так далеко от двери, насколько ей позволяла длина цепи.

– Отпустите меня! Так, так нельзя…Я буду жаловаться!

– Смотрите, пташка запела! – расхохотался Барыс. – Да ещё как быстро, я даже сделать ничего не успел!

– Ну уж нет, – старуха подошла ближе. Слова выбирались из её уст, как тараканы. – Ты нарушила правила, дитя, и должна быть наказана. Выше любых прекраснодушных рассуждений в семье всегда ставили реальный результат. И надо признать: это единственно верный подход. Барыс, юбки.

Черноволосый красавец предостерегающе поднял плеть, привычно заломил руки девушке за спиной, не обращая внимания на её ненавидящий взгляд и крики, затем поднял юбки пленнице и связал их узлом над головой. Нежина билась и рычала как раненый зверь, но жёсткие руки прижали тело к полу, не давая сопротивляться. Ярость, неизведанное до этого момента чувство, всколыхнулась в её душе, она неистово рванулся вперёд, крича что-то страшное: так воет волк, попавший в капкан и брошенный стаей, так вопят накопившиеся обиды. Она не могла больше маскировать свою сущность с такой же лёгкостью, как это делала в интернате, потому что под рукой больше не было рупора – Агаты.

– Для первого раза десять палок. Считай, Барыс.

Палка разорвала воздух с глухим свистом, резко опустившись на разом засаднившие ягодицы. Нежина зашипела от боли, извиваясь всем телом.

– Тихо! – прикрикнул слуга. – Раз.

Снова свист и снова боль.

«Ни за что не закричу!»

– Два. Сильнее, госпожа, прошу вас.

Как при первом прикосновении не ощущается разница между очень холодным и очень горячим, так и она с первого взгляда, с первого ощущения не смогла понять, с кем имеет дело. Зато теперь видела более чем ясно, что Барыс находил неподдельное удовольствие в истязании своих жертв как физическом, так и духовном

«Поганый выродок!»

Резкий звук, как щёлканье бича. Не снижая темпа, старуха монотонно пропела, будто читая молитву:

– Блаженны страждущие, дитя мое, ибо их есть царство Божие. Не правда ли, полнее всего чувствуешь жизнь только тогда, когда она начинает ускользать?

Даже голос не сбился. Палка же равномерно взлетала и опускалась.

Девятый удар.

– Хватит, прошу вас, перестаньте!

– Девять.

– Ещё раз, госпожа. Ещё раз! – приговаривал Барыс, с наслаждением вздрагивая каждый раз, когда палка впечатывалась в плотное тело. Его волосы растрпались, а на лице проступило ни с чем не сравнимое, почти звериное наслаждение.

Десятый удар отозвался таким звоном, будто старуха била палкой по чугунному колоколу. Довольный раскрасневшийся Барыс, удовлетворённо улыбаясь, развязал юбки, в которых пленница билась, словно бабочка в коконе. Истошно воя, Нежина отползла в сторону. Слёзы градом лились по её пухлым грязным щекам, капали на трясущуюся, как желе, грудь. Растрёпанные волосы спутались в один грязный ком.

– Ну-ну-ну, все позади, – Барыс присел на корточки и потянулся к пленнице.

Его руки чуть подрагивали, но лицо выглядело насытившимся и расслабленным. У мадам Гроак даже дыхание оставалось ровным, только голос, до сих пор глухой и монотонный, вдруг оживился, стал выразительным и звучным, будто напитался звонкостью чужого крика.

– Блаженны плачущие, дитя моё, ибо они утешатся. Я думаю, что теперь ты точно уверуешь в то, что кровь наследуется, а добродетель приобретается.

Одобрительно кивнув расцветшему от удовольствия Барысу, старуха повернулась, чтобы уйти, но звякнувшая цепь заставила её оглянуться. Из последних сил грязная, зарёванная Нежина бросила к старухе тело, как змея, и вонзила зубы в единственное место, куда смогла дотянуться, – её ногу. Гроак не вскрикнула, не поменялась в лице, просто ударила палкой по искажённому ненавистью лицу и, отступив в сторону, приподняла подол. На тонких костлявых ногах с почти прозрачной старческой кожей кое-где кровоточили ещё свежие укусы поверх старых, давно заживших. Сплошь покрытые рубцами ноги мелькнули лишь на секунды, но девушка, даже ослеплённая болью, смогла хорошо их разглядеть.

– Дитя моё, тебе будет трудно. Ты плохо запоминаешь уроки.

В руках старухи защёлкали челюстями позолоченные ножницы.

– Придержи девку, – бросила старуха черноволосому слуге и склонилась над головой пленницы. Острые концы мерно щёлкали, осыпая золотистыми струями вытертый временем пол. Золотая копна росла. Без своей роскошной гривы Нежина казалась совсем девочкой – маленькой, испуганной и заплаканной.

Закончив, старуха ткнула девушку ногой, заставив опрокинуться на спину, завязала юбку узлом и бережно сложила драгоценные пряди в импровизированный передник.

– От золотых кудрей возродится, – едва разжимая губу, прошептала старуха. Её холодные глаза странно блестели, пока морщинистые руки перебирали драгоценную ношу. Наконец она поднялась, крепко сжимая наполненный передник, теперь выдававшийся вперёд будто живот беременной женщины и, уже почти дойдя до двери, не оборачиваясь, бросила равнодушному помощнику:

– Барыс, девочка остаётся здесь на неделю без еды и воды, ибо только кротость похвальна. А ею пока здесь и не пахнет. Я чую только вонь лжи и порока.

Следующее же утро принесло новые свидетельства опустошений, произведенных минувшим днём. Синяки пышным цветом расцвели на молочно-белой коже, украсили запястья, бёдра и щиколотки. Нежина очнулась совсем слабая и беспомощная, но благодарная за то, что всё ещё жива. Встать девушка смогла только со стоном. Звон цепи сопровождал каждое неловкое движение, причинявшее невыносимые страдания. Мадам Гроак сдержала обещание, оставив избитой пленнице лишь ржавое ведро для оправления нужды. На третий день без воды под душной крышей запах из ведра уже не казался таким противным. Хорошо, что на дворе стояло не жаркое лето, иначе Нежине точно пришлось бы пить собственную мочу.

Ночью дверь на чердак воровато скрипнула, открывшись. Нежина приподняла тяжёлую голову с пола, в горле так пересохло, что она лишь что-то прошипела и попыталась улыбнуться, после этой попытки разбитые губы опять треснули. На чердак, осторожно ступая и боязливо прислушиваясь, вошла девчонка, лежавшая на кровати по соседству.

– Только тихо, – шепнула она, босиком ступая по ледяному полу. – Не двигайся, иначе загремит цепь. Я принесла немного воды. Правда, это растаявший снег в стакане из-под зубных щеток, но это лучше, чем ничего, правда?

Вода казалась восхитительной, но закончилась быстрее, чем Нежина успела почувствовать привкус пыли и железной крыши, с которой её собрали.

– Кажется, кто-то идёт. Я приду ещё, но не завтра. Придётся потерпеть.

Девочка, как привидение, выскользнула из комнаты до того, как Нежина успела произнести слова благодарности. Мелькнула быстрая тень, и снова тишина и темнота, как будто ничего и не было.

Они увиделись раньше, уже утром следующего дня, когда Барыс за волосы притащил девчонку к рядом стоящей кушетке, которую предусмотрительно принёс за час до этого. Дитя №6 упала рядом с койкой, её волосы растрепались, а миловидное лицо пересекала широкая кровавая полоса. Во всей фигуре угадывалось нервное напряжение, опасно приближающееся к настоящему ужасу.

Старуха вошла следом, держа руку на плече худой угловатой черноволосой воспитанницы с огромными беличьими зубами, не помещавшимися во рту:

– Это была она, Дитя №2?

Девчонка, переминаясь с ноги на ногу, быстро затараторила, торопясь и проглатывая звуки, давясь согласными, пережёвывая и выплёвывая их в воздух:

– Да, госпожа, непременно она, госпожа! Я ещё вчера увидела, как она снег топит, да не поняла, что к чему. А ночью шастала по лестнице. Она нарушила ваш приказ, госпожа!

Старуха повернулась к Нежине:

– У тебя вчера был кто-то?

Нежина спиной почувствовала умоляющий взгляд несчастной, собрала волю в кулак и твёрдо сказала, глядя прямо в равнодушные глаза старухи:

– Нет, я была одна.

– Тогда что это?

Старуха палкой поддела маленький голубенький стаканчик из-под зубных щеток под её ногами, повернулась к босоногой доносчице.

– Ты получишь то, что просишь, ступай.

Глупое круглое лицо исказила подобострастная радость:

– Да, госпожа, спасибо, госпожа!

Девчонка весело сбежала по ступенькам.

В мёртвых глазах старухи сверкнул едва сдерживаемый гнев.

– Ну а с тобой, Дитя №6, разговор будет другим. Напомни мне седьмой пункт свода правил.

Девушка, замороженная страхом, всхлипывая и трясясь от ужаса, тихонько простонала:

– Пожалуйста, госпожа!

– Будь любезна, дитя, седьмой пункт правил.

Захлёбываясь слезами, несчастная пролепетала, чуть слышно шелестя губами:

– Имя директора свято, его слово незыблемо, его решения всегда справедливы и не подлежат сомнению. Но, госпожа…

Старуха медленно наклонилась к лицу девушки.

– Правила – пустой звук, если их не соблюдать. Ты нарушила закон, ты поставила под сомнение моё слово и наказание понесешь достойное проступка. Барыс, плеть.

Изогнутый в низком поклоне слуга подал требуемое. Старуха взмахнула рукой, и тонкая свистящая плеть молнией рассекла воздух, жадно впившись в нежную кожу. Дитя №6 изогнулась, однако тонкое жало хорошо знало своё дело.

– Госпожа, простите меня! Молю о пощаде!

– Даже дурные примеры действуют лучше хороших правил. Я всегда придерживалась именно такого мнения. «Кто жалеет розгу, тот портит ребёнка». А уж мои девочки испорченными точно не будут!

И старуха снова подняла плеть, взлетавшую раз за разом и при каждом ударе всё дольше задерживающуюся на спине несчастной. Под конец пытки девочка даже не стонала, лишь слабо вздрагивала при очередном соприкосновении телячьей кожи с девичьей.

Не в силах смотреть на страдания той единственной, кто хоть как-то попытался облегчить её участь, Нежина беспомощно наблюдала за происходящим, почти ослепнув от слёз. Она ничем не могла помочь.

Глава 6. Новая жизнь.

(о том, что ко всему можно привыкнуть)

Холодная вода по утрам бодрит. Особенно если она выливается прямо на голову спящего.

– Вставайте, пташки. Кто рано встаёт – тому Бог подаёт! И его подача может оказаться весьма кручёной.

Барысу нельзя отказать в оригинальности. Из всех семи пословиц, которые он знает, некоторые иногда бывают даже к месту. Нежина нацепила дежурную улыбку и заставила себя подняться. Задержка чревата наказанием, на которые любимчик старухи не скупился. Обходительность и ловкость, которыми Жол щеголял на людях, были не более чем средством отвести глаза, заговорить зубы, чтобы скрыть свою истинную природу безмерно жестокого человека. Другие девушки уже давно поднялись, но Нежине было трудно привыкнуть к такому распорядку, потому что она ненавидела ранние подъёмы. К тому же она боялась длинных извилистых коридоров, тёмных узловатых грабов под окнами (в свете уходящей на покой луны их можно было принять за что угодно, только не за деревья), а на чердаке по ночам что-то противно и тоненько выло, впрочем, сейчас это Нежину почти не беспокоило: она так уставала, что едва успевала доносить голову до подушки.

– Эй, не спи, – дитя №4, тень от прежней голубоглазой хохотушки, слегка задела её плечом. Спросонья Нежина бывала медлительна и не успела увернуться. Однако она краем глаза видела, что, когда рядом не было мадам Гроак и Барыса, девочки вели себя как обыкновенные дети их возраста, разве только более настороженные и сдержанные: они иногда толкали друг друга, вполголоса шутили и даже тихонько смеялись, нарушая постоянную тишину этих стен. Нежина точно могла сказать, кто из них ей нравится.

Быстрая, как ветер, № 5, чьи тёмные раскосые глаза напоминали о далёком родстве с восточными принцессами; четвёртая, вся состоящая из локтей и коленей, узловатая и суставчатая; именно она бывала не раз нещадно бита на чердаке за то, что по неловкости роняла на ноги мадам Гроак её же собственную трость – неуклюжесть четвёртой особенно радовала Нежину – и, конечно, шестая, которая находилась в доме не так давно, и поэтому её душа ещё не лишилась остатков сострадания.

Той ночью, когда Барыс принес бесчувственную шестую и бросил её на кровать, Нежина рыдала и гладила девушку по плечам, опасаясь касаться повреждённой спины, шестая призналась, что её зовут Лилия и она дочь бедного фермера, который был настолько неудачлив в аграрном деле, что умер с голоду, а девочку сразу взяла к себе мадам Гроак.

Но, несмотря на трагичную судьбу шестой, остальные девушки сторонились её, возможно, не считая ровней, ведь так или иначе, но они были более благородного происхождения или привыкли так думать. Особенно первая, надменное выражение лица которой оставалось бесстрастным, даже когда Нежина плакала и кричала от боли. Первая держалась отстранённо и высокомерно, явно считая других девушек людьми второго сорта. Видя слезы Куммершпик, она лишь отворачивалась, презрительно хмыкая, скупясь выделить место в своём кругу.

Однако Нежине было всё равно, ведь шестая была добра к ней и оказалась единственной, кто осмелился нарушить приказ мадам Гроак и принести воды, когда, избитая, новая воспитанница жестокой старухи умирала от жажды.

Словно видя симпатию Нежины, хозяйка Дома-Под-Горой ставила ей в пару шестую, которая потихоньку обучала её нехитрой, но тяжёлой работе. Ведь огромный дом не имел ни слуг, ни мужских рук, поэтому девушки сами ухаживали за скотиной: доили коров, убирали у свиней и кур, чистили лошадь; стряпали: вручную сбивали масло, делали сыр, мололи на маленькой мельнице муку; заготавливали сено; рубили дрова; занимались огородом: сажали, пропалывали, подвязывали, собирали урожай; в меру сил следили за домом: мыли, чистили, белили и красили. Конечно, слабых девичьих сил было недостаточно, и поэтому дом год от года ветшал – кое-где уже текла крыша, стены трескались, а мраморные ступени крыльца крошились, требуя мужского участия. Но единственный мужчина в доме – красавец Барыс Жол – ни разу не взял в руки ни топора, ни лопаты, предпочитая проводить время или на охоте, или кормя своих собак, которых, к слову сказать, было около сотни и все хороших кровей: подтянутые азаваки, коренастые терьеры, коротколапые доги.

Только этих бесполезных животных соглашалась терпеть старуха, ненавидящая всё живое. Прочая же живность нещадно истреблялась, и об этой обязанности Нежина узнала во второй день пребывания в доме, когда спустившаяся из собственной спальни старуха потребовала сыграть в «кошки-мышки».

Вечером, после ужина, мадам Гроак собрала девушек в гостиной и, как фокусник, достала пыльную дощечку, которая раньше лежала у старухи под кроватью.

Среди девушек тихонько пронесся лёгкий стон:

– Кошки-мышки. Нет! Опять!

– Тихо! – прикрикнула старуха. – Напоминаю, что в этом доме вы будет делать только то, что решу я.

Там, где росла Нежина, «кошки-мышки» были игрой для малышей, что-то вроде пряток, поэтому, когда старуха стукнула палкой и объявила: «Кошки-мышки. Начали!», побежала прятаться, совершенно не подозревая, какой смысл на самом деле имела эта забава.

– Стоп-игра!

Запыхавшаяся Нежина сбежала вниз, сияя: её никто не поймал. Она и не подозревала, что в этот раз охота велась не за ней. Девушки стояли, вытянув руки далеко вперёд. В пальцах у них извивались, пищали и выворачивались мыши, от совсем маленьких до седых с оборванными ушами. У кого-то одна, у кого-то – сразу три. Лишь Нежина стояла с пустыми руками.

Старуха с довольным лицом держала дощечку, и девушки, подходя к ней, ставили мышиную лапку рядом с цепочкой следов, уже отпечатанных на пыльной поверхности.

– Не то, не то, – бормотала старуха, внимательно сравнивая следы. – А вот и ты! Мерзкое создание! Никому! Ни единому живому существу не позволено без разрешения посещать мои покои!

Старуха обхватила зверька тонкими длинными пальцами. Мышь, на удивление спокойная, блестела бисеринками глаз и тревожно шевелила усами. Нежине на миг почудилось, будто старуха выпустила когти, а на её лице на минуту мелькнула радость. Через мгновение мадам Гроак сжала пальцы. В тишине послышался лёгкий хруст ломающихся косточек.

Нежина едва удержала в себе ужин. Другие девушки, хотя и не раз наблюдали мышиные казни, тоже побледнели, шестая явно сдерживала рвотные позывы. Лишь первая бесстрастно смотрела на крохотный серый комочек с ещё подёргивающимся хвостиком. Её остренькое личико было спокойно.

– Остальных – в банку, – довольно выдохнула старуха, брезгливо вытирая руку надушенным носовым платком.

Дойдя до Нежины, мадам Гроак недовольно протянула, наконечником трости приподнимая её подбородок:

– Так я и знала, дитя. Ты не годна даже для работы, которую может выполнить самое безмозглое кошачье существо. Мне кажется, что до конца этой недели тебе следует обедать на полу, лакая суп из блюдца, потому что сидеть за столом с людьми ты недостойна. Мои слова были услышаны?

– Да, госпожа, – располосованная спина сама дала ответ, взяв контроль над языком хозяйки.

– Вот и хорошо, – мадам Гроак холодно улыбнулась, – в следующий раз отвечать будет твоё тело. Интересно, что оно споёт под кнутом?

– На будущее – научись мастерить мышеловки, – прошептала Нежине ночью шестая. – Пойманных мышей потом можно держать в банке про запас. Также советую обзавестись ещё несколькими банками для мух, пауков и тараканов. Никогда не знаешь, что за игра придёт мадам в голову в этот вечер.

– Почему бы ей не завести кошку? – поинтересовалась Нежина сквозь зубы, разбирая кровать.

Шестая звонко рассмеялась, впрочем, тут же испуганно зажав рот обеими руками.

– Не вздумай только ей такое сказать! Кошку! Она их ненавидит больше, чем всех мышей, которые когда-нибудь побывали в её банке!

Нежина наконец забралась под одеяло. Уже засыпая от усталости, она сонно спросила:

– Зачем они старухе? Какой в них прок? Или она остальных давит перед сном?

– Кто знает? – зевнула шестая. – Может, это её обычный ужин? Кстати, хуже всего ловить комаров: они ей нужны только живыми.

Всю следующую неделю Нежина ела только сидя на корточках на полу перед столом мадам Гроак и Барысом. Иногда старуха бросала ей кости.

Шло время. Нежина научилась держать лицо. Что бы ей ни говорили и ни заставляли делать, она выполняла это быстро, хорошо и с улыбкой на лице. И молча. Держать язык за зубами было, пожалуй, надёжнее всего. Не зря говорят, что на крючок не ловится только та рыба, которая держит рот плотно закрытым.

Сначала в руки новой воспитанницы мадам попадала только самая грязная работа: девушка чистила навоз в коровнике, от этого её руки покраснели, стали шершавыми и покрылись сыпью, потом перебирала гнилые овощи в подвале – отсутствие света и свежего воздуха выбелило и истончило и без того бледную кожу лица; потом отмывала пол толчёным кирпичом, заворачивая его в тряпку, заглядывала в каждую щель, – плечи и мускулы рук каменно ныли к концу дня. Безвкусная, плохо приготовленная пища и обилие физического труда наконец привело к тому, к чему и должно было привести, – выточило из бесформенного тела тоненькую девушку. Платье, которое ей выдали в первые дни пребывания в Доме-Под-Горой, болталось на костях, как флаг на флагштоке. Нежина больше не плакала: есть ли смысл в слезах, если ими ничего не добиться? И тем более не пыталась спрятаться: какой смысл делать это у всех на виду?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.