# Баллада о Луне, Суде и Доме

Николас Дример

Самолёт, в котором когда-то спаслись остатки человечества, где история нашей планеты – лишь миф; Попытка собрать разбитое зеркало или путешествие по изнанке мира? И что собой представляет великий суд? Возможно, здесь найдутся ответы. Но, как бы там ни было, путешествие по иной стороне мироздания гарантировано.

© Николас Дример, 2024

ISBN 978-5-0064-4369-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## «ЗВЁЗДНАЯ ПЫЛЬ». «Falling Stars»

> «Мы, друзья, перелётные птицы,

> Только быт наш одним нехорош…»

Серый, как мораль, шарик, видимо, пытаясь спрятаться от самого себя, или хотя бы от стыда, растворялся в багровой крови открытой раны солнца, медленно погружавшегося в пульсирующую от боли рябь большого синеватого зеркала, то ли пытаясь погрузиться, как под одеяло, то ли просто утонуть.

В лицо врезалось столько острых холодных игл, готовых, казалось, содрать заживо кожу, что ему приходилось прикладывать много усилий для того, чтобы просто открыть залитые неуёмными слезами глаза. Поэтому он прищурился и увидел где-то снизу отпечатки призрачных созданий, что раньше просто пугали пассажиров, угрожая, или изучая, а сейчас были единственными соседями, пусть и странными, постоянно меняющимися в зависимости от того, куда подует ветер, но, всё же, единственными, кто мог бы услышать его испуганный крик.

Нырнув под кожу разорванной раны заката, маленький серый шарик исчез, словно серебряный жук – скарабей, а вместе с этим, теперь уже паразитом, частью которого ему пришлось быть, исчезла и последняя надежда на нормальную жизнь – так, как раньше, уже никогда не будет, а будут лишь обломки прошлого, царапающие мозг – вырви их, и всё зальёт кровью и гноем, а оставь – что ж, готовься к постоянно ноющей фантомной боли, мешающей даже просто думать, вспыхивающей силой тысячи молний от любого неосторожного движения. Или просто подожди – в конце концов, есть вероятность, что как-то само собой исчезнет. Но часто бывает так, что быстрее исчезаешь ты сам.

На самом деле, он не знал, как описать это странное состояние – всё, что было сверху, теперь отдалялось, а то, что снизу – наоборот, приближалось, пугая неизвестным, а от того – жутким сиянием невиданных ранее явлений. И, конечно, те призрачные соседи – один из них врезался в него, но, не сказав ни слова, просто растаял, как тают сосульки, стоит тебе сорвать одну, чтоб изучить, или просто рассмотреть, капелька за капелькой стекая прозрачным песком сквозь пальцы вместе с верой в то, что есть в этом мире что-то вечное, что-то неподвластное тому закону бытия, который заставляет смотреть на то, как день за днём мёртвая любовь не прекращает умирать. Быть может, в этом и смысл? Ему вспомнился сон о тех бесследно исчезнувших моментах теперь уже прошлой жизни, и снова где-то внутри тихо заиграла та песня, та изуродованная и почти забытая песня о падающих звёздах, группы «The Four Preps».

Его разбудила шумная толпа, часть лапок которой едва не растоптала его – живая очередь, казавшаяся неким единым существом, какой-то человеческой многоножкой, спешила в философскую комнату, с чего начиналось каждое утро той прекрасной жизни, большая часть которой проходила в ожидании своей очереди. Сначала – в уборную, потом – в кафе, дальше – обратно, а там уже и день как-то незаметно пролетел, как те белые полупрозрачные призраки из потустороннего мира, о которых сочиняли сказки всякие иллюминаты – так называли тех, кого забирали в сумасшедший отсек за бред о том, что, дескать, у прекрасного мира, в котором им посчастливилось жить, всё, собственно говоря, далеко не так прекрасно, и даже есть границы. Впрочем… Никто не мог точно сказать, то ли иллюминатов назвали так, потому что они, если верить сплетням сумасшедших, сидят возле иллюминаторов – зеркал, в которых ты мог увидеть свою истинную суть, что бы это ни значило, то ли иллюминаторы прозвали так именно из-за того, что о них рассказывали иллюминаты. Об этом не принято было говорить. Точнее, об этом было принято говорить шёпотом.

Потом ему почему-то вспомнились школьные годы – приятные времена, когда не нужно было спешить занять своё место, а можно было просто сидеть и записывать всё, что передавали откуда-то издалека. О парашютах, например. К сожалению, семья его была не очень богатой, поэтому между ним и учителем всегда было около сотни одноклассников, которые, пересказывая задним слова учителя, могли что-то не услышать, или специально изменить, как в тот раз, когда на уроке истории ему сказали, что когда-то, во времена, когда люди вместо мяса ели кресла. Страшно подумать, в каком виде это и без того искажённое и превращённое в анекдот знание добралось до последних, ближайших к границе между рядами, сидений. Но, в целом, школа ему нравилась, хотя он так и не смог тогда понять, как ему в жизни должны пригодиться те инструкции по пользованию парашютом, учитывая хотя бы то, что тогда официальная наука опровергала любые теории о том, что мы во вселенной не одни.

Уже в университете он узнал, что парашюты были созданы настолько древней цивилизацией, что даже намёков об их применении у нас не осталось, поэтому следующие шесть лет его жизни прошли в попытках разобраться, что и зачем, пока ему, собственно, не выдали один такой предмет – особый, красного цвета. С отличием. А потом он начал работать в сфере науки – изучать историю возникновения парашютов и строить теории по их применению. Это была очень интересная работа, которую ему даже удалось полюбить, что случилось в тот день, когда ему выдали секретный допуск к верхним этажам атмосферы, с которых открывался вид на потусторонний мир – источник призрачных фигур, рассказы о которых пугали его в детстве. Впрочем, оттуда его выгнали за ссору с директором, который во сне носил странное имя, каким-то образом связанное то ли с маской, то ли с материнским лоном.. Как бы там ни было, его обозвали нигилистом за слова о том, что изучение потустороннего мира лишено смысла – что мы покажем потенциальным друзьям по разуму? Островки мусора возле философских комнат? Или, возможно, пойдём дальше и заразим их снегом? Или втянем в свои войны левых и правых за право выставлять температуру салона?

На заводе по производству парашютов для изучения учёными, школьниками, или студентами, он тоже долго не задержался, потому что на фоне отсутствия осознания смысла своей работы – он так и не понял, откуда столько внимания к тому, что не имеет никакого отношения к современной действительности – у него развилась тяжёлая форма депрессии, закончившаяся нервным срывом: как-то, ужиная после смены, запивая прожаренный до золотой корочки окорок черепком красного полусладкого третьей положительной, он задумался, насколько это вообще справедливо – заражать завтраки неизлечимой болезнью, лишь бы иметь возможность отведать молодого, или вовсе детского мяса? С одной стороны это было хорошим решением хотя бы потому, что диетологи все, как один, сошлись на том, что старое мясо покойников усваивается плохо, да и времени на приготовления мало, а единственной пользой от него был концентрат чистого белка в виде опарышей. А ещё из младенцев получались хорошие кремы для омоложения кожи. Ну и, в конце концов, целая отрасль науки крутилась вокруг изучения этого всего – сколько людей останется без работы, если хоть что-то, как вот добавка в пищу смеси для ускорения старения с целью продажи омолаживающих средств, выпадет из уравнения? С другой же стороны где-то на глубине его сознания жила почти вытесненная и забитая до бессознательного состояния мысль о том, что как-то всё это не очень правильно… Не просто же так везде, начиная телевидением и заканчивая открытиями учёных, насмехались над вегетарианцами, которых и побить было стыдно, и даже надо было бить за то, что они питались кусками окружающей среды – кресел, стен и всего такого прочего, подвергая всех остальных опасности и риску прорыва границ с потусторонним миром, руководствуясь сугубо эгоистичными порывами своих жалких гедонистических душонок. Подобное осуждалось ещё сильнее, чем конспирология, которая гласила, будто бы где-то снизу есть какой-то старый мир, где Боги создали их мир, чтобы спастись от «Ядрёной зимы», которая, к тому же, что уж совсем парадоксально и абсурдно, началась из-за уничтожения старого мира огнём… Словом, шизофрения. Но… Почему ему с каждым днём всё больше и больше хочется изучать это всё и верить, что никто на самом деле не собирается знакомиться с призраками потустороннего мира? Что вся космология представляет собой простой способ отмывать билеты? Почему ему теперь не интересно даже слушать о том, что когда-то, если не захватывало, то увлекало, или хотя бы развлекало: об извечной борьбе правых и левых рядов за пульт управления погодой, например?

Вот, к слову, ещё одно противоречие и аргумент против конспирологии – как мудрые Боги, позволившие детям своим управлять погодой, подарив целый мир, могли когда-то уничтожать друг друга какими-то радиоактивными грибами?! Вот именно. Но… Чёрт!

Как я устал от этих вечных и проклятых но. Видимо, поэтому я и решил помочь Вану с его революцией. Потому подстрекал людей на восстание, отрезав ухо и отправив его Канни – владелице ресторана «Бали». Теперь, когда мне уже нечего терять, я могу признаться самому себе, что никогда до этого не чувствовал себя таким счастливым, как в тот момент, когда меня вели в багажный отсек под акомпанемент из рёва разъярённой толпы. Это стоило каждой минуты, проведённой в смирительном чемодане, где я впервые узнал, что такое тишина и смог отдохнуть от тех постоянных рассказов, что мясо особи своего вида лучше усваивается, что в этом священный долг каждого гражданина – прожить жизнь так, чтобы не стыдно было оставить потомкам своё тело, заниматься спортом, покупать порошок из зубов от прыщей, зубную нить из волос, то что Быть частью единого механизма и заботиться о ближнем, затаптывая слабых в очереди, чтобы укрепить и закалить сообщество – есть лучшее благо.. Там у меня и появилась первая мечта – прыгнуть с парашютом. По-настоящему, а не только в мыслях.

«Summer 68»

Ничто так хорошо не помогает научиться ценить жизнь, как осознание возможной смерти. Вот и он, прожив несколько снов в камере хранения, ощутив и прочувствовав полную невозможность двигаться, понял, что не так и плохо стоять в очередях, ходить, или просто дышать. И, если за возможность жить придётся заплатить какими-то суждениями, то, пожалуй, цена справедлива. Он не знал, когда откроется дверца камеры, но пообещал себе стать более толерантным. Возможно, даже поддержать левые ряды, не до конца, впрочем, понимая, чем они отличаются от правых. Казалось, всё просто: одни хотят тёплой свежести, а другие – холодной духоты. Первые выступают за постоянные эксперименты с температурой, а вторые боятся сломать пульт. Были и третьи, которые громким шёпотом заявляли, будто пульт уже давно не работает, но… третьи обычно отправлялись на топливо. Их не любили все, и даже Инструкторы из храмов, которые обычно говорили, что каждый, независимо от поступков, имеет право попасть на Небо к Архитектору, чтоб Оный превратил душу в Лампочку (он даже вспомнил, как в детском саду им объясняли, что слово «Небо» возникло от простой истины о том, что Там – не Борт), при виде третьих делались неумолимыми и заявляли, что их Архитектор не сделает источниками света, а бросит в чёрную бездну, свет поглощающую. Конспирологи, конечно, объясняли, что так называемый «ад» – это просто двигатель, которому нужно топливо, а человеческий ресурс, в отличие от природного, неисчерпаем и очень дешёв. Третьи вообще плевали на всех, заявляя, что так называемые «Духовные поиски» обычно кончались именно потому, что начались – если Бог есть, зачем искать его, или читать ему какие-то молитвы, он, ведь, не шизофреник, чтоб говорить с самим собой, делая вид, что одной из частей его естества не существует? О чём-то таком писал брат Вана, за что его с самого начала прозвали «Нищим», а потом, собственно, и отправили вниз. В то самое небытие, которое я себе представлял немного иначе.

Я думал, это будет мгновенная смерть, но нет – я мог двигаться и даже рассматривать измерение мёртвых, перевернувшись на спину, потому что в тёмное время суток бледное сияние их серебряных ликов слепило мои живые зрачки.

Время от времени, собираясь с силами, я решался перевернуться и краем глаза взглянуть на что-то снизу, что становилось всё ближе. Это было то, что называли «Серыми проекторами». На лекциях по астрономии и философии я узнал, что наш мир по форме похож на трубу, о чем свидетельствовали и отрывки из найденных книг деятелей древности, например фраза: «Тебе труба», которая, по мнению современных историков, означала что-то вроде благословения, мол «Я дарю тебе целый мир». Сквозь «трубу» проходила Божественная энергия жизни, а конца и начала у неё не было, потому что все концы, как бы, расходились в разные стороны, замыкаясь и образуя нечто похожее на «Ленту Мёбиуса в бутылке Клейна». Эта концепция в корне разрушала представления сторонников секты «Подвижной крыши», которые взяли за основу своей теории другие сохранённые с давних лет фразы, одна из которых и положила начало движению альтернативной науки: «Едет крыша». В этом выражении они видели прямое указание античных учёных на то, что движется наш дом, а не всё остальное. На самом деле, прокручивая в голове всё это, я даже поймал себя на мысли, что мне стыдно за ту пьяную речь, которая и стала решающим фактором в моём деле по статье «Раздел 6 – ПМС (Порядок и Моральное Спокойствие), статья 9 – Гносеологическая гнусность». Судья мог простить призывы прекратить есть друг друга, или топтать слабых, потому что, в конце концов, есть закон о свободе высказываний, но никто не мог простить мне заявление о том, что мы – не центр вселенной, вокруг которого вращалось всё живое, а в лучшем случае такой же точно элемент, как блуждающий светильник, или вообще батарейка для другой цивилизации. Тогда я не задумывался над тем, насколько это правда. Хотелось просто сказать что-то против. Потому что я устал. Но усталость в камере хранения была сильнее той.

Ну, что ж. Да. Можно сказать, я вышел новым человеком. Словно рождённым заново. Точнее – выплюнутым задницей чемодана. В буквальном смысле – заново учился двигаться, сначала мимо, падал, вставал и, набив много синяков, в конце концов несмелой походкой пошёл на встречу миру, который, впрочем, изменился настолько быстро и неожиданно, что у меня не было ни единого шанса успеть за ним.

Голод был невыносим. Теперь я понял, почему за менее тяжкие преступления отправляют в одиночный чемодан – там можно перебиться нитками и кусками ткани. Ван рассказывал, как делать это незаметно – лоскуток за лоскутком, а потом медленно рассасывать, как резинку с сиденья, которую, наверное, каждый царапал в детстве. Поэтому сначала я решил перекусить. Придя в ресторан, я заказал обычный завтрак, но вместо плоти покойника двухдневной выдержки мне принесли кусок сиденья. Казалось, это такая язвительная шутка Канни в ответ на нашу с Ваном выходку, поэтому я попросил именно мяса, но Канни подозрительно посмотрела на меня и что-то буркнула под нос. Я знал тот взгляд лучше, чем то, что произойдёт дальше. Новых проблем мне было не нужно, поэтому я выдавил из себя хриплый смешок, указал на неё пальцем и крикнул: «Повелась! Поверила!». Но она не спешила верить, поэтому я решил не просто сменить тему, а показаться дружелюбным, как бы, показать, что изменился, что на этот раз не будет эксцессов, потому и спросил, как там свидетели подвижной крыши и кто побеждает – левые или правые? А что с теми дурачками, которые что-то говорят о сломанном пульте? Всем уже мозги вправили? От удивления она аж тазовую кость уронила и всё, что позавчера было покойником, а сегодня – чьим-то обедом на подносе, полетело на пол.