Алексей Птица
Демократия по чёрному

Пролог

Полдень. Экваториальная Африка. Жалкий деревянный помост, сделанный из наскоро брошенных друг на друга брёвен. Толпа людей, стоящих под палящим солнцем, и внимательно прислушивающихся к говорящему с трибуны чернокожему оратору.

– Я приветствую всех, кто сейчас стоит здесь, передо мною, под испепеляющим африканским солнцем, подарившим нам нашу чёрную кожу.

– Вожди, старейшины, воины, все те, кто пришёл сюда. Я призвал вас сюда, дабы положить начало новому союзу. Союзу чёрных племён.

– Сотню лет мы бродим во мраке бессилия и дикости, не замечая, как вокруг нас изменился мир. Сотни лет над нами издеваются, и порабощают, но мы не видим этого, глядя чёрными глазами на то, как у нас отбирают всё. Закрывая их от стыда и беспомощности. Скажите, вожди динка, остался ли у вас скот, который вы выращивали?

– Нет! Его угнали абу-турк. Скажите, вожди макарака! Много ли у вас есть зерна, чтобы прокормить свои семьи? Нет. Оно всё погибло в войнах, и междоусобицах. Сколько матерей потеряло своих сыновей и дочерей, угнанных в рабство? Сколько погибло от голода, сколько убито кровожадными белыми пришельцами на тяжёлых работах?

– Вы все молчите, вам нечего мне сказать! Настало время вспомнить о своём народе. Пробил час великих свершений, на которые зову вас я, князь народа Банда, король Азанде, владетель Дарфура и Бахр-эль-Газаля. Час настал!

– Да, мне известно, что для кого-то из вас, путь сюда лежал сквозь беды и невзгоды. Для кого-то из вас, путь сюда лежал оттуда, где стремление к свободе страдает под градом гонений, и от бурь жестокости. Вы на правильном пути, и нам по пути.

– Назад ступайте в джунгли Конго, назад ступайте в бескрайние саванны Африки, назад ступайте в Дарфур, назад ступайте в порабощённые королевство Буганда, назад ступайте в Буниоро, Анколе и Торо, назад ступайте в жалкие разрушенные селения, зная, что выход есть, и все изменится. Да, не будем лететь мы в бездну отчаянья.

– Сегодня нас скрепляет общая православная вера коптской церкви. Это надежда наша. Это вера, с которой я иду вперёд. С верою этой мы высечем из глыбы отчаянья камень надежды. С верою этой, мы превратим бренчанье разногласий Родины нашей в прекрасную симфонию братства. С верою этой, мы сможем трудиться вместе, молиться вместе, бороться вместе, в неволе томиться вместе, стоять за свободу вместе, зная, что однажды мы будем свободны.

– И если нашему Африканскому племенному союзу суждено стать великой державой, то только через воплощенье слов этих в реальность. Да зазвенит же свобода с вершин изумительных Синих гор. Да зазвенит свобода с плато Дарфура. Да зазвенит свобода с Абиссинского нагорья, что в Эритрее и Сомали. Да зазвенит свобода со всех холмов и кочек, лежащих вдоль великой реки Конго, со всех склонов холмов и вершин всех гор Африки, без исключения. Да зазвенит свобода с берегов великого озера Ньяса.

И мы сможем, сомкнув руки, спеть слова из старого церковного гимна: «Мы свободны, наконец! Свободны, наконец! Благодарим тебя, отец, мы свободны, наконец! Аллилуйя!"

Слушайте, великие вожди своих племён! У меня есть мечта!

– Я хочу, когда-нибудь проснуться, выйдя из своего дома, увидеть бескрайние поля, вплоть до горизонта, засеянные злаками, и всем тем, от чего зависит наша жизнь. Хочу увидеть цветущие банановые сады, способные прокормить несметное количество людей. Стада скота, кормящегося на необозримых просторах саванны. Парки, красивые огромные парки, с редкими животными и птицами, на которые будут приходить смотреть наши дети.

– И никто из нас не будет погибать в шахтах от переутомления, или от голода, наши, с трудом выращенные, продукты, не будут отнимать и уничтожать, обрекая нас на голодную смерть. Исчезнут болезни, а каждый из вас станет уважаемым, любимым женой и детьми, человеком. Люди. Чёрные люди чёрного континента, сплотитесь, отбросьте распри. Нашей Родине грозит участь превратиться в колонию.

– Нас не считают за людей. Каждая мать, рожая своего ребёнка, желает, чтобы он жил лучше неё.

– Зачем мы рождаемся? – Чтобы прожить безрадостную жизнь, полную мучительной боли и разочарований, проклиная своих родителей, за своё появление на свет?

– Что можем мы? – Стать рабами? Жить, как рабы, став рабами за кусок хлеба! Лишенные всего, личного достоинства, веры, даже прав на землю, на которой родились и живём. Я призываю вас встать плечом к плечу. Протянуть руку помощи своим, более несчастным, собратьям. Вступить в военный племенной союз, объединив свои силы. Матери, чёрные матери Африки, лейте слёзы, мы идём умирать за нашу свободу, за горячо любимую Африку.

– Я готов отдать свою жизнь за это, готовы ли вы встать со мной в одном строю и победить, или проиграть?

Рёв голосов был ему ответом.

– Да?!!! Тогда вперёд, и до конца!

И пусть только чёрный пепел, оставшийся от нас, будет развеян в саваннах и джунглях, навсегда растворившись в любимой земле!

Глава 1. Течения

Атаман Ашинов, новый 1891 год встретил уже на земле Абиссинской, в окружении своих единомышленников. Выгрузившись на берег, он с «помпой» дал интервью, остававшимся на борту парохода корреспондентам, громогласно заявив о первом русском отряде, вступившем на землю Африки, в поисках земель экзотических и полезных русскому обществу.

Фоторепортёр ослепил вспышкой их серьёзные, и не очень, лица, потом сделал несколько фотографий с берега парохода, самого парохода с берега, и процесса разгрузки. Закончив с общими планами, он перешёл к отдельным планам, фотографируя имущество путешественников, и, особенно, купленную у турков, мортиру. Ну, и в конце, сфотографировал отдельные группы путешественников, пожелавших остаться в истории.

Дальше начался тяжёлый переход в Экваторию, минуя захваченную французами территорию Джибути, которую они сделали протекторатом, и преодоление Абиссинского нагорья. Николай Иванович, уже было засобирался бросить свой отряд, и с небольшой группой единомышленников рвануть к Менелику II, с, якобы, тайной миссией. Но, один из невзрачных господ, присоединившихся к нему уже при высадке, нашел его раньше, заметив приготовления.

Зайдя в походную палатку к Ашинову, роскошно, между прочим, убранную, он предъявил бумаги отдельного жандармского корпуса, удостоверявшие его полномочия, как личного представителя генерала Шебеко. В них, впрочем, не указывалось, какую миссию он выполняет, и с какой целью, а также не было ни звания, ни фамилии.

Но, внушительные печати, с двуглавым орлом, несколько поубавили пыл Николая Ивановича. Этот крепкий, жилистый, среднего роста человек, с простым, но не крестьянским, лицом, настоятельно порекомендовал Ашинову не лезть не в своё дело, дабы не усугубить своё, и так уже шаткое, положение. А целиком и полностью сосредоточиться на своей миссии, и дойти до князя Мамбы, а там уже действовать по обстоятельствам. Что касается самого негуса Абиссинии, то этим вопросом занимаются другие люди, и не надо им мешать. Сказав всё это, он вежливо улыбнулся, и вышел, откинув быстрым, выверенным движением полог палатки, оставив у Ашинова неприятное послевкусие нарушенных планов.

Плюнув на свои очередные авантюры, Ашинов пригласил своих приятелей, отставного фельдшера Самусева и унтер-офицера в отставке Литвина, и надрался с ними, что называется, в «зюзю». Поход был тяжёлым, не рассчитав время, что, в принципе, и неудивительно, они попали в середине своего пути в сезон дождей.

Реки и речушки взбухли, затрудняя, и так нелёгкую, дорогу. Люди начали болеть. Началось недовольство. Ашинову, который изрядно поиздержался в пути, и зажимал собранные средства с правительства и меценатов, пришлось раскошелиться, выплатив деньги своим соратникам, а также закупив продовольствие там, где его ещё можно было купить за деньги.

В Бахр-эль-Газале он с удивлением узнал, что вся провинция уже перешла под контроль чернокожего вождя. Правда, проблем от этого меньше не стало. Провинция была разорена, а негры, хоть и перешли формально под власть Мамбы, тем не менее, подозрительно и враждебно относились ко всем пришельцам.

А тут и черкесы, в лучших традициях своего народа, стали заниматься своим любимым делом, то есть, грабить всех подряд, пользуясь фактическим безвластием, и отсутствием закона. От увещеваний Ашинова они только отмахивались. Голые чернокожие женщины манили их своей наготой, возбуждая отнюдь не братские чувства.

«Э… слюшай, давай по-братски, дай попользоваться своей женой, сестрой, дочерью», – увещевали они, не понимающих русского языка, либо любого из кавказских языков, негров. Языка-то они не понимали, а вот оттопыренные штаны, в причинном месте, говорили сами за себя.

Никто ничего им давать просто так не собирался, а рабыни кавказцам были не нужны, по крайней мере, сейчас, тем более, зачем отдавать за них вещи, когда можно взять бесплатно. Никакие требования прекратить это непотребство, со стороны Ашинова, и других участников экспедиции, на черкесов, и прочих любителей женского тела, нисколько не действовали. После пары фактов изнасилований, из густых кустарников в них полетели ядовитые стрелы, которых они явно не ожидали.

А потом выяснились и более страшные обстоятельства. Некоторые, излишне горячие, и не обременённые моралью и совестью, мужчины, заболели проказой, и если не погибли от неё ещё в Африке, то были изолированы по приезду на Родину.

Отряд стал терять людей от болезней, ядовитых стрел, укусов змей и насекомых. Несколько человек утонули в реках и болотах, в которые превратились затопленные низины. Да и продовольствие, закупленное ещё в Эфиопии, стало подходить к концу. Спасала только охота. Но отряд продолжал идти вперёд, движимый жаждой приключений и наживы.

Молчаливая группа людей, ведомая штабс-капитаном Герхардом Штоттом, смотрела во все глаза, и слушала во все уши. Они давно уже разобрались, кто что из себя представляет, оценив каждого из участников этой авантюры, и сейчас «наслаждались» природой, и оценкой всего увиденного. Пока это увиденное не радовало, и сулило не перспективы сотрудничества, а перспективы не решаемых проблем.

Тяжёлый климат, враждебно настроенное население. Пусть даже оно будет и не враждебным, но абсолютно дикарским, а взамен, только проблемы с дорогами, точнее, их отсутствие, ненужными и неоправданными расходами, и всё это только ради бананов, и рынков сбыта? Так и в России, рынок ещё способен расти, и требует ещё много чего. А Сибирь? Так она, до сих пор, до конца не исследована, и ждёт своих конкистадоров.

А ведь, ещё есть и Китай, вплотную примыкающий к Российскому Дальнему Востоку. Камчатка, Сахалин, Курилы. Нет, России, положительно, нечего делать в глубинах африканского континента, только лишь на побережье, из-за чего и затевалась вся эта возня с Абиссинией.

Экваториальная Африка интересовала только французов, лучших колонистов, из числа европейских наций, умевших вертеть туземцами во все стороны, и использовать их с выгодой, не хуже англичан, в своей прагматичности перещеголявших других.

Удивительнее всех поступали немцы, наводившие порядок там, где его отродясь не было, и где не было, даже, никаких предпосылок к этому, а также условий для его появления. Но, Германия счастливо игнорировала всё это, и вела свою колониальную политику в такие дебри, от которых страдали не только колонизируемые, но и сами колонизаторы.

В общем, Герхард уже знал, какой представит отчёт начальству, и не сомневался, что его там встретят положительно. Намечался союз с французами, а месье в кровь расшибутся, но не дадут России закрепиться в Африке, и перехватить у них территорию. Но будут «ручкаться» с господами из России, и говорить какие они величайшие союзники. Но что поделать, пурку а па!

Интерлюдия.

Весть о разгроме французских колониальных войск достигла, наконец, Франции, вызвав бешеный ажиотаж, и всплеск негодования. Правительство Франции, в угоду общественному мнению, тут же отправило два своих лучших пехотных батальона, для того, чтобы поставить на место зарвавшегося чернокожего вождя, посмевшего нанести поражение колониальным войскам.

Батальоны прибыли на атлантическое побережье Африки, и выгрузившись, форсированным маршем отправились на штурм Браззавиля. Достигнув его, они обнаружили, что он пуст. В нём не было ни жителей, ни чернокожих захватчиков. Дальнейшие перспективы были неясны, и оба батальона через месяц ожидания были отозваны назад. А Браззавиль снова наполнился жителями.

Внимание публики отвлекли от Африки известием о скором подписании союзного договора с Россией, и через месяц все забыли и о чернокожем вожде, и о разбитых десяти батальонах чёрных тиральеров. А потеря двухсот белых солдат, в масштабе всей Франции, прошла незаметно.

_____________________________________________________

Николай Карлович Гирс прошёл в роскошный кабинет своего французского коллеги, неслышно ступая по алжирскому ковру с длинным ворсом, устилавшему пол кабинета. Осматриваясь, он заметил кадки с экзотическими растениями, стоявшие по углам, и изумительно вырезанные из чёрного и красного дерева статуи африканских женщин, расположенные вдоль стены кабинета.

– Прошу сюда, месье.

Вышедший из-за стола, чтобы встретить его, министр иностранных дел Франции, Александр Рибо, радушно указал на роскошное кресло, специально приготовленное для гостя.

– Я безмерно рад вас видеть, Николя! Ваша империя и наша республика готовы заключить величайший союз всех времён и народов. Нами подготовлены все основополагающие документы. Прошу вас с ними ознакомиться, – и он вежливо положил перед гостем большую толстую папку, грозившую лопнуть от гербовых бумаг, которыми она была просто перенасыщена, – вот извольте!

Николай Карлович взял в руки папку, открыл её, и бегло просмотрел находящиеся в ней бумаги.

– Я думаю, у нас есть ещё достаточно времени, чтобы внимательно их изучить, и прийти к общему мнению.

Стоявший возле входной двери, переводчик Алексей Шаповалов, закончил переводить слова русского министра. Затем, повинуясь знаку министра, подошёл к нему, и бережно положил перед ним на стол, не менее толстую папку, чем у французов, с аналогичными документами, но уже от русской стороны.

Рибо взял папку, и, открыв её, также бегло просмотрел документы, сверяя подписи должностных лиц и гербовые печати. Удостоверившись в подлинности содержимого, он захлопнул папку, и отложил её на край стола, оставив для дальнейшего детального изучения.

Несколько часов шло активное обсуждение различных вопросов, неизбежных при заключении такого судьбоносного договора. Наконец, все основные вопросы были решены, и беседа перешла от официальной части к неофициальной.

Обсудив последние сплетни о коронованных, и не очень, особах, французский министр обмолвился.

– Я слышал, ваш прожженный прохиндей и авантюрист, атаман Ашинов, совершает вторую экспедицию, и на этот раз, у него цель не Абиссиния, а Экваториальная Африка?

– Ашинов? Да, действительно, он совершает экспедицию в частном порядке, без участия в этом нашей империи, и преследует исключительно свои цели.

– Да?! Возможно, возможно. Тогда, тем более, нашему правительству непонятно, зачем его отправлять к чернокожему вождю, по кличке Мамба. А то, что он умеет говорить по-русски, это совпадение, или чей-то злой умысел?

Гирс помолчал, глядя на своего коллегу исключительно честным, но не проницаемым, взглядом, обдумывая свой ответ, на такой исключительно неудобный вопрос.

– Видите ли, дело в том, что я сам не знаю ответ на такой простой вопрос. Вся логика пасует, перед этим необъяснимым фактом. Единственное, что мне известно точно, так это то, что когда атаман Ашинов впервые увидел его, тот уже разговаривал на русском… И тому есть большое число свидетелей, которых вы сможете и сами опросить, будь на то ваше воля, месье.

– Несомненно, несомненно, уважаемый Николя. Мы уже сделали это, и результат нас поразил, и претензий к вам у нас нет. Но, тем не менее, результат его действий нам принёс одни огорчения, а вы ещё и посылаете к нему вторую экспедицию, и это после того, как он убил невинных солдат, выполнявших свой долг, вдали от Родины.

– Да, да. Я скорблю вместе с вами, Александр. Мы не приложили к этому, ровным счётом, никаких усилий, и даже осудили его поступок. Но, вот у нас есть информация, что действия ваших должностных лиц были неправомерны и грубы. И у чернокожего вождя его территория была отнята силой, в результате обмана.

– К тому же, вы же не будете отрицать ваши трения с немецким рейхстагом. У них есть свои интересы в Африке. И ни для кого не секрет, что они идут вразрез с вашими.

Министр Франции откинулся на спинку роскошного кресла, и, уставив прямой взгляд в лицо русскому министру, замолчал.

– Да, у нас есть информация, не только по немцам, но и по англичанам. Некий Эмин-паша, имел контакты с этим вождём, а потом переметнулся к немцам. Тем более, зная политику туманного Альбиона, я не сомневаюсь в том, что они умеют гадить. Наверное, две тонны отборного навоза рассыпаны во всех ключевых местах, где может ступить нога французского солдата, будь то выходец из Гаскони, или алжирский спаг.

– То есть, вы согласны в том, что правительство Российской империи и его величество император Александр III не имеют к этому никакого отношения?

– Да, – нехотя признал французский министр, – положительно, следов вашей деятельности нами не обнаружено. Но, я хотел бы вас предостеречь от подобных поступков, в дальнейшем.

– Несомненно, необходимые распоряжения уже отданы, всем заинтересованным министерствам. Мы не будем направлять ему военную помощь, ни при каких обстоятельствах, но в то же время, Германия признала его князем народов, населяющих соответствующую территорию, которой он обладает.

– Он принял христианство, пусть и одной из малочисленных ветвей, а именно, коптской православной, но всё же… И Россия склонна поддержать Германию в этом, признавая за ним право на эти территории. Тем более, вся эта тёмная история с вашими приобретениями, не очень красива. Как вы на это смотрите, уважаемый Александр?

Александр Рибо помолчал, обдумывая ответ, прокручивая в голове полученные на этот счёт указания главы французского правительства, и лоббируя интересы всего кабинета в целом.

– Хорошо. Я не вижу причин «ломать копья» из-за безвестного чёрного князька. Тем более, он принял христианство. Пусть его территория остаётся за ним. Все бумаги, полученные от его визиря об аренде этих территорий, будут аннулированы, о чём мы уведомим, как вас, так и канцлера Германии. Надеюсь, наш с вами военный и экономический союз будет долгим и плодотворным – и, обменявшись рукопожатиями, они расстались, довольные друг другом.

Интерлюдия.

Луиш Амош, прибыв в Бостон, вместе с Марией, на некоторое время впал в прострацию. Он уже отвык от цивилизации, а Мария к ней и не привыкала. Она забилась в угол каюты, и со страхом смотрела через иллюминатор на бурные волны Атлантического океана, а потом, и на огромный город.

Ещё в Дуале, Луиш накупил ей дамской одежды, которую она не умела носить, и не понимала, зачем нужны перчатки, чулки, корсеты, и такое новомодное изобретение женской моды, как панталоны. Так же, как и тесная, хоть и мягкая, обувь.

Аккуратные маленькие коричневые ботиночки плотно обхватывали её ногу. Но она не привыкла ходить в обуви. Её огрубевшие, от хождения босиком, с самого детства, ступни, не смог бы взять никакой пилинг. Со страхом, она смотрела на огромный индустриальный город, который возвышался над портовой бухтой.

Бостон нависал над ней чёрным облаком дыма заводских труб, труб пароходов и паровозов, что развозили многочисленные грузы. Дрожа, она прижималась всем телом к Луишу, испуганно осматриваясь вокруг.

Луиша спасало знание языков, и жизнь авантюриста, всегда готового к неожиданным поворотам судьбы. Рассматривая суматошную жизнь крупного портового города, он увидел негров, работающих на самых чёрных и низкооплачиваемых работах, и живущих совсем недалеко от портовых сооружений, в лачугах, не сильно отличающихся от тех, в которых жили их предки, хоть они и были теперь каменными.

Помаявшись в безвестности, он, наконец, нанял извозчика, и сев в закрытый кабриолет, вместе с Марией, отправился в гостиницу, которую ему посоветовал кэбмен. Хлестнув лошадей, чернокожий извозчик мигом домчал их до нужного дома, и сдал на руки вежливому швейцару. Чернокожий носильщик подхватил их немногочисленные чемоданы, также купленные в Дуале, и отнёс их в номер, выпросив себе на чай серебряный дайм.

Устроившись в номере, и заказав туда обед, Луиш покинул Марию, отправившись по делам. В том, что она никуда не денется из номера, он был уверен на пятьсот процентов. Обильный обед, и рюмочка, а потом и вторая, виски, изрядно разбавленного свежевыжатым соком, помогли ей расслабиться. А водные процедуры, в виде душа, внёсли успокоение и чистоту в её душу. Не выдержав стольких впечатлений, и уровня полученного комфорта, она заснула прямо в кресле, в одном гостиничном халате.

Луиш, аккуратно подхватив её на руки, перенёс безвольное тело, бормотавшее глупости во сне, на большую двуспальную кровать, и, закрыв номер, вышел из гостиницы.

Путь его лежал в ювелирную мастерскую и банк. Все, полученные от Мамбы, драгоценности и золото, следовало обменять там на доллары. Алмазов у него не было. Все алмазы отправил своим американским партнёрам Феликс, у Луиша были только трофеи, захваченные Мамбой.

В ювелирной мастерской его ювелирные украшения, были, несомненно, оценены по достоинству. Это было ясно хотя бы по тому, как отреагировал на них дежурный клерк, сидевший за столом приёмщика.

Торговля затянулась. Его откровенно хотели надуть. Так и не добившись приемлемой цены, за часть драгоценностей (он же не идиот, продать всё и сразу!), Луиш отправился в банк. Там его надуть никто не пытался. Всё имеющееся золото он обменял по фиксированному курсу, получив за это большую сумму банкнотами, и серебряными долларами.

Повеселев, он посетил ещё десяток ювелирных салонов, где предлагал украшения. Кабриолет возил его по всему городу, давая возможность осматривать местность с комфортом, не сбивая в кровь ноги, в новых щегольских штиблетах.

Распродав часть драгоценностей, он зашёл в салон готового мужского платья, где сменил свою, потрёпанную жизнью и невзгодами, одежду, на твидовый костюм, сидевший на нём, как влитой. Десяток рубашек, несколько пар теплых кальсон, подтяжки, двух разных фирм, три галстука, и котелок пополнили его скудный гардероб. Котелок на его голове отлично смотрелся, гармонируя с роскошными усами, и чёрными волосами, украшенными редкими проблесками седины.

Вернувшись в гостиницу, он был атакован проснувшейся Марией, с плачем бросившейся ему на шею. Успокоив её старым, как мир, способом, он заказал в номер ужин. Впереди ждало много дел, которые ему предстояло решить. И первое, это была поездка в Нью-Йорк, к партнёрам Феликса. В Бостоне ему больше делать было нечего.

Утром он купил билеты на американский экспресс, и они, выехав из гостиницы, добрались до железнодорожного вокзала, где сели в поезд, отправившись в Нью-Йорк, предвкушая комфортное путешествие по Америке.

Глава 2. Дальше в лес – больше дров, как и проблем

Ричард Вествуд затачивал острым ножом карандаши, это успокаивало его. Карандаши, один за другим, занимали своё место в глиняном стакане. Вчера пришла писанина, из всех министерств её величества, Сам сэр маркиз Солсбери решил выразить ему своё неудовольствие. НЕУ-ДО-ВОЛЬ-СТВИЕ, он изволил выразить.

А кто, позвольте, их предупреждал? Кто строчил донесения о возможном развитии событий? И что в ответ? Ржавые винтовки, и сломанные револьверы! Вот ответ Великой Британии, на все его письма, и прошения о помощи этому чернозадому дикарю.

Да, этот черномазый царёк, ничего из себя не представляет. Очередная безволосая обезьяна, любитель дикорастущих бананов, и красных зёрен сорго. Но он разбил «дервишей», и вывел из игры Эмин-пашу, этого лицемера-очкарика, который работал и ртом, и ж… на два фронта, да ещё и оглядывался на третий.

А потом? Потом, ему этого оказалось мало, и он набросился, сначала на Экваторию, захватив её почти всю, вплоть до Фашоды, а затем, переключился на лягушатников. «Месье, вы не правы, отдайте взад мои земли, будьте любезны!»

Месье, естественно, не поняли грубого намёка от аборигена, возомнившего о себе невесть что, и проигнорировали его, в общем-то, справедливые требования. А дальше, отряд дикарей вырезал, вчистую, станцию. Породив, теперь уже, справедливое возмущение французов всем этим.

Полковник Долизи, которого Вествуд знал, не понаслышке, спешно начал собирать отряд, а, узнав об уничтожении уже всех станций, вдоль Конго, стал готовиться гораздо серьёзнее. Но всё закончилось, практически не начавшись. Попасть в плен дикарям, это немыслимо, а остаться при этом в живых, двойной подвиг.

Тем не менее, отголоски этих событий долетели до Вествуда бумерангом. Англия оказалась без вины виноватой. Когда это было? А тут ещё временный отказ от территориальных претензий на Южный Судан египетских властей, случившийся так некстати, и в такое время, как специально подобранное, этим самым Мамбой.

А всё почему? Потому, что идеи Дарвина, о расовом превосходстве, сильно застят глаза. А вот Германия, не погнушалась, и воспользовалась этим князем. Даже признала его легитимность, подтвердив то, что он является вождём и повелителем, каких-то там павианов. А все шишки получила Англия.

Французы же, упорно думают о вмешательстве Великобритании во всё это. Хорошо ещё, новость о заключение договора, между Германией и Великобританией, о передаче протектората над султанатом Виту в юрисдикцию туманного Альбиона, пришла, как нельзя вовремя, подсластив горькую пилюлю неудачи. И теперь, вся территория Британской Восточной Африки не содержала никаких инородных вкраплений.

Успокоившись, он снова внимательно перечитал все письма, доставленные почтовым пароходом, прибывшим на днях в порт Момбасы. Основной смысл текстов был таков.

«Доложить всю информацию о чернокожем вожде, и принудить его к сотрудничеству любыми способами». Вот только, где его искать, этого вождя. Конечно, если тебя уже объявили виновным в сотрудничестве с ним, то надо либо уничтожать сам объект, ставший проблемой, либо, действительно, его курировать, и управлять им, и никак иначе. Се ля ви, как говорят лягушатники.

Подумав, он стал сочинять ответ. Исчёркав черновую бумагу, он схватил с открытой коробки кубинскую сигару, и глубоко затянулся ароматным и крепким дымом. К моменту, когда сигара превратилась в пепел, он смог вторично взять себя в руки.

Схватив перо, с железным наконечником, он положил лист белой бумаги перед собой, и стал писать ответ.

Не оправдываясь (это бесполезно), в письме, он кратко изложил своё видение возникшей проблемы, и пути её решения, присовокупив к этому список требуемого. Это было, в основном, оружие устаревших систем, тесаки и деньги, ну, и всякая мелочевка, вроде комплектов одежды.

Закончив официальное письмо, он запечатал его тремя сургучными печатями, прижав свою личную, и вызвав посыльного, отправил его на почтовый пароход. Уже будучи дома, он принял у себя, бывшего проездом и следующего в Индию, фабриканта, с дворянскими корнями, сэра Мэтью Коллинза.

Обменявшись условными знаками при приветствии и рукопожатии, они уточнились с принадлежностью к определённой организации, и с рангом, занимаемым в ней. Вествуд оказался намного ниже.

– Чем могу быть вам полезен, – спросил полковник у своего гостя, после обмена обязательными любезностями, принятыми в приличном обществе.

– Наш разговор касается того объекта, которым владеет, некий чернокожий субъект, Вам… прекрасно известный.

– Я понял. Не могли бы вы поподробнее осветить вашу мысль, в черноте моего незнания.

– Могу. Ведь мы здесь одни?

– Несомненно. Я не держу белую прислугу. Она у меня вся чёрная, и живёт не в доме, а в пристройках к нему. Сейчас они все удалены из дома. Я вас внимательно слушаю.

– Хорошо. Наш человек был в рядах войска Эмин-паши, и видел, непосредственно, сам объект на поясе вождя дикарей.

– Не могли бы вы выражаться яснее. Я знаю о проекте «Мир Богов».

– Тем проще, – с нескрываемым облегчением произнёс Коллинз.

– Вы знаете, со времён Христа, церковь собирает все реликвии, когда-либо созданные, как в то чудесное время, так и намного позже. Чаша Святого Грааля, плащаница Христа, пояс Девы Марии, терновый венец. Гвозди Креста Господня, копье (власти) Лонгина, пронзившее его тело. Первые экземпляры Библии. Все те предметы, о которых распространяется молва, о чудодейственной силе их, позволяющей владеть и управлять миром, например, Печать Соломона.

– Мы собираем их, и используем в своих ритуалах. И уже добились определённых успехов, но, божественных предметов катастрофически мало, и наши эмиссары добывают любую информацию об этом, а также возможность их получения.

– Что вы можете сказать о кинжале, с рукоятью в виде головы римского орла, которым владеет чернокожий вождь?

– Ничего! Кроме самого факта его наличия.

– Нашему агенту не удалось разглядеть его обнажённым, но и той информации, которую он получил, разглядывая вблизи ножны и форму рукояти кинжала, нам было достаточно. Пока это только догадки. Нам необходимо его получить. В вашем распоряжении наши наличные средства, необходимые, как для подкупа, так и уничтожения его владельца, либо возможной кражи этого предмета. Но сначала, нам нужно убедиться, что это, действительно, тот самый кинжал. Нужен детальный рисунок его клинка. Возможно, что это вовсе не кинжал, а лезвие копья.

– Как только вы сможете это сделать, оповестите меня, любым возможным способом. Пароль, и способы передачи информации, вы знаете. Я буду, с нетерпением, ждать.

Посидев ещё час, и выпив вместе с Ричардом четверть бутылки шотландского виски, сэр Коллинз откланялся. На этом они расстались. Вествуд только хмыкнул про себя, узнав о деле, ради которого его посетил один из представителей верхушки организации, в которую он вступил ещё в молодости.

Всем нужен этот вождь, а мне вот нет. Дойдёт ещё очередь до него, а пока, пришло время отдохнуть, и он ушел в свою комнату, где его давно ожидала чернокожая рабыня, выбранная им для отдыха и развлечений. С ней он и провёл оставшееся до сна время.

Я сидел верхом на верблюде. Да, мне подарили и доставили, перетащив, через все болота, и проведя через горы и джунгли, верблюда. Князь я, или не князь! Этот экземпляр щеголял одним горбом, и жёлтой шкурой. Был он жилист и свиреп. И запросто кусал любого, кто подходил к нему, с какой-либо надобностью. Включая и меня. Верблюду было глубоко наплевать, как в прямом, так и переносном смысле, на мою сущность.

Он был верблюд, выживший в тяжёлом пути, а я, всего лишь негр. У него были четыре ноги, а у меня – две, и он с презрением, первое время, смотрел на меня, жуя свою жвачку из колючих растений. Прикол у него такой, жрать не обычное сено, а обязательно колючки. Привык, видимо, но терпение и труд, всё перетрут, и я добился, всё же, его снисхождения. И теперь, мне не надо было подолгу его уговаривать встать на колени, чтобы я смог на него взгромоздиться. Он делал это сам, по команде, исходящей только от меня.

С вышины его крупа, где я сидел в специальном седле, мне прекрасно была видна картина тренирующихся воинов, атаковавших друг друга, и отрабатывающих приёмы с оружием. Оружия у меня теперь хватало, как и проблем с воинами, ломавшими его постоянно.

Все магазинные итальянские винтовки были складированы, и надёжно закрыты от жадных глаз, кого бы то ни было. А все трофейные и купленные, находились на руках.

Меньше всего у меня было винтовок маузер, а больше всего французских, вот ими-то мы и воевали, а ремингтоны и маузеры лежали, пока, на складах. Сейчас у меня было десять пулемётов Максима, четыре горные пушки, с половиной боезапаса к ним, пятьсот исправных револьверов, и тринадцать тысяч однозарядных винтовок, а к ним, вдобавок, пять тысяч магазинных, с магазином по пять патронов.

А вот воинов, было намного меньше, чем оружия. Две тысячи испытанных воинов, тысяча молодых бойцов, и сотня лучших диверсантов, вооружённых короткоствольными двустволками, называемыми «лупарами», и, вдобавок к ним, револьверами. Револьверов было по два на брата, у тех, кто не имел ружья, и по одному, у тех, у кого было ружьё.

Командовать ими я назначил пигмея Жало, так хорошо зарекомендовавшего себя в партизанской и диверсионной войне. Карьеру он не стремился сделать, так что командир сотни, это его устраивало, мне же и лучше.

Было ещё и пять тысяч пленных негров, бывших французских тиральеров, с которыми я не знал, что делать. В итоге, предложил им перейти на мою сторону, пообещав смерть, или крест… коптский. Я не ошибся в них, все они выбрали принятие христианства, ревностные, блин… адепты веры. Не все из них пожелали остаться воинами, многие оказались умельцами, и перешли в мои мастерские, кому, что было по душе, либо работать на поля.

В сельском хозяйстве, меня радовал прогресс, а также появившаяся возможность хранить в запасе продовольствие, для чего, с помощью русских, были сделаны склады. Это позволяло мне расширять посевы, вокруг всех моих городов и небольших селений, и не бояться, что урожай пропадёт. Ведь лень негров и появлялась из-за того, что у них не было возможности хранить большие запасы зерна. А влажный и жаркий климат не позволял хранить мясо в больших количествах. Вот они, зачастую, и бедствовали, из-за этого, и своего, укоренившегося веками, менталитета.

Благодаря появившимся запасам, даже пришлось наладить небольшой натуральный обмен, устраняя дефицит продуктов, или предметов обихода быта негритянского населения других районов.

За всем этим следил Бедлам, и совет старейшин, в который входили представители всех племён, которые жили на подконтрольной мне территории.

Вернувшись с победой, я стал свидетелем негритянских разборок, проходивших в городе Бырр. Там собралось пять, или шесть, разных племён, с разными верованиями и ритуалами, пришедшими из глубины веков. Не все ещё приняли православие… сволочи.

Дело дошло до обоюдного смертоубийства. Никто не трогал народ банда, ведь вождь, и почти все военачальники, были пока из него, но вот между остальными племенами, волею судьбы согнанными вместе, пошли дикие разногласия.

Оказывается, группа племён банту, не любили племена азанде. А макарака ненавидели бари. Я подоспел уже почти к концу разборок. Первое, что я сделал, это выгнал всех участников и соучастников, вместе с их семьями, из города, в саванну.

Затем, приступил к воспитательному процессу. Воспитательный процесс, это чудо из чудес, а здесь это отсутствовало. В итоге, зачинщики были привязаны к позорным столбам, друг напротив друга, их жёны и дети сидели у их ног, без еды и воды, в то время, как их кормили и поили.

Как они не отказывались от еды и воды, умоляя отдать все своим родственникам, я был глух и неумолим. Тех, у кого не нашлось никого, я просто повесил на баобабах, вниз головой, а потом отдал их тела гиенам.

Жестоко? Безусловно! Только ведь, погибнет намного больше людей, а мне не нужны постоянные разборки, у кого голова более правильной формы, и что правильнее носить – тарелки в губах, или обручи на шее. Идите-ка, вы, все в … опу, со своими проблемами, высосанными из их мужского детородного органа.

Пора было убирать различия, обзывая всех одним названием, и рожать свой единый язык. Рожать его в муках, с кровью, с пеной на губах, и соплями в носу, но рожать, причём, безостановочно. Иначе – гибель всех зачатков государственности, разобщённость, и снова дикость. Какая уж там Империя, карликовое государство, как максимум приложенных усилий.

Но, пока у меня не было специалистов, и я ещё только размышлял, на основе какого языка создать африканский, по примеру «африкаанса». Мысли уже были, по примеру латиницы, назвать мамбицей. Всё равно, другой письменности тут не было.

Убедившись, что всех участников разборок, вроде как проняло, я окрестил их всех скопом, не слушая возражений и причитаний. Недовольных изгонял, агрессивных расстреливал, пока не добился желаемого, и всеобщей покорности своей паствы.

На душе было дюже погано, но принцип малой крови постоянно стоял перед глазами. Отец Кирилл отпустил мои грехи, сделанные во имя веры, «очистив» мою душу. Дальше пошло значительно легче. И конфликт был на время улажен, но ещё многое предстояло сделать в этом направлении.

Ох, много, но дорогу осилит идущий, и я продолжал идти во тьме, подсвечивая себе фингалом, полученным от особо буйного негра, из племени бари, с которым, не удержавшись, пошёл врукопашную. Свиты, способной оградить меня от подобных проявлений неуважения, у меня ещё не было, а кулаки вот были. Но один удар я пропустил, каюсь. Зато, мой прямой справа, надолго отключил… наглеца, и челюсть я ему сломал, но это так, рабочие моменты новоявленного князя.

Понимая, что проблема назрела, я сделал турне по всем своим городам, и наиболее крупным селениям, пользуясь передышкой, и отсутствием необходимости воевать.

В каждом городе, с помощью отца Кирилла, который всюду сопровождал меня с этой, воистину, легендарной миссией, я насильно крестил всех тех, кто увиливал от новой веры. А также объявлял о создании нового народа, "каракеше", который будет жить по новым обычаям, но, не уничтожая старые, а подстраивая их под себя.

Слово было татарским, и обозначало "чёрный человек". На мой взгляд, оно хорошо подходило под африканский менталитет. Выкопал я его из глубин своего мозга, случайно прочитав когда-то, в, не помню какой, книге.

Так что, если ты хочешь жить, и процветать, под моим руководством и моей защитой, называй себя каракешем, не хочешь – свободен, на все четыре стороны. Главное условие, все племенные распри остаются в прошлой жизни, а сейчас, все каракеше, нравится это кому-то, или нет.

Свободных было немного, и я их не преследовал, впоследствии, большинство добровольно вернулись обратно, остальных же, ждала печальная участь изгоев.

Отец Кирилл, вместе с отцом Мефодием, вернувшимся из Абиссинии, привели с собой целую когорту молодых священников, ставших окормлять паству, и строить небольшие часовни, из дерева и глины. До каменных храмов пока было, как до китайской пасхи, но, лиха беда начало. На дворе был уже 1891 год, а мне стукнуло тридцать.

Тридцать лет, тридцать лет, а ума в голове до сих пор нет. Отмечать свой юбилей я не стал, не с кем, и незачем. Выпил двести грамм, настоянного на травах, и небольшой, но очень ядовитой, змее, настойки, съел жареного мяса, вкусно приготовленного моим личным поваром Куком. Поиграл с подросшими дочками, и на боковую.

Процесс обретения государственности шёл, и его было не остановить. На западной границе бдил Момо, вместе со своим отмороженным отрядом, ставший градоначальником Банги. В Бырре командовал рас Аллула, тренируя молодых воинов. В Бараке засел Ярый, со своей тысячей. А я мучился здесь, в своей деревне, ставшей городом, под названием Баграм, тренируя четыре тысячи пленных негров.

Развлекался я, как мог, выявляя степень лояльности бывших пленных, и гоняя их так, чтобы даже ночью, во снах, к ним не приходили женщины. А нечего отлынивать от тягот и лишений негритянской армейской службы. Я тут сам не гам, и другим не дам.

А ещё, я вызвал к себе Бедлама. Тот явился, весь в трудах, весь в заботах, утирая лоб от обильного пота. Конечно, когда у тебя родилась тройня, поневоле вспотеешь, да ещё и куча родственников, которым надо мозги править, будешь крутиться, словно белка в колесе. Ну, да ему полезно, жиреть не станет, а то склонен он к полноте.

– Бедлам, ищи охотников. Ловите жеребят зебр, приручайте их, а потом посмотрим, что можно будет с ними делать! Но это ещё не всё. Ловите слонят, парочки, я думаю, будет достаточно. Ну, и целую свору щенков гиены, будем из них делать служебных животных. Гиеновидную собаку, тоже не забудьте, если поймаете.

Почесав свою лысую башку, от таких неожиданных, для него, задач, Бедлам ушёл. Представляю себе такую картину. Бегут по саванне чернокожие солдаты, а впереди них, заунывно хохоча, и высоко подкидывая зады несуразного туловища, скачут гиены, плотоядно оскалившись. Да, ещё выбрать пострашнее, и размалевать их морды светящимся раствором.

А ведь это идея! Воспитываем щенков, создаём кинологический отряд, назовём его Г-9, мажем морды гиенам фосфором, и посылаем их в бой, в ночной…

У гиен и так ночью глаза светятся, а тут ещё фосфор на мордах, дикое их хохотание. Еще надо их приручить идти с нами в атаку, тут уж, не то, что негр… некромант в штаны наложит, и на кладбище убежит, в могилы прятаться… заживо. Собака Баскервилей, и в подмётки гиенам не годится. Мать-Природа хорошо поработала над ними, гораздо лучше, чем человек может придумать.

Слонята вырастут в слонов, вот тебе и кран, и грузовик, и самосвал, три в одном. Жалко в бой их не пошлёшь, погибнут быстро. Пули, это не стрелы, нельзя разбрасываться таким ресурсом. Приручить тяжело, а потерять легко, пусть в сельском хозяйстве трудятся, и на стройках.

Вот с зебрами, будет проблема, конечно, в принципе, как и с неграми. И те, и другие, дикие, не любят работать, в смысле, ходить под седлом, если зебра. Да и вообще, не одомашнены, и не цивилизованны. Хоть мозги, и понимание, есть и у тех, и у других. Ну да, будем работать в этом направлении, не опуская рук. Проведём скрещивание… зебр с лошадьми, но и против мулатов я ничего иметь не буду.

Глава 3. Мы вас ждали – вы пришли!

Проснувшись рано поутру, я получил нежданную, но давно ожидаемую, весть, о появлении на моей территории большого отряда белых людей, ведомых моим старым знакомым, Ашиновым.

Гонца мне прислал Масса, которого я оставил налаживать торговые контакты в Ладо, и находящимся рядом с ним, небольшом посёлке Гондокоро. В будущем я решил там заложить город. Не мудрствуя лукаво, и не отходя от порочной практики названий городов на букву Б, решил его назвать Битум, можно сказать в тему. Рядом протекает Белый Нил, население чернокожее, а битум, это чёрная смола, нормальные такие ассоциации.

Так вот Масса, сейчас звавшийся Верным, с неизменным кожаным мешочком, где лежал его отрезанный и мумифицированный палец, был поставлен там, чтобы разобраться с местным населением, оказывая им всевозможную помощь, как продовольствием, так и защитой. И он должен был наладить коммерческие связи, с арабскими торговцами.

Вера – верой, разногласия – разногласиями, а торговля – торговлей.

С этой целью, у него было триста воинов, вооружённых винтовками, и он набирал их дальше, пользуясь моей поддержкой, поступающим к нему от меня продовольствием, и предметами обихода, предназначенными для торговли с местными, арабскими, и донколанскими купцами.

Сейчас там наступил голод и болезни, постоянные спутники войны и разрухи. Уже несколько раз, от него ко мне, прибегали гонцы, с паническими настроениями, которые приходилось гасить караванами продуктов, и воинами, а также подготовкой лекарей.

Этих товарищей готовил опять ваш непокорный слуга. Собрав всех, кто мало-мальски имел желание, и предрасположенность к врачеванию. Сюда же я присовокупил шаманов, унганов, и прочую шушеру, обозначив своё отношение к этому. Я унган, и я лечу, а ты унган, и ты… что делаешь? Привлекал к этому даже женщин, но тут возмутились все негры-мужчины. Ё-п-р-с-т, не понравились им тётки, видите ли, не женское, мол, это дело, лечить, их дело роды принимать. Пришлось пойти на попятную, и организовать курсы знахарок, и вроде как сестринские курсы, но желающие учиться всегда могли найти ко мне дорогу, и совет, тут уж я никому не отказывал. Уставал вот только за всеми следить, помогать, и учить.

Но здесь мне на помощь пришла мужеподобная предсказательница Сивилла. Быстро переняв от меня минимальные навыки, она стала учить им остальных женщин, а один из самых вредных и недовольных этим, унганов, получил кулаком в свою маску, отчего та хрустнула, и вмялась в его лицо. С тех пор, он ходил со свёрнутым набок носом, и расплющенными от могучего удара, губами, и шепелявил из-за выбитых, нечаянно, могучей женщиной зубов. После этого случая, количество недовольных женским врачеванием, поубавилось.

Я же, холил и лелеял походный набор хирургических инструментов, время от времени пользуясь им. Но вот, конечно, я так и не смог делать хорошо даже простейшие операции. Не было необходимых знаний, а опыт был достаточно специфический.

Получив радостную весть о прибытии Ашинова, я занялся снова своими солдатами. Что-то они меня не очень радовали. Спасибо, конечно, французам, что научили их стрелять. Я же учил их любить, сначала меня, потом негритянскую армию, в которой они имели честь находиться. Рядом со мной, на полигоне, всегда находились оба моих советника. Голова верховного вождя Уука, и голова сотника Наобума, они всегда с укоризной смотрели на нерадивых негров, плохо понимавших мои приказы.

Но не всегда их укоризненные взгляды помогали мне. Иногда приходилось пускать в ход и мой личный штандарт. И лезвие копья щекотало щёки бездарностям, имевшим неосторожность покушаться на моё священное право сильного ими командовать.

Такие попытки давились на корню, и уничтожались всеми способами, главным образом, моральными. Осмеивание, презрение, всеобщее осуждение – вот, три кита, на которых зиждился воспитательный процесс, это чудо из чудес, и которые периодические взмахивали хвостами, плывя в нужную мне сторону.

Четыре тысячи здоровых негров, уставших бегать по полигону, радовали своей выучкой и умением стрелять. Не радовало то, что они использовали линейную тактику, вбитую им в голову французскими инструкторами. С этим надо было что-то делать.

Пока я размышлял, как отучить их бегать в атаку толпой, и густыми цепями, ко мне в хижину зашёл Бедлам. Зашёл он не просто так, а на огонёк. Вечер был прохладным, и в центре хижины горел очаг, с висевшим на нем котелком, в котором я варил, не помню уже какое, очередное зелье, дабы совершенствовать свои навыки.

Энергии у тридцатилетнего мужчины (у меня, то есть) было хоть отбавляй, а сбросить напряжение с женщиной, я себе не позволял. Как только начинал об этом думать, так сердце начинало ныть, а в голове всплывал образ Нбенге. Не пришло ещё время, не пришло.

Вот по поводу женщин, ко мне и зашёл Бедлам.

– Тут такое дело Мамба, – начал он разговор.

– Какое, Бедлам?

– Непростое!

– Ну-ну, – поощрил я обычно неразговорчивого друга, по простоте душевной называвшего меня не князем, не команданте, а просто Мамбой.

– Воины наши, дюже женщин хотят, а ты запрещаешь и наказываешь, вплоть до казни. Но, против природы не попрёшь! Организмы молодые, размножаться хотят, а жениться им пока нельзя. Что делать будем?

– Как обычно. Все окрестные дупла в их полном распоряжении, главное, чтобы по размеру было, и без птиц, гадов, и насекомых, – пошутил я, чёрный юмор, знаете ли.

Очевидно, Бедлам привык к моему юмору, но сейчас счёл его неуместным, и недовольно скривился.

– Хорошо! Есть ли женщины у тебя на примете Бедлам, готовые за блага, снимать напряжение у воинов, и делать им приятное.

– Есть!

– Гм… и много?

– Много!

Вот же блин, во все времена, и во всех странах, одно и то же. Есть потребность, есть возможности. На каждый товар, свой купец. Хоть на что.

– Ладно, организовывай их, строй им хижины за городом, заселяй, поставь на довольствие, ну и там всем обеспечь, что им нужно. А за услуги пусть берут подарки, и придумай что-нибудь, в качестве оплаты их услуг. Вроде, как жетоны на право воспользоваться услугами жриц любви.

– Да, и зная вашу горячность, изготовь жетоны с цифрой один, два и три, – и я нарисовал на земле эти цифры.

– Смысл такой. Этими жетонами будем поощрять лучших воинов. Стандартный, с цифрой один, то есть приходишь и один раз пользуешь эту любительницу ничего не делать, а только ноги раздвигать.

– С цифрой два, надо уже заслужить, попотеть, так сказать, но не на женщине, а на полигоне, либо проявить другие полезные навыки, или смекалку. Тут уж два раза за раз можно пользовать, и не одну.

– С цифрой три, и так всё понятно, если уж такие сильные найдутся, либо долго жившие в воздержании, больше я думаю не надо. Только, с такими надо поосторожнее. В общем, систему понял? Понял! Дальше сам разберёшься сам.

– И ещё, я тебе рассказывал, про невидимых микробов, вот самые вредные, как раз там у женщин и живут, их проказою зовут. Да и не только они. Ты думаешь, почему женщины такие вредные, во! Всё оттуда, а потом мужчины во всём виноваты!

– Таких надо сразу выявлять и изолировать, и всех мужчин, которые этим отмечены, тоже. Дальше будем думать, что с ними делать.

Бедлам вышел от меня, ещё более озадаченным, чем прежде. А то ж! Думал, так всё легко. Я тебе напридумываю, и не такое. Век… помнить меня будешь, да и не ты один.

Закончив разглагольствовать с Бедламом, я снял котелок, с уже почти остывшим отваром, и осторожно сцедив его в глиняную кружку, отпил из неё. Тёплая волна прохладой прошлась по моему пищеводу. В отваре присутствовал набор трав, по вкусу напоминавших мяту. Приходилось делать и пить его, он помогал снижать потенцию, и в голову не били гормоны, или что там нам бьёт в голову, когда женщин нет.

А так, и организм хорошо себя чувствовал, и голова работала, как надо. Надо бы побольше его наварить, и воинам раздавать, чтобы поменьше о женщинах думали, и больше о службе. Да вот травы, входящие в его состав, больно редкие, и применяются в гораздо нужных сборах. Не выгорит дельце-то, ну что ж, хотя бы себя побалую, и то хорошо.

А ещё, меня посетила идея, помимо, чисто африканских, зебр, использовать монгольских лошадок. Заказать и привезти их сюда, для разведения, и здесь уже вывести новую африканскую породу. Должно было получиться, но вот, денег на это не было, и возможностей это заказать, пока тоже.

Я уже потратил почти всё золото, и найденные алмазы. Остались только те, которые я нашёл в храме мёртвого бога, но они были огромными, а мне такая слава не нужна. Я знал, что на территории Конго, и той, где я сейчас жил, были алмазы, и вроде как, в основном, их находили в речках. С этой целью, я рассылал в разные стороны поисковые партии, показывая им наглядно, несколько оставшихся у меня алмазов, чтобы они знали, что нужно искать. Поиски продолжались, но пока, к сожалению, были безрезультатными.

Пока большой отряд атамана Ашинова, медленно двигался по захваченной мною территории, бывшей провинции Экватория, которую я захватил, тем не менее, не полностью, я продолжал мучиться со своим войском.

Четыре тысячи солдат, это уже бригада, и не усечённая, как сейчас, а полная. А если посчитать тысячу бойцов Ярого, тысячу бойцов раса Куби, почти тысячу Момо, да ещё молодых воинов, набранных расом Куби, и им же тренируемых, да ещё несколько сот воинов, разбросанных по другим селениям, набиралось уже не на дивизию, а почти на целый корпус. Но, всё равно, этого было мало, для осуществления моих планов.

Наконец, мне в голову пришла идея, как наладить обучение рассыпному строю. Я назначил тысячу воинов, которые будут изображать линейный строй и наступать колонной, а потом густым строем. Другие две тысячи должны были обороняться от них. Ну и последняя, четвёртая тысяча, выступала арбитрами, внимательно наблюдая за сражением, и подсчитывая количество попаданий друг в друга.

В этой диспропорции и был заложен весь смысл моего обучения. Каждому воину было дано задание подготовиться, и заготовить себе снаряды, сделанные из комков земли, либо глины. Идея всем понравилась, и негры стали готовиться к военным играм. Уложив в свои походные мешки круглые комки, они разошлись в разные стороны.

Тысячный отряд стал наступать колонной на оборонявшихся. По моей команде, и те, и другие, стали швырять друг в друга свои земляные снаряды. Град снарядов обрушился на колонну, шедшую маршем в сторону обороняющихся. Точнее, просто стоявших толпой в саванне, негров.

Снаряды ливнем хлынули на колонну, быстро заставив разбежаться, шедших в ней негров, в разные стороны. Убедившись, лишний раз, в уязвимости колонн, а также показав это воинам, я дал команду перестроиться.

Ответный огонь, кстати, не причинил ни какого вреда.

Теперь тысячи поменялись местами. Побитая, стала обороняться, рассредоточившись на небольшом промежутке, а остальные, стали нападать, наступая густыми цепями, либо толпой.

Побитые негры, с ожесточением, злостью, и очень быстро, швыряли неизрасходованные снаряды в своих товарищей, ревущею толпою бросавшихся на них. Эффект был предопределён.

Град снарядов попадал в густые ряды, нанося синяки. Ответный огонь был неприцельным. В большинстве своём, снаряды ни в кого и не попадали, а если и попадали, то, в основном, в одного и того же воина, причём, сразу несколько. Это, как правило, был либо высокий негр, либо плохо прятавшийся. Тогда, как в атакующих воинов, летели снаряды, практически избирательно, и каждый из них, находил свою цель, редко попадая в одного и того же.

Третья атака уже шла рассыпчатым строем. И так, как я учил. В неё пошла последняя тысяча, не участвовавшая, до сих пор, в игре. Обстреливали её три другие. И как они не старались, но большинство атакующих смогли добежать до позиций, и вступить в рукопашную, на этом военная игра была закончена, а мне пришлось орать, перекрывая возмущённые голоса, побитых и обиженных друг на друга, воинов.

Ругаясь, и постоянно хватая друг друга за руки, толкая и пиная, они так и шли в свои казармы. Казармы больше были похожи на крытые навесом сеновалы, с рядами длинных деревянных нар, застланных сеном и мягкой, отбитой корой деревьев, и растительными волокнами. Воины ругались там, когда пришли, и когда ели, вплоть, до позднего вечера, пока не заснули, уставшие.

За всеми этими хлопотами, пролетела, сначала, одна, а потом, и вторая неделя. Наступила третья, а вместе с ней и прибыл долгожданный русский отряд. И, если в прошлый раз, в нём было всего сто пятьдесят человек, то на этот раз – уже порядка восьми сотен.

Ашинов, увидев меня, сразу кинулся обниматься. Моя жёсткая кучерявая щетина соприкоснулась с его густой бородой, сейчас коротко остриженной, из-за плохих условий пути. Русским неведома сегрегация, и расовая ненависть. Конечно, временами, ненависть присутствует к определённым нациям, но она носит временный характер. А, уж, по расовому признаку, не возникала никогда.

Вот, Ашинов, и, не сомневаясь, обнял меня, несмотря на то, что я был против такой фамильярности. Но, что поделать, он атаман несуществующего войска, я, команданте, несуществующей ещё страны, и князь, кучки диких, чёрных голодранцев.

Подержав, секунду-другую, друг друга в объятиях, атаман начал выкрикивать распоряжения своим людям. Окинув взглядом его людей, я вычленил взглядом группы больных, и раненых, еле державшихся на ногах.

Отдельной строкой шло около сотни черкесов (черкесами именовали тогда почти всех представителей кавказских народов), были среди них и христиане, армяне и осетины, но мало. Бросая кругом настороженные взгляды, их, изрядно потрёпанная и уменьшившаяся в пути, когорта, жадным взглядом обшаривала всё вокруг, надеясь увидеть статуи из золота, но, увы. Туземных божков, с крупными изумрудами вместо глаз, нигде не наблюдалось, хоть упрись рогами в землю.

Они всё ещё надеялись на что-то ценное, заглядывая в хижины жителей, но, кроме полуголых женщин, не блиставших ничем, кроме чёрной, лоснящейся от пота, кожи, ничего там не обнаружили. Разочарованные в лучших чувствах, а именно, в наживе, они рассматривали моих воинов, стоявших на каждом шагу, и вооружённых с ног до головы, с такими же добрыми, как и у них, лицами.

Такие же жестокие, но ужасно наивные, вот и вся разница.

Остальные участники экспедиции, с откровенным любопытством глазели на всё вокруг. Были среди них и представители, отнюдь не редкой породы людей, умеющих делать деньги из ничего. Они обращали на себя внимание своими характерно-семитскими чертами лица, и своей одеждой.

Все прибывшие, были людьми отчаянными, бедными, и готовыми на всё, в том числе, и на смертельно опасные приключения, это было понятно, как по их поведению, так и по взглядам, которые они бросали на головы моих мёртвых врагов, и атрибуты моей княжеской (пока!) власти.

Копьё пугало своей смертельной простотой, и бурым цветом запёкшейся крови, на шкурках высохших змей, с оскаленными и тонкими, как иглы, зубами. Жезл, он же скипетр, возбуждал в людях нехорошее чувство беззащитности, перед возможной опасностью, исходящей от него. Один даже не выдержал, и спросил: – Она что? Живая? – имея в виду голову змеи, на жезле.

Вдоволь насмотревшись друг на друга, я отправил их размещаться. Бедлам построил за две недели целый город из хижин, на территории полигона, чтобы не смешивать всех в кучу, а именно, чёрных с белыми.

Убедившись в том, что их ждали, и, найдя свою хижину, оставив там вещи, Ашинов снова прискакал ко мне, засыпая меня вопросами.

– А как я тут жил? А что делал? А почему у меня в хижине пусто, и где мой гарем? Почему я только князь, а не царь, или король, ведь у меня территория, как бы не больше, чем у Бельгии?

Много было от него вопросов, очень много. Дальше, он с гордостью стал показывать мне подарки, которые привёз с собою. Их было много, но все бестолковые, в основном. Винтовок, смех, было всего, двести штук, и одна мортира.

Ох уж эти авантюры, и турки, собиратели старья. Мортира стреляла ядрами. ЯДРАМИ, ёрш твою медь. Стрелять было можно хоть чугунными, хоть каменными. Вот только ядер привезти, Ашинов не озаботился, отчего-то! Как так, братан? – озадачил я его вопросом.

– Дружище, ты не прав! Мне чем получается, из мортиры-то стрелять, говном своим? А, ну да, вы же ещё есть! Ну, тогда и вашим, будем пулять, белым, так сказать. Или, оно у вас не белое, а такое же, как и у нас? Несомненно, это достойный выход из тупика, в который мы попали!

Атаман молчал, насупившись.

– Зато, я тебе десять пудов чёрного пороха привёз, – нашёлся он.

– Ну, спасибо Николай Иваныч, уважил ты Ивана Чёрного, – расплылся я в притворной улыбке. Отчего моя, израненная, голова, стала ещё корявей и страшнее.

– А ты, гляжу, ранен был? – перевёл разговор атаман.

– А то ж! Пуля… бандитская, – без всякого сарказма ответил я.

– Возле станции, бывшей ебипетцкой… Ладо. Знаешь… такую?

– Да, да, знатно тебя приложило, пулей-то!

– И не говори. Два месяца в горячке провалялся. На том свете побывал. Свет в конце тоннеля наблюдал. Тебе… не советую туда.

– Свят, свят, – перекрестился Ашинов, – не тороплюсь я в этот тоннель. Я обожду пока, очередь пропущу. Я не гордый, пускай торопятся на тот свет другие, кому жизнь не дорога, а я, пока, и на этом поживу, – и он три раза перекрестился, подняв глаза вверх.

– А что же мы стоим на пороге, – спохватился я, и пропустил гостя в свою хижину. Там на видном месте стояла грубо намалеванная икона, подаренная мне отцом Мефодием. К сожалению, коптская церковь была бедна. И даже мыши, оттуда давно сбежали, перейдя кормиться в другие храмы, более богатых на подношения, религий.

– Ах, ты ж, – увидев чужое творчество на библейскую тему, спохватился Ашинов, и кинулся вон.

Минут через двадцать, когда я готовил глиняный кальян к курению. (недавно совсем вспомнил, и пленный арабо-негр помог с его производством), в хижину, опять вбежал Никола Аш, как я его, про себя, окрестил.

– Вот, подарок тебе привёз! – и он развернул ткань, в которую была завёрнута икона. Икона была красивая, изображавшая деву Марию, склонившую голову к младенцу, протягивавшему к ней свои ручки.

Взяв икону, я повесил её в угол, вместо грубой подделки, висевшей здесь ранее.

– А я новое имя принял себе при крещении. Нарекли меня Иоанном! Теперь я не Иван Чёрный, а Иоанн Тёмный!

– Да ты шо?! Поздравляю, с таким именем, знаковое оно для нас… русских. А у меня, как раз, в отряде и священники есть, святой Синод расщедрился, – проинформировал меня он.

–Ну ты, атаман, даёшь, я же копт, хоть и православный. Православный копт, а не православный русский.

– Ничего, они тебе помогут, а там, глядишь, и сами перейдут в коптскую схиму. Этими станут, как их там, запамятовал. А, во… – монофизитами.

– Ну, и где же они?

– Да заболели оба. Еле дышат. На носилках притащили их, вот ты и не увидел. Отец Пантелеймон, большой такой, кагористый, и отец Клементий, маленький дрыщ, похожий на прыщ, – и он оглушительно расхохотался.

– Какой, – переспросил я, – кагористый?

– Ну да! Кагор дюже любит. А у нас все спиртное уже давно закончилось. Он обычно, в воду добавит спирта, или вина, перекрестит, и выпьет одним махом. А тут всё закончилось, он, по привычке, взял, да и выпил воду с ручья. Думал, как в России, всё чисто и без паразитов, вот и слёг с дизентерией. Похудел бедняга!

– А со вторым-то, что?

– Со вторым не лучше. Видно, попадья не о том молилась богу-то. А, может, как раз, и том. Отец Клементий, большой любитель женского пола. Здесь, правда, все страшные, но видно, невмоготу уже ему было, поститься. Вот он, то одну уговорит, то другую. Все бусы с обоза потаскал… паразит, на подарки…

– А потом заболел, стыдной болезнью. Сначала на одну думали, а потом, фельдшер отставной у меня в отряде есть, Самусеев. Вот он, осмотрел его, и обнаружил проказу. Ужас! Придётся здесь его оставить, догнивать.

– Эх, грехи наши тяжкие. На тебе Боже, шо нам не гоже. Отправили со мной самых «лучших», и мучайся теперь с ними, – посетовал он притворно.

Но, мне прекрасно было видно, что ему глубоко наплевать, как на этого святого отца, так и на других. Да, и на меня, тоже. Ну да, кто я для него. Забавный чёрный человечек, экзотика! Русский, я только для себя. Для них, непонятный чернокожий вождь, неизвестно почему, говорящий по-русски, и более ничего. Ну, может, пригодится чем, а может, нет.

На сегодня мы с ним расстались. Ашинов ушёл к своим людям, которые устало размещались, в наспех построенных для них хижинах, и я остался один. Сезон дождей закончился, на улице тепло, отдыхайте! А лечить, я вас завтра буду.

По словам Ашинова, в начале пути у него в отряде было восемьсот восемьдесят восемь человек, а сейчас, осталось семьсот семьдесят девять. Сто девять человек погибло в пути, от болезней, укусов ядовитых змей и насекомых, пуль, и стрел туземцев.

Но больных было ещё много, никак не меньше двухсот человек. Всё же, для белого человека, здесь не было никаких условий. Непривычные болезни, жаркий и влажный климат, болотистая местность, дикие животные, и множество ядовитых видов пресмыкающихся и насекомых, убивали их, в отличие от негритянского населения, выработавшего иммунитет ко всему этому. И давно уже привыкшего к определённым правилам жизни.

Глава 4. Американские страсти.

Луиш, вместе с Марией, благополучно добрались до Нью-Йорка. Если не считать одного досадного происшествия, чуть не стоившего им жизни. Видимо, его заметили возле разных ювелирных салонов, где он распродавал золотые украшения, и выследили.

Ночью в его купе постучали. В одних подштанниках, и ночной рубашке, но, с револьвером в руке, он открыл дверь, и еле успел увернуться от удара рукояткой пистолета по голове.

Удар пришёлся в плечо. Сон как рукой сняло. Завязалась потасовка. Нападавших было двое. Схватившись в рукопашную с одним, он не мог ничего сделать с другим, катаясь в обнимку по полу вагона. Гудел паровоз, громко стучали колёса, поезд несся сквозь ночь, пожирая километры путей. На их возню, никто не соизволил выйти. Подельник грабителя, никак не мог выбрать момент, чтобы ударить его ножом.

Положение спасла просто Мария, выскочив из купе, в чём мать родила, она шокировала своим обнажённым телом грабителя, а потом, коротко замахнувшись, ударила его кривым ножом, который неизвестно где прятала.

Вскрикнув от боли и ужаса, грабитель осел, схватившись за проткнутый африканским ножом живот. Почувствовав поддержку, Луиш удвоил усилия, наконец, справившись с первым грабителем. Держа за руки, он ударил его лбом в лицо, разбив тому нос. Захлёбываясь кровью, из разбитого носа, грабитель завыл дурным голосом.

Прибежал проводник, на крик выскочили пассажиры из других купе, и помогли скрутить обоих раненых грабителей. Мария, не обращая внимания на свою наготу, пинала первого грабителя ногой, тряся своими полушариями, чем изрядно нервировала проводника, а также, повергла в шок всех, вышедших на шум из соседних купе, людей. И не успокаивалась до тех пор, пока не услышала гневный окрик Луиша, указывавшего ей глазами на толпу джентльменов, с интересом разглядывавших её фигуру. Развернувшись, она юркнула, испуганной птицей, обратно в купе, и спряталась под одеялом, сверкая из-под него злыми и чёрными, как ночь, глазами.

На ближайшей станции, в вагон вошла полиция, забрав грабителей. Осмотрев место происшествия, и опросив всех свидетелей, они признали право Луиша на самооборону, обязав явиться в полицейский участок, по прибытии в Нью-Йорк. В том, что их не забрали с собой сразу, сыграло роль то, что все пассажиры вагона, в один голос, заявили, что, кроме попытки ограбления, была и попытка изнасилования, столь юной и привлекательной дамы. И подтвердили свои показания письменно.

Разместившись в гостинице, Луиш посетил сначала в полицейский участок, получив там повестку явиться на суд, и заверения в том, что он будет оправдан, несмотря на смерть одного из грабителей. А потом, отправился по полученному от Феликса адресу. Зайдя в недавно отстроенное здание, он зашёл в кабинет к Мойше Левинсону. На табличке кабинета, правда, значилось, другое имя, а именно: Майкл Левинс. Ну да, не суть.

В кабинете он не задержался, выложив весь запас алмазов, привезённых с собой, и получив, вместо них, вексель на предъявителя, на большую сумму. Может, он и потерял при перепродаже ювелирных украшений и алмазов, но не критично, и полученная сумма позволял ему жить безбедно, очень долго.

Но, он привык к другой жизни, и не хотел здесь долго оставаться. Его ждал Мамба, и он не собирался его покидать. Сейчас в его руках было столько денег, сколько он не мог даже себе представить раньше, и это был не предел, так стоит ли предавать из-за них человека, который поможет ему стать ещё богаче, при этом, не напрягаясь. Не стоило, конечно, ответил он себе. Да и свыкся он уже, с другой жизнью, не похожей на ту, которая окружала его сейчас.

Майкл Левинс направил его к своему торговому агенту, который нашел изобретателя пулемёта Сэмюэля Макклена.

Стив Роджерс встретил Луиша, как говорится, с распростёртыми объятиями, сразу перейдя с ним на короткую ногу. Свой свояка, видит издалека.

Узнав, зачем прибыл Луиш, он рассказал ему все об изобретателе, и ещё массу нужной и полезной информации, а также массу, абсолютно, бесполезной.

Узнав о переделке, в которую попал Луиш, и необходимости явиться в полицейский участок, а также о его финансовых возможностях, он, извинившись, исчез на два часа, оставив в своём кабинете Луиша одного. Амош никуда не торопился, он был совершенно свободен. Мария сидела в номере, и не собиралась оттуда сбегать.

Дождавшись Стива, он получил бумагу, в которой указывалось, что все обвинения в убийстве с него сняты, и американское правосудие не имеет к нему претензий, ну и прочая юридическая чушь. Его кошелёк при этом похудел на двести долларов (большая сумма, по тем временам), взамен получив надёжного партнёра, таким образом, подчеркнувшего наличие полезных связей, и готовность решать болезненные, и непростые вопросы, в будущем.

Обсудив много проблем, на своём, не очень хорошем, английском, впрочем, не сильно отличавшемся от американского языка, они расстались, довольные друг другом.

Луиш Амош получил все нужные ему сведения, да и много ещё чего, в том числе, перспективы дальнейшего сотрудничества. А Стив Роджерс, выход на африканцев, в обход своего нанимателя. В перспективе получать больше денег, чем сейчас.

Открыв свой блокнот, он посмотрел на одну из записей, оставленных им после беседы с Амошем. Она гласила: чернокожие изобретатели. Ремесленники, квалифицированные рабочие, успешные фермеры. Задачка была посложнее, чем предыдущая, но решаемая.

Чёрные ищут чёрных! Впрочем, это их право, чем меньше их будет в Америке, тем лучше её белым жителям, а то не продохнуть от их гетто, рассадника лодырей, и нищих.

Целый месяц, Луиш Амош мотался по стране. Он искал изобретателей, инженеров, а также, специалистов в области сельского хозяйства, по представленному Стивом списку. Но действительность оказалась намного жёстче, чем он предполагал. Формально, всё негритянское население САСШ было свободным, но по факту, они были отпущены в свободное плавание. Чернокожих фермеров, вообще не существовало в природе, а были только наёмные работники, работавшие за центы и еду.

О том, что они могли заработать большие деньги на предпринимательстве, и торговле, вообще речи не шло. Практически, не было квалифицированных рабочих, и тем более, инженеров. Абсолютное большинство населения было неграмотным, или малограмотным.

Но, были и исключения из общего правила, вот за такими исключениями, пробившими себе дорогу собственным лбом и характером, и гонялся Луиш, выискивая их из общей массы, люмпенизированного чернокожего населения.

Искал он и тех, кто готов был переехать в Африку, набирая из их числа совсем отчаявшихся, и устроив даже для них обучение стрельбе, наняв для этой цели отставных американских военных.

Через полгода невероятных усилий, он подготовил пятьсот человек, в качестве солдат, и ещё чуть больше трёхсот семей, пожелавших вернуться на историческую Родину. Это были не самые лучшие, а просто самые бедные и отчаявшиеся люди, готовые на всё, лишь бы выжить.

Луиш, фактически спас их от голода, обеспечив продуктами и перспективами дальнейшей жизни. Деньги катастрофически таяли, Мария бесилась, но не с жиру, а оттого, что ей не нравилось здесь.

Она была, как кошка, родившаяся на помойке, совсем как та, которую описал в своём рассказе "Королевская Аналостанка" Эрнест Сетон-Томпсон, и как не окружай её комфортом, её всё равно тянуло обратно в Африку (к помойным бакам, где всё было привычное и родное), а не лежащей на золотом подносе, с расчесанной роскошной шерстью.

Всё её раздражало, и вычурная лепнина потолков съёмной квартиры, и тяжёлые бархатные портьеры, которые закрывали яркое солнышко, и импозантные люди, прогуливавшиеся по центральным улицам Вашингтона. Ей хотелось в Африку, бегать под палящим солнцем, ходить, едва прикрытой, и жить простой, но понятной жизнью. Дикарка, что с неё взять.

Решив всё, что можно, и наладив, с помощью оставшихся денег, всевозможные связи и нужные знакомства, Луиш засобирался обратно. Пароход «Индепенденс», издав протяжный гудок, увозил его, вместе с Марией, обратно в Африку.

Мимо парохода проплывали берега американского берега, без сожаления провожая две тысячи человек негритянского населения, и увозя в своих трюмах пятьсот магазинных винчестеров, большое количество боеприпасов к ним, и к пулемётам, на остальное у него уже не хватило денег.

Сэмюэль Макклен сидел в своей мастерской, в округе Вашингтон штата Айова, и усердно корпел над чертежами. Лавры изобретателя станкового пулемёта Хайрема Максима не давали ему покоя, он сможет, он наверняка сможет.

Полученные от Стива Роджерса деньги, быстро закончились, позволив ему приступить к разработке пулемёта. Идея захватила его полностью. Днями и ночами, бывший врач, откинув такие мелочи, как еда и сон, и забросив свою врачебную практику, работал над своим оружием.

Дверь в его мастерскую широко распахнулась, и голос жены, звонким колокольчиком, пропел: – «Вот он, вторые сутки сидит над своей железякой. Насильно приходится кормить, а деньги уже почти закончились, скоро продукты покупать будет не на что!»

Макклен поднял голову, устало протирая глаза. Напротив него стоял невысокого роста господин, с роскошными чёрными усами, одетый в хороший твидовый костюм и щегольский котелок.

– Вы позволите? – спросил он, приподняв над головой свой головной убор.

– Нет, – отрезал изобретатель, – я занят!

– А я, как раз, по этому самому вопросу, – сказал с иностранным акцентом незнакомый мужчина, – меня направил к вам Стив, который и дал вам это задание, и деньги на его выполнение.

– Хорошо. Проходите.

Дочерна загорелый, как впоследствии оказалось, португалец, прошёл на указанное ему место, и присел на грязную табуретку, смахнув с неё пыль и металлические стружки.

– Стив Роджерс нашёл вас по нашей просьбе.

– Откуда вы обо мне узнали?

– Ну, если я вам это скажу, то вы мне не поверите. Но, мой друг и человек, которому я служу, увидел это… ну, скажем, во сне, и предрёк то, что вы изобретёте ручной пулемёт, – и он вытащил из кармана кусок папирусной бумаги, на котором, по памяти, Мамба нанёс рисунок пулемёта Льюиса.

Макклен протянул, нехотя, руку, и взял предложенный листок. Взглянув на него, он, сначала, начал равнодушно его рассматривать, а потом, поняв, буквально, впился в рисунки взглядом. В голове закрутились все его идеи, трансформируясь, в одному ему понятные, образы. Хоровод в голове прочистил усталые мозги, дав новый толчок его таланту. На минуту, он выпал из реальности.

– Вам надо переехать, мы дадим вам денег. Немного, конечно, но это поначалу, потом будет гораздо больше. И пулемёт, должен быть, не на водяном охлаждении, а на воздушном.

– Что? Что вы сказали? – очнулся он.

– Я говорю, вам необходимо переехать в Россию, мой работодатель живёт там, и собирается строить оружейный завод, а вас он готов взять ведущим конструктором, с перспективой стать главным.

Сэмюэль, в последнее время, жил бедно, все заработанные деньги уходили на разработку изобретений, но никто не хотел запускать их в производство, и не выкупал его патенты.

А у него уже была спроектирована и винтовка, и проект револьвера, теперь вот ещё и пулемёт. Но денег не давали, а только указывали на недостатки конструкций его проектов. Это был шанс, скромный, и, возможно, обманчивый, но всё же.

Но нужно было переезжать в Россию. Он был не готов. Ему, потомку шотландских горцев, приехавших в поисках лучшей доли в Америку, опять переезжать, теперь уже в Россию, которая была страшно далеко, ужасно не хотелось.

Но, семью надо было кормить, и Элеонора категорически не хотела принимать во внимание его трудности. Все сомнения разбились о пятьсот долларов, врученных ему португальцем на нужные расходы, и для переезда. Тысяча рублей его ожидали в Санкт-Петербурге, где, как значилось в визитной карточке, его будет встречать майор в отставке, Феликс фон Штуббе.

С немцами он работал, это не русские, они склонны к организации и продуманности, всего, до мелочей, к тому же, он тоже оружейник, это в корне меняло дело. Подумав, он принял предложение и стал готовиться к отъезду, упаковывая содержимое мастерской, продавая дом, и ненужное ему на новом месте, имущество.

Распродав всё, и не жалея более ни о чём, они сели на пароход, рейсом в Санкт-Петербург, и отправились на новое место, надеясь на лучшую жизнь, как и его предки, сто лет назад.

Бенджамин Брэдли работал и преподавал в городе Мэшпи, штат Массачусетс, проектируя при этом различные паровые машины. Сюда он попал из Род-Айленда, где работал под руководством профессора Смита, в военно-морской академии САСШ, но, не видя дальнейших перспектив, ушёл оттуда и переехал в небольшой городок.

Луиш Амош, внезапно появившийся на пороге его дома, перевернул все его планы на жизнь. Помощь неграм в Африке его не интересовала. Он сам себя выкупил из рабства за тысячу долларов, и сам себе сделал имя. Но дальше…

Дальше, проклятая сегрегация не давала ему никаких шансов на успех, и он согласился, для начала, переехать в далёкую Россию, о которой ничего не знал, а потом, может и действительно, в Африку, если там, будет развёрнуто производство. Это вдохнуло жизнь в его, уставший от вечной борьбы с расовыми предрассудками, мозг. И он согласился на предложение Луиша.

– Гертруда?! Ты где? Мы собираемся. Этот господин даёт нам шанс жить лучше.

–Но, Бен?

– Дорогая, мы с тобой прожили долгую жизнь вместе, но что мы оставим нашим чернокожим детям, и скажут ли они нам спасибо, наши трое малышей. Я думаю, нет! Собирайся, этот господин нам даёт денег, и возможность устроить свою жизнь, на новом месте, в стране, где нет сегрегации, и где ты не будешь стоять, когда другие сидят. Или, есть только там, где едят только чёрные, а не все люди.

– Хорошо, Бенджамен! – и Гертруда Брэдли, в девичестве Бордли, ушла готовиться к переезду, и улаживать дела с детьми, морально готовя их к новой, и загадочной, пока, жизни. В холодной России, расположенной где-то на задворках мира, в стране вечного холода и снегов.

Глава 5. Русские

Вчера я отправил партию мануфактуры, сделанной из местных материалов, растительных волокон растений, и коры деревьев, на ткацких станках, уже давно привезённых Феликсом. Ткань была раскрашена в африканские узоры, местными красителями. Выбор красок был небогат, но, зато, привносил местный колорит.

Узнав от Ашинова, что в Европе сейчас мода на всё древнеегипетское, я озадачил мастеров-красильщиков сделать ещё и рисунки, похожие на древнеегипетские. Всех этих птице, и звероголовых людей, сфинксов, папирусных лодок, и прочих узоров. В конце концов, как не мне, потомку древних египетских фараонов, тиражировать древнее искусство.

Пора уже уходить от низменного. Всех этих титулов – князь, герцог, граф, фон барон и прочих… виконтов. Фараон…, не ниже. Царь, просто царь! Ваня – царь! Ивашку – в цари! Нет, не годится. Иоанн! Вот, вроде как, что-то похожее вырисовывается.

Так, князем уже был. Фараоном, не актуально. Султан Дарфура – уже есть, надо только закрепить. Король – всё впереди! На следующий год, или даже раньше, пойду их забирать под свою руку, надавав по загребущим рукам английских аристократов, своими Чёрными ручонками, пока они ещё не оценили свои приобретения.

Захотят воевать со мной. Милости просим, до нашего, малярийно-холерного шалашу. Винтовок-то, у них много, а вот бессмертных людей, не больно-то и наблюдается. Я не собираюсь с ними воевать лоб в лоб, я всё больше люблю сзади, прошу прощения, за негативные ассоциации нынешнего значения этой двусмысленной фразы.

В общем, с тыла, или с флангов, и желательно из засады, посмотрим, на сколько их хватит. А тут ещё Ашинов, по великому секрету, мне шепнул о том, что русские мутят с негусом Менеликом II, а тот в сторону Эритреи неровно дышит.

А вот негусом, мне не бывать, но расом-то стать можно, а где рас-з, там и два-с, и даже три-с. Глядишь, сегодня – князь, завтра – король, а там уже, и царь. Ну, а до титула царь царей, или, по-простому, императора, можно и подождать чуток, чай, мы не гордые. Жадность фраера сгубила! А я не фраер, не самонадеян, как другие. Меня Африка приучила жить по своим возможностям, а не в кредит, как все сейчас.

Так вот, у итальянцев что ещё есть, кроме Эритреи? Правильно, всеми любимое, итальянское Сомали, и довольно большое, со своей столицей в Могадишо. Ох уж, это Могадишо, твою мать. Поймали, и привезли меня туда, в своё время, и съели, не там, правда, но мне что от этого, легче что ли. Пришло время платить по счетам, всем подряд. Я мстю, и мстя моя страшна.

Интересно, смогут они вести войну на два фронта? Вот тут, как раз, и расом стать можно, и военный союз заключить, и винтовочек русских через них прикупить, впрок, так сказать, и пушечек, хоть и старых, но надёжных. Что-то я там слышал, сейчас, вроде как, перевооружение затевается на винтовку Мосина, вместо винтовки системы Бердана.

Мои… то… негритята, ломают винтовки, только в путь, да и хламьё у меня, в основном, за исключением магазинных, итальянских. Но, война – дело затяжное и жутко дорогое, а как только начинается что-то масштабное, так оружие в разы дорожает, как будто бы из золота сделанное, а я беден, как… ну про мышь я уже говорил. Беден, как крестьянин безземельный, или админ бессистемный.

Вот тоже, земли навалом, а никто за неё не платит, надо бы озаботиться поборами. Вслед за мануфактурой, я отправил Феликсу ещё и партию слоновой кости, так ценимой в Европе, и ещё антикварные вещи. Но этого мало, очень мало, для получения денег.

Где вы банкиры, со своими кредитами, всё возьму, ничего не отдам. Хотите, берите натурой, землёй, то есть, не хотите, полезными ископаемыми, когда найдёте. А я отберу, либо сломаю, либо сожгу. Гиена на сене, вот кто я теперь, или жадный хохол, что ни сьим, то понадкусываю. Но, не бегут ко мне, не бегут.

Сегодня разговаривал с двумя проходимцами, русско-еврейской национальности. Оба уверяли меня в своей полезности, говоря мне – «Мы гусские, своих не обманываем!»

– Ну да, ну да! А я смотрю на вас и думаю – бгатья! Бгатья мои меньшие!

Евреи в испуге переглянулись, не зная, что сказать дальше. Я бы тоже, на их месте, малость удивился, услыша от негра такие фразы. Ну, а что вы хотели, это же Африка, а не Россия. Здесь наивность не у всех, как в ней, правда, и условия другие, но это так, частности.

– Что вы от меня хотите, любезные, – совсем не любезно спросил я у них, сморщив кожу на своём черепе, и заставив двигаться свой рваный, небрежно заштопанный, шрам.

После долгой паузы, один из них, представившись Лёней Шнеерзоном, выдал «на гора» целый пласт предложений, подкупающих своей новизной. Предлагал чеканить свою монету, и ввести платёжную систему, для взаимозачетов, на всей моей территории. Ага, пластиковые карточки введём, «Юнион кард» какой-нибудь, из глины и папируса.

– Серебра нет у меня, ни в слитках, ни в шахтах, – отрезал я. В том смысле, что нет серебряных шахт, да и не будет их, насколько я помню.

– Но, я тебе дело найду. И я повёл их к небольшому складу, находившемуся в глиняной хижине, с закрытым дверью входом, возле которой стоял часовой с винтовкой. Войдя туда, я еле вытащил два ящика, со сломанными револьверами, полученными от англичан. Открыв их, поочерёдно, и обведя открывшееся взорам "богатство" рукою, сказал: – Вот тебе задача! Здесь пятьсот штук револьверов, в виде металлолома и запчастей. Соберёшь из них, хотя бы сто пятьдесят, и подберёшь к ним патроны, – и я показал на, куда меньший, ящик, – назначу своим помощником по материальной части. Будешь искать мне, на чём деньги зарабатывать, десять процентов твои, даже двадцать отдам, лишь бы нашёл, на чём зарабатывать.

– А если, начнёшь обманывать, то… Видишь вон тех, – и я показал на мёртвые головы своих личных врагов, – тогда оттуда советы мне будешь давать, по ночам, ха, ха, ха. Если что, то я мёртвых не боюсь, в отличие от живых. Уяснил?

Лёня кивнул. По его лицу, невозможно было понять, то ли он обрадовался, то ли огорчился, но за дело он взялся сразу же, став вытаскивать из ящика ржавые револьверы, и перебирать их.

– Ну а ты кто, юноша еврейский, с взором томным и горящим, аки фонарь во тьме африканской?

Фима поперхнулся словами, но, справившись с собою, и отдернув старый, вонючий от пота и болотной грязи, лапсердак, произнёс: – Ефим Сосновский, финансист, – и, подумав, добавил, – бывший. В бегах я… за растрату, и игру на бирже!

Он и сам не ожидал от себя такого признания, перед каким-то негром, прекрасно говорившим на русском. Но, с необычным акцентом, и употреблявшим незнакомые слова, трудные для восприятия, но только доказывающие, что он не тот человек, за которого себя выдавал, и большой оригинал.

– Честен, уважаю. Игрок, значит, да ещё и честный, адская смесь. Что умеешь… банкир?

Фима оживился, и снова отдёрнув лапсердак, затараторил.

– Векселя, оборотные средства, займы, проценты. Всё умею, всему научен, но вот, как-то вот…

– Женат? – Нет. – Дети есть? – Нет?!!! – Ну, мало ли, может, пищат уже где?

– Нет!!!! – Ну, да ладно, беру, не знаю, правда, кем. Думай головой. Если придумаешь дельное что-нибудь, то сразу ко мне. Идите оба к Бедламу, это негр такой огромный, и скажите ему, что я вас взял на службу, он вас на довольствие поставит, деньги потом, когда они у меня будут.

– И это, что хотел спросить, бабы нужны?

Лёня, от неожиданности, кивнул, а Фима, наоборот, смущённо покраснел, да так, что это было видно даже сквозь загар.

– Ну, нужны будут, к нему же обратитесь, он вам жетончики выдаст, с цифрой один, на большее, пока, не заработали… тунеядцы. Свободны! – отвернувшись от них, я направился по своим вождиным делам. Нет, вожделенным, нет, важным. О, извиняюсь, по своим княжеским делам. Нас ждут великие дела. Да, да, да.

Свои стопы я направил к мастерским, где уже крутилось множество прибывших русских. Посмотрев на них, я убедился, что у меня скоро появятся белые мастера. Там же, моё внимание привлёк, судя по оборванному, но аккуратно заштопанному грубыми мужскими стёжками, мундиру, чиновник. Из этих, проворовавшихся.

Подозвав его, я выслушал сбивчивый рассказ, старой, как наш мир, истории несчастной любви. Он, бедный коллежский асессор, с мизерным жалованьем. И она, дама из высшего света. Из известного, но давно обедневшего рода. Красавица, каких мало, содержанка, одного из сильных мира его, но отвергнутая им впоследствии, когда уже красота поувяла, а молодость прошла стороной, оставив о себе лишь воспоминания.

Здесь-то она и зацепила молодого юношу, очарованного её зрелой красотой, и перезрелыми прелестями. Привыкшая жить на широкую ногу, она, сначала, вытянула, из обезумевшего от любви юноши, все его накопления, а потом, подвигла его и на растрату.

Когда всё вскрылось, она отказалась от него, а он подался в бега, присоединившись к экспедиции, и буквально чудом проскочил сквозь сито полицейских и таможенников, не обращавших пристального внимания на разношёрстный состав экспедиции, по всей видимости, получив на этот счёт специальные указания сверху.

Вот так он и оказался здесь, и сейчас мял в руках глину, взятую в мастерской, не зная, чем занять свои трясущиеся, от едва сдерживаемых рыданий, руки, и от нахлынувшей жалости, к самому себе.

Но я жалеть никого не собирался, а вот к делу пристроить, это самое то. Мне нужно экономику налаживать, и делопроизводство с нуля создавать, а некем. Вот ты-то, родной, и будешь моим первым клерком, офисным, так сказать, планктоном. Мухой це-це, моей административной системы, только с прямо противоположным эффектом.

Кусай, кусай, всех подряд, чтобы они заболели жаждой деятельности, на благо будущего государства и империи. Эх, мечты, мечты! Как сладостны они! Я сплюнул, и пошёл дальше, сказав ему то же, что и предыдущим двоим, и направив его к Бедламу.

Не успев дойти до хижины, я был атакован осетинами, или, кто там они были. Данные товарищи, хвалились своим умением работать кинжалами и саблями, и предлагали себя, в качестве инструкторов. Я вытащил из-за пояса увесистый хопеш, и крикнул ближайшему воину, чтобы он привёл ко мне Жало, и принёс мой щит.

Через полчаса, я стоял со щитом и хопешем, перед излишне наглым кавказцем, а позади уже стояла очередь, из моих воинов, желавших вступить в спарринг с его собратьями. Мой поединщик, благоразумно сдал назад, оценив хопеш и щит, да и вообще, не очень я был удобный партнёр, для спарринга не на жизнь, а на смерть.

Другие решили себя, всё-таки, попробовать в единоборствах, на саблях. Итог: из пяти схваток, четыре выиграли негры, одну – черкес. Шесть трупов украсили импровизированное ристалище. До первой крови, оказалось, не актуально. Когда тебе отхватывают саблей голову, или пробивают грудную клетку, особо не поживёшь. То же касается, когда отрубают руку, или разбивают колено.

Четыре трупа с «русской» стороны, и двое убитых и трое раненых, с моей, вот закономерный итог трений и распрей. Здесь же не Россия, где всё можно. Здесь такие же чёрные, не обременённые добротой, и тоже живущие кланами, и родоплеменным строем. Быстро поняв, что к чему, кавказские друзья Ашинова, переобулись, буквально, в воздухе, и предложили себя, в качестве инструкторов по пулевой стрельбе.

Вот это дело! С моего одобрения, они тоже встали на довольствие. В качестве поощрения, я распорядился выдать им жетоны с цифрой три. Надо же статистику набирать! А то, на словах, каждый, царь морской, а на деле? На деле проверим…

Их, так сказать, атаман и главарь Ашинов, мне постоянно мешал. Быстро вызнав все новости, он часами жужжал мне в уши о том, как он был принят в высшем свете, как он уважаем, и как я должен быть ему благодарен за то, что он привёл ко мне своих людей.

Я, конечно, был несказанно рад и благодарен. Особенно тому, как стремительно уменьшались мои запасы «горючего», то бишь, спирта. Я уже отвык от этого. А тут, почти все прибывшие, стали лечиться им, как только об этом узнали.

Этот животворящий продукт, поднял на ноги отца Пантелеймона. Первая моя беседа с ним состоялась через неделю после прибытия. Он был высоким и худым человеком, по которому никак нельзя было догадаться, что когда-то он был толстым. Истрепавшаяся в долгом пути, чёрная ряса висела на нём мешком.

Мои настойки, на разных змеях, и прочей чепухе, вроде разных целебных корней, помогли победить его дизентерию. А может, дело было не в настойке, а в тех отварах, которыми женщины отпаивали больных. Как бы там ни было, а он выздоровел.

– Приветствую тебя, вождь православных негров! Прибыли мы к тебе, с отцом Клементием, от святейшего Синода России, – прогудел он своим басом, никак не вязавшемся с его болезненной худобой.

Отец Клементий, поражённый первой стадией проказы, которую подхватил в самом начале пути, молчал, и только крестился. Болезнь подкосила его. Все его чурались, да он и сам знал, чем это грозит. Недаром, во многих странах Юго-Восточной Азии, устраивались лепрозории, самый крупный из которых, находился на одном из Филлипинских островов, и где даже имела хождение своя монета.

На самом деле, сама болезнь, излишне демонизирована, и протекала намного медленнее, чем тот же сифилис, но заболевшим от этого легче не было. И я это понимал.

– Мы не знаем, как к тебе обращаться, князь, – обратился ко мне отец Пантелеймон.

– Называйте меня Иоанном. Если полностью, то вместе с крещением, я принял имя Иоанн Ван Тёмный. Для англичан, я Ван Блэк, для остальных европейцев Ван Нигер. Есть у меня и египетское имя, но это отдельный разговор.

– Спасибо тебе Иоанн Тёмный. Решили мы остаться у тебя здесь, навсегда, примешь ли?

– Приму, как не принять, люди мне нужны, особенно… чуть было не сказал, соотечественники, но вовремя спохватился … священники.

– Грешны мы. Бог карает нас! Мы готовы браться за любую задачу. Отец Клементий решил принять на себя схиму, и удалиться в скит, вместе со всеми, кто страдает от проказы. Дабы там молиться за спасение всех душ, и прощение грехов. И за успех твоего дела тоже, князь!

– Богоугодное дело, – кивнул я задумчиво головой. Есть на востоке цепь невысоких гор, там можно основать скит. У подножия наиболее удобно, там, где поменьше растительности будет.

– Годится, – опять ответил за отца Клементия отец Пантелеймон, пока тот утирал безудержно лившиеся слёзы, со своего, подурневшего от болезни, лица.

– А продуктами поможешь, пока мы построим скит, и обоснуются там все изгои?

– Помогу, как смогу, и буду помогать, пока вы не сможете самостоятельно жить. Может, и монастырь заложим, поблизости. Вы уж там родник найдите, да сад надо посадить.

– На всё воля божья, – пробасил, закатив вверх глаза, отец Пантелеймон, день и ночь будем молиться за тебя, верь нам.

– С богом! – и я размашисто осенил себя три раза, согнув пальцы крестом, по коптскому обычаю, почти так, как крестятся староверы. На правом плече, у меня была татуировка коптского креста, немного вычурная, но обозначавшая, что я не отвернусь от веры, которую принял душою, и не переметнусь в другую веру. Так это принято у коптов. Они её, правда, делают ещё в детстве, но я уже далеко не ребёнок, вот и сделал её на плече.

Татуировка не страховка, а всего лишь, напоминание о том, что должны быть вещи, остающиеся неизменными всю жизнь.

Осенив себя крестами, они вышли от меня. В течение месяца, отец Клементий собрал всех, удаляющихся вместе с ним в скит, и ушёл туда, нагруженный продовольствием, орудиями труда и оружием. Ещё через месяц, оттуда пришло сообщение, что они нашли место, и обустраиваются.

С этого момента, мои люди помогали им всем, что требовалось, а отец Пантелеймон, периодически, совершал туда вояжи. Он окреп к тому времени, и сменил свою рясу, привлекавшую своим чёрным цветом мух це-це, на хламиду серого цвета, сделанную из местной ткани.

Ходил он везде с оружием. У него была винтовка маузер, которую я выделил ему, и большой пехотный тесак, которым он ловко убивал диких животных, посмевших покушаться на представителя русской церкви на африканской земле. Был у него ещё и револьвер, и щит, на голове же он носил клобук, походя уже, скорее, на воинствующего монаха, кем, наверное, уже и являлся.

Не успел я разобраться с русскими священниками, как ко мне опять пристал Ашинов, засобиравшийся обратно. Всё интересное он уже высмотрел, приключений на свою пятую точку получил, и теперь жаждал подарков, могущих поразить царственных особ, ну и, само собой, денег, и эликсира потенции. Чтоб ему от эликсира не деньги, а проблемы шли, а то привёз мне артиллерию…

Я молча повёл его к подаренной мортире, заряженной шаром из обожженной глины, с навозом пополам, и поднёс фитиль к запальному отверстию. Гулко бахнула пушка, послав глиняный шар вверх.

Не успев достичь верхней точки параболы, шар растрескался, и развалился в воздухе, просыпав на землю ливень из осколков и засохшего дерьма.

– Как, Николай Иванович, нравится тебе? Твой же подарок, издалека приволоченный, на государя деньги купленный. Нужен ты мне очень, Николай Иванович, прохвост ты мой дорогой. Потому и одарю тебя я подарками, да знатными историями. Дабы ты их в нужные уши донёс.

– Но, если ты ещё раз придёшь, и одаришь меня подобным дерьмом, я тогда тобою выстрелю из этой пушки. Выживешь… – твоё счастье, не выживешь… горевать буду!

– Три дня, не просыхая, горилку африканскую «жрать» буду, со змеёй заспиртованной, тебя поминая. А уж голова твоя, на самом видном месте торчать будет, со всех сторон видная, всем известная. Так что, и после смерти, слава тебе будет всенародная, и долгая, как моя жизнь! Понял ли ты меня, душа моя? – ласково, и с деланной укоризной, вопросил я его.

– Понял, как не понять, – вслух сказал Ашинов, а про себя добавил, – Ага, ноги моей здесь, значит, больше не будет.

На том разговор и завершился, а Ашинов получил в своё распоряжение целый зверинец, холодное оружие, самых вычурных видов, щиты кожаные, поделки из ценных пород древесины, включая африканские маски, да отрезы холста, нашей мини ткацкой фабрики.

Денег наличных у меня уже не было, поэтому одарил я его россыпью мелких алмазов, остававшихся от прежних сделок. С тем он и ушёл от меня со своими людьми, оставив здесь, чуть меньше половины, не пробыв у меня и полгода. С ними же, ушли и люди с внимательными, но невыразительными взглядами. Никто не ушёл с пустыми руками. Каждый извлёк из этой экспедиции личную выгоду, хоть и не заработал «живых» денег.

В последние недели я принял у себя несколько человек, из числа русских армян, пожелавших стать купцами, пришлось одарить и их товарами. Да, я не был настолько наивен, как вы, наверное, подумали, и считал отданный товар рекламным, не надеялсь за него получить хоть что-то.

Но те, кто придёт после них, обязательно будут готовы на серьёзные дела. Так всегда и происходит. Сначала мы вкладываемся в известность, а потом уже пожинаем плоды этой известности, как хорошие, так и плохие. Я надеялся на хорошие, плохие и без них есть.

Ашинов, с сотоварищи, пробыл у меня чуть больше пяти месяцев, оставив заметный след своего пребывания в виде, заложенного им с пафосом, фруктового сада, и построенных русских хат-мазанок, столь популярных на юге России. Хаты построили вместо африканских хижин, сооружённых на скорую руку. Вот, в принципе, и всё его участие.

Нескончаемо длинные истории, о его подвигах и похождениях, изрядно разбавили тягостные африканские вечера, но неожиданно, как для себя самого, так и для меня, он натолкнул меня на мысль, где искать алмазы.

Начитавшись умных книжек, и попав на одном званом вечере в компанию с известным геологом, он, как оказалось, слушал и запоминал, причём, абсолютные ему ненужные вещи. По словам геолога, драгоценные камни могут встречаться не только в горах. Много их находят в небольших речках, ведущих своё начало с гор, а то и на месте пересохших русел рек.

Озвучив вслух информацию, по которой следовало, что моя земля богата на алмазы, и прочие камни, я добился того, что из пришедших, почти семисот пятидесяти человек, у меня остался триста двадцать один. Остальные решили убраться восвояси, вместе с Ашиновым, по разным причинам. Я не допытывался, каким именно.

Изначально, остаться у меня собирались почти сто пятьдесят русских, но, узнав об алмазах, радикально поменяли своё решение ещё семьдесят, планируя стать искателями драгоценных камней, а один, ещё и золота, что только мною приветствовалось. Ашинов ушёл, со своим, вдвое уменьшившимся, отрядом.

Но, заработал не только он на мне, но и я на нём, продав ему треклятый эликсир, ради которого опять пришлось бродить по джунглям, и вылавливать диких аспидов, ради их яда. Ашинов оказался богатеньким буратиной, умевшим бережно тратить деньги, и, в то же время, показывая всем, что он и сам на «мели».

А я оказался богаче на три «колбасы» золотых червонцев, и тяжеленный мешочек талеров Марии-Терезии, бывших в большом ходу на территории арабских стран и Абиссинии. На том мы и расстались, но с собой он увёз несколько писем, клятвенно пообещав передать их нижегородскому генерал-губернатору, Аксису Мехрису, а также, абуну коптской церкви Абиссинии.

Как говорится, с паршивой овцы, хоть шерсти клок! Как там, кстати, с починкой револьверов?

Глава 6. Раббих и другие

Аль-Максум находился в Фашоде, раненый в спину, он жестоко страдал. Нет, не от боли, хотя она и мучила его. Страдал он морально, и тому были причины. Одна из них, крылась в самом характере ранения, он был ранен в спину! Слава Аллаху, не в ягодицу, но спина, это не грудь! И характер ранения яснее ясного указывал, что он сбегал с поля боя, и это от своего кровного врага, посмеявшегося над ним, отдавшего его гарем своим воинам, погнушавшись самому «оприходывать» их.

А его родная сестра сошла с ума, от всего увиденного. В том, что во всём этом был виноват сам, он признаваться не хотел, даже перед самим собой. Во всём виноват этот чёрный урод, и всё!

А ведь, победа была так близка, и он уже видел своего врага на расстоянии выстрела из револьвера. Но, конь пал под ним, а дальше всё пошло кувырком. Падали убиваемые воины, шедшие с ним в атаку. Лучшие из лучших, подобранные для проведения молниеносной атаки, они все остались там, на этом, проклятом Аллахом, холме.

Не иначе, чернокожий вождь продал свою душу шайтану, а то, и не одному. Вот они и хранят его ничтожную жизнь.

– Уууу, – скривился он, от пронзившей спину боли. – Ахмад, верный из верных, погиб первым, приняв в себя, предназначенную для него, пулю. Он остался там, где его застала смерть. Они не смогли его вынести из боя, спасая свои шкуры. Но его вины в том не было.

Пуля Мамбы, убив Ахмада, пронзила и его тело насквозь, ударила в спину, швырнув на землю, и застряла в спине, чуть-чуть не дойдя до лёгкого. Её смог достать целитель, из числа лекарей дервишей, и сделал ему перевязку.

Но и враг его не ушёл без отметины. Ахмад, мир его праху, да пускай успокоится его душа на небесах, наслаждаясь с райскими гуриями, и купаясь в золоте, Ахмад успел выстрелить, и пробить лоб Мамбы, но не смог его убить.

Аль-Максум вслух пробормотал молитву, и сделал оберегающий от злых духов знак. Как он не смог убить его! Но всё равно, войско Мамбы ещё долго стояло под Ладо, не в силах двинуться вперёд, и, очевидно, ожидая участи своего командира. Но тот очнулся, и всё снова завертелось, но уже без Эмин-паши, трусливо сбежавшего с поля боя.

Эта пауза и помогла Аль-Максуму выжить. Дальше, снова был бой, но чернокожие воины были неустрашимы, а их полководец, мудр и решителен, в искусстве войны. Дервишы были разбиты, и бежали, а войско раса Аллулы, с раненым Мамбой во главе, не давало им передышки, захватывая одно селение за другим, не давая возможность нигде закрепиться, подтянуть резервы, и дать достойный отпор. Увы, они недооценили врага, а напуганные злым роком, воины не желали воевать насмерть.

Остановились они лишь тогда, когда закончились территории, населённые, исключительно, негритянским населением. Захватив ещё пару селений, со смешанным негритянским и арабским населением, и племенами фур, Мамба остановился, и дальше не пошёл, не дойдя до Фашоды километров пятьдесят. Постояв, и подчинив себе окрестные племена, он повернул обратно, а Аль-Максум остался в Фашоде, выздоравливать, и строить планы мести, скрежеща зубами от бессилия.

Он пытался собрать под своим началом воинов, и уговорить своих вождей возобновить борьбу с чернокожим вождём. Но это никого не интересовало, и он тоже, более никого не интересовал, таков удел проигравших. А он уже успел проиграть, и не единожды.

Так, ничего и не добившись от махдистов, не желавших отбивать обратно негритянские территории провинции Экватории, он решил покинуть их, примкнув к бывшему полководцу, бывшего султана, бывшего султаната Дарфур, Раббиху.

Ещё не успела полностью зажить его рана, а он был в седле, ведя за собой, две сотни лично преданных ему, воинов, вооружённых старыми винтовками, копьями и мечами. Он навсегда распрощался с бывшим домом, и бывшими соратниками. Его ждал Раббих, которому он передал тайное послание, и который милостиво разрешил присоединиться к нему.

Преодолев болотистую местность низменностей Нила, они вступили в царство саванны, совершая длительные дневные переходы, а потом углубились в полупустынную местность, окрестностей озера Чад.

Через месяц изматывающего перехода, Аль-Максум со своими воинами прибыл к Раббиху. Рабих принял своих единоверцев радушно, сразу назначив Аль-Максума одним из своих военачальников, и отдав ему не только его же людей, которых он привёл с собою, но ещё тысячу своих, плохо обученных воинов.

Рана Аль-Максума, как телесная, так и душевная, почти зажила, оставив очередную отметину, на всю жизнь. Ничего, он ещё найдёт черного вождя, чтобы отомстить, а сейчас, он искал утешения в объятиях темнокожих красавиц, из местных племён, подчиняя их, по приказу Раббиха.

Снова буйным цветом здесь расцвела работорговля, а все земли, к югу от озера Чад, были опустошены. Население было, либо уничтожено, и бежало к Мамбе, либо стало рабами, пополнив гаремы и армию бесправных работников и воинов – рабов арабских вождей. Аль-Максум был в своей стихии, и увеличивал войско, надеясь совершить поход в земли Мамбы, и взять реванш.

____________________________________________________________

Верный, который когда-то был визирем Масса, с грустью смотрел на полусожжённую станцию Ладо. Нет, здесь невозможно было создать что-то, приемлемое для жизни.

Недалеко от бывшей египетской станции, располагался небольшой посёлок Гондокоро, находившийся тоже на берегу белого Нила, но ниже по течению. Там он и решил заложить резиденцию правителя провинции, которую поручил сделать Мамба. Посёлок, планировавший стать городом, был заочно назван Мамбой Битумом.

Каждый раз, когда Верный вспоминал того, кто оставил ему жизнь, он машинально хватался за кожаный мешочек, где лежал его мумифицированный палец, который был ему теперь дороже золота.

Мамба приказал заложить здесь город, чтобы перекрыть караванный путь, из Египта до центральных областей юго-восточной Африки. Здесь пролегал основной путь торговли слоновой костью, и вывоза ценных пород дерева. Река была судоходная, несмотря на наличие порогов, которые преодолевались в сезон дождей, или другими способами.

Даже пароход мог дойти сюда, когда Нил был переполнен водой. Дальше, река соединялась с цепочкой озёр, одним из которых было самоё большое озеро Африки, Виктория, и потом терялась на территории немецкой Танганьики.

Трудности начались почти сразу. Местные племена динка, бари, и макарака, не доверяли новым захватчикам, справедливо опасаясь дальнейшего разорения, и уничтожения людей.

Но Верный, наученный вождём и своим горьким опытом, стал налаживать с ними связи, не давая пришедшим воинам безобразничать и грабить местное население. Воины боялись гнева Мамбы, Верный боялся гнева Мамбы, местные жители боялись гнева Мамбы, так что, они все были связаны одного рода страхом.

Начавшийся было голод, был предотвращён, благодаря продовольствию, присланному Мамбой. Немало жизней чернокожих людей оно спасло, оно же укрепило доверие, между местными аборигенами и людьми Мамбы.

Снова стали сеяться поля, а частично возвращённый скот, отбитый у дервишей, был передан местным негритянским племенам, и стал пастись на их пастбищах. Жизнь, хоть и с трудом, но стала налаживаться.

Верный ждал коптских миссионеров, и они вскоре прибыли, целым отрядом, и сразу из Абиссинии, и тут же приступили к своей миссионерской деятельности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.