Нас тревожат другие дали

© Интернациональный Союз писателей, 2024

Предисловие

Тревожиться о далях, никому неведомых, дано не всем. Только творцам. Тем, кому тесно в предписанных рамках: дом – работа – отпуск. Тесно даже в далеко идущих, кем-то намеченных планах. Творцы создают свои, особые миры, углубляются в их историю, описывают их географию и открывают странные законы бытия.

А нам, читателям, остаётся только примерить на себя предложенные творцами реальности: иные времена, иные личности, иные события.

Представляем новый сборник произведений серии «Современники и классики» в рамках Московской литературной премии-биеннале – 2022–2024.

В разделе «Проза» ветеран военной службы, ветеран труда, награждённый медалями СССР и России, автор книг о сибирской авиации Александр Петрухин представляет фантастическую быль «Временная дыра Дьявола».

Марина Ганфайтер, писатель и журналист из Донецка, пишет повести и рассказы о том, что происходит на её глазах, о страшной реальности бесконечной войны, о людях, продолжающих жить и верить в победу. В этом сборнике Марина Ганфайтер предлагает читателям главу из повести «Мы ждали восемь долгих лет», а также рассказы «Расстрелянная Терема» и «Чёрно-серая зебра войны».

Краснодарская писательница и поэтесса Наталья Альтаир знакомит читателей с фрагментом своего романа-фэнтези «У ангела должны быть крылья». Это сложная и глубокая проза, где реальное и ирреальное идут бок о бок, вступают в борьбу и пытаются найти выход из тупика.

События на грани реальности представлены и в рассказе писателя и художника Ольги Романовой «Перевозчик». Читателей, несомненно, заинтересует глубокий философский подтекст прозы этого автора, которая была представлена и в прошлом выпуске сборника «Современники и классики».

Огромное удовольствие доставят читателю остро-ироничные рассказы-притчи писателя, поэта, переводчика Дарины Никоновой.

Поэзия представлена в сборнике циклами стихотворений Елены Северной, Ларисы Кондрашовой, Сергея Василькина. Поэты размышляют о любви и судьбе, о поисках своего жизненного пути во всех закоулках пространства и времени.

Несомненно, озадачит читателей работа лауреата литературных премий Ольги Грибановой «Ладонь на плече», которая представляет собой венок сонетов в прозе.

В разделе «Публицистика» читателей ждёт знакомство с книгой ветерана военной службы, писателя-публициста, поэта-песенника Михаила Анисимова «Профессия – военный следователь».

Раздел «Литературоведение» познакомит читателей со статьёй литературоведа и писателя Сергея Ефименко, автора серьёзного философского труда «Идеи и коды их воплощения» и художественной фантастической трилогии.

В этом же разделе читатели познакомятся с несколькими статьями литературоведа, писателя, лауреата Гран-при Московской литературной премии-биеннале в номинации «Публицистика» Ольги Грибановой. Эти статьи посвящены одному из интереснейших произведений А. П. Чехова – повести «Дуэль».

Новых открытий и впечатлений, дорогие читатели!

Ольга Грибанова,

продюсер проекта «Современники и классики»,

писатель, литературовед, публицист

Проза

Александр Петрухин

Ветеран военной службы и ветеран труда. В СССР награждён двенадцатью, а в России более чем двадцатью медалями. После демобилизации отработал двадцать восемь лет. Общий подтверждённый трудовой стаж – более пятидесяти шести лет. В Новосибирске прожил более тридцати одного года. При издании книг об авиации в Новосибирске и Барнауле «История развития авиации в Сибири», «С мечтой о небе» и «В небе Алтая» авторы сочли возможным отметить вклад А. А. Петрухина в развитие авиации в Сибири.

Писать начал в 2004 году. Рассказы публиковались в периодической печати. В 2021 году издана книга «…Счастлив тем, что я дышал и жил». В августе 2023-го эта же книга вышла вторым изданием.

Временнáя дыра Дьявола
Фантастическая быль

Глава 1

Люблю читать на первом снеге
Скупые заячьи следы.
Смотри: здесь был он на ночлеге,
Тут уходил он от беды.

Кленовский (Крачковский) Д. И. След жизни // Вернуться в Россию – стихами. 200 поэтов эмиграции: антология. М., 1995. С. 247

Всё началось с собаки Альмы, так когда-то назвал её местный охотник-профессионал Антон Фёдорович, хороший друг Николая Ивановича. Года два назад он, выбирая её из семи щенков, знал, что суки более послушны и привязаны к хозяину, обладают острым чутьём и менее упрямы, чем особи мужского пола. Из всех щенят именно она одна-единственная не упала с берёзовой чурки, куда он их поочерёдно водружал. И она, став взрослой, оправдала его надежды. Альма бежала легко, иногда проваливаясь в снег и принюхиваясь к морозному воздуху, да и ни один след, который попадался на снегу, она не пропускала.

Николай родился в этой, казалось, богом забытой деревушке Макурино Юргинского района, ныне Кемеровской области. Она была основана в XIX веке переселенцами из европейской части Российской империи по фамилии Макурины. Приютившись на стыке трёх областей: Кемеровской, Новосибирской и Томской, – когда-то она стояла на Сибирском тракте в глубокой тайге, а сейчас – на краю её. Ближний лес со стороны городов был выпилен, сожжён, выкорчеван.

Хлеб тоже сеять надо было где-то. Поэтому тайга осталась за естественной преградой – таёжной речкой Малой Чёрной – левым притоком Томи. Граница Томской и Кемеровской областей проходит по реке Большой Чёрной, а Малая Чёрная делит Макурино на две части, и до границы с Томской областью всего семь, а с Новосибирской – восемь километров. Речки названы Чёрными из-за тёмной воды, особенно Большая Чёрная, так как они берут начало из торфяных болот и протекают по болотистой местности. К северу и северозападу от деревни, в междуречье рек Оби и Томи, расположен огромный лесной массив, богатый зверьём, птицами, кедровыми орехами, грибами, чёрной и красной смородиной, малиной, жимолостью, брусникой, черемшой, черникой и клюквой. В этой богатейшей местности, далеко от центральных дорог, «глухоманной деревне таёжной», и началась его осмысленная жизнь.

Окончив семь классов, Николай уехал в Томск и получил специальность токаря по металлу. По распределению попал работать на один из объектов города Томска-7, или пятого почтового; ныне это Северск – самый большой закрытый город Росатома, построенный в тайге, на берегу Томи. Там же получил высшее образование, стал физиком-ядерщиком и сейчас работал в одном из томских закрытых институтов. Он каждый год в январе брал отпуск на две недели, приезжал на малую родину на семь-десять дней и уходил с ружьём в тайгу, как когда-то подростком, промышлять белку. Даже с годами эту тягу он не смог победить. С Антоном Фёдоровичем была давняя договорённость о ружье, собаке и зимовье, которое находилось примерно в тридцати-сорока километрах от деревни, на берегу таёжной речки Таволжанки, недалеко от озера Кирек.

До вечера он хотел добежать до избушки, где можно было отогреться и отдохнуть. Там всегда есть замороженные пельмени, хлеб, соль, в печурку уже наложены дрова с берестой под ними. Только чиркнуть спичкой – и затрещит огонь, побежит по бересте, коптя чёрным дымом. Немного погодя начнёт оттаивать так называемый куржак, и с потолка закапает весенняя капель.

А пока он пересёк речку, засыпанную снегом вровень с берегами, Большую Чёрную, левый приток Томи, как раз в том месте, где когда-то располагался четвёртый Сиблаг НКВД, основным занятием которого была заготовка леса. Николай ещё пацаном не раз выбегал из дома посмотреть на тянувшийся через деревню обоз с брёвнами, которые доставлялись на ближайшую железнодорожную станцию. По бокам обоза, верхом на лошадях, с автоматами на груди, в овчинных полушубках, в ватниках и валенках, ехали охранники. А на санях, поверх брёвен, иногда на клочке сена, сидели по одному люди, одетые все одинаково. На головах шапки-ушанки, на ногах валенки, в чёрных фуфайках, второе название которых – телогрейки. Именно в них после войны поднималась советская страна. Из послевоенной разрухи вырастали новые города, создаваемые советскими людьми, одетыми в телогрейки.

Выходя из леса на болотину, ударил из озорства лыжной палкой по стволу небольшой ёлки – снег с веток ухнул в сугроб, а ветви, освободившись от непосильного груза, почти лежавшие на снегу, вскинулись вверх и, как будто благодарили, с достоинством закивали.

После Большой Чёрной до бывшего леспромхоза «Ларино» тянулось болото с чахлым кустарником и редко попадающимися сухими берёзками. Летом можно пройти через него только с местным проводником, так как повсюду булькает трясина, а сейчас была ровная, белая, искрящаяся от лунного света равнина. От ветра снег здесь лежал плотный, как фирн в горах. Альма бежала слева, далеко впереди, то и дело поднимая и поворачивая к нему голову. Николай, чуть оглянувшись назад, на юго-восток, посмотрел вправо, туда, где должно показаться солнце, но увидел, что в небе ещё висит Венера, а правее от неё сверкает яркая звезда Сириус, поэтому успокоился: ещё успеет зайти в урочище по пути к зимовью и поискать белку, чтобы завтра утром, когда она активна, уже наверняка идти к этому месту. Надо помочь Антону Фёдоровичу выполнить план по сдаче пушнины по договору и оправдать патронташ, который висит на поясе, набитый в основном патронами с дробью пятого и шестого калибра.

Альму он знал, она из той редкой породы лаек, которая работает по белке и «низом», и «верхом», то есть и нюхом, и слухом. Слух её иногда поражал Николая. Белку она слышала метров за сто пятьдесят. В здешней тайге прошлым летом был урожай кедрового ореха, поэтому зверёк сейчас в основном держится наверху. Вся надежда на Альму. Да и морозов больших не обещали, при которых запах быстро вымерзает. Февраль ещё не наступил, ветров не должно быть – самое время промышлять белку. На всякий случай он взял с собой несколько патронов с картечью и пулями: тайга есть тайга, здесь всё может случиться. В котомке – недельный запас хлеба и замороженных пельменей, рассчитанный на двоих, смена одежды. Если он не съест чего-то, оставит на зимовье. В тайге так принято, его так учил отец, а отца – дед. В отсутствие хозяина кто-нибудь мог зайти, заблудившись и обессилев, вот тогда всё это спасёт кому-то жизнь: и дрова, уложенные в печурку, и спички, и топор, и всё остальное.

Глава 2

Холодный ветер, резкий и упорный,
Кидает нас, и тяжело грести;
Но не могу я взоров отвести
От бурных волн, от их пучины чёрной.

Иван Алексеевич Бунин «Северное море»

Когда он посмотрел в сторону Альмы, её там не было. Несколько секунд назад она была, а теперь нет. Он всмотрелся в белое покрывало до рези в глазах и позвал:

– Альма! Ко мне!

Но она, как это бывало обычно, не прибежала к нему тотчас, только на том месте, где она исчезла, он увидел какое-то белое пятно. Так как луна ещё светила, белое пятно издалека казалось бледным, как будто лёгкий пар от дыхания огромного существа или от промоины тёплой воды, но на болоте не должно быть берлоги медведя и тёплых ключей не предполагалось. Облако это чем-то его притягивало. Николай взял чуть левее и пошёл к нему. Навстречу ему подул лёгкий ветер, хотя на дуновение ветерка ничто не указывало. Облако стояло на месте, как будто было привязано к находившейся рядом сухостоине. Чем ближе он подходил к нему, тем больше чувствовал усиление встречного ветра, а в облаке увидел проскакивающие бледные короткие вспышки света. Когда он подошёл вплотную, еле-еле преодолевая сопротивление ветра, и носок одной лыжи воткнулся в облако, к своему удивлению, увидел, как он окрасился в голубой цвет. Оторопев, дёрнул лыжу назад, чуть повернувшись к облаку боком. Тут же оказался на два метра дальше от него, а лыжа была нормального цвета. Наклонившись вперёд, он медленно пошёл к облаку, осторожно передвигая лыжи и упираясь лыжной палкой. Ему очень помогал ворс меха козы, которым были подбиты лыжи, так как скользить назад, против ворса, они практически не могли, но если и скользили, то надо было для этого приложить большое усилие. Как ни был прикован его взгляд к облаку, боковым зрением он заметил, что луна стала бледнеть, а тьма вокруг него – сгущаться. В какой-то момент носок лыжи пересёк невидимую линию и моментально стал голубого цвета. Чем дальше он продвигал лыжу в облако, тем бо́льшую часть её охватывал голубой цвет. Существовала какая-то граница, невидимая и неосязаемая, после которой предметы виделись в другом цвете. Опираясь лыжной палкой справа, приподнял лыжу и вынес её за невидимую черту, где она приобрела свой нормальный цвет. Осторожно развернулся и пошёл по невидимому кольцу вокруг облака, сильно наклоняясь влево, против ветра. В какой-то момент для равновесия вытянул левую руку и инстинктивно её отдёрнул, увидев, что она тоже стала голубой, но при этом физические ощущения его не изменились. Он заметил, что рука окрасилась чуть ближе к центру облака. Сказалась привычка учёного-экспериментатора, он осторожно провёл лыжной палкой снизу вверх и по окрашиванию определил, что это невидимый купол. Николай медленно шёл вокруг него. Когда палка или лыжа попадали за невидимую черту, сразу становились голубого цвета. В голову пришла шальная мысль: а не выстрелить ли в облако? Но он тут же отказался от опасной затеи: вдруг там Альма, да и, как учёному, ему очень хотелось узнать, что это такое.

Почему-то в голове всплыли обрывки воспоминаний из старинных книг. На языке божественном голубой цвет означает воздух. Святой Дух, Божественная истина и Бог-творец всегда голубого цвета, и этот цвет – символ бессмертия, а это значит, человеческой физической смерти, цвет печали и траура. А в Китае и странах Востока это цвет мёртвых. Но, по Гёте, голубое – это тончайшая мгла, за которой всегда следует что-то тёмное. «Вот так-то, Николай Иванович, будь осторожен», – мысленно предостерёг он сам себя.

Николай, сделав круг, решил войти внутрь купола. Осторожно шагнул влево – голова и часть правой ноги остались нормального цвета. Ещё шаг – и он чуть не упал вперёд, ветер исчез, его здесь не было, а от гнетущей тишины он как будто оглох. Постоял, прислушался: тишина не была абсолютной, откуда-то слышались лёгкое потрескивание и шорох, как будто где-то сыпался песок.

Николай был не из робкого десятка, ему приходилось встречаться в здешней тайге один на один с лосем, который мог ударом копыта размозжить череп хозяину тайги. Сняв ружьё, он хотел перезарядить его пулями, подумал, что стрелять всё равно не будет, но всё-таки взвёл курки и двинулся потихоньку к облаку, которое слегка пульсировало в центре купола, как будто делало через равные промежутки времени вдох и выдох. Облако оказалось непрозрачным, через его муть ничего не было видно. Он необдуманно попытался ткнуть его ружьём, держа палец на спусковом крючке, и ему показалось на какую-то долю секунды, что облако прогнулось, но тут же ружьё моментально исчезло в нём, успев выстрелить. Пока он был в ступоре, облако начало расширяться, и Николай инстинктивно стал отступать и упёрся в стену купола, которая его не выпускала. А облако медленно подползало к нему. Он бросился вдоль стены и заметил, что облако расширялось только с той стороны, где он находился. Скользнул на противоположную сторону, и облако медленно поползло к нему. Что делать? Снял рюкзак и бросил в облако – он тут же исчез. Приглядевшись, заметил, что облако начало отступать.

Ощупывая невидимые стены и потолок, он подумал: надо выбираться. Препятствие действительно было в форме купола. Николай вытащил из чехла охотничий нож, который был сделан кузнецом Антону Фёдоровичу в колхозной кузнице из стали диска какой-то пилы, массивный и острый. Попытался рукояткой разбить то, чего не видел. После каждого удара рука с ножом внезапно останавливалась без всякого звука в том месте, где проходила стена предполагаемого купола. А что, если сделать подкоп под стеной? Снять лыжи – пара пустяков, они никогда не были привязаны к валенкам. При охоте в любую секунду могла возникнуть необходимость от них освободиться. Антон Фёдорович рассказывал ему, как однажды на него с дерева сзади прыгнула рысь. За долю секунды он это понял, прыгнул рядом с лыжами в глубокий снег, и это спасло ему жизнь. Николай, также спрыгнув с лыж, провалился глубоко в снег и начал разгребать его руками, но стена была и под снегом. Опять влез на лыжи и вдел носки валенок в петли креплений. Ему послышался лай Альмы, как будто издалека. Затаив дыхание прислушался. Лай собаки раздавался из облака. Он бросился к нему, как бы прокалывая его палкой, и почувствовал, что какая-то сила затягивает его в центр и вниз. Отпустил палку и в последнем рывке дёрнулся назад, но было поздно, его падение не замедлилось. Взмахнув руками, завалился набок, успев подумать: «Внизу трясина», и потерял сознание.

Очнулся он от тихого поскуливания Альмы, как будто она была рада его появлению, но не хотела будить. Открыл глаза, но ничего не увидел: вокруг было темно. Альма перестала скулить, приблизилась к нему и лизнула в лицо. Николай сел, опёршись на руку, и тут же наткнулся на ружьё, а рядом нащупал палку. Проверил патронташ – патроны были на месте. Провёл рукой вокруг себя. Как и предполагал, нашёл свой рюкзак, надел на плечи. Не поднимаясь, вытащил спички и чиркнул. Спичка вспыхнула и тут же погасла, но он успел заметить, что рядом с ним ничего и никого не было, кроме Альмы. Взял ружьё и палку, опираясь на них, поднялся, надел ремень ружья на плечо, тихо скомандовал:

– Альма, к ноге!

Почувствовал, как Альма с собачьей преданностью прижалась к нему. Николай взял палку под мышку и снова зажёг спичку, она горела ровно. Осторожно подняв огонёк над головой, вглядываясь в темноту, повернулся вокруг. Кругом были чёрные стены. Спичка догорела и обожгла пальцы. Он бросил её и зажёг ещё одну. Потом присел, разглядывая пол, коснулся его кончиками пальцев, палка выпала с глухим стуком из-под руки. Пол был чёрный, из материала, похожего на резину. На какой-то миг пламя спички качнулось вправо, как будто где-то открыли дверь, и появился сквозняк. Да и Альма моментально навострила уши. Кто знает, сколько ему ещё бродить в темноте, хватит спичек или нет? Снял ружьё и рюкзак, сев на пол, развязал его, вытащил сменную рубашку и бутылку с самогоном. Ножом отрезал полосу от низа рубашки, намотал на конец палки, закрепил, сделанный факел облил самогоном. Всё собрал опять в рюкзак и надел его на плечи. Переломив двустволку, вытащил стреляные патроны и зарядил ружьё: правый ствол – пулей, а левый – картечью. Он знал, что каждое новое ружьё Антон Фёдорович пристреливает. В результате этого было установлено, что из левого ствола данного ружья дробь и картечь ложатся кучнее, чем из правого. Подобрав палку, встал и водрузил ремень ружья на плечо, зажёг факел и поднял его над головой. Свет выхватил из тьмы стены и потолок. Справа он увидел проём и шагнул к нему. Он был прямоугольным, по бокам – пазы, скорее всего, там была выдвигающаяся дверь, открывание которой и стало причиной колебания огня спички.

Пошёл по коридору. Метров через пятьдесят коридор по дуге шёл в обход какого-то препятствия вправо, а затем снова выходил на прямую. Так он прошёл ещё метров тридцать, справа и слева иногда попадались ниши с дверями, но они были закрыты, открывались двери только прямо по коридору перед ним, а за ним бесшумно закрывались.

Глава 3

А современная трансперсональная психология считает, что на бессознательном уровне каждый человек имеет доступ к информации, накопленной человечеством за всю историю своего развития.

Дмитрук М. А. Исцеляет мысль // Подписная научно-популярная серия «Знак вопроса». № 4. Где искать здоровье? М., 1991

Впереди очередная дверь дрогнула, отъезжая вправо, и сразу же он ощутил упругий ветер, факел погас, но из расширяющегося проёма ударил яркий свет. Николай приостановился, потом медленно пошёл к ослепительному проёму двери. Перед выходом из коридора рукой заслонил глаза. Привыкнув к свету, понял, что он льётся сверху и из-за него не видно потолка. Перед ним открылся огромный длинный зал с рядами столов, на которых размещались, как ему показалось, корыта, а в них кто-то шевелился. Вдоль рядов ходили, а вернее, парили облака. Время от времени они зависали над корытами, и верхняя их часть наклонялась, закрывая корыто на две-три секунды, а затем плыли дальше.

«Ну что остановились? Проходите», – эти слова не прозвучали, а возникли в его голове, как будто вложенные в мозг.

– Куда? – по привычке спросил он.

«Идите по правой стороне зала», – снова в голове возникло понимание дальнейших действий.

Николай обогнул крайние столы и пошёл по широкому проходу. На стеллаже слева располагались зыбки, которые он принял за корыта, а в них лежали и спали маленькие страшилища, воскресшие доисторические чудовища с короткими передними лапами, заканчивающимися огромными когтями, с продолговатыми головами, как у крокодила, и длинными хвостами, которые свободно свисали со стеллажей. Некоторые хвосты шевелились, как шланги при большом давлении воды. И когда Николай проходил мимо, на него глядели маленькие злобные глазки, сжимались и разжимались огромные когти, дёргались к нему, как будто хотели схватить, разевая свои крокодильи пасти с огромными зубами. Альма перешла на правую сторону, чего прежде никогда не делала. Когда они встречали облако, оно, чтобы их пропустить, делалось плоским и зависало вдоль стеллажа. Одно облако наклонилось над шевелящимся динозавриком, а когда выпрямилось, тот мирно спал с закрытой пастью. Пройдя метров сто пятьдесят, он получил команду: «Поверните направо». Но там была стена, и вдруг она разошлась, образуя проём, и он вошёл в чёрный коридор. Сверху падал мягкий свет. Через несколько шагов справа открылась дверь. Комната оказалась огромной, да ещё правая стена её – прозрачной, и всё, что делалось в зале со стеллажами, было как на ладони.

«Прошу садиться», – прозвучало в голове Николая.

– Спасибо, – по привычке сказал он и посмотрел влево.

За огромным пультом со множеством дисплеев и сенсорных панелей в кресле сидело, вернее располагалось, полупрозрачное облако комплекции и формы человека. Присмотревшись, Николай даже увидел на нём белую одежду. Он тоже сел в кресло, предварительно сняв ружьё. Крутанувшись несколько раз туда-сюда, Альма, выбирая место, легла у его ног, время от времени проверяя, не поступит ли команда.

– Кто вы? – решился спросить Николай. – Что вы здесь делаете?

«Я постараюсь передать краткую информацию, но, зная ваш уровень образования и интеллект, могу сказать: вы многое поймёте из того, что я вложу в ваш мозг, а некоторая часть, возможно, вам будет не совсем доступна». – Всё это он не сказал, а действительно вложил в мозг Николаю, который окончательно поверил, что внеземной разум существует.

«Вы не боитесь, что я расскажу о вас и приведу сюда людей?» – пришло Николаю в голову.

«Нет, не боюсь. Зная землян, я думаю, вам никто не поверит, а если будете настаивать на том, что вы слышали и видели, вас примут за больного и поместят в психиатрическую клинику. К тому же завтра здесь нас не будет, и вообще ничего здесь не будет, что могло бы напоминать о нас. Все помещения, – он обвёл рукой вокруг себя, – будут заполнены торфом и грязью, как и было прежде. Эти стены, полы, потолки, стеллажи – всё сделано из торфа с добавлением полимерина того цвета, который нам нужен. Если сейчас поместить микробов, которые питаются полимерином, даже в одном месте, то в течение земных суток здесь останется только торф, как и прежде. А одних помещений здесь триста двадцать тысяч квадратных метров. Если бы не ваша собака, которая к нам попала случайно, прыгнула за каким-то мелким зверьком, вы бы не заметили наш забор воздуха, и собаку минут через пять мы бы выпустили. Дело в том, что нам необходимо один раз в двое земных суток, когда воздух самый чистый и плотный, а это у вас только утром бывает, закачивать его в хранилища и сжимать. А чтобы он поступал из верхних слоёв атмосферы, создаём на поверхности Земли купол, как вы его назвали, хотя это конус, и над ним – разряжение, направляя для этого поток воздуха от купола по поверхности земли. Эта операция обычно проходит в течение десяти минут, а сегодня, из-за вас, – более чем получаса. Воздух нужен тем, кого мы выращиваем. Я знаю, выстрел дуплетом произошёл случайно, и мы за это вас не виним, тем более что Квалдропикса, в которого выстрелило ваше ружьё, мы спасли.

У Николая в голове роились разные мысли, в основном с вопросами «зачем», «почему», «как», «откуда» и подобными. Тут же в его голову был вложен ответ.

«Ко мне можно обращаться Централис, – продолжал сидящий за пультом. – Мы прибыли с одной из планет звезды Дзета Змееносца. Эта звезда примерно в двадцать раз больше вашего Солнца и находится далеко, почти в тринадцати с половиной миллиардах световых лет. Те средства, на которых вы сейчас проникаете в ближний Космос, не годятся для таких перелётов. Да и наши технические средства не годились, пока мы не открыли время, не поняли его природу, не научились его и пространство сжимать, управлять гравитацией и проходить из одной Вселенной в другую за несколько земных дней вместо квинтиллионов лет. Мы пользуемся искривлением пространства и попадаем практически мгновенно из одной точки Вселенной в другую, отстоящую от неё на миллиарды световых лет. Искусственно создаём провал во времени, по-вашему – Временно́й провал Дьявола, или Временну́ю дыру Дьявола, «ныряем» туда и можем «вынырнуть»

в любом времени и в любом месте Вселенной. При этом надо только не попасть в опасные зоны – галактические ядра».

«В каком созвездии расположена ваша звезда?» – подумал Николай Иванович.

«Да, кстати, наше созвездие Змееносца перечёркивает все гороскопы на вашей планете, они неправильные, так как это созвездие тринадцатое, а ваши астрологи обманывают всех или добросовестно заблуждаются, деля небо на двенадцать созвездий, как и пять тысяч лет назад. Да-да, я знаю, вам это неинтересно. Вы хотите знать, зачем мы здесь? Наша цивилизация в своём развитии ушла далеко вперёд от вашей. Хотя всё относительно. Полтора миллиарда земных лет назад мы встали перед проблемой своего ценностного статуса, который был ограничен, и надо было искусственными средствами его усовершенствовать. У вас на Земле жил великий учёный Константин Эдуардович Циолковский. Зря не изучаете и не расшифровываете его архив, он опередил время примерно на двести миллионов лет, а в некоторых вопросах – на миллиард и больше. Его идеями давно пользуются цивилизации далёкого Космоса».

«Как? Какими идеями?»

«Имейте терпение, дальше вам будет всё понятно. Задолго до начала освоения вами Космоса он высказывал мысль, что в этом процессе необходимо менять биологическую природу человека коренным образом. Чтобы он стал совершенным существом и жил даже в Космосе без каких-либо индивидуальных защитных средств, например, скафандров. Мы сейчас как раз на этом этапе: можем находиться без всяких защитных средств долгое время в любой среде. А есть цивилизации, которые перемещаются по Вселенной без всяких технических средств передвижения, они на высшей ступени развития. Это сгустки энергии, и подпитываются они прямо из Космоса. Как бы вам объяснить, чтобы вы поняли? Это как шаровые молнии. Могут в любом месте создавать колонии. Наша цивилизация давно прошла, как у вас называют, компьютерную сингулярность, это…»

«Да, я знаю, – мысленно перебил Николай, – это точка во времени, с которой роботы начинают совершенствовать сами себя без чьей-либо помощи, и…»

«Совершенно верно. Ваши компьютеры подключены к Интернету Земли, а наши связаны постоянно с Интернетом Вселенной. Это так называемые “умные пояса” вокруг каждой планеты, где есть или была разумная жизнь, образованные из мыслей умерших и живущих людей. Мысли заполняют в нашем мире почти всё пространство. Они связаны друг с другом в единую Вселенскую память, интернет-сеть. Там находятся души умерших, которые при жизни человека аккумулируют в себе все его мысли. Когда оболочка человека умирает, душа её покидает со всеми накопленными мыслями и желаниями, как негативными, так и позитивными, перемещаясь в умный пояс. Делает квантовый скачок по туннелю, в конце которого виден яркий свет. При помощи квантовой физики и механики вам ещё предстоит многое открыть, а мы всё это уже прошли. Вот оттуда-то мы и узнаём обо всех открытиях ваших учёных. Так мы узнали, что на Земле уже ведутся эксперименты по временны́м провалам. С этим у нас ещё не всё гладко получается, поэтому мы здесь. А у вас развитие идёт семимильными шагами».

Глава 4

Время, возможно, существует, однако мы не знаем, где его следует искать. Если время существует в природе, то оно ещё не открыто.

К. Э. Циолковский

Когда-то Николай Иванович занимался природой времени вплотную. Необходимо было найти невероятные ответы на простые вопросы. Откуда приходит время, куда оно исчезает и вообще есть ли оно? Если есть, то оно ниоткуда не может браться, а если берётся, то должно оставлять после себя след. А если время представляет собой какую-то математическую величину – как расстояние от одного события до другого или как расстояние от одного пункта до другого? И, возможно, у времени нет будущего, только настоящее и прошлое.

Время движется по одной координате, в одну сторону, а может, нет? В пространстве вектор можно проложить в любом направлении, а вектор времени можно направить в любую сторону. Время движется только вперёд, а куда вперёд? Покажите мне направление – нет у него направления. Значит, оно не может двигаться, а это мы проходим сквозь время. Может, так? И чем быстрее мы движемся, тем оно плотнее и нам труднее идти через него.

Глава 5

А что, если мы одиноки во Вселенной? Одно осмысление того факта, что Вселенная не знает ни центра, ни вечных очертаний, что она безразлична к благополучию и счастью человека, порождает трагическое самоощущение.

Гуревич П. С. Куда идёшь, человек? // Подписная научно-популярная серия «Знак вопроса», № 7. Властелин природы. М., 1991

«В своё время мы задались вопросом, а есть ли жизнь во Вселенной? – продолжал Централис. – А вдруг мы одни? Если бы мы были одни, то никогда, вы понимаете, ни-ког-да мы этого не доказали бы, сколько бы ни существовали. Но, на наше счастье, это оказалось не так. Когда-то мы посещали вашу планету – было это почти девятьсот миллионов лет назад, – посчитали её пригодной для жизни и заселили. Тогда мы были на первом уровне изучения Вселенной. И вы с тех пор развились, как мы и предполагали, в подобных нам в далёком прошлом».

«А зачем вы искусственно заселяете планеты?»

«Мы делаем это, чтобы не прекратилась жизнь во Вселенной. В среднем три цивилизации погибают за тысячу лет по земному времени. Дня через два будем заселять планету, которая будет в нашем эксперименте две тысячи пятьсот шестьдесят седьмой. Она открыта вами недавно, назвали вы её Проксима, она чуть больше Земли, вращается вокруг звезды Проксима Центавра на расстоянии семь с половиной миллионов километров от неё. Это, конечно, в десять раз меньше, чем расстояние от Меркурия до Солнца, но надо иметь в виду, что звезда эта – красный карлик, поэтому на планете может быть вода в жидком виде. Мы хотели заселить Марс, но он пригодится вам, поэтому выбрали другую планету, чуть подальше от вас – четыре целых три десятых световых года. Заметьте, почти из двухсот триллионов планет, известных нам в вашей галактике, мы попытались заселить всего сто двадцать восемь миллиардных процента. Эксперимент удался только на восемнадцати планетах, где победила разумная жизнь, и то на четырёх из них она под вопросом».

«Зачем же динозаврами заселять планеты?»

«Закономерный вопрос. Заселяем мы почти всегда по одной схеме, подобно тому, как возникла жизнь на нашей планете, чтобы разум боролся ежедневно, приобретая бесценный опыт победы, был готов для борьбы с глобальными катаклизмами и чтобы жители научились находить выход из любых сложных ситуаций, особенно из тех, которые ведут к гибели цивилизации, то есть жизнь должна быть жизнеспособной».

Глава 6

Нет ничего, что не могло бы научить.

Татьяна Санкина. Роскошная стерва: стихотворения и проза. Пятигорск, 2007. С. 3

«А теперь о цели нашего визита на Землю. Что касается Временны́х дыр Дьявола, мы успели проверить только институт в США, а изучают эту проблему ещё в двух странах: России и Китае. Американские учёные впервые создали временной провал. В Корнеллском университете по заказу военных исследователи изучали так называемую временну́ю маскировку. Физики поставили эксперимент по разложению света. В результате не только от глаз человека, но и от высокоточных по вашим меркам приборов мы скрыли временной отрезок. Этим открыли новый вид камуфляжа – когда можно спрятать любой объект во времени. Раньше на Земле проводились опыты по «пространственной маскировке» путём так называемого «обмана света». Свет заставляли огибать предмет, который надо было спрятать, и предмет оставался невидимым. Попробуйте увидеть предмет в тёмной комнате. На предмет свет не падает, и предмета не видно. В комнате, где вы были, пока не зажгли спичку, ничего не видели. Верно же?»

«Это не одно и то же, – вставил Николай. – Там учёные использовали луч лазера зелёного цвета, пропуская его через две линзы, одна из которых этот луч разделяла на два потока – медленный и быстрый, а вторая приводила его в первоначальное состояние, но один из лучей запаздывал. Вот здесь-то лазер как бы мигал или моргал. Иными словами, время, когда лазер “мигает”, незаметно для любых приборов».

«Всё правильно, – продолжал Централис. – Вот я и мыслю: если этот миг расширить до практически большой величины, то в этой Временно́й дыре Дьявола можно спрятать всё что угодно, от любых предметов до информации, о которой никто никогда не узнает. Невозможно будет ничего перехватить в этой дыре».

У Николая промелькнула мысль, что всю жизнь он учился, а сейчас получил столько информации, что придётся её обрабатывать, скорее всего, всю оставшуюся жизнь. Центра-лис несколько секунд не посылал Николаю никакой информации, наверное, давая осмыслить предыдущую.

«Николай, в Томском политехническом университете уже получили источник антиматерии, а в СМИ нет сообщений об этом».

Для Николая это было как гром среди ясного неба. Он даже покрылся потом, так как эта информация была строго засекречена.

«А вы откуда… А, да! Статья уже готовится, скоро будет информация в открытой печати».

«Ну, в конце концов, это ваше дело».

Через несколько секунд, когда подумал: «Пора и честь знать», Николай «услышал»:

«Не беспокойтесь, сейчас вас доставят туда, куда вы скажете. Где бы вы хотели сейчас быть?»

Больше всего он хотел сейчас быть в своей лаборатории, но сначала ему надо в деревню, к Антону Фёдоровичу, ружьё с патронташем отдать, да и Альму передать. Он подумал: «Если можно, то поближе к деревне, вместе с Альмой. Заранее благодарю». Это были его последние чёткие мысли под землёй этого болота перед тем, как провалиться во времени.

Глава 7

Да, любое место на земле имеет свою историю, совсем непохожую на день сегодняшний и годы грядущего.

Новиков Э. А. Таинственннность очевидного. Л.: Недра, 1990. С. 64

Очнувшись на задах огорода, он торопливо прошёл его и, когда зашёл в дом, так торопился в Томск, что на немой вопрос Антона Фёдоровича ничего членораздельного не сказал. Ничего не объясняя, на все вопросы повторял: «Потом, потом, не сейчас…» Так и оставил хозяина в большом недоумении, теряться в самых невероятных догадках.

А гости, как бы ни торопились покинуть Землю, задержались из-за непредвиденного внезапного прорыва перекрытий и стен, хлынувшей внутрь жижи, которая быстро заполняла комнаты и залы, не было никакой возможности спасти выросшее поколение динозавриков для экзопланеты. Централис объявил аварийную эвакуацию и перебазирование на новое место. Они не знали, что за их эвакуацией наблюдал случайный свидетель.

Новосибирск, 15.01.2017

Внесены изменения 06.11.2023

Марина Ганфайтер

Марина Ганфайтер родилась 8 декабря 1962 года. Живёт в Донецкой области.

Пишет стихи, рассказы, повести, публицистические заметки, литературоведческие статьи. С начала 2014 года не имела возможности публиковаться на Украине, т. к. направленность её произведений шла вразрез с политикой украинской власти.

Общение с читателями проходило на сайтах «Стихи. ру», «Проза. ру», «Поэмбук». В 2023 году в № 2 журнала «Дальний Восток» опубликован рассказ «Расстрелянная Терема».

В феврале 2022 года её село было первым населённым пунктом Донбасса, освобождённым армией России. О событиях того времени Мария рассказала в повести «Мы ждали восемь долгих лет».

Мать
Глава из повести «Мы ждали восемь долгих лет»

Война пришла не только в людскую жизнь, изменив её, но и в саму природу. А уж о животных и говорить нечего, они страдают не меньше, чем люди.

Торчит на холме кособокий туалет из побелённых досок. Старый, никому не нужный, давно уже в него никто не заглядывает. Стоит он нетвёрдо, покачиваясь, грозя завалиться на одну сторону или рассыпаться. А под туалетом этим – яма, крутой спуск в которую зияет с тыльной стороны нужника бесконечной тёмной дырой. И в яме этой прячет от людских глаз своего единственного детёныша собака-мать.

В роду у этой собаки явно были овчарки: и мастью схожа она с ними, и размерами, и поражающей высотой в холке. Крупная собака, сильная, умная. Одно смущает в ней – улыбка. Кто-то так и прозвал её – собакой-улыбакой. Мария же называет её Альмой.

Альма раньше приходила к магазину вместе с солдатами с блокпоста, что вырос за околицей села осенью 2014-го. Потом командира батальона вызвали на ковёр (не выполнил приказ, отказался стрелять по указанным квадратам). Пропал командир, а вместе с ним – и солдаты с блокпостом. И собака, оставшаяся без хозяев, пришла к людям в село, облюбовала себе место неподалёку от магазина. Пришла не одна, а с пополнением: в заросли у туалета принесла щенков.

Кто-то сердобольный решил освободить собаку от нахлебников. Война идёт, самим есть нечего, а тут сразу четверо! Бросили новорождённых в ведро с водой, крышкой прижали, чтобы не видеть барахтанья. Но потом пожалели мать, выловили одного и вернули ей. Щенок оклемался, но запомнила собака, как обошёлся с её детьми человек, и единственного своего в зубах потащила в яму. Лаз туда узкий да крутой, никто уже под туалет не заберётся и не отнимет сынка.

Еду добывала мать упорно: бегала к магазину, тщательно обнюхивала и обыскивала выброшенные коробки, выпрашивала у продавцов и покупателей. Лаяла, если нужно – служила. Собаку жалели, кормили, глядя на сморщенные материнские соски, не скупились на хлебушек и косточки. И всё удивлялись, как это она так улыбается.

Лето пролетело быстро. Вот уже и листья с ореха слетели с первыми же морозами. Заросли травы поредели. Туманы пошли ночами и рассветами, а за туманами – дожди. Как-то выглянув из окна, Мария увидела собаку, сидящую у туалета, а рядом с нею – бежево-серый комочек. «Вывела-таки в люди, – подумала Мария. – Решила, что пришло время». Захотелось посмотреть на спасёныша. Но только она появилась на тропинке, как собака засуетилась, зарычала и стала гнать щенка к яме. Махала на него лапами, то правой, то левой, подталкивала к укрытию. Он сначала растерялся, не понимая, чего она от него хочет, а потом мячиком покатился и скрылся под дощатым уродом. Довольная псина тут же уселась перед женщиной и хитро так изучала её, словно спрашивала: «Чего пришла?»

– Что ж ты его там держишь, Альма? – укоризненно промолвила Мария. – Ему там сыро и холодно. Он простудится в этой яме!

Неизвестно, поняла ли собака человека, но встречать начала приветливее. Мария принесла свою старую, с мехом куртку, затолкала в дыру, набросала побольше сухого сена, потом отобрала у своих собак мисочку и принесла малышу. Мать наблюдала за всем этим с беспокойством, куртке почти не обрадовалась, но вот миска пришлась ей по душе, особенно когда Мария налила в неё тёплого молока. Собака ни разу – ни разу! – не тронула еду из миски, деликатно отодвигалась и позволяла щеночку выбираться из ямы и есть то, что ей приносили.

Щенок оказался крепеньким, с сильными, мощными лапками, со светлой бежевой мордочкой и выразительными ободками вокруг глаз. Ушки у него торчали, но не ровно, а смыкаясь вверху, одно ухо как бы наваливалось на другое. Он очень походил на маленького волчонка.

Так прошёл ноябрь, а в первые дни декабря посыпал снег. Первый снег обычно ранимый, лежит недолго, но сейчас что-то зачастил, кутая холм с его туалетом и ямой в белое облако.

Альма всё больше привыкала к Марии, и сынок её – тоже. Однажды она даже позволила взять его на руки, но всё равно с опаской следила, и как только та опустила его на снег, она тут же лапой начала отталкивать его от гостьи. Нехотя, оглядываясь, он пошёл. А Марии так стало больно видеть эту удаляющуюся собачью фигурку!

Она уже знала, что заберёт его к себе, хотя у неё четверо своих собак, подобранных на улице. С войной ведь сиротеют не только люди, но и животные. Но как разлучить малыша с матерью? Мария не сомневалась, что щенок быстро привыкнет к новому дому, но вот Альма… Она так его любит! Он – единственная её радость. И когда он мчится Марии навстречу, в её глазах столько обиды!

Надо было решаться. Рэм (так Мария называла щеночка) всё больше и больше привыкал к ней, ждал её, взбираясь на свой белый холмик и поглядывая в сторону дома. Несколько раз он пробовал увязаться за нею, одолевал тропинку и подбегал ко двору, но мать неумолимо бежала следом, и он возвращался. Встречались они обычно утром и вечером, когда Мария приносила еду. Стоило ей только выйти во двор, как он тут же начинал бегать кругами у туалета и радостно повизгивать. Особенно любил, когда она прижимала его к себе, к своему тёплому полушубку, шептала что-нибудь ласковое на ухо, обрывала застывшие на его шёрстке льдинки, иногда плакала не в силах сдержаться. А Альме это нравилось всё меньше и меньше. Однажды, когда Мария присела на корточки перед малышом, она сердито, но не больно ударила её лапой по руке, протянутой к её сыну, а ему что-то недовольно буркнула, и он, расстроенный, опять послушно ушёл к своей, видимо уже опостылевшей, яме.

Несколько раз Мария безуспешно пыталась унести щенка, украсть, пока Альмы не было поблизости, но она, словно что-то предчувствуя, всякий раз догоняла её, с разбегу хлопала лапами по спине, требуя вернуть щенка на место. И та сдавалась. Материнское сердце – оно такое… Даже если это сердце собаки.

Но последнее событие, как раз за пару дней до Рождества, не на шутку женщину встревожило. Война на какое-то время улеглась, затаилась, не давая о себе знать, даже автоматные очереди не будили по утрам. Зловещая, непривычная тишина ползла по занесённому снегом селу. Плохо спалось в тишине, надо признаться, что под свист мин и очереди градов она чувствовала себя увереннее. И вот утром, ближе к девяти, раздались залп, недолгий свист и громыхнуло так, что двери на балкон распахнулись сами собой, ударив по стоящему рядом столику. Зазвенела чашка, слетела на пол и разбилась. Рвануло где-то на окраине села. Одна-единственная мина пролетела, шальная, или слепая, как говорят наши люди, и даже непонятно, с какой стороны её принесло, такой неожиданной она была и страшной. Новости в селе обычно распространяются быстро, через полчаса Мария уже знала, что, пролетев пяток улиц, мина шлёпнулась во двор Вадима Криницкого. Вадим – ровесник Марии, живут они с женой Натальей вдвоём, нет у них ни внуков, ни детей, один только рыжий пёс неизвестной породы, любимец, на него изливались забота и нежность бездетной семьи. Обычно Вадим с началом ответки снимал с пса ошейник и прятал старичка в погреб. Там же пересиживали и они с Наташей артиллерийские дуэли. А тут вдруг мина – одиночная, внезапная, из злого умысла или по пьянке, никто так и не узнает.

Не успел Вадим отвязать пса, всего три секунды было у него, чтобы добежать до погреба. И это так, на всякий случай, потому как никогда не предугадаешь, где рванёт.

Чуда не случилось. Рвануло в его собственном дворе, взрыв оглушил мужика, бросил вниз по ступеням, к мешкам с картошкой и буряком (дверь-то он прикрыть за собой уже не успел). Хорошо хоть, жены дома не было, уехала к родным. Отлежался он немного на ледяных ступенях, надышался гнилью овощей, выбирался на свет божий на четвереньках, дрожащими пальцами ощупывая обледенелые камни…

Увидев то, что осталось от любимого пса, долго и безутешно плакал, винил себя в смерти, не мог простить, что не спас… А как спасёшь, когда у тебя есть всего три секунды?

После этого случая Мария и решила: как ни жаль ей Альму, но щенка она всё-таки заберёт!

В последние дни Альма всё чаще стала уходить в поисках еды, у неё появились ухажёры, личная жизнь. А малыш подолгу оставался один, и женщина тревожилась, что он может замёрзнуть.

Наступил вечер перед Рождеством. Чтобы пробраться к туалету, ей пришлось чуть ли не тоннель прорыть в снегу. Щенка нигде не было видно. Он не показался из ямы, не выполз из туалета.

– Рэм! – звала она, перекрикивая завывания ветра. – Рэм, где ты?

Обошла вокруг туалета, стала подниматься на холм. И вдруг услышала лёгкое, почти неслышное за метелью повизгивание. Бедный щеночек провалился в сугроб и не мог из него выбраться, сил не хватало. Снег набился ей в сапоги, в карманы полушубка, даже волосы, выбившиеся из-под шапки, были в снегу, но она пробиралась к нему, яростно вминая снег и прокладывая себе дорожку…

Когда они с Рэмом были уже у самых своих дверей, откудато появилась Альма, догнала их, встала передними лапами ей на грудь, обнюхала Рэма, убедившись, что он жив-здоров, а потом развернулась и стала уходить. Один раз обернулась, словно попрощалась с сыном…

Рэм живёт с Марией. Он подрос и ещё больше напоминает волчонка. А Альма по-прежнему одна, наверное, свобода для неё дороже всего. Пару раз она приходила к ним, спала с сыном в кресле, а потом ушла. Насовсем.

Много горя видеть довелось людям за последние годы. И переживать. Но когда Мария думает о войне, то почему-то сразу вспоминает растерзанное собачье тельце, на цепи, с неснятым ошейником, разбросанное по кровавому снегу. Да видит одинокого, неприкаянного щеночка на холме, выглядывающего человека… И этот проклятый деревянный туалет, кривой, шаткий, как вся наша прифронтовая жизнь, не нужный никому, кроме одинокой, брошенной людьми собаки…

Расстрелянная Терема
Рассказ

В среду на первом уроке школу облетела шокирующая новость: в шесть часов утра к дому учительницы химии подкатили «опель» и микроавтобус. Из автобуса выскочили несколько военных, в балаклавах, с автоматами, и побежали во двор, следом направились трое в штатском из автомобиля. Учительницу с какой-то тряпкой на голове вывели на улицу, затолкали в автомобиль и увезли. Ошеломлённый муж арестованной остался стоять у раскрытых настежь ворот.

«За что?» – этот вопрос витал в стенах школы целый день. Задавать его громко никто не решался, произносилось всё шёпотом и в небольших группках, где доверяли друг другу.

В девятый класс новость принёс Евсеев Никита.

– Слышал? – толкнул локтем Сергея и шлёпнулся на свободное рядом с ним место. – Химичку нашу замели. Сепаратистка.

Сергей, ещё не совсем проснувшийся, только хмыкнул: мол, шутку оценил. Учительница химии хоть и вредная, чересчур строгая, но ему ставила десять баллов и на то, что он учительский сын, плевать хотела. Учишь – получай!

– Так ей и надо, гадине, – продолжал гнуть своё Никита. – Всё ко мне цеплялась, двойки ставила, ещё и зудит: «Ты можешь учиться лучше, у тебя память прекрасная». Если она такая прекрасная, то какого ж ты хрена мне двойки ставишь?

Сообразив наконец, что Никита не шутит, Сергей спросил:

– А ты откуда это знаешь?

Никита неопределённо повёл плечами, ничего не ответив и не объяснив, всё продолжал смаковать новость:

– Говорят, она корректировщица, сведения передавала.

Тут уж Сергей откровенно заржал, чем разбудил сидевшего за столом историка.

– Что там у вас такое? – Очки Дмитрия Петровича грозно скользнули до самого кончика носа. – Евсеев, сядь на своё место!

Никита нехотя поднялся и пошагал к своему стулу, как раз за спиной Сергея, уже оттуда продолжал комментировать:

– Я знаю, раз говорю. Дочка у неё живёт в этой Дэнэре, через неё она и сообщала. И вообще, разве ты не помнишь, что она на русском уроки вела? А должна была – на украинском…

– Ты тоже по-русски говоришь, так что, и ты сепаратист?

Никита тут же ткнул товарища кулаком в спину. И, словно в подтверждение того, что это для него оскорбление, водрузил поверх рубашки вытянутый из-за пазухи кулончик в форме трезубца. «Ещё один ярый патриёт», – подумал Сергей.

К разговору мальчишек какое-то время прислушивалась Ирка Турянская, сидящая в соседнем ряду. Воспользовавшись тем, что историк повернулся спиной и искал на карте только ему интересную реку, Ирина подскочила к мальчишкам и добавила свою порцию слухов:

– Она пенсионерка, на её место давно уже молодые метят. Вот кто-то и постарался, написали или позвонили – и всё, место свободно.

* * *

Уже второй день об учительнице ничего не слышно, домой она не возвращалась, телефон её отключён. Всполошившиеся коллеги даже пытались связаться с её мужем, расспросить его, где же Ирина Романовна. Он-то должен знать! Но оказалось, что он тоже ничего не знает, увезли – и с концами. Пропал человек. Враги откровенно радовались, а считавшиеся друзьями старались остаться в стороне, словно ничего и не случилось.

Радовался почему-то и Никита, сказал Ирке со злостью:

– Пугала нас экзаменами, говорила: «Плохо будете учиться – не сдадите». А вот теперь тебе! – И, растянув в ухмылке тонкогубый рот, он победно, почти под нос девчонке выставил пятерню с поднятым средним пальцем.

Покрутив пальцем у виска, Ирка убралась восвояси, а мальчишки продолжили играть в карты.

Сергей, как обычно, слушал друга молча, хотя в нём уже начинал закипать протест. Мысли Сергея неожиданно выразил Данил Коваленко:

– А мне её жалко. Сколько ей лет? Шестьдесят?

– Больше, – ответил Радик. – Шестьдесят три, как моей бабушке.

– Какая же она преступница? И что такого могла сделать? Я понимаю ещё, если парень, если молодой, а то – шестьдесят три! Бандюков не ловят, у нас вон на плотине два дома отдыха раскурочили, всё выдрали да вывезли. Даже катамаран на прицеп погрузили и спёрли. И ничего! Потому что там Правый сектор орудовал, их они не тронут. А тут учительница, пенсионерка, взвод с автоматчиками прислали. Дурдом! Смешно просто…

Сергей возмутился:

– Ничего себе смешно! Человека забрали, и никто не знает, где она. Мама говорит…

– Хватит ныть! – перебил Никита. – Нашли кого жалеть. Пошли уже на урок, пока классная не припёрлась…

Карты спрятали под подоконником в подвале, где обычно играли на переменах, и поплелись на последний, седьмой, урок. Сергей ничего не сказал ребятам, но в голове его уже зрел план…

* * *

На следующий день директор школы, сидя в кабинете, занимался годовым отчётом, то и дело вызывая к себе то секретаря, то завуча, то учителей, когда дверь кабинета отворилась и без всякого стука вошёл девятиклассник Сергей Хоченков.

– Чего тебе? – не глядя, бросил в его сторону директор.

Парень достал из-за спины какую-то бумажку и положил перед директором на стол.

– Вот, возьмите, почитайте. Мы хотим передать это куда надо…

– Куда надо? – повторил машинально директор за ним, не отрываясь от своих документов.

– Я не знаю куда… В службу безопасности, наверное, или в эту… как её… администрацию военную…

– Ку-да? – Директор, забыв про отчёт, уставился на мальчишку, потом перевёл взгляд на листок и начал читать: «Мы, ученики… м-м-м… школы просим отпустить нашу учительницу Ирину Романовну Чалую, так как она ни в чём не виновата. Можем поручиться за неё». – Та-а-ак, – протянул директор, думая о чём-то, отложил листок, внимательно, пристально взглянул на Сергея поверх очков в дорогой оправе. – И кто всё это придумал?

– Я, – твёрдо ответил Сергей, глядя не на директора, а куда-то в сторону.

– А кто подсказал?

– Никто. Я сам. Ребята подписали. Там восемнадцать человек, можем ещё больше, надо только поговорить…

– А ты вообще соображаешь, куда сунулся? – Забыв о том, что кричать ни в коем случае нельзя, не дай бог кто подслушает под дверью, он всё же сорвался на крик. – И чем это всё может грозить тебе, мне? Ты… ты понимаешь, в какое время мы живём? Да если это всё пойдёт, – директор потряс в воздухе листком с подписями, – от тебя мокрого места не останется! У тебя мать – учительница! Ты о ней подумал? Хочешь и её работы лишить? Или чтобы и за ней вот так приехали?!

– Но ведь это же ошибка! – не сдавался Сергей. – Вы же не думаете, что там что-то серьёзное. Она ведь нас учила! И маму мою она тоже учила. Вы всегда хвалили её, говорили, что она хороший учитель. А теперь что? Вы учите нас одному, а сами поступаете наоборот?! Ведь так нельзя, кто-то же должен за неё заступиться!

Ничего не добившись от Сергея, директор вызвал в кабинет его мать, Наталью Николаевну, учительницу английского.

– Вы вообще в курсе, чем занимается ваш сын?

Наталья Николаевна оказалась не в курсе, сын с нею не советовался. И вообще последние два года его не узнать: стал вдруг слишком самостоятельным, несговорчивым, на всё у него своё мнение. Узнав от директора подробности, Наталья Николаевна и растерялась, и испугалась, чего-чего, но такого от сына она не ожидала. Директор, конечно, в её неведение не поверил и попробовал припугнуть:

– Вы же понимаете, что просто так у нас людей не арестовывают, значит, есть за что. А тут тебе письмо, да ещё от детей: мол, не доверяем власти. Чем всё это обернётся? Кто поверит, что мы тут ни при чём, что это не наша инициатива, подумают, что детьми только прикрываемся. Что будет с вашим сыном? Поговорите с ним, объясните, убедите, прикажите наконец, пусть оставит свои глупые затеи. Мне всего год остался до пенсии, я ещё доработать хочу и поработать потом, если получится, а не сесть в тюрьму по милости вашего сына. Да и вам там, – он показал пальцем вверх, – напомнят, какого сына вы воспитали. Милочка, дорогая Наташа, поговорите с Серёжей, он должен понять…

* * *

Разговор с сыном Наталья Николаевна долго оттягивала, не знала, как и подступиться, какой тон взять. Серёжа может просто встать и уйти, даже отвечать не станет. Изменился он очень, повзрослел. Всегда был маминым сыночком, она в школу – и он за нею хвостом, драться не умел, за себя постоять не мог, каждая девчонка в классе его обижала, помыкали им, а тут – на́ тебе! Такую кашу заварил! И когда же он успел так измениться?

Но начинать разговор всё равно надо. Она дождалась, пока он выучил уроки и уселся за компьютер, присела рядом в кресло, погладила сына по затылку, он слегка поёжился.

– Серёж, – начала издалека, – скоро лето, каникулы. Куда отдыхать поедем?

– Мне всё равно. Хорошо бы к морю. А можно и к бабушке, в Гадяч.

– Я с директором сегодня говорила…

Серёжа сразу всё понял:

– Мама, можешь не продолжать, я не изменю своего решения. И ребята – со мной.

– Сынок, неужели ты действительно веришь, что вашим письмом можно что-то изменить? Веришь, что её отпустят, если вы попросите? Это не поможет, Серёжа…

– Пусть! – Сергей начинал горячиться. Утром директор, теперь мама. – Пусть не поможет! Но я буду знать, что я не сволочь, не остался в стороне, а что-то делал, пытался делать…

– Серёжа…

– Не надо, мама, я знаю, что ты хочешь сказать. И знаю, что ты чувствуешь. Но это мой выбор, понимаешь? Ты пойми меня: я не смогу жить дальше, зная, что мог что-то сделать и не сделал. Второй раз я уже не смогу!

Мать вздохнула и отступила. Она поняла, что хотел сказать её сын. Вот она и всплыла, та, как ей казалось, уже забытая история с Вадимом. Сын ни разу с тех пор не вспоминал о ней, казалось, рана зажила, как заросла травой и Терема… Ан нет, не зажила рана, дала о себе знать…

* * *

Случилось это в мае две тысячи пятнадцатого. Летние каникулы были не за горами, дома усидеть трудно, почти невозможно. Малыши давно уже купались в ставке за селом, ребята постарше ловили рыбу, раков. Рыбы там сколько хочешь, сама на крючок просится. Сергей же собирался с Никитой в Терему, оставалось только забежать за Вадимом. Раньше они в Тереме в войнушку играли, среди удобно разбросанных плит, скифских курганов, подступающих к старой урановой шахте. Взрослые эти места обходили стороной: радиация, шахту ведь и не закрыли совсем, а просто залили водой. Ребятам же Терема как Counter-Strike: и живописна, и разгуляться есть где.

Мальчишки зашли за Вадимом, тот был дома, но мама ему строго-настрого приказала из дома ни ногой. А как тут усидишь, когда Сергей и Никита припёрлись с утра? У Никиты с собой самопал, хотели испробовать своё оружие, уж там-то выстрелов не будет слышно никому. Не выдержал Вадик, натянул свою любимую бейсболку, додумался в рюкзак холодного кваса сунуть, ещё прихватил кусок хлеба с салом.

Что же это такое – Терема? Это заброшенные базы, где раньше колхоз держал лошадей и коров, а вокруг – разнотравье, чего только нет: и зверобой, и душица, и синие головки шалфея, и ромашковые поляны, и алые островки мака. А какие там грибы! По весне – сморчки, а с летними дождями – синеножки, огромные. Несколько штук набрал – и пакетик полон. Речка бежит бесшумно, почти не видна за камышами, но рыбы в реке столько, что вода серебрится от её чешуи. Среди полян возвышаются небольшие скалы, скифские холмы, и ковыль волнуется на курганах, и чертополох пролетает мимо, так и хочется побежать за ним! А вечером, когда солнце утопает в реке, можно сесть на лугу, заслушаться птицами и забыть, куда и зачем ты шёл…

Увы, теперь же Терема другая, не столь приветлива. Она была нейтральной полосой, не принадлежала ни этим, ни тем, диверсионные группы её обходили, мин не ставили, там вся местность на километры просматривается.

Ползая вокруг плит, представляя себя то сепарами, то нациками (так обычно зовут бойцов Национальной гвардии), мальчишки наткнулись на груду осколков. Точнее, напоролись. Сергей, отползая к реке, почувствовал, как что-то больно обожгло бедро. Осколок оказался большим, довольно тяжёлым, с неровными, рваными краями, не дающими взять его в руки и хорошенько рассмотреть. Осколками снарядов мальчишек не удивишь, много их валяется на улицах села, но таких больших и необычных они ещё не видели. Один из них, поменьше, Вадим запихнул в рюкзак, «на память», как объяснил.

– Ничего себе осколочек! – восхищённо рассматривал Сергей находку. – Это ж какие должны быть снаряды? Такой бабахнет – так бабахнет.

– А кто ж тут стреляет? – Вадим начал озираться, но не увидел ни «саушек», ни другой арты поблизости. – А вдруг и в нас сейчас пальнут?

– Не гони! – Никита презрительно оглядел Вадика. – Кому ты нужен, чтобы в тебя стреляли?

– А вдруг, – упорствовал Вадик. – Вдруг за нами уже наблюдают?

Никто, конечно, за ними не наблюдал, и они опять увлеклись игрой.

На этот раз сепаром был Вадик. Ему дали три минуты, чтобы он спрятался, или «окопался», как выражался Никита. Торопясь и слегка прихрамывая (натёр-таки ногу в старом кеде), Вадим направился к двум плитам, что поодаль опирались друг на друга. Старые, облупленные, с кусками торчащих в разные стороны железных стержней, они были идеальным местом для «схованки»: неприступные, только щуплый Вадик мог протиснуться между ними. Что он и сделал, пробрался в самую середину и затаился в ожидании приближающегося врага. Врагом сейчас был Никита, он шёл в его сторону и громко предупреждал:

– Иду с самопалом. Если найду, открываю огонь на поражение!

Крадучись и осторожно прислушиваясь к каждому шороху, Никита обыскал всю поляну, осмотрел одну за другой все плиты, заглянул даже в заброшенный колодец шахты, но Вадика не обнаружил. Сергей искал Вадима в другой стороне, у верб, но также безуспешно. «Сепар» словно сквозь землю провалился.

– Вот куда его понесло? – недовольно бубнил Никита. – Охота лазить, ноги ломать. Эй, ты! – крикнул он. – Выходи! Мы знаем, где ты!

Вадик не отозвался, но не успел ещё Никита договорить, как внезапно раздался страшный треск, потом вырос столб серой пыли, и на глазах у мальчишек две поддерживающие друг друга плиты, как две руки, легли одна на другую и замерли. Когда мальчишки подбежали к рухнувшим плитам, первое, что они увидели, – откатившуюся в сторону бейсболку Вадика, красную с белой полосой на козырьке. Из-под завала не спеша, точно не решаясь показаться, выбегала тонкая красная струйка…

– Вадька, – прошептал Сергей, оглянулся на Никиту, с ужасом отступил назад, подальше от плит, а потом словно что-то рвануло его и бросило к обвалу. – Вадим! – кричал он. – Вадим!

Никита остался стоять, молчал, что-то обдумывая, на что-то решаясь. Он не плакал, не кричал, не приближался к страшному месту, он только произнёс одну фразу, которую Сергей даже не услышал, сказал едва слышно, как бы разговаривая сам с собой:

– Вот и ещё одним сепаром стало меньше…

Потом он подошёл к Сергею и тихо, но твёрдо произнёс:

– Ему уже не поможешь. Он умер. А вот что нам делать? Говорить, что мы тут были, нельзя. Его родители не знают, что он с нами. И ты молчи. Если спросят, не видели ли мы его, скажем: не видели. И всё. Никто ничего не узнает.

Сергей обернулся, глянул на Никиту как на сумасшедшего. Неужели он и вправду может так поступить? Но Никита всё говорил и говорил, слова его начинали доходить до сознания Сергея. Их могут посадить. Никто не станет разбираться, как он оказался под завалом, всё свалят на них. А у Никиты уже были проблемы с милицией, больше он не хочет. Да и ему, Сергею, они не нужны. Поэтому единственным выходом остаётся молчание.

Сергей не понимал, как Никите удалось убедить его уйти оттуда, из Теремы, оставив всё как есть.

Но одно дело – уйти, а другое – забыть. Забыть не получалось. Память то и дело подбрасывала то злополучную бейсболку на траве, то оставшийся там, на поляне, рюкзак с любовно сбережённым осколком…

Вот уже и мама пришла с работы, спросила, завтракал ли он, заторопилась в магазин. Сергей сидел, забившись в угол дивана, не отвечая на вопросы, глядя в одну точку, его нервно стиснутые руки дрожали. Мама почувствовала что-то неладное, присела рядом, коснулась рукой его плеча, заглянула в глаза… Ничего спросить не успела, слёзы словно прорвали невидимую преграду и потекли, потекли…

В окно кто-то постучал, бабушка вышла, но тут же вернулась и спросила у Сергея:

– Серёж, Вадик к нам не заходил? Там его мама спрашивает.

…К Тереме не шли, а бежали, ехали на велосипедах, машинами.

Оказалось, что Вадим умер не сразу, он ещё долго дышал.

Мама тогда, как ни старалась, так и не смогла убедить сына в том, что он не виноват, что просто так случилось, плиты упали, потому что Терема стала местом пристрелки, мишенью на учениях. Там всё уже было пристреляно и расстреляно. А на месте Вадика мог оказаться и он…

С тех пор прошло почти два года. История та, казалось, забылась. Сергей вырос и никогда о ней не вспоминал. И вдруг эта фраза: «Я не смогу пережить это второй раз»…

* * *

Письмо школьники отправили. Подписались под ним двадцать девять учеников и четыре учителя. Из девятого класса не захотел подписываться только Никита Евсеев. Неизвестно, дошло ли письмо и стало ли одной из причин последующих событий, но учительница химии вернулась домой. За несколько дней она поседела, постарела, потом ещё полгода лечилась у психиатра. На работу в школу учительница не вернулась. Мало с кем она делилась воспоминаниями, но один из говоривших с нею пересказал в учительской вот такой коротенький диалог:

– Что это было? Донос?

– Донос.

– И вы знаете, кто это сделал?

– Знаю. Мне сказали в первый же день.

– Почему они вам сказали?

– Наверное, думали, что я оттуда уже не выйду…

– Но вас отпустили.

– У них ничего не было против меня, кроме диктофонной записи урока в девятом классе, остальное – слухи и домыслы. Спасибо всем, кто от меня не отказался…

В тот момент, когда шёл разговор, в учительскую заглянул Сергей, ему надо было поставить классный журнал. Услышав начало рассказа, Сергей неожиданно для себя притормозил, не стал до конца открывать двери учительской, просто стоял и слушал. Упоминание о записи урока в их классе его ошеломило. Кто это мог сделать из его одноклассников? И тут ответ стал очевидным – Никита. Кто так радовался аресту? Он. Кто первым сообщил новость, о которой никто ещё не знал? Тоже он. Неужели это самая обычная месть за то, что двойки ему ставила? Остальные же тоже ставили, не одна она… А сколько раз он упоминал о том, что там, на той стороне, живёт дочка химички?! Множество раз!

Подошедший Дмитрий Петрович уже какое-то время наблюдал за Сергеем у двери, наконец решил его окликнуть:

– Хоченков, ты что, подслушиваешь? Тебя так интересуют разговоры учителей?

– Что вы, я просто принёс журнал и постеснялся заходить, стою вот, жду…

– Чего ждёшь? Что получишь в лоб дверью? Давай свой журнал, я поставлю.

Никиту Сергей отыскал на заднем дворе, где тот отбирал у малышей монетки. Подошёл и сразу, без вступления, спросил, глядя в глаза другу:

– Зачем ты это сделал?

– Не хватает у меня полтинника на хот-дог, вот со мной и делятся…

– Я не про это. Я про химичку. Чем она тебе мешала?

К его удивлению, Никита не стал отпираться, только нехорошо усмехнулся и ответил, словно выплюнул:

– Надоела она. Всем, не только мне. На пенсию ей пора. Вот я и помог.

– А если бы её посадили или она умерла?

Никита молчал, разглядывая ещё вчерашнего друга, и трудно было понять, о чём он думает. Говорят, глаза – зеркало души. Эти же глаза ничего не выражали: ни злобы, ни доброты, ни жалости, ни ненависти. Обычные пустые глаза. Даже красивые, но пустые…

Наконец Никита ответил, но совсем не то, чего ожидал от него Сергей:

– Да, не химичку надо было толкануть, а твою мамашу. Все вы тут сепаратисты!

Сергей не помнил, как ударил, вроде даже и не замахивался, но Никита отлетел назад, споткнулся и упал на четвереньки. Тут же рассыпался по всему заднему двору детский смех, малыши заливались и никак не могли остановиться.

На следующей перемене Сергей стоял уже в кабинете директора. Никита донёс или кто ещё, он не знал, но Евгений Иванович, теребя на носу свои очки, всё говорил и говорил, какой плохой Сергей, как он не умеет ладить с одноклассниками, как он позорит школу и прочее, и прочее.

Из школы его, конечно, не выгнали, он сам в последний учебный день пошёл к завучу и забрал документы. Маме заявил, что будет поступать в колледж. На её вопрос: «В какой?» – пожал плечами и ответил: «Не всё ли равно?»

* * *

Живёт сегодня Терема своей особой жизнью. Вроде бы всё по-прежнему: бродят большие жирные фазаны среди волнистых кустов; лиса-мама выводит на первую охоту огненно-рыжих детёнышей, отпугивая лаем любопытных; всё так же катится солнце, разрисовывая в алые тона скалы, и так же носятся стрекозы с одного берега реки на другой… Нет здесь только людей, забыли они сюда дорогу. Словно и вправду расстреляли её, Терему…

Так думал Сергей, впервые за два года пришедший сюда. С того майского дня он не мог даже представить, что здесь окажется. Каждая тропка, каждый камушек знакомы и дороги ему. И даже эти плиты, всё так же лежащие там, где они обрушились. Странно, но чувство тоскливой вины почемуто не приходило, была только грусть, светлая, тревожная. «Наверное, Вадим простил меня», – подумал он. Иначе не смог бы он вот так сидеть у этого места и говорить с тем, кого он здесь когда-то оставил.

Солнце было как раз в зените. Оно по-доброму застыло над головой Сергея, освободив его от пляшущих теней. Теперь всё будет зависеть только от него. А Терема… Терема его отпускает, не весь же век жить ему одной ею…

Чёрно-серая зебра войны
Рассказ

Шестой месяц войны, а кажется, что уже лет пять прошло.

Прежняя жизнь осталась там, в прошлом. Нынешняя же – как наваждение, фантом. Всё, что было обыденностью, привычкой, стало воспоминанием.

Я забыла, что такое горячий завтрак, полная воды ванна, маникюр, рейсовый автобус, обновка, долгожданный конец рабочего дня, получка, звонок любимого человека… А комфорт? Что такое сегодня комфорт? Разве могла я представить раньше, что комфортом для современной женщины станут тёплые носки в сапогах, большая восковая свеча с коробком спичек, град, бьющий по родной улице не в три ночи, а в девять утра? Но сегодня именно это мой комфорт, о котором я только мечтаю…

Я живу в селе с мамой, из хозяйства у нас только собака да мамины клумбы с цветами. Маме восемьдесят. Она плохо видит, давление скачет, не спит ночами, лежит на диване в прихожей (единственная жилая комната без окон), лежит всю ночь в тёплой куртке, шапке с ушами и ботинках, прислушиваясь к каждому звуку и спрашивая: «Стреляют?»

Раньше через село пролегало три автобусных маршрута, в любое время можно было добраться в Донецк, Мариуполь, куда угодно, тем более что железная дорога от нас недалеко. Сейчас же по области движения поездов нет, а из автобусов остался один рейс, в семь утра, в райцентр, да и то не каждый день. Скорая помощь вообще отказывается к нам выезжать: через блокпосты прорываться трудно. Врач амбулатории ушёл на пенсию, медсёстры тоже с семьями разъехались. И машину амбулаторную отобрала районная администрация, посчитав, что нам уже ничего не нужно. Болеть сейчас нельзя. Как и умирать. Очень дорого это и хлопотно. Вокруг кладбища армейцы устроили свой укрепрайон, или военный городок: нарыли окопов, настроили блиндажей, укрепили всё бетонными плитами, блокпост поставили как раз на дороге у кладбища, а поля вокруг заминировали.

Из нескольких сельских магазинов остался один. Остальные распродали последнее и уехали за границу. Хлеб привозят не каждый день, крупу, муку давно разобрали по домам. Все понимают, что грядущий год будет голодным.

Село наше обычно очень красивое, зелёное, с широкими улицами, опоясанными высокими тополями и акациями, с огромной плотиной в два рукава (озером, раскинувшимся между тремя сёлами), с неторопливой рекой и огромной каменистой кручей, где в давние времена жили скифы. Взберёшься на эту скалу – и видно окрест всю панораму на десятки километров. Обычно там ветер гуляет, шумят ковыль и чабрец, синеют полянки цветущего шалфея да взлетают в небо хищные птицы, вспугнутые редкими прохожими.

Сейчас же село совсем иное: мрачное, серое, неприветливо-враждебное. Улицы, как только солнышко проглянет из-за скалы, потекут грязевыми потоками. Грязь, натянутая на асфальт гусеницами, становится серо-чёрной, маслянистой, вызывающей… Магазин кто-то ночью ограбил, выбив стекло, вынесли всю водку и коньяк, что ещё оставались. Перед этим сшибли железобетонный столб напротив магазина, чтобы не светил и не мешал воровать, а столб скукожился, переломился, оскалившись металлическими прутьями, но не упал, а завалился на дерево, не желая гаснуть. Так и горит стойкий столб, развалившись на подставившем свои плечи дереве.

Школа пустует. Не слышно задорных детских голосов, не мелькают в липовой аллее пёстрые детские рюкзаки, не бегают раздетые ребята в соседний ларёк за свежими булочками. Нет ни ребят сейчас, ни булочек. Из полторы сотни учеников в селе осталось человек двадцать, в основном это те, кому некуда, не к кому и не на что ехать. Остальные же разлетелись по городам и странам. И соберутся ли опять, никто не знает.

Опустело село. Опустилось куда-то в серый, беспросветный мрак. Опостылело.

Утром, с восходом солнца, открываются дали, но всё вокруг как в дымке, нет ясных очертаний. Днём солнце взойдёт повыше, приветливо всё подбодрит, но всё равно не схлынет эта размытость, неопределённость, щадящая дымка времени. Но вот и вечер тут как тут. Солнце скатывается туда, где как раз стоят артиллерийские орудия. И заревом полыхают холмы на западе, с которых ежедневно стреляют по соседнему городку. И до них всего семь километров. Раньше мы ездили туда и ходили пешком, там живут дети, родители, друзья каждого из нас. Сегодня для нас туда дороги нет. Вся дорога заминирована. И поля вокруг неё – тоже. Разве что птица пролетит вдоль этой серой асфальтированной дороги или проскочит дикий зверь. На растяжках часто подрываются в полях зайцы, лисы: одинокие взрывы то и дело слышны каждую ночь. А мы… уже третий месяц не видели ни дороги, ни людей, ни транспорта. Мёртвая серая зона…

Но вот солнце село, успокоилось, как безымянный украинский солдат, и жизнь в селе остановилась. Остановилась потому, что с заходом солнца на улицу уже не выйдешь. Комендантского часа вроде бы нет, но по улицам ползают броневики, из макушки которых целятся в тебя пулемёты да блестят глаза в прорезях балаклавы. Попадётся тебе такой броневик – и не знаешь, куда прятаться. Мурашки по коже от равнодушно-пристального взора глаз и ствола. Так и ждёшь, что выстрелит сейчас – и нет тебя! Кому твоя жизнь ценна? Разве что тебе самому.

Снова перестрелка. С первыми залпами града люди подхватываются и лихорадочно мечутся по дому, одеваясь и собирая ценные для себя вещи. Кто-то спешит в подвал, кто-то забивается в глухие комнаты, прячется в туалет, ванную комнату. Есть и такие, кто остаётся лежать в кровати, натягивая по самую макушку одеяло и обречённо прислушиваясь к неритмичному буханью сердца. К этим махнувшим рукой на свою жизнь людям отношусь и я. «Будь что будет!» – думаю с горечью и надеждой. Но остаться в кровати удаётся всё же редко, потому что мама, собравшаяся в сорок пять армейских секунд, уже на пороге моей спальни с фонариком, сумкой и подъёмным сигналом зовёт:

– Вставай! Пойдём в подвал!

Если я не вскакиваю тут же и не выполняю её приказания, она в истерике начинает кричать и плакать, обвиняя меня в чёрствости и бездушии. Я сдаюсь и тоже начинаю собираться.

Спускаемся в подвал. Там уже соседи. Кто-то со страхом прислушивается к урчанию работающей установки «Град», кто-то пытается шутить и даже пить чай с печеньем. О мои ноги трётся кот Фунтик, тоже поднятый хозяйкой по тревоге и прибежавший в подвал вслед за своими. На столе горит свеча, вытягивая из мрака лик Спасителя, маминой иконы. Без веры и Бога это и не подвал вовсе!

И так каждый день, уже шестой месяц.

Дважды я попадала под мины. Звук летящей мины я теперь не спутаю ни с каким иным. Я как раз стояла во дворе, когда невдалеке за моей спиной раздался хлопок, потом – протяжный свист, что-то зловеще нависло надо мной. Мне показалось, что это летит птица: огромная, тяжёлая, с трудом машущая крыльями. Я подняла голову и увидела, как высокий старый клён справа от меня задрожал, встрепенувшись сучковатыми ветвями. Секунду спустя впереди меня вырос огненный столб в парке, огненное зарево тут же сменилось столбом чёрного дыма. Что-то пронзительно завизжало в воздухе. Это ожили осколки, рванувшиеся на поиски своих жертв. Мне повезло, что мина приземлилась в парке, а не на открытой спортивной площадке передо мной. Тогда бы я непременно получила свою порцию смертоносного металла. А так осколки достались забору директора школы, окнам врача и его машине, стоявшей у открытого гаража. Пострадали и деревья.

Смерть пролетела мимо меня, напомнив о бренности жизни. Я не набожна, но машинально перекрестилась.

Вторая посягнувшая на мою жизнь мина поймала меня в саду, когда я кормила пса. На этот раз она подобралась ко мне ещё ближе, её звук я узнала сразу и, бросив миску с собачьей едой, упала на снег. Пёс опешил. Он, наверное, подумал, что я умерла, потому что подскочил и хотел меня облизать, но тут раздался взрыв – и Чарлик сам оказался на снегу рядом со мной.

Самое удивительное – что мины эти прилетали не оттуда, откуда должны были вроде бы прилететь, а били в спину от так называемых «своих», украинских солдат, называющих себя нашими защитниками…

Наталья Альтаир

Настоящее имя – Наталья Власова. Проживает в Краснодаре. Много лет работала врачом – анестезиологом-реаниматологом, в том числе в течение семи лет – в качестве заведующего отделением реанимации в Больнице скорой медицинской помощи Краснодара.

Имеет странички https://stihi.ru/avtor/mismay и https:// proza.ru/avtor/mismay под псевдонимом Наталья Альтаир.

Публиковалась в альманахе «Золотая строфа» (2010). Автор аудиокниги «Альтаир» (издательство «Равновесие», Москва).

Номинант премии «Поэт года – 2021».

Член Российского союза писателей и Интернационального Союза писателей.

Ад
Фрагмент романа «У Ангела должны быть крылья»

Сергей. Плохо… Очень плохо… Больно… Жарко… Душно… Нечем дышать… Темно. Какие-то силуэты. Полупрозрачные. Как тени. Очень много. Очень тесно. Тысячи? Миллионы? Близко друг к другу. Упакованы. Утрамбованы. Как шпроты в консервной банке. Повернуться невозможно. Всё время натыкаешься на чью-то тень. Прикосновение противно. Как будто касаешься мертвеца. И я такой же. Как они. Один среди них. Мертвец. Где Маша? Маша… Маша… Я так хотел тебя сберечь. Я так хотел тебя спасти. Здесь, на войне. В Аду. В огне. От пуль, от бед, закрыть собой. Любой ценой. Любой ценой… Тебя спасти и сохранить. Реальность как-то изменить. В других мирах. Чтобы ты осталась навсегда. На веки вечные. В веках. Я так хотел тебя сберечь. Любым способом. Придумать что-то. Отправить тебя в Моздок. Вертолётом. Вместе с ранеными. Я звонил. Договорился. Они согласились. Ты отказалась. «Я здесь нужна». Конечно, нужна. Ещё бы. Профессионал высочайшего уровня. Нужно было настоять. Уговорить. Упросить. Умолять. Упасть на колени. А я… Я в глубине души обрадовался. Что смогу и дальше видеть тебя. Слышать твой голос. Знать, что ты рядом, что ты есть. Я был даже рад, что ты осталась. Эгоист чёртов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.