Наталья Селиванова
Вечный пассажир

Тщательный отбор.

Афанасьич в своем сереньком потрепанном плащике в напряженной позе факира стоял за спиной билетерши, которая решительно его не видела, и растопыренными пальцами делал пассы, пытаясь передать ей свои мысли.

– Есть тринадцатый вагон, – билетерша вопросительно посмотрела на Ирину, стоявшую за стеклом.

– Ну, нет же, тупыльда! – взвыл Афанасьич и еще отчаянней стал кидать в голову женщины комки воздуха.

– Лучше восьмой возьмите, – спохватилась билетерша, – там женское купе есть.

– Давайте восьмой, только женское купе не надо, – вздохнула будущая пассажирка.

– А ты – умница, – похвалил Афанасьич Ирину, не обратившую на его слова, да и на него самого ни малейшего внимания.

Когда она подняла большую сумку с пола, Афанасьич был уже не в билетной кассе, а стоял рядом с ней. Он проводил взглядом Ирину, отправившуюся в зал ожидания, и пошел по вокзалу, цепким взглядом выхватывая из толпы людей, которые казались ему наиболее подходящими для его цели.

– Вряд ли… вряд ли… не эти… не она, – бормотал он себе под нос.

Иногда он останавливался и прислушивался к разговорам людей. На этот раз его остановила фраза невысокой шатенки с голубыми глазами, которая заглядывала на полку через стекло книжного ларька.

– Вик, смотри, тут тоже книги нашего издательства продают.

– Да? Здорово! Вот эту я сама редактировала, – оживилась её подруга, русая сероглазая женщина лет тридцати пяти.

– Да вы работаете в детском издательстве, милочки. Зарплата небольшая, любовь к детям присутствует. Мои клиенты, – обрадовался Афанасьич.

Он подошел к шатенке и стал делать перед её лицом пассы руками, похожие на движения дирижера. Тут же забыв про книжный киоск, та уткнулась носом в телефон.

– Что ты там всё ищешь? У нас же уже есть билеты!

– Ну наш поезд до Новороссийска, а потом еще придется пересаживаться.

– Ну нет, нам нужен поезд до Сочи, – гаркнул Афанасьич в ухо русоволосой, которая даже бровью не повела.

– Тань, а до Сочи нет на сегодня? – спросила Вика шатенку.

– Этот, – ткнул Афанасьич пальцем в телефон Тани.

– Есть, смотри-ка, кто-то сдал билеты, час назад на него не было, а теперь полно.

– Так бери скорей.

– Только если наши сдадим, потеряем деньги. И Вик, там только верхние места.

– Восьмой вагон, пятое купе, – опять влез Афанасьич, которого женщины в упор не видели.

Таня послушно выделила именно эти места в приложении.

– Да без разницы. Пусть верхние. Много потеряем? – вздохнула Вика.

– Немного, до отправления того поезда еще больше двух часов…

Афанасьич следил за пальцами Татьяны пока не прошла оплата.

– Молодцы, девки! Будет вам счастье! – пообещал Афанасьич и летящей походкой побежал на перрон.

Нина стояла у своего восьмого вагона. Открывать двери для пассажиров было еще рано, но уж больно не хотелось в такую теплую погоду сидеть взаперти. Она смотрела на облака. Вот это прямо рядом с башней с часами – похоже на мальчика с бабкой, бабка с клюкой тянет его за руку, а он упирается, не хочет идти, все бы ему баловаться да проказничать. Справа от них – врач в халате, протягивающий бабке градусник, слева – молодая женщина со множеством косичек. Живописная компания. Растаяли картинки, как и не было. А вот и новая – какой-то неказистый лысый мужичонка плывет, и как будто даже подмигивает именно ей, Нине. Женщина улыбнулась разыгравшейся фантазии.

– Нинка, привет! Опять раньше времени вагон открыла, не терпится работать? – затараторила бойкая крашеная блондинка Галя, спускаясь по ступенькам соседнего вагона, предварительно протерев ручки дверей. – Как там твой призрак? Еще чего натворил, пока я в отпуске была?

Галя явно приготовилась поржать. Нина с сожалением оторвала взгляд от облаков.

– Да ничего нового, одному бизнесмену деньги в какие-то очистки превратил. Вроде, скорлупки из-под орехов… Доллары.

Галя так и покатилась со смеху.

– А ты не думала, может, он так нечистых на руку людей наказывает?

– Не знаю, мужик этот, вроде, нормальный такой, вежливый. Не орал даже, спокойно полицию вызвал. Опять меня допрашивали, – вздохнула Нина.

– Как всегда не нашли ничего?

– Ага. Пассажир барсетку с деньгами не снимал, даже спал с ней. Вернее, на ней. Так что добраться до неё можно было только приподняв его, а весит он около девяносто кг.

– Ловко. Но вот зачем призраку деньги? И зачем он над пассажирами издевается?

– Кто его разберет. Одно слово – нечистая сила.

– Так уж и нечистая? Может, наоборот, ангел?

– Ангел-культурист, да?

– Ты сама-то его видела хоть раз?

– Ни разу. Стыдно ему, наверное, мне показываться, столько в моем вагоне набедокурил, знает, что не похвалю. А люди говорят, обычный человек, ничего особенного… Небольшого росточку, и лысоватый. Всем говорит, что звать его Афанасьичем.

– Привидение по имени Афанасьич, – хмыкнула Галя. – Скоро в твой вагон билеты подорожают. Не только за дорогу будут брать, но и за экскурсию, как в замок с привидениями.

И засмеялась. Тем временем, к вагону Нины начала выстраиваться очередь. Подошли два парня, высокий начал шарить по карманам сумки в поисках паспорта.

– Зря ты все-таки учебу бросил, Кеша, – сказал второй.

– Надоело всё, анатомичка эта, меня от раствора формальдегида уже тошнит, зубрежка без конца…. Да не выйдет из меня врача, меня в операционной трясет! Не один разрез не могу ровно сделать.

– Ну, как знаешь, только профессор – другого мнения. Помнишь, как шов твой хвалил? Ну, зачем ты документы забрал, взял бы академ, а там видно было бы.

– Да не лечи ты, решил уже, – Кеша выудил-таки паспорт из одного из многочисленных карманов сумки.

– Ладно, давай.

Парни крепко пожимают друг другу руки, и Студент, как тут же окрестила его Нина, слышавшая разговор, заходит в вагон.

Пока другие пассажиры садятся в поезд, женщина в голубом платье все медлит, смотрит с отчаянием во взгляде на мужчину, с которым пришла. Он морщится от этого взгляда, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Марин, перестань ты жертву из себя корчить, а из меня монстра делать, куча пар расходится и ничего – живут. Вот тебе деньги на первое время, потом на работу устроишься. И вот еще – журнал купил с кроссвордами, отвлечешься в дороге. Ты главное – не циклись на мне, на ситуации этой, поняла?

Сует ей в руки журнал, она берет его, не глядя. Смотрит только в глаза мужчины взглядом побитой собаки. Мужик прощается, женщина молчит, как замороженная и также, молча, протягивает билет Нине и заходит в вагон. За ней – бабка с клюкой, еле залезшая по ступенькам вагона, загружает свои многочисленные узелки, которые ей с перрона подают двое мальчишек, которых она называет "детками".

Мальчик лет семи бежит по перрону, за ним вдалеке бегут двое взрослых. Малец прячется за приземистую полноватую Нину. Один из преследователей – здоровый парень, хватает за шиворот «детку» постарше.

– Тебе что проблемы нужны, пацан?

Тот в недоумении отрицательно машет головой, он явно не в теме разборок.

– Эй, шантрапа, отпусти его, а не то огрею, – бабка замахивается клюкой на парня, рискуя вывалиться из вагона.

Мужчина подбегает к ним.

– Не он, не похож, тот худой такой и лицо у него такое миленькое, как из мультика.

– Ну… и не будет у тебя никаких проблем, – говорит здоровяк, отпускает ворот мальчишки, расправляет курточку на груди, пожеванную его пятерней.

– Убежал, вот падла, а то б я ему навалял, – парень оглядывается вокруг, малец сильней вжимается в Нину, которая и так боится пошевелиться. Преследователи идут дальше по перрону, оглядываясь по сторонам, а малец хватает очередной узелок бабки и со словами «я помогу», вваливается в вагон.

– Куда ты, заполошный! – бабка спешит за ним по вагону, опасаясь за свой багаж. – Детки, за мной, – командует она мальчишкам.

Но не все пассажиры восьмого вагона добрались на вокзал вовремя, один из них застрял в пробке в такси. Таксист подпевает певице из радио песню про паромщика, стараясь попасть с ней в одну тональность, но сильно фальшивит. Пассажир по имени Саша улыбается его пению. Таксист, заметив его улыбку в зеркале заднего вида, смущается.

– Приехали, – хмуро сообщает он Саше, – за светофором пробка, и, видимо, надолго.

– Как приехали? У меня же поезд через двадцать минут отходит. – Саша высовывается из такси и смотрит на потоки машин на перекрестке. Рядом с ним останавливается мотоциклист в шлеме.

– Вы не могли бы меня подвезти, пожалуйста, я очень спешу! – обращается Саша к байкеру, заметно нервничая.

Мотоциклист молча протягивает ему второй шлем и кивает на место за своей спиной. Саша берет шлем, дает таксисту купюру, пересаживается на мотоцикл и тот рвет с места. Водитель лавирует между машинами, проявляя чудеса изобретательности, где-то проезжает по тротуару, распугивая пешеходов громким пиканьем, наконец, выруливает к вокзалу. Саша протягивает мотоциклисту купюру.

– Не надо, нам по пути, – мотоциклист специфическим жестом, приложив ребро ладони к середине лба, салютует Саше и уезжает.

– Надо же, я ж не сказал, что мне на вокзал, откуда…? – удивляется Саша, глядя вслед мотоциклисту, но стоять ему некогда и он спешит к поезду.

Вика с Таней подходят к вагону. Вика только заносит ногу над трапом-переходом, как её за локоть хватает высокий мужчина средних лет, с залысинами и небольшим выпирающим пузиком.

– Нет, нет, Вика, не уезжай… прости… ради нашей любви. Этого больше не повторится.

Таня уже зашла в вагон, но слышит его слова и оборачивается.

– Свежо преданье, а верится с трудом, – говорит Таня.

– А ты не лезь, холостячка, тебе не понять… Обещаю, это было только один раз.

– Один раз, затянувшийся на полгода, – продолжает подкалывать его Таня. – Коль, а сколько бы продолжалось, если бы ты так глупо не спалился?

– Я не могу без тебя. Не могу без тебя, – гипнотизирует Коля Вику, глядя ей прямо в глаза.

Вика заколебалась, Афанасьич проходит мимо них, делает вид, что спотыкается и падает прямо на Николая, хватается руками за карманы его пиджака и отрывает один карман. Коля отпускает руку Вики, помогает подняться Афанасьичу.

– Ну что вы, мужчина, на ногах не стоите? Нельзя же так! Это был мой последний костюм.

– Ой извините, перрон качнуло, – притворяется пьяным Афанасьич.

Вика вскакивает в вагон, Нина убирает трап-переход.

– Подождите, женщина, – кричит Коля Нине.

Но Нина закрывает дверь. Поезд трогается.

Полноватый Коля смешно бежит за поездом, что-то кричит, но его не слышно. Вика чуть не плачет, гладя на него из окна. Таня обнимает её за плечи.

– Молодец, Викусь, так ему и надо. Нечего изменщикам давать второй шанс. Это не жизнь, а каторга будет. Всегда сомневаться будешь, на работе он или опять загулял.

– У него просто нет денег, вот и прибежал на вокзал. Это без них он не может, а не без меня, я ж его все время содержала. Мне даже в какой-то момент послышалось, что он повторял не «не могу без тебя», а «не могу без бабла…». Тогда и вскочила в поезд.

– Слушай, а как он нас нашел?

– Без понятия. Я ему не писала. Странно.

– Тогда остается единственный вариант. Слежение через телефон. У тебя на телефоне программа стоит.

– Серьезно? Сам изменял, а за мной следил?

Таня и Вика заходят в своё пятое купе.

Мультик.

Женька, и правда, был на удивление миловидный, спасибо генам мамки-красавицы. Его в детдоме так и прозвали – Мультик. И ведь помогали в жизни огромные синие глаза и длинные, словно накрашенные тушью, ресницы. Помогали и в обед получить добавку, и от заслуженного наказания уйти. Жалели его воспитатели, особенно нянька: то игрушку новую подарит, то конфетку вкусную сунет. Вот и сейчас выручило смазливое личико. Тетка хотела выгнать из первого купе, как прежде бабка с клюкой из своего, а женщина с дредами, как увидела синяки на его руках, не дала выгнать, пожалела, спрятала в большой сумке на второй полке, вещи свои в пакет переложила. Вот и лежит Женька в душном полиэтилене, старается дышать потише, чтоб сумка не шевелилась. Может, проводница не заметит и не ссадят с поезда. Больше в детдом Женьке нельзя. Поздно он понял, что на детдомовских ребят его очарование не действует. Наоборот, не жалуют они любимчиков. Сбились в свору и стали Женьку задирать, игрушки отобрали, а потом и вовсе поколачивать принялись. Да так хитро, старались следов не оставлять. А если пожалуется кому, так вообще убить обещали. Как-то давно, еще до того, как пьяная мамка спалила хату, смотрел Женька с ней фильм по телеку про Терминатора и мечтал стать таким же сильным. Вот тогда не пришлось бы ему прятаться от врагов, наоборот, они сами от него попрятались бы.

И вдруг у Женьки появился друг. Вернее, сначала Данька просто появился в их детдоме. Мальчик с нахмуренными бровями. Ни с кем не дружил, держался особняком от двух воюющих подготовительных групп. Заводилы и его проверяли на прочность, как и любого мальчишку, попадающего в детдом. Только этот экзамен Данька сдал на отлично, в отличии от Жени. Когда его намазали ночью зубной пастой, Даня без единого слова просто улыбнулся утром своему отражению в зеркале, когда в ботинки налили клей, спокойно отнес их на помойку, жаловаться не побежал. В споры не вступал, на все насмешки отвечал ледяным молчанием. Однако, когда Круть взял у него книгу, стал читать и порвал страницы, Данька этой книгой надавал тому по щекам. А ночью, когда свара накинулась на него, не спал, и, вскочив с кровати, поднял над головой табуретку. Никто не захотел по голове табуреткой получить. С тех пор от него отстали, к Женьке тоже скоро перестали цепляться, а помог ему Данька.

Однажды Женьке подарили вязаного единорога, приз за первое место на конкурсе чтецов среди «подготовишек». Хотя это скорее заслуга их воспитательницы, это она подобрала стихотворение про мать, Женька до сих пор помнил слова, они были про то, что мать дороже и одежды, и дома, и всех сокровищ на свете. К сожалению, большинство детей как раз этого богатства и не имели, а если и имели, то не могли, как автор стихотворения «излить свою печаль» матери. Женька читал с выражением, со знанием дела, у него раньше была мать, хоть и редко выходила из запоев, но всегда в трезвые минуты просила прощенья и старалась сделать что-то хорошее для сына. В середине стихотворения засопели носами младшие, а к концу – украдкой утирали слезы даже «подготовишки». Женя и сам чуть сдержал предательские слезы, и даже дрогнул голосом, но от этого последние сроки прозвучали еще трогательней. За первое место ему и подарили единорога, с большой шелковистой гривой и хвостом, заплетенным в косичку. Единорог смотрел по-настоящему, глаза были, как живые, очень он мальчишке понравился. А после конкурса Женька, проходя мимо учительской с удивлением услышал, как Данька громко выкрикивает их воспитательнице грубые слова о том, что не надо было брать это стихотворение, Женька слушал с открытым ртом об «уязвимости детдомовских детей» и о том, что «не надо бить по больному месту». Воспитательница выставила Даню из кабинета со словами: «Какая-то сопля зелёная меня педагогике еще учить будет». И замерла с выпученными глазами от брошенных слов Дани, выходящего из кабинета: «Ничего, есть курирующие организации, они поучат». В общем, вот таким необычным ребенком был Данька.

Недолго Женька единорогу радовался. Подошел Круть и отобрал игрушку. Только Женька не стерпел на этот раз, бросился с кулаками, и хоть не смог достать даже до подбородка и вызвал только смех у старших мальчиков, Женька не унимался, царапался и кричал, что это его игрушка. Круть поднял кулак, замахнулся. Женька сжался, ожидая удара. Но Даниил перехвалил руку Крутя.

– Не смей его трогать! И игрушку отдай! – и смотрел прямо в глаза, нахмурив брови, пока Круть не бросил единорога на пол.

Вот тогда Женька и понял, что Даня и есть Терминатор. Только еще лучше. О чем поговоришь с бездушной машиной? А с Данькой можно было обсудить всё. И стала детдомовская жизнь вполне сносной. Даже когда Женька болел и лежал в изоляторе, изнывая от скуки, Даниил залез по водосточной трубе на козырек подъезда, который был как раз под окном изолятора и постучал в окно. Женька открыл шпингалет на окне, Данька спрыгнул на пол. Они говорили и смеялись, пока воспиталка не вытащила друга из изолятора за ухо. Сразу после того, как Даня нарисовал маркером рожицу на подушке со словами: «Теперь ты не один! С тобой я…, подушечник!»

А потом случилось совсем неожиданное. Даниила усыновили – тетка с виноватым лицом и высокий мужик. Странно это было потому, что Данька никогда не лез на глаза, не хотел быть усыновленным, а вот Женька – наоборот, всегда пытался понравиться: заглядывал в глаза, рассказывал про свою тяжелую жизнь. Сначала тетка вроде как сомневалась.

– И чего ты, Данечка, такой мрачный всегда? Никогда не улыбаешься.

– Брови хмурит, значит, характер есть, – решил мужик, и через пару месяцев Даня уехал к ним жить.

И хотя друг был уверен, что Женька уже настолько сильный, чтобы дать отпор Крутю, у самого Женьки было другое мнение.

– Ну что, уезжает твой защитничек? А мы-то с тобой остаемся! – ухмыльнулся Круть.

И хотя, обняв на прощание друга, Даня сказал только: «Я буду приезжать, а ты перестань убегать», – в эту самую секунду Женька решил валить из детдома. И в очередной культурный поход, хоть и любил он смотреть, как широко открывают рот певцы и какие мощные звуки извлекают откуда-то изнутри, по пути в филармонию в своей серой курточке и с серым рюкзаком он затерялся в толпе у остановки. Сел в маршрутку, а когда двери захлопнулись, увидел, как завертел головой Круть, как вытянулось его лицо, когда он заметил Женьку в маршрутке. И улыбающийся Женька с огромным удовольствием показал ему средний палец!

Женя добрался до вокзала, но денег на билет не было, и он решил тайком пробраться в вагон и поехать в деревню к тетке. Хотя, конечно, там его никто не ждал. Лишний рот. Но больше податься было некуда.

Пока ехал, Женька сильно проголодался, зашел в первый попавшийся магазин, взял пирожок с витрины, когда продавец отвернулся. Но продавец заметил движение краем глаза и громко заорал: «Воришка! Лови его!». Рванул Мультик из магазина, продавец с грузчиком побежали его ловить… Бежал из последних сил, уже задохнулся, выловил из толпы доброе лицо проводницы, спрятался у неё за спиной. Хорошо, что не заметили. Ну что за люди, пирожка им жалко для голодного ребенка! Женька шмыгнул носом, прогоняя обидное воспоминание. Поезд тронулся. Женька выдохнул с облегчением. Авось теперь не выгонят. Проедет хоть полдороги, а там как-нибудь доберется до тетки.

Нина стучит и заходит в купе на повторную проверку билетов.

– Ссадить бы оборвыша надо, – трогает тетка лет пятидесяти Нину за рукав. И кивает на верхнюю полку.

– Какого оборвыша? – не понимает, или делает вид, что не понимает, Нина.

– Тут мальчишка крутился подозрительный, но он ушел, – говорит женщина с дредами.

– А, ну поищем, – обещает Нина рассеянно.

Нина переходит во второе купе. Женщина с дредами закрывает за ней дверь на замок.

– Ну, что вам мальчишка плохого сделал?

– Я и хочу ему помочь. Не нужно ему одному путешествовать.

– Тут разобраться надо, как лучше сделать. Вы же видели у него синяки!

– Вот пусть соответствующие органы и разбираются. Да и врать я не люблю, – поджимает губы тётка.

– Вас никто и не просит, просто промолчите.

– Да и безбилетника покрывать не хорошо.

– Подождите вы, я сейчас ему на сайте билет куплю и со следующей станции он не будет уже «зайцем», – женщина активно ковыряется в мобильнике. – Малой, тебе до какой станции ехать?

Женька поднимает голову из сумки.

– Мне до Воронежа, у меня тетка в Воронеже.

– Сколько тебе лет?

– Семь.

– Черт, тут только с десяти лет можно одному в поезде ехать, – бросает женщина мобильник на стол.

– Не поминай нечистого, – крестится тётка.

– Да чушь это все, ваш бог. Если он есть, почему вон малой весь побитый, а? И еще тысячи таких по России? Слезай, пацан, накормлю. Заодно расскажешь, откуда синяки по всему телу.

Женщина вынимает из сумки «тормозок». Женька ловко слезает с верхней полки. Тетка грозит ему пальцем.

– Только мою полку не трогай, у тебя вши или чесотка могут быть, мне такого счастья не надо.

– Добрая вы тётечка, как я погляжу, меня Катя зовут, – улыбается женщина Мультику.

– Лера, – представилась и тётка.

– Женя.

Женька откусывает бутер, прожевывает и начинает свой жалобный рассказ.

– Синяки – это с детдома. Ребята бьют.

– За что?

– Не нравлюсь я им, Круть говорит, что я слабый, как девчонка.

– Разве за это бьют?

– Ну ещё за то, что я жалуюсь, стукачом называют и наказывают

– Какие-то тюремные порядки. Ужас, – возмущается Катя. – А как ты в детдом попал?

– Мамка моя пила, хату спалила. Мамка добрая была, все мне покупала с зарплаты, только зарплата была у нее не часто, а на третий день после зарплаты денег уже и не было. Мать умерла от водки. Я тетку просил, возьми к себе, а она ни в какую, у самой трое деток, говорит. Ну и отправили меня в детдом… Это уже второй мой побег из детдома. А в первый свой побег я певцом был уличным. Стоял у метро и пел или внутри.

– А что ты пел, Женя? – спрашивает Катя с улыбкой.

– Разное, Кать. Вот, например, «Разлука ты, разлука, чужая сторона, никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля», – поёт Женька звонким голосом.

– Где ж ты эту песню взял? – улыбается Валерия.

– Мамка по пьяни пела… И вот так кепку протягиваю. Подавали много. Только часто старшие ребята всё отбирали, оставляли только на еду.

Женька встает с места, показывает, как он ходил с кепкой по вагону. Тётка роется в пакете, пока она роется, Женька осторожно засовывает руку в ее сумку, стоящую на столе у окна, достает из нее кошелек и кладет к себе в задний карман штанов. Валерия достает из пакета яблоко, дает Женьке.

– Спасибо вам, вы все-таки добрая женщина.

– Кушай на здоровье. Какой же ты худенький.

Тётка смотрит на Женьку с жалостью. А Женька садится на Катину полку. И чувствует, как противная Катька кошелек у него из заднего кармана джинсов вытаскивает, он чувствует это, но даже не шевельнется, так как Валерия смотрит прямо на него. Катя незаметно бросает кошелек на пол купе под стол.

– Лера, у вас кошелек случайно из сумочки выпал.

Показывает на пол. Женька смотрит на Катю со злостью.

– Ах ты, господи! Когда ж это я?..

Поднимает кошелек. Смотрит на Женьку с подозрением. Открывает кошелек и пересчитывает деньги.

– Слава Богу, все на месте.

Но все равно недоверчиво на мальчика косится.

– Мне выйти надо, – говорит тетка и выходит из купе с сумкой.

– Ну что? Душеспасительные беседы вести будешь? – храбрится Женька.

– Да зачем? Ссадят тебя сейчас, вот и всё! Поедешь обратно в детдом. Тётка жаловаться проводнице побежала. А мог бы доехать до своей тётки. Глупый ты мальчик. Она тебя пожалела, а ты в ответ кошелек стащил, неблагодарная свинья.

Женька носом шмыгает, чуть не плачет.

– Круть в детдоме всех учил переть, что плохо лежит, вот я на автомате. Слушай, уговори её, а? Больше никогда, честное слово.

– А стоит ли?

– Кать, пожалуйста. Я больше в детдом не вернусь, мне там смерть.

– Я попрошу, чтоб она никому про тебя не говорила, а прощения просить сам будешь, понял?

Мультик кивает. Катя выходит из купе, оставив свою сумку на полке. Она видит тётку, стоящую в коридоре у окна, подходит к ней.

А вдруг это твоё близнецовое пламя?

Ирина сидит одна в седьмом купе, внезапно включилось радио, как это обычно бывает в поезде, но вместо попсы вдруг начинает звучать Брамс, венгерский танец номер один. Ирина, задумавшись, начинает подпевать сочным красивым голосом. Саша зашел в купе с полотенцем в руках, стоит на пороге, Ира поет, не видит его. Замечает его, смущается.

– Ой, простите.

– Нет, пойте, у вас хорошо получается. – Саша садится на свою полку.

– Что вы, нет, это я так, иногда. Прочитала, что полезно для здоровья. Осанка выравнивается, мышцы работают, правильное дыхание.

– Что вы говорите?!

– Да-да. Сон крепкий.

– Давайте вместе, мне тоже хороший сон нужен, – и он начинает подпевать Брамсу, женщина тоже, вместе поют какое-то время, пока не начинается более сложная тема, одновременно замолкают и смотрят друг на друга, пока музыку не выключают также внезапно, как и включили.

– Слушайте, а ведь мы с вами знакомы. Лет пятнадцать назад, вы на телевидение приходили, гримером хотели работать. А я как раз оператором там был. Помните?

– Точно. Но лучше бы мне не помнить этого позора! Зачем только ввязалась в эту авантюру. Из меня гример, как из осла балерина.

Ирина мгновенно переносится в ту историю. Подруга Светка, работающая ведущей на областном телевидении Смоленска, предложила ей подменить на время отпуска их гримера. Света порекомендовала Ирину, как гримера со стажем, расхвалив ее до небес.

– Гримером быть не сложно, если накосячишь, всегда можно сказать, что брови Сталина – это у тебя фишка такая, – поучала Света.

Ирина колебалась, но вспомнив о предстоящих семейных расходах, согласилась.

На телевидении Ирине в первый же день испытательного срока приглянулся один оператор, увлекающийся еще и фотографией. Это и был Саша. Он как раз был оператором на том прямом эфире. Как назло, мужчина совершенно не проявляет интереса к новому гримеру. Обычно уверенная в себе Ирина, растерялась.

Тогда у неё было простое задание – припудрить гостя перед началом вечернего прямого эфира, чтобы «не блестел» в кадре. Какую-то «важную шишку» из администрации города. Ирина читает в интернете на телефоне: «Рассыпчатая пудра ложится наиболее ровно…».

За три минуты до эфира важная Ирина с большой кисточкой и банкой рассыпчатой пудры приближается к «шишке». Света ведет эту программу, предлагает гостю не озвучивать свои вопросы перед эфиром, пусть будет экспромт, так получится живее. Первый же смелый мазок Ирины по лицу гостя превращается в облако пудры, и шикарный черный костюм весь покрывается белым порошком. Ирина в шоке, начинает отряхивать гостя, но пудра только размазывается по костюму. Света шутит про мышь в муке, пытаясь сгладить ситуацию. По громкой связи слышит голос: «Две минуты до эфира!». Ирина растерянно оглядывается, ловя на мгновение заинтересованный взгляд оператора. Гость реагирует на удивление спокойно, дает Ире свой платок, показывая на графин с водой. Ирина быстро мочит платок и стирает пудру. «Минута до эфира!». Горе-гример дрожащими руками домывает костюм. В последние секунды перед эфиром, она становится на колени, чтобы не попасть в кадр и на карачках потихоньку выползает из студии уже после начала программы. Света как раз задает первый вопрос гостю про то, куда делись миллионы, которые администрация должна была потратить на многоэтажную застройку на юге города, ходят слухи, что их просто разворовали? Гость что-то мямлит и покрывается потом так, что и пудра не помогает это скрыть.

После эфира Ирина в режиссерской рыдает у Светки на плече: в кои-то веки понравился мужчина и так опозорилась! Оператор в первый раз посмотрел с интересом, но это был интерес: «И как же ты выпутаешься, бедная овечка?» Света: «Вовсе он и не так смотрел. А с сочувствием и умилением. Вот завтра придешь, и сама узнаешь». Но Ирина уверяет, что после такого позора никогда в жизни здесь больше не появится.

– Я же хотел тогда проводить вас после эфира, – возвращает Ирину в настоящее Саша.

– Я сразу же убежала расстроенная… Хотели проводить? А чего тогда слова мне сквозь зубы цедили? Я же помню, что не понравилась вам.

– Ну, мне сначала показалось, что вы какая-то глянцевая, не люблю приглаженных фиф, сначала так о вас и подумал.

– Да это Светка меня пригладила перед первым рабочим днем.

– А потом увидел растерянную с платком в руке, понял, что нормальная баба. Хотел ваш адрес у Светы спросить, но ее как раз директор вызвал, её уволили за тот прямой эфир. А потом и я решил в Москву переехать.

Поезд тронулся.

– Давайте поменяемся, вам там будет дуть, – предложил мужчина.

Она поднесла руку к стеклу.

– Да нет, ничего, не дует.

– И все-таки, – Саша встал, – пересядьте на мое место.

Они поменялись местами.

– Хотите яблок? Угощайтесь! – он достает из сумки яблоки и выкладывает на стол.

– Спасибо.

Они синхронно потянулись к яблокам, одновременно взяли по одному, улыбнулись друг другу и почти одновременно надкусили.

За окном купе уже давно не было московских высоток, мелькали небольшие деревенские домики, быстро проносились фонари, лес превратился в сплошную стену. Огромная жёлтая луна бежала рядом с поездом, как собака.

– Что-то проводницы долго нет, вы позволите, – молодой человек встает и тянется через женщину к карману своего пиджаку, висящему на крючке, – я забыл паспорт выложить.

– Я вам подам пиджак.

Теперь его лицо очень близко, она видит, как жилка пульсирует у него на виске, но рассматривать неудобно, и она опускает глаза.

– Не надо, сейчас, – он долго роется в кармане, наконец, выуживает свой паспорт.

Кладет его на стол. Ирина смущенно смотрит в окно,

– Ну и какие у вас таланты, кроме пения?

– Еще стихи пишу, – призналась вдруг Ирина, неожиданно для себя самой.

Свои стихи она не любила выносить на публику, считала слишком личными и делилась ими только с близкими людьми.

– Почитайте.

– Вдруг этот мир, лишь чей-то долгий сон,

Что грезится большому существу,

И в каждый миг проснуться может он,

Разрушив всё, чем я живу.

Мозаикой посыплется стоп-кадр,

Где сын бежит, смеясь, среди колосьев.

И прыгает макушка в васильках,

И я смеюсь, и жить на свете – просто.

– Хорошо. Про внезапность смерти, ее необратимость. А жизнь в детях, это их беспричинное веселье… как антитеза, да?

– Я так глубоко не копала, – удивилась Ирина такому восприятию своего стихотворения.

– Мне понравилось. Я макушка сына в васильках – это васильки такие высокие выросли или сын такой маленький?

Ирина засмеялась.

– Это веночек у него на голове из васильков. Сразу видно, что вы – технарь по профессии. Гуманитарий не задал бы такого вопроса. Вы всю жизнь оператором так и проработали?

– Да, еще немного режиссером, монтажером, журналистом.

– А что снимаете?

– Документальные фильмы, в основном.

– О чем?

– На социальные темы. На духовные. Про монастырь, например, последний – про хоспис. Про людей, живущих там, про волонтеров.

– Про хоспис. Надо же! Это трудно, наверное?

– Психологически очень трудно, да. Иногда приходишь домой весь выжатый, садишься и плачешь. На площадке держишься, не даешь себе расслабляться, понимая, что людям там намного хуже, чем тебе… Но очень интересно. Там, знаете, есть один волонтер, он акушер. Получается, он детям помогает на этот свет появиться, а стариков на тот провожает.

– Интересная у него жизнь. Да и у вас тоже.

– Да. Я вообще очень рад, что эту профессию выбрал. И мне всегда хочется докопаться до самой сути, всегда кажется: здесь что-то упустил, тот герой не всё рассказал. Вот и приходится доснимать по десять раз. А потом столько же монтируешь… Не знаешь, что выкинуть, и это здорово получилось, и тот момент вставить надо.

– А этот фильм вышел уже? Можно посмотреть?

– Нет. Но мы уже все сделали, теперь документы нужно получить. Но я вам могу показать некоторые моменты, у меня есть с собой рабочий материал. Хотите? Можем посмотреть на камере.

«На камере, это значит, сидеть рядом с ним, щека к щеке, слышать его дыхание, запах», – подумала Ирина и смутилась.

– Нет, лучше завтра, а то боюсь, вечером не усну, я очень впечатлительная. Вы же до Сочи едете?

– Да, я вот на море решил, а то здоровье пошаливает… Хорошо, тогда утром покажу. А вы чем занимаетесь? Дайте угадаю. Актриса? Или учительница?

– Да нет, у меня профессия очень приземленная, неженская. Я – прораб на стройке.

– Да ладно? Вы – такая нежная, красивая и прораб? Прораб с внешностью модели.

– Ну, так уж и модель! Просто приятная женщина, но на стройке помогает, мужчины лучше слушаются, если видят, что женщина ухоженная, а не с засаленными волосами в спецовке. Заметила на собственном опыте. Если надо кого-то приструнить, такой женщине им трудно перечить. А ещё, если о ценах разговор, переговоры деловые, обычно иду на них через парикмахера и косметолога.

– Это ж надо и матерком где-то завернуть, да?

– Приходится иногда, – призналась Ирина. – Но у меня уже свои бригады, так что всё нормально. Если новые мастера приходят, учатся уважать меня у старых. Но вообще-то текучки нет, потому что платим хорошо.

– И как же вас в прорабы занесло? – включил журналиста Саша.

– Первый муж был прорабом, я во всем ему помогала, вот как-то незаметно и выучилась у него. А потом развелись, а в учительницы я не хотела идти. По образованию я – учитель русского языка и литературы. Тут вы угадали. Ну и пошла по накатанной, к застройщику знакомому.

«Первый муж, значит, был еще и второй? Или есть?» – подумал Саша, но вслух, почему-то, не спросил.

– А если кто-то накосячит, что делаете?

– Заставляю переделывать.

– А если нельзя переделать?

– По обстоятельствам. Делаю скидку покупателю или убеждаю его, что так сейчас модно. Я уже точно пару трендов в отделке придумала, благодаря косякам, – смеется Ирина. – Но чувствую, что пора мне менять профессию. Эта нервная очень.

– И кем будете?

– Сама не знаю пока. Может, книжки буду писать, фантастику. Я в институте пробовала писать, вроде, получалось… Пойду, умоюсь.

Ирина встала. Она не ожидала, что ей так понравится попутчик. И ещё она боялась, что он увидит этот её интерес. Ирина взяла полотенце и пошла в туалет, чтобы как-то собрать мысли в кучу.

Чувства любят тишину.

Ольга настолько красива, что мужчины на улице сворачивают головы, когда она проходит мимо. Возможно, они даже складываются потом в штабеля, но Ольга этого не видит. Она смотрит только на своего мужа, любит только его. Её муж Олег – под стать жене. Оба светловолосые, загорелые, сероглазые, с правильными чертами лица. Как с картинки глянцевого журнала. Пара, про которых современная молодежь говорит: «Какие они ми-ми-мишные!».

Ольга сидит за столом перед компьютером, перед ней разложены крема, стоит зеркало. Ольга смотрит в камеру компьютера.

– Олег, пока остановка, я стрим проведу, включаю, тихонько посиди.

– Хорошо, давай!

– Здравствуйте! Мои дорогие! Сегодня у нас ещё одно занятие по фейсбилдингу. Я проведу его из вагона поезда. Да-да, мы с мужем едем на море.

При этих словах Олег недовольно морщится.

– Вот он, мой любимый! – Ольга поворачивает ноутбук и показывает Олега, тот приветливо улыбается в камеру и машет рукой.

– Сегодня мы с вами сделаем гимнастику для лица. Для этого сначала критически посмотрим на наше личико в зеркало и оценим его состояние…

Рядом с ноутом звонит телефон.

– Минутку, мама звонит, она знает, что у нас занятие, видимо, что-то важное.

Оля нажимает на соединение.

– Оля, мне надо срочно спрятать труп, – говорит Олина мама.

– Мам, я же просила не отвлекать!

– Понимаешь, если бы можно было вынести из дома…. А дома где? Он еще никак умирать не хотел, еле убила. С пятого раза.

– Ну… можно купить пираний и им скормить, – отвечает Оля задумчиво.

– Можно, конечно, но как его потом найти и опознать?

Оля думает, бросает взгляд в комп и взрывается.

– Мам, ты можешь о чем-то еще думать, кроме своих триллеров и саспенсов? У меня занятие! У меня тут люди с тренинга уходят. Одна, вон, полицию вызывает. Думают, мы с тобой – маньяки!

– Ой, извини, я забыла, – мама отключается.

– Девочки, простите, не волнуйтесь, моя мама – сценарист, и мочит не живых людей, а персонажей… Итак, гимнастика лица… – с удивлением смотрит в чат. – А, чат разорвало! Кристина пишет: «Тело можно ножовкой распилить, сварить в скороварке и спустить в унитаз». Виолетта предлагает замуровать в стену дома… Ээээ… Вера просит рассказать, как написать классный триллер? Девочки, мы отвлеклись. Продолжаем…

Через полчаса гимнастика для лица заняла достойное место в жизни некоторых женщин, и Оля выключила комп.

– Олег, нет, ты представляешь, мать забыла, что у меня стрим? Сценаризм – это болезнь. Вообще ничего не помнит, когда пишет свои истории. Кринж какой-то.

– Успокойся, это было мило. Такой хороший лайф. Только, Оля, я же тебя просил и уже не раз, не показывать меня. Не люблю я этой публичности.

– Ну не агрись. Это же так няшно.

– Читала Шекспира? «Люблю, – но реже говорю об этом, люблю нежней, – но не для многих глаз. Торгует чувством тот, кто перед светом всю душу выставляет напоказ».

– Тут шорт был такой вчера с этими стихами на ю-туб. Как ты красиво их читаешь. Ты мой сладкий! Ну, прости, мне просто хочется поделиться своим счастьем, – Оля обнимает мужа.

Её взгляд падает на его включенный мобильник.

– А это что за тёлка? «Ты мой краш?» Ого! С чего это она тебе такое пишет?

– С того, что она моя подписчица. У меня они тоже есть, представляешь? Не только ты у нас звезда.

– Покажи, что ТЫ ей пишешь? – Оля тянется за его телефоном.

– Да ничего такого, – Олег смахивает страницу в сторону.

– Открой, сейчас же!

– Хватит! Достала твоя ревность! Ты обещала не ревновать! Твои подозрения меня унижают.

– Не покажешь? Если бы там было что-то безобидное, ты бы показал.

– Нет. Учись доверять.

– Какой ты… Ненавижу тебя. Хоть на час бы ты куда-нибудь свалил.

– Зачем на час, лучше уж навсегда, всё, надоели твои предъявы, и не ищи меня, не найдешь.

Берет сумку, уходит.

– И не собиралась искать! – кричит Ольга ему вслед. – Тоже мне клоун непризнанный, Олег Попов.

Поезд останавливается. Олег выходит из вагона.

– Может, и Олег Попов, ещё посмотрим, – бурчит Олег себе под нос.

Открывает телефон, блокирует в контактах Ольгу. Афанасьич в спецовке обходит вагоны, простукивая их большим гаечным ключом. Какая-то бабка тащит за собой волоком огромный пыльный мешок. Она останавливается, пытается взвалить его на спину, но это ей не по силам.

– Погоди, бабуль, стой, – останавливает её Афанасьич. – Сейчас помощника тебе сыщем. Вот вы, молодой человек, помогите бабуле.

– Сынок, подсоби, – просит и бабка.

– Я бы сам помог, но мне ещё столько вагонов обойти нужно, – показывает Афанасьич на поезд гаечным ключом.

– А наш поезд долго здесь стоит, я на него не опоздаю? Я ж только проветриться вышел.

– Этот поезд здесь стоит сорок минут. Я точно знаю, столько лет уже тут обходчиком работаю.

– Ну, ладно, давай, бабуль, только быстро, – соглашается Олег и взваливает мешок на себя. Они идут вдоль перрона.

Ольга осторожно спускается по ступеням из вагона на перрон, оглядывается по сторонам, но Олега уже не видно за другими пассажирами, высыпавшими из вагонв размять ноги.

Нашла коса на камень.

Андрей проснулся в пятом купе на нижней полке со следами злоупотребления алкоголем на лице. Оглядывается вокруг себя. Видит на верхней полке напротив Вику, читающую книгу. Над ним едет Татьяна.

– Поезд, почему поезд?

Вспоминает, что вчера он очень странно провел день рождения жены. Сначала все было, как обычно: отпросился у начальника пораньше, зашел в цветочный магазин, попросил продавщицу подобрать что-нибудь приличное для любимой жены. Купил букет крупных ромашек – символ любви и верности, как пояснила продавщица. Так радовался, представляя, как увидит счастливое лицо Маши среди этих ромашек. Вот только продавец нижнего белья, которое Андрей присмотрел для жены, огорчил.

– Нужно было брать вчера, последний комплект утром купил другой мужчина для своей любимой женщины.

– Да не мог я вчера, зарплату только сегодня дали. Ну что ж, дайте мне тогда не хуже того.

Андрей купил другой комплект. Подарки Маше понравились. Но дома в шкафу Андрей вдруг увидел именно тот комплект нижнего белья, вчерашний. И тут сработал инстинкт следователя.

– А это белье откуда? – Спросил равнодушно.

– Сама купила, решила себя побаловать. Не волнуйся, не пропадет. Сегодня ночью могу надеть. – Улыбнулась Маша.

– Заманчивое предложение, – Пробормотал Андрей, лицо которого выражало растерянность, никак не соответствующую мыслям о жене в нижнем белье.

Гости уже начали подтягиваться, а Андрея не отпускало чувство какой-то фальши, как при расследовании дела, когда, вроде, и доказательств нет, а видишь, что подследственный врет. Чуйка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.