Антон Мамон, Роксана Миллер, Елена Хамдан, Кирилл Шапкин, Дмитрий Тахтамир, Ольга Ашмарова, Светлана Стичева, Ксения Черкашина, Светлана Забегалина, Роман Медведев
Проза жизни

Светлана Забегалина
Мой день рождения

С детства не любила пышные праздники, по крайней мере, дома. Все мои дни рождения протекали скромно, не скучно, но скромно, чем я была вполне довольна, и чаще всего на свежем воздухе. На свои шестнадцать лет решила нарушить традицию и позвать гостей домой. Скажу сразу, праздника не получилось…

Глава 1. Гладиолусы

Мой день рождения приходится на конец августа, когда созревает урожай яблок, груш, есть дыни, арбузы, и даже картошка уже крупная и вкусная. Почему так разъясняю? Да просто очень люблю фрукты, свежие овощи, всякие салатики из них и даже простую «пюрешку», если все это выращено и приготовлено с душой.

Также в конце лета цветут богатые на разнообразие цветов астры, и гладиолусы. Именно гладиолусы у нас на даче были шикарные – крупные белые прятались под кустовой вишней, а самые невероятные по красоте – махровые бордовые, необычно высокие.

Перед моим днем рождения мама решила съездить на дачу, привезти гладиолусов, ну и зелень к салатам. На дачу ездили регулярно, на маршрутке, или автобусе, в зависимости от количества наплыва пассажиров либо то, либо другое. Я не поехала, так как готовилась к приему гостей. В свои шестнадцать я могла полностью приготовить праздничный стол, и прибраться, конечно, тоже перед гостями нужно.

Вышло совсем не так, как ожидалось.

В восемь часов утра, когда я ждала звонок в дверь и, соответственно, возращения мамы, позвонили. Только не в дверь, а по телефону. И незнакомый женский голос осведомился, так ли меня зовут, а услышав подтверждение имени и фамилии, сообщил, что моя мама в больнице, в отделении черепно-мозговых травм.

Потом, со слов мамы, когда она начала говорить, я узнаю, какую роль сыграли гладиолусы. Кстати, с тех самых пор, их бросили выращивать, и я никогда даже не смотрю в их сторону. Все понимаю, но теперь смотрю на них без того восхищения, что раньше.

Итак, мама не села на рейсовый автобус. Вместо этого ее уговорили поехать на попутке. Это была машина типа «санитарка», или как их там зовут, главное автомобиль был неприспособлен для обычной перевозки пассажиров.

Мама сидела рядом с дверцей. В ногах у нее стояла сумка с помидорами, укропом, луком, петрушкой, салатом, всего понемногу, а в руках – букет тех самых гладиолусов. Одной рукой она старалась держаться, но букет все же мешал держаться как следует. Рядом сидела еще попутчица. У водителя спереди также сидел пассажир, мужчина.

Дороги у нас, в России, да, наверное, как и во многих странах мира, редко находятся в идеальном состоянии. А в данном случае не только дорога, но и машина. Дорога была дальней, несколько десятков километров. Но уже когда въехали в город случилось ЭТО.

Водитель немного не рассчитал переключение светофора, хотел успеть проскочить, но понял, что не успевает и резко нажал на тормоза. От резкого торможения пассажиров, что сидели на жесткой скамье, сильно тряхнуло. Моей маме не повезло. Она сидела вплотную к дверце, и при торможении не смогла ни за что ухватиться. Не успела. Отчасти помешали те самые гладиолусы, что она не выпустила из рук. Не успела ничего подумать, дверца машины, на которую она навалилась при торможении распахнулась. Мама вылетела из машины прямо на проезжую часть.

Ударилась затылком. Сильно, рассечен был практически весь затылок. Покатилась до края дороги, ударяясь коленями, локтями, кроша передние зубы и обдирая все кожные покровы. Долетела-докатилась до бордюрного камня. Рассекла правый висок. Глубоко, сильно.

Машины что ехали во втором ряду успели затормозить раньше, поэтому под них моя мама не попала.

Водитель и пассажир, что сидел рядом с ним вышел из машины. Они встали рядом с телом, и рассыпанными цветами, и стали рассуждать, что делать. Видя рассеченную голову, ободранные конечности, да и лицо все в крови они даже не поняли, что человек может быть жив. Не стали проверять.

Медленно, от кончиков пальцев к моей маме стала возвращаться Жизнь. Так она рассказывала потом. Поняв, что ее могут отвезти куда-нибудь не туда, как мертвую, да и не торопятся помощь оказывать, она напрягла все силы и пошевелила рукой.

Тогда мужчины спохватились. Подняли ее и уложили в машину, на пол. Повезли, уже не теряя время, в дежурившую областную больницу.

На дороге остались следы крови и рассыпавшиеся гладиолусы. Белоснежные, как саван покойника и бордовые, как густая, засохшая кровь.

Глава 2. День рождения

Все, что случилось с мамой я узнала в таких подробностях гораздо позже, когда она смогла рассказать. А утром в день своего шестнадцатилетия я узнала только то, что опасности для ее жизни нет. Что попасть я к ней смогу после обеда, когда она отойдет от наркоза. Больше вопросов я не задавала позвонившей медсестре. Представление о больнице есть у каждого. Бахилы, белый халат, режим, одежда и тапочки для больного…

У меня было наготовлено еще со вчерашнего вечера для гостей. Кое-что доделывала сейчас – салаты. Девчонки должны были прийти к десяти утра, так как планировали провести вместе весь день, они не все были знакомы между собой, но все отличались талантом в какой-либо области, целеустремленностью, творческой фантазией, поэтому скучно нам не могло быть.

Отменять гостей за два часа до их встречи мне показалось неприличным, да и к матери все равно рвануть сейчас не могу – бесполезно, не пустят.

Решила принять гостей. Механически, как робот доделала пару салатов, без зелени. Зелень осталась где-то там… в том времени что было до аварии. Мне сказали по телефону, что мама попала в аварию. Подробности дежурная медсестра если бы и знала, то не сообщила. Механически накрыла в зале стол.

Умение сервировать было на автоматизме, поэтому не раздумывала. Мне кажется, что я даже переоделась к встрече гостей, хотя не уверена. В голове стоял какой-то туман. Все мысли были о том, что в двенадцать часов можно уже начинать собираться в больницу. Больше никаких.

В десять часов с разницей в несколько минут пришли мои, все как одна пунктуальные подруги. Да, творческие, но пунктуальные. Последняя пришла пятнадцать минут одиннадцатого. Часы были на моей руке, и когда пришла последняя я посмотрела на запястье. Старалась делать это незаметно, не знаю, получилось ли, но глаза постоянно норовили посмотреть на циферблат.

На лице моем видимо отчетливо проступало мое состояние, поэтому первый же вопрос, который я услышала от собравшихся – «Что случилось».

Я ответила коротко – «Мама попала в аварию, она в больнице».

Мы сидели тихо. Они почувствовали, что мне нужно занять эти пару часов чем-то, и видели, что отвлечься полностью, тем более веселиться я не способна. Также не способна вести беседу, как обычно это делает хозяйка, принимающая гостей. Поэтому они заняли себя сами. Такие ответственные оказались гости. Помню, мы о чем-то все же переговаривались, на русском и английском. Написали какое-то коллективное сочинение на английском. Это было интеллектуально, а главное мозг хоть на минуты, но забывал тревожиться, занятый мозговым литературным штурмом на иностранно языке. В те моменты, когда я все же «отключалась» из беседы, «выпадала» из реальности, меня не трогали, ждали, когда снова «включусь».

Я очень благодарна своим подружкам за то, как они себя повели. Они не стали меня утешать, успокаивать, тогда бы я могла сорваться. Нет, они просто поддержали меня своим присутствием, тихой уверенностью, что все обойдется.

Ровно в двенадцать я обвела взглядом своих подруг и извинилась за то, что вынуждена их просить разойтись, так как мне нужно собираться в больницу к маме. Да, моя фраза была «старорежимной», как из книг про джентльменов и леди. Они быстро засобирались. «Да, да, конечно, мы все понимаем» – примерно такие слова пробормотала каждая из них.

Они разошлись быстро, тихо, тепло попрощавшись. Каждая обняла меня и прошептала слова ободрения. Те, кто не был знаком ранее между собой обменялись телефонами. Удивительно, но эта пара часов привела потом к общей и крепкой дружбе.

Как собиралась в больницу не помню. Мой брат проявил инфантилизм и утром, узнав о том, что мама в больнице заявил, что я должна ехать одна и первой, ибо «психика крепче». Спорить я не стала, у кого крепче. Я бросила бы все дела поехала бы в любом случае, он – нет. Он пошел на работу.

Проводив девчонок, я быстро собралась. В чем была. Захватила вторую обувь, бахил не было, а также дома были белые халаты. Мамины халаты. Взяла один из них, на всякий случай. Взяла из дома во что маму переодеть и комнатные тапочки. Все это собирала на автомате. Все мы если не из личного опыта, то из фильмов знаем, что нужно взять с собой в первую очередь.

Отделение черепно-мозговой травмы, или как оно там правильно называется, я нашла быстро. Кое-кто из пациентов лежал в коридоре – мест на всех в палатах не хватало, но маму положили в палату. Ее кровать стояла справа от входа, второй по счету в этом ряду. Вдоль другой стены был еще ряд пациентов, между ними тоже стояли пара кроватей, между этими основными рядами, кровати были вдоль всех стен. Не считала сколько их, но пространство между рядами соблюдалось, даже стулья стояли для родственников и близких, что навещали больных.

Мама только что пришла в сознание. Взгляд еще был немного мутный после наркоза. Зашивали рану на затылке. Поступило несколько пострадавших друг за дружкой, поэтому немного торопились спасти всех. Висок зашить маме или не успели, или забыли. Зашивали уже спустя несколько часов, дежурный врач заметил на обходе, что нужно наложить еще один шов.

Боялась ли я идти к матери – да. Безусловно. Я не знала, что я увижу, в каком она состоянии, что еще кроме сотрясения мозга – там ведь были больные с другими, сопутствующими травмами.

Помню это как сейчас. Ободранные колени, руки, лицо с остатками запекшейся крови, зубы, что покрошились от удара об асфальт или друг об друга, не знаю. Она была слаба. Едва говорила. Но я поняла, что амнезии нет, что, ее голова кружится, слабость, но память, да и мышление сохранны. Она видит и слышит. Так как мама не видела себя со стороны, я как могла погасила весь ужас, что я ощущала, глядя на ее повреждения, чтобы она не думала, как выглядит со стороны. Тогда я подумала, что должна хотя бы выглядеть сильной и спокойной. Я сидела с мамой, потом вечером вышла к подошедшему с работы брату, отдала ему халат, чтобы он тоже навестил маму. Перечислила видимые повреждения, чтобы тот был готов.

Так прошел мой день рождения, когда мне исполнилось шестнадцать лет.

Глава 3. Последующие дни

Я училась в школе и буквально через пару дней начиналась учеба. Приезжал отец. Я позвонила, сообщила, что мама в больнице. Они приехал, пару дней методично посещал маму, отсиживая несколько часов утром в палате, как всегда интеллигентно одетый в костюме и при галстуке. Потом сообща с братом отправили его обратно на дачу. Ибо прозаично, но бросать нельзя надолго – там слишком много всего выращивалось, все овощи были свои, кроликов на соседей тоже нельзя надолго оставлять.

Приехала и одна дальняя родственница. Сообщили все, но остальные не поехали, другой город, а человек в больнице, в общем посочувствовали, но смысла ехать не увидели. Кроме одной. Зачем приезжала осталось тайной. Аппетит у нашей дальней родственницы был отменный. За пару дней она подчистила все продукты, что были с расчетом на неделю у нас с сестрой. Даже подсолнечного масла она умудрилась истратить почти полную бутылку.

Когда уехала дома не осталось даже картошки. С собой, при наличии домашнего хозяйства ничего не привезла. Только все съела.

Почему делаю на этом акцент – да потому что денег у меня не было. У брата какие-то были, но тратил он их крайне нерационально. Возьмет и купит у старушек блюдце зеленых несъедобных яблок на пирог, а дома молока нет. Вероятно, он питался на работе в столовой, не спрашивала.

Я ела два раза в день. Утром и вечером. Ощущала постоянный голод. Но идти занимать у соседей – даже мысли не возникло. Терпела. За две недели я похудела со своих пятидесяти пяти до пятидесяти и ходила старательно вдоль стенок. Иногда кружилась голова и я хваталась руками за стенку. Да, вроде пять килограмм, но для меня это было заметно.

Так получилось, что мне пришлось, хотя я была младшей по возрасту в семье, основную ответственность взять на себя. Ответственность за маму в больнице, за дом, за двух собак. У нас в то время был щенок овчарки и беременная спаниель. Еда для собак была – был запас мелкой дешевой каши, костей, мясных обрезков, что отдавали за копейки на рынке. Это было то, что нельзя продать людям и мне отдавали по символической цене.

Чтобы было понятнее, опишу свой стандартный день.

Вставала я в пять утра. Надо было по очереди погулять с собаками. Вместе было нельзя – щенок, обладая веселым нравом и ощутимой силой могла случайно навредить беременной спаниели. Потом я их кормила, делала какие-то домашние дела, завтракала, «для людей» кстати готовила сестра, она вызвалась, а я не стала ей в этом отказывать.

Шла в школу. После уроков быстро выгуливала собак и шла в больницу, захватив что-то из фруктов. Покупали специально в больницу. Помню, притащила целую дыню к ним в палату, досталось всем, кто мог есть. Мама, как любая настоящая мать, видела, что я голодна, видимо скрыть взгляд на еду не удавалось, и норовила что-то оставить из еды для меня. Я отказывалась, врала, что ела, а мама все равно оставляла. Питание было в больнице хорошим, она малоежка еще к тому же, а с сотрясением мозга аппетит и вовсе не ахти, в общем да, признаюсь, иногда ей удавалось уговорить меня на половину котлетки.

Очень благодарна «соседу», как я про себя звала мужчину, дежурившего у соседней кровати рядом со своей матерью. Он находился в палате постоянно. Взял отпуск, когда его мать попала в больницу. Когда меня не было, то есть до обеда, сосед ухаживал и за моей мамой. Совершенно бескорыстно. Молча. Он всегда молчал. За все время он едва произнес пару слов вслух.

Вечером я шла домой, убиралась, варила собакам кашу, выгуливала их, снова по очереди. Ложилась после десяти вечера. Итак, изо дня в день.

Разговаривая с мамой, я поняла, что лечение в больнице минимальное. Нужны очень дорогие лекарства для восстановления. Пока она лежала в больнице прогресс был очень слабый. Она могла разговаривать, зажили оцарапанные места, прошли гематомы. Но она по-прежнему не могла вставать. Только сесть ненадолго, и то с трудом. Лекарства были не просто дорогие, но их еще и не было. Нужно было доставать.

Параллельно я отслеживала как продвигается следствие по аварии. Предложили выбор – водитель приносит упаковку лекарств и мама подписывает отказ от претензий. Мама согласилась. Я хотела, чтобы все лечение оплатил, но мама убедила меня, что больше он не смог достать. Конфликтовать ей было тяжело, и характер не тот и состояние здоровья. Мне объяснила, что так как ходить по следователям да судам она не может физически, могут замять дело без потерпевшей, а если его осудят, то ей тоже легче не станет – не выздоровеет, поэтому согласилась, хотя бы на одну упаковку.

Одной упаковки было мало. Необходимо было хотя бы еще две. Я искала. Да, девчонка шестнадцати лет звонила врачам, ходила в больницу, и да, нам их выписали по бесплатному рецепту. Это было чудо, в которое никто не верил. Не верила и я, до тех пор, пока не получила эти заветные упаковки в руки. Смотрела на них и не верила, что получилось, что нашелся врач-волшебник, что смог достать и, более того, как говорится «по бесплатному рецепту». Всю жизнь буду поминать его добрым словом.

Глава 4. Мама дома

Когда маму выписали, ссылаясь на переполненность больницы, она шла с трудом, с обеих сторон ее поддерживали мы с братом. Она пошатывалась и едва дошла до дома. На врачей обиды нет, лекарствами у нас и правда обеспечивают крайне плохо. Даже иголок, чтобы швы накладывать, и тех мало, и далеко не всех требуемых размеров, а уж что говорить о лекарствах…

Уколы я делать умела и раньше, но до этого моими пациентами были кошки и собаки. Уже не помню, с какой живности началось, но соседка медсестра пришла, показала, как вскрывать ампулу, набирать шприц, под каким углом вводить, в общем она научила меня делать уколы. А куда именно делать объяснял ветврач, что лечил наших кошек и собак. А тут человек, да еще самый родной. Снова надо учиться. Опять пошла к соседке-медсестре. Та объяснила и показала, как делать уже человеку. Сказала, что верит в меня, рука мол легкая.

Когда мама лежала уже дома стало намного легче. Во-первых, не нужно было мотаться в больницу, и переживать, как она там. Мама была дома.

Во-вторых, с уколами она заметно пошла на поправку. Она по-прежнему в основном лежала. Иногда сидела. Как только мы переступили порог квартиры, спаниель надумала рожать. Забралась под кровать и там родила четырех прелестных черно-пегих щенков. В общем по итогу щенкам соорудили нечто типа вольера из каркаса кровати, и мама, когда садилась на свою кровать, стоявшую рядом, любовалась ими. А положительные эмоции больному очень нужны для выздоровления. Более того, когда щенки подросли, они забирались к ней на кровать, и играли в ногах, а один, самый ласкушка, забирался спать на всю ночь.

В-третьих, маме выплатили зарплату, которую задерживали уже давно, и ее коллеги по работе принесли домой деньги. Возможно, что они и от себя прибавили, не знаю, главное, что питание для мамы было полноценным, да и сама перешла на трехразовое, готовить я стала все сама, так как времени стало больше. Когда маму выписали, с дачи снова заехал отец и теперь он привез продукты, так как собирался не впопыхах. Бросать дачу совсем он не мог – там жили кролики, и огород требовал ухода. На даче постоянно из семьи кто-то был с весны по осень, лично я почти все каникулы, это так, маленькое пояснение.

Эпилог

Любой взрослый скажет, что мне было очень трудно меньше трех недель, и это не так долго, и что я могла бы попросить отца привезти «картошки – моркошки», или занять денег у соседей на еду, но мне только исполнилось шестнадцать. Просить я никогда не умела, так и не научилась с тех пор. Как говорит Воланд, герой произведения «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, – «никогда и ничего не просите, и в особенности у тех, кто сильнее вас», и единственный раз, когда я нарушила это правило не задумываясь – это когда нужно было поставить на ноги свою маму.

Другие мои «дни рождения» какие-то помнятся, какие-то совсем стерлись из памяти, но это, когда мне исполнилось шестнадцать, я не забуду никогда. Наши близкие и родные – самое ценное, что у нас есть, и ради них стоит быть сильными, или стать таковыми.

Елена Хамдан
Пожар в зеленом доме

Предисловие автора

Эта книга – мягкая подушка, в которую можно поплакать. Пушистый мурчащий кот, которого можно погладить, когда вам грустно и больно.

Это история о горе и его проживании. О том, как внутреннему ребенку сложно и страшно терять близких. О том, что детство и его приметы рано или поздно заканчиваются, как бы мы ни старались их удержать.

Основа этой маленькой книги – история, которая случилась со мной. Только превратив ее в текст, я смогла прожить и принять это горе. Я надеюсь, что мой рассказ поможет тем, кто потерял близких, высвободить непрожитые эмоции. Я пишу, чтобы показать: текст терапевтичен. С каждым из нас случаются беды, у каждого есть свои трагические истории. Написанный текст помогает их пережить, переосмыслить и использовать, чтобы стать сильнее. Не бывает людей без боли, но боль не должна управлять человеком.

Прочитайте мою историю. А потом возьмите ручку и запишите свою. Я надеюсь, вам станет легче. Плачу ли я, когда пишу? Да. Но я понимаю, что это неизбежная часть процесса, иначе непрожитые эмоции так и останутся зажатыми, так и будут забирать мою энергию.

Пролог

Я берусь за эту историю уже не впервые. И каждый раз я смотрю, как горят мои черновики вместе с мусором.

«Рукописи не горят,» – спокойно смотрит на это Воланд.

«Жечь было наслаждением,» – возражает ему Гай Монтэг.

«Забрать все книги бы, да сжечь,» – соглашается Фамусов.

Пока в моей голове проигрывается этот разговор, я помешиваю длинной палкой костер и раскрываю занявшуюся снаружи тетрадь. Я контролирую огонь. Сама. Огонь уже ничего не может сделать с моей жизнью. Все, что мог, он сделал семь лет назад.

Рукописи не горят. И поэтому я опять начинаю сначала этот рассказ об огне, детстве и (не)счастье.

Зеленый дом

Я выходила из затхлого автобуса и шла по асфальту ровно тринадцать метров. Потом, когда он заканчивался, проходила мимо старой церкви и долго брела вдоль озера. В конце пути, там, где дорога спускалась к озеру, а другая сбоку врезалась в нее, чтобы увести путников в дальнюю деревню, там, где старый фонарь светил одним глазом и в зимней темной белизне, и в летней дреме, именно там вырастал зеленый дом.

Он появлялся из ниоткуда. Мои тело и мозг находились в радостном ожидании. Ноги торопливо шли по дороге. И вот – внезапно – за поворотом у старого двухэтажного дома, где лиственница соседствовала с дубом, открывался вид на этот самый перекресток со скрипучим одноглазым фонарем. И ожидаемо возникал он. Мой невероятно любимый, зеленый деревянный дом. Со светящимся кухонным окном. Одинокая лампа, без люстры и абажура, горела над столом и приглашала выпить чай с чем Бог послал.

Этот зеленый дом, этот резкий поворот дороги, это светящееся окно – все это было символом моего детства. Символом любви и свободы, которая бывает только в теплых бабушкиных руках. Символом моей памяти о том, чего уже не вернуть.

Память и сейчас подсовывает мне это окно, эту дорогу, эту потрескавшуюся зелень давно покрашенных стен, эту приземистую красоту русской деревни, которую и узнать-то можно лишь в одном случае – проведя в ней детство и запечатлев на внутренней стороне век. Чтобы, когда ложишься спать и такой взрослый, уставший, одинокий думаешь: а когда же все-таки я был счастлив, без призыва возникал этот вид: деревня, усталость, дальняя дорога и бабушкино окно.

На крыльце, если не встречал меня у самого автобуса, ждал худой великан, который едва не касался головой шиферной крыши, и подавал мне руку. Моя тоненькая, почти просвечивающая ручка терялась на его ладони, как полевая ромашка на пшеничном поле.

Крестный брал меня за руку и вел по ступенькам крыльца. Этому большому человеку можно было доверять. И любить его как отца. Что я и делала 29 лет.

Крестный

Мне три с половиной. Папа уже полгода как бросил меня, улетев куда-то на небо или спрятавшись под землю. Теперь из всех мужчин я доверяю только этому великану, который всегда ждет меня в бабушкином доме. Всегда носит меня на закорках. Всегда качает, когда сидит нога на ногу, а я подхожу и запрыгиваю на ногу-качалку. Всегда разрешает мне забираться на спину к дедушке, да и к себе на спину тоже. Разрешает даже отхлебывать чай из его огромной, в десять раз больше моей руки, кружки. Отхлебываю, обжигаюсь и улыбаюсь: горячо. Он кивает. Я снова тянусь к кружке. А он разрешает все. Потому что я самая младшая. Потому что моего папы больше нет.

Мне пять, и я не замолкаю ни на секунду. Я рассказываю о садике, друзьях, сказках, автобусе и разной чепухе, пою песни, придумываю на ходу стихи. Я много спрашиваю и сама себе отвечаю, не получив ответа взрослых. Я молчу только во сне. Бабушка называет меня ласково «колокольчик», а когда злится – «матрешка-щелчок». А крестный, конечно, ходит по улице, держит меня за руку и кивает, когда я что-то рассказываю. Я подпрыгиваю на одной ножке и крепко держусь за него. Он хоть и похож на сурового великана и одновременно на волка из «Ну, погоди!», но с ним спокойно.

Его длинные ноги отмеряют сразу очень большие расстояния. Мне приходится бежать, подпрыгивая, или шагать походкой скороходов из сказок. Позже я овладею искусством широкой ходьбы. Честно сказать, семенить я так и не научусь.

Мне шесть, и я не люблю просыпаться рано. Такое раздолье не ходить в садик летом. В июльскую сенокосную пору великан приплывает на лодке за горячим обедом. Бабушка собирает обед и меня. Мы плывем на другой берег озера. Крестный мерно гребет веслами, а я пальчиками загребаю прохладную воду и щурюсь от солнца. Мы приплываем, обедаем всей семейной бригадой, а потом я делаю что хочу. Чаще всего ищу и ем душистую землянику, а еще собираю бабушке зверобой и ромашку для зимних лечебных чаепитий.

Мне семь. А моей подружке Аленке шесть. Аленка тоже гостит у бабушки и живет в соседнем доме. Мы гуляем целыми днями, когда не нужно помогать. Однажды Аленка показывает мне баночку с желтыми витаминами. Они такие маленькие, кругленькие. Когда начинаешь их сосать, желтая глазурь растекается по языку сладковатым привкусом. Но долго сосать не надо – будет горько. Надо сразу глотать. Сегодня суббота, банный день, поэтому мы гуляем и наслаждаемся погодой. Баночка с витаминками у Аленки в кармане, и она достает ее не так уж часто, примерно каждый раз, как мы доходим от одного края забора до другого, не чаще.

– Вкусно, дай еще, – говорю я.

Аленке не жалко. Она и сама не прочь полакомиться желтыми кругляшками. Мы съедаем примерно полбаночки или чуть больше. А сама баночка небольшая, как мой пальчик высотой. С плотной резиновой крышкой.

Гуляем мы с Аленкой долго, но вот бабушка зовет меня домой. Полежу немного и пойду с мамой в баню, думаю я. И отключаюсь.

– Лена, Лена, вставай, пойдем в баню, – мама и бабушка толкают меня, но я только переворачиваюсь на другой бок.

В баню в тот день я так и не сходила. Наутро бабушка спрашивает, что мы с Аленкой вчера делали.

– Гуляли.

– А что ели?

– Желтые витаминки. Ей мама привезла.

– Это валерьянка. Лекарство. Его просто так есть нельзя. Бабушка Таня вчера прибежала вечером спросить, спишь ли ты. У Алены таблетки закончились, вы все съели и обе спали как убитые. А бабушке теперь в город в аптеку ехать.

Бабушка говорила об этом серьезно только в первый раз утром, а вечером уже хохотала над нами. Сами себя уложили, хоть воду в бане не пришлось на меня тратить. Теперь до следующей субботы грязной буду ходить. С Аленкой больше есть ничего нельзя, а то отравимся еще. А крестный, завидев нас на прогулке, периодически спрашивал, что мы едим.

Мне скоро восемь. В конце лета я уезжаю в город, чтобы пойти в школу. Великан говорит, что ждет меня на осенних каникулах. Я соглашаюсь. Если я первоклассница, то могу ездить на автобусе сама. Никто из взрослых со мной не согласен, поэтому отныне и всегда на каникулы мы ездим вместе с двоюродным братом.

В ноябре раздается тревожный звонок. Мама берет трубку и плачет. А потом говорит, что бабушки больше нет. Наверное, она полетела вслед за моим папой.

Мне девять. Теперь великан живет в доме совсем один, но окно его так же светится в темноте и так же приглашает меня побыстрее дойти до дома, забраться на старый табурет цвета печного кирпича и попивать чай вприкуску с конфетами. Ведь для меня крестный купил целый килограмм конфет и уложил часть из них в бабушкину хрустальную вазу с толстой крышкой. Она тяжелая, так что открывать ее тихо не получается. Великан всегда будет знать, что я ищу конфеты. Поэтому я ем их только при нем. Но без ограничений. Он до сих пор мне разрешает все.

Мне 12 или 13. Двоюродная сестра осталась дома за главную. Варит суп. Из тушенки. Если есть его горячим, то еще более-менее. Но когда остынет, сразу покрывается жирными блинчиками по сантиметру в диаметре. Я такое не люблю. Даже горячим. Я не ем и жду, кто кого перекомандирит. Она запирает меня в кладовке. Но из кладовки два выхода. И если одну дверь можно закрыть изнутри и снаружи на разные замки, то вторая, которая ведет к сеновалу и скотному двору, закрывается только изнутри. Значит, я ее открою и выйду. Но выйти я могу не в любой момент, а только когда крестный будет недалеко. Или я могу пойти искать его туда, где он сегодня работает.

Я открываю кладовку, выхожу на задний двор и вдоль пятнадцати соток картошки иду к забору. На ловца и зверь бежит. Это крестный идет мне навстречу. Я подбегаю и сразу говорю, что не хочу есть. Он идет с работы, шея красная, руки мозолистые, шаг быстрый.

– Что ты не хочешь есть?

– Суп с тушенкой.

– Почему?

– Он невкусный.

– Не ешь, раз невкусный.

– Галя меня отругала. Сказала: ешь или из дома не выйдешь.

– А почему ты вышла?

– Я тебе хотела сказать. Это же нечестно заставлять меня, если суп невкусный. Она меня в кладовку посадила.

– А ты убежала?

– Убежала.

– Галю надо слушать. Я ее оставил за старшую, а не тебя.

Вздыхаю, опускаю голову и тихонько бреду рядом с ним.

– Идти в кладовку?

– Иди.

Я возвращаюсь в свой изолятор. Захожу, закрываюсь изнутри. Через несколько минут слышу его шаги в сенях и стучу. Он открывает кладовку и выпускает меня по-честному.

– Ленчик, иди есть.

– Я не буду.

– Ну тогда иди посуду мой.

– Хорошо.

Мне 14. Летом после деревенской бани или купания особенно хорошо отдыхается. За день наработаешься под солнцем на сенокосе или на огороде. А вода всю усталость с тебя смывает. И чай после бани особенно вкусный, крепкий, терпкий, сладковатый.

– Ленчик, что делаешь?

– Чай пью.

– Правильно. Чай не пьешь – какая сила? Выпил чай – совсем ослаб. Налей-ка крестному.

Я наливаю чай из заварочного чайника, не разбавляя кипятком. Великан всегда при мне пьет только так. Мы болтаем о чем-то неважном, о сегодняшней работе, о завтрашней работе, о жаре, о бане. А потом молчим. Потому что молчать тоже надо уметь, а с кем попало не получается.

– Спасибо за чай.

Он встает и уходит на двор ладить корову. Сейчас он уже не кажется мне великаном, но все равно я смотрю на него снизу вверх. Он, выходя за дверь, сильно наклоняется. Дверной проем все-таки низковат для него, но дом уже старый, перестраивать сложно, да и не нужно ему, он привык.

Мне 17. Сенокос. У нас перекур. Крестный курит. И рассматривает облака. «Не сеном единым жива корова,» – философски изрекает он и тушит сигарету. И мы снова принимаемся за дело.

Я стою на стогу, а он вилами поднимает мне сено. Я ловлю граблями и притаптываю. В нашем стоге примерно тонна сухой травы. Работаем вдвоем второй день. Работаем молча. Отмахиваемся от оводов и слепней. А потом он кричит: «Держи веревку, слезай!» И я перекидываю веревку вокруг стожара и спускаюсь, как скалолаз. «Молодец, Ленчик! – улыбаясь, говорит он. – Осталось два стога».

Мне 18, и это первое студенческое лето. Я много читаю и вяжу.

– Что ты опять тут путаешь? Что-то все путаешь и путаешь.

– Это я тебе носки вяжу.

– Ты хоть к сентябрю-то закончишь?

Мои носки он берег. Они сгорели неношенными.

Мне 22. Я стою на старой мостине в резиновых сапогах. Дождик накрапывает, а в моем ведре только три окушка.

– Ленчик, иди домой. Комары зажрут!

– Еще немного постою и приду. Кошки рыбы хотят.

– Дам я им рыбы завтра. Попадет в катиску.

Он уходит с берега. А кошки смотрят на меня, потом на него, демонстративно поднимаются и вприпрыжку убегают за ним.

Кошки спаслись. Ходили на развалины дома еще месяц. Ходили и мяукали. Сидели в снегу и ждали. Прибились потом к другому деревенскому рыбаку, да так у него и остались. Все четыре.

Мне 27. Мы с мужем и сыном приезжаем на неделю в отпуск. Впереди первый день рождения сына. Дедушка-великан носит его на руках и все ему разрешает. А еще покупает ему килограмм шоколадных конфет.

Сын берет пакет с конфетами, я бросаюсь наперерез и кричу: «Ему нельзя конфеты, он еще маленький».

– Да брось ты, Ленчик, одну конфету хотя бы дай ребенку. Его же праздник.

– Ладно, сам дай одну.

Сын съедает и, весь в шоколаде, одуревший от невиданного ранее удовольствия, идет к дедушке просить еще. Я строго смотрю и веду его мыться.

Вечером мы пьем чай с конфетами.

– Ух родители, ребенку конфет не оставили, сами все съели, – ворчит великан. – Тебе-то в детстве разрешали.

Эту неделю в деревне мы до сих пор вспоминаем как одно из лучших путешествий в нашей семейной жизни. А теперь зеленый дом остался только в наших воспоминаниях да на общих фото.

Пожар

25 января, 6.40 утра. Открываю глаза под настойчивый телефонный звонок. Брат.

– Лена, дом в деревне горит. Дядьки нигде нет. Маме только не говори пока. Пожарные тушат, но там ничего уже не спасти, похоже.

Его нет в деревне. Он никогда не спит в чужих домах. Он вообще редко уходит из дома, потому что дом – это он сам.

Я закрываю глаза, во рту становится солоно, и моя надежда устремляется теперь на подушку указательного пальца, который жадно ищет нужный номер. Я звоню ему. Звоню, но получаю ответ, что абонент недоступен.

Через сутки, когда развалины будут уже залиты, и фотографии из семейного альбома разлетятся черными заплатками по январскому снегу, мне придет холодное, как зимний воздух, смс от мобильного оператора. «По настоящий момент вызываемый абонент не появился в сети». И не появится больше.

Умываюсь, на автомате собираю сына в сад, себя и мужа на работу. Звоню маме ровно в семь, чтобы послушать голос.

Мешкаюсь, слова застревают на языке, как будто в них напихали согласных, а гласные вовсе выкинули.

– Мама, тебе из деревни никто не звонил?

– Ты про что? Что дом-то горит? Так я уже с шести знаю, мне Надежда звонила.

И голос ее звучит как струна, когда настраивают гитару: вроде звук устойчивый, но вибрация ощутима. Она давно уже старшая в семье, и ей надо оставаться спокойной и решать все самой. Когда пройдут похороны, а за ними и сороковой, она позволит себе поддаться горечи утраты и окунется в депрессию. А пока за все отвечает она.

На работе у меня уроки, улыбчивые коллеги и веселые студенты. Я отвечаю сегодня сухо, отрывисто, и все время принудительно возвращаю себя в реальность. Впереди вторая пара. Я спускаюсь по лестнице, и смс от брата сообщает ледяным канцелярским тоном: «Тело найдено, устанавливается личность». Я цепляюсь за перила, сглатываю воздух. Меня хватает только на слово «Понятно» в ответ.

В 10 утра завкафедрой понимающе кивает. Дает мне три выходных и замены в расписании.

В три часа дня мы с братом в стареньком «Рено» едем по заснеженной дороге к маме. Четыре часа пути растягиваются липким слаймом по нашему молчанию и заиндевелой сосредоточенности.

Чуть раньше этого мама, скрипя сапогами по мягкому снегу, идет в морг на опознание. Формальность, которую надо соблюсти. Тело больше никому не показали и хоронили потом в закрытом гробу. Работница морга на следующий день коротко кинула нам с братом: «Не на что там смотреть, сильно обгорел. Мы его сами подготовим, одежду только принесите, тапки не надо». Тапки все равно купили, просто положили в гроб.

Вечером мы пьем чай и составляем план действий на завтра: морг, следственный комитет, бюро ритуальных услуг. Обзвонить родных, сообщить о похоронах. Договориться с библиотекой о поминках.

Утро 28 января. На двух деревянных табуретках, стоящих на утоптанном снегу, высится закрытый гроб. Дедушка Петр, двоюродный брат бабушки и местный священник, долго говорит и просит нас молиться за усопшего. Женщины промокают лица платками. Мама стоит бледная – хоронит второго брата. Холодный ветер порывами приносит трупный запах, и я чувствую, что голова начинает болеть все сильнее. Только бы не вырвало.

Мужчины загружают гроб в катафалк. Он едет, и люди в валенках и теплых куртках, закутанные, скорбящие, идут вслед за ним полтора километра, тихо переговариваясь.

Комья земли бьются о крышку гроба и скрывают под собой мое детство, сенокосы, коров, большие умелые руки, доброго великана, на которого я всегда смотрела снизу вверх, зеленый дом, светящийся одиноким огоньком на кухне и ждущий меня в самом конце дороги.

На поминках люди вспоминают только хорошее. Дядя Коля-тракторист рассказывает какой-то забавный случай, я улыбаюсь. Добрых надо провожать по-доброму.

Тетя Надя рассказывает, как крестный перестроил ее баню в маленький дом, ведь родительский дом у нее тоже сгорел несколько зим назад. Тетя Наташа-библиотекарь рассказывает о том, как он поил ее сына молоком и перекладывал печь в библиотеке. Дед Петр говорит о ремонте крыши церкви. И все повторяют: добрый был человек, золотые руки.

Пока не закончился короткий зимний день, я иду осмотреть зияющие на белом снегу черные останки дома. Какой он стал маленький! Словно съежился. В детстве мне казалось, что он огромный, почти как сказочный замок, но сейчас могу обойти его по периметру за 30 шагов. Через пять лет на этом месте брат разобьет фруктовый сад. А сейчас передо мной основание печки, нижние венцы, металлическая посуда и лом, воткнутый туда, где было найдено тело. Он знал, в какую сторону выбегать, но по иронии судьбы спал в этот день в другой комнате. Убежать не получилось.

Газетная сводка была настолько сухой, что даже мои слезы не смогли ее оживить:

«25 января 2017 года в 6 часов 35 минут поступило сообщение о пожаре в частном доме по адресу Подпорожский район, д. Родионово, переулок Сиреневый, д. 1. Горение ликвидировано в 7 часов 26 минут. В результате пожара дом полностью сгорел. На месте пожара было обнаружено тело хозяина дома. Причины пожара устанавливаются отделом надзорной деятельности и профилактической работы Подпорожского района».

Эпилог

Пожар 25 января был для меня потрясением и тяжестью, которую я долго носила на сердце. Я не знала, как избавиться от этих воспоминаний, как перестать думать об этом и плакать несколько раз в год. Уже в начале января моя душа начинала тревожиться о чем-то, это повторялось и весной, в день памяти крестного. Пять лет я жила с этой болью и не могла ее исцелить.

Но потом я написала текст, который вошел в главу «Пожар». Я написала его искренне, от души, вспоминая до мельчайших подробностей те дни. Вспоминая свои чувства, свои мысли. Пока я писала, слезы лились и лились по моим щекам. Я думала о том, что у меня не осталось даже символа того счастливого детства, которое я провела в деревне. Я думала о том, что самых близких всегда труднее всего отрывать от сердца. Я думала о том, что этот гвоздь из моей души не вытащит ни один гвоздодер. Я написала текст и продолжила жить.

А потом наступило 25 января 2024 года, и я не вспомнила о пожаре. Впервые за семь прошедших лет. Вечером мне о нем напомнила мама. Так я узнала, что этот текст исцелил меня, помог мне отпустить старую боль, вытащить гвоздь и замазать рану штукатуркой.

Я рассказала вам эту историю, чтобы вы знали: любую потерю можно пережить. Матери теряют детей, дети теряют родителей. Жены теряют мужей, а мужья – жен. Внуки часто теряют бабушек. Кроме этого, мы теряем кошек, собак, хомяков, надежды и мечты. Но любую потерю можно пережить. Для этого надо о ней написать. Возможно, не один раз, а несколько. Возможно, делая длинные паузы и перерывы. Но обязательно надо написать.

А теперь возьмите ручку и блокнот и напишите о том, что у вас болит. Выплесните все эмоции на бумагу. Поверьте, вам станет легче. Я очень хочу, чтобы вам стало легче.

Светлана Стичева
За тридцать долларов

Тот самый момент, когда ты ясно и чётко вдруг понимаешь, что твой начальник – полный дурак. Да, круглый дурак. Без тени сомнения.

Хотя ещё вчера он выглядел неплохо, ворвавшись с мороза в расстёгнутой дублёнке, пропахший насквозь табаком и потом, немедленно отравившим и без того душную атмосферу офиса. Он был весел и игрив ровно на двести грамм коньяка – доза, скачком приводившая его в состояние оптимизма и любви к жизни. Достав из внутреннего кармана красный кожаный кошелёк, он потряс им в воздухе, и спрятал обратно.

– Ну, теперь-то у нас попрёт! Сивухин перечислил аванс!

Кошелёк этот привёз ему друг из Китая. Наверняка купил на самом дешёвом ночном рынке, но вручал с торжественной миной и пафосной презентацией, что вот, мол, смотри, Костян, у китайцев красный цвет – это цвет денег, а дракон – символ счастья. Видишь, тут драконы на коже вытеснены? Да ты смотри лучше, это не узор, это дракон такой, у него ещё дым из пасти. Это портмоне тебе на вырост, чего-чего, денег, конечно. Я туда для затравки сотенку положил. А ты докладывай, пусть помалу, но постоянно, денежки к тебе стекаться и начнут!

Костя носил кошелёк как талисман. На новолуние выкладывал его на подоконник, проезжая под железнодорожным мостом не забывал заталкивать под шапку: примета такая, к деньгам. На столе его, среди беспорядочно сваленных бумаг, карандашей с отломанным с мясом грифелем и мохрастых стирательных резинок, стояла стеклянная жёлтая жаба в натуральную величину. Одну лапу она прижимала к груди, припадая на полусогнутую вторую, и выражение лица имела «сами мы не местные жабы, китайские, подайте будды ради, люди добрые». Изо рта у жабы торчал грязный металлический рубль.

Ночью мне приснился этот красный кошелёк, на котором сидела жаба, что обещало двойную удачу и скорейшее избавление от безденежья.

А утром шеф явился помятым, злым, сразу плюхнулся за компьютер и оттуда, заслонившись, как щитом, монитором, сообщил:

– Хотел на весь аванс сетки закупиться. Потом только вспомнил, что Коростылёву я прилично задолжал.

– Коростылёву? – я пока ещё надеялась на лучшее. – Вы же с ним всё уладили до Нового года.

– Ну, как уладили. Я сказал, что через месяц долг закрою, полностью. А вчера у меня как-то из головы вылетело. Как-то я переключился на Сивухина, как он в Магадане на медведя ходил, как он там ограду из сетки ваять задумал, как мы с ним летом… Неважно. Забыл я про Коростылёва. Забыл.

Надо понимать, что аванс за сетку Коростылёв просто забрал в счёт долга. И сетку он нам не даст. И теперь мы должны Сивухину. А это плохо, очень плохо. Потому, что мы ещё должны Грицко, Шушунину и Армену Григорьевичу. Ну, и ещё за аренду, коммуналку и интернет.

Это конец. Прошлая зарплата была позавчера. Следующей не будет. Я понимаю это чётко, глядя в таблицу заказов. Сивухин был последней соломинкой, на которой держался муравей Костиного бизнеса. Жёлтая жаба пучила на меня правый глаз: «Подайте будды ради…»

Где-то в солнечном сплетении китайским лотосом расцветала боль. Уж не знаю, что там может болеть, но сильные душевные страдания у меня всегда ощущались физически именно там. Душа моя, видимо, тяготела ближе к желудку.

Взглядом я поплыла по комнате, пытаясь заякориться за спасительное нечто. Мне нужен был толчок, что пробудит мысль, озарит простым решением, принесёт моментальный покой. Но голые стены офиса, наполовину белёные, наполовину покрашенные туалетной синей краской, равно, как и грязный пол (уборщица хлопнула дверью за неуплату неделю назад), и мутные окна со следами наружного птичьего помёта, навевали только безрадостное «стена кирпичная, казённый дом». Из двери, ведущей в глухой коридор цокольного этажа, отчётливо пахло баландой.

Как, как я оказалась в этой прокуренной комнате?! С жабой этой и хозяином её, Константином безмозглым? Мне тридцать пять, у меня два высших образования (педагогика и финансы), бодро начинавшаяся карьера, обучения и тренинги, всё легко, всё органично – как я докатилась до второго номера в жалкой фирме из двух человек?

⁂

А оказалась я здесь через постель.

Не в том смысле, что мне пришлось переспать ради работы. А в том, что работа эта стала следствием давнишнего пересыпа. Да, вот так всё запущенно…

Четыре года назад, когда вместе с безлимитным интернетом, появилась возможность бесконтрольного сидения в соцсетях, я и познакомилась с Костиком на одном местечковом форуме, обычной болталке ни о чём, где старательно убивали рабочее время офисные хомячки. Сообщество наше было задорным и юморным, интеллигентным и вежливым, троллинг тогда ещё порицался, но цветистое пустословие уже приветствовалось. Костя тоже был бывшим учителем, но не физики, как я, а литературы. В совершенстве владея эзоповым языком, он всех покорял меткими образами и сравнениями, очаровывал дам стихоплётством, вызывал уважение у парней добродушным нравом и богатым для своих лет жизненным опытом (как позже выяснилось, опыт был большей частью воображаемым). А вы замечали, что самые велеречивые сетевые болтуны всегда оказываются в реале либо молчунами-интровертами, либо тык-мык собеседниками?

Ах, эта виртуальная любовь, где вожделение круче обладания! Когда представляешь, что за ником Кот-обормот прячется прекрасный принц, великокодушный, добрый, красивый, и обязательно романтик! Он лучше всех, потому, что сумел разглядеть твой безусловно прекрасный внутренний мир, твою многогранную личность, твою уникальность и очарование, и всё это вслепую, без этих пошлых сисек. И ты не скована ритуалами очных церемоний, ты просто берешь и пишешь: «Ты клёвый, кот!» Никто не видит, как ты краснеешь и задыхаешься от первого шага, невозможного в реальности, но в виртуале всё как бы понарошку. Здесь можно всегда отпрыгнуть «ты меня не правильно понял» или «я не это имела ввиду», отшутиться или вообще перелогиниться, если стыдно после отказа. Но отказы в сети от мужчин – это фантастика. Скорее, это будут согласия для всех, оптом, и чтоб никто не ушла обиженной. Но ты-то знаешь, что это он просто вежливый, всем говорит комплименты, но только тебе они с тайным смыслом, особенно-утончённые, он явно выделяет тебя из всех. Это щекочет твоё самолюбие, но в режиме лайт, это всё поверхностно, не глубоко. Точно так же тебя щекочет и переписка с Крошкой Енотом, Хитрым Лисом и прочим зоопарком: звериные ники не сдают популярность.

И вот случилась встреча, на специальной такой вечеринке-форумовке, где атмосфера непринуждённая, ни к чему не обязывающая, и после третьего пива все кажутся душками. Как там было в каком-то фильме? О, точно – одноразовые друзья.

Костя мне тогда не понравился. В моём представлении он был выше, тоньше и не так широколиц. А здесь – отросшие соломенные волосы, круглые голубые глаза и нарочитая манера их пучить – просто вылитый Страшила из Изумрудного города. Но! Внешность не главное для духовных людей. Я же помню, какой у него богатый внутренний мир, а на стоптанные сандалии на носки можно смело забить. Ещё немного уговоров себя самой, и вот мы уже едем к нему, по дороге купив ещё пива. Плохо помню подробности (молчаливое копошение в темноте), хорошо помню послевкусие: мне не понравилось.

Это не стало препятствием для нашего последующего сетевого общения, разве, что Костя стал чуть более развязен и панибратски закадычен, с лёгкостью перейдя во френдзону. Какое-то время я вслушивалась в себя, не стучит ли там где-нибудь внутри обида: надо полагать, что я его тоже в восторг не привела, раз о продолжении не заходило речи. Но на удивление, весь негатив этой истории смылся с меня весенним дождём, перейдя в разряд этаких жизненных открытий – дружеский секс, да такое бывает! Переспать по пьяни – ну, и такое случается в нашей нелёгкой жизни. Мы ещё некоторое время тёрлись бок о бок на этой площадке, пока она естественным образом не сошла на нет.

⁂

А потом грянул очередной мировой финансовый кризис. Компания, в которой на тот момент я вполне успешно работала, вдруг в одночасье прекратила существование. Мы, рядовые исполнители, так и не поняли до конца произошедшего, растерянно выдвигая версии одна нелепей другой. Я даже не очень волновалась по-первости, мне казалось, что это единичный случай, в других местах всё не так плохо, и миграция будет неприятной, но вряд ли затяжной.

Я ошибалась. Вакансии по моей специальности вдруг испарились, словно по волшебству. Пренебрегая ранее кадровыми агенствами, теперь я оббивала их пороги третий месяц, уже в отчаянии, уже на грани. Женщина умеренных лет, разведена – это отягчающие обстоятельства при прочих равных.

– На начальника отдела даже не рассчитывай, – терпеливо объясняла мне цыганистого вида эйчарка, – толпы мужчин оказались без работы, женщин если и смотрят – то помоложе.

– Я понимаю, я хотя бы на просто сотрудника. Я очень работоспособная!

– Вакансии техничек ещё есть.

Физический труд был мне ненавистен с детства. Росла я хилой немощью, чуть выправившейся в пубертате, не приспособленной к нагрузкам выше поднятия мяча, но заимевшей шарм субтильной хрупкости, чуть став взрослее.

Я вышла из агенства с накатившим чувством беспомощности и одиночества. Дома кроме холодной постели, меня ждал голодный сын. Он был пока ещё вполне упитан, а главное – верил в меня. Кроме него, у меня никого в жизни не было. Родители умерли, братьев-сестёр не имелось, прочие родственники были далеко и почти что не правда. Друзья со своими проблемами, хотя, конечно, приди я с протянутой рукой, не отказали б.

Техничка или протянутая рука. И то, и другое унизительно, в первом случае тяжелее физически, во втором – морально. Надо выбрать что-то одно, и начать копить силы. Но не было сил, чтобы даже начать…

Тут я и встретила Костю. С ещё более красным цветом лица, чем на последних фото (я по-привычке просматривала страницы былых соратников по сетевой борьбе), с ещё более кустистыми бровями и набухшими веками.

– О, мать! А ты всё хорошеешь!

Раньше он выражался изящнее.

– Вот прям рад, рад, что встретил! У меня тут как раз зреет план! Поехали, подвезу, куда там тебе, заодно расскажу!

Мы сели в его старенькую Калдину, и пока двигались в пробке, длиной с Млечный путь, я узнала, что Костя теперь – бизнесмен. Он два месяца как зарегистрировал свою фирму с гордым названием «Актамыш».

– Это лошадь такая была, известная, всех рвала на скачках. Как вы лодку назовёте – так она и понесёт! – Костя был не в меру возбуждён.

Я принюхалась: пивом не пахло, но явно чуялся спиртовый дух.

– Бросил я свою богадельню, значится, протирать штаны продажником на телефоне – так много не заработаешь, да и порядки у них! Чуть что не так – регламент, штраф, даже покурить не выйти, не говоря уже, чтоб в сеть зайти не по делу. Начальник трафик отслеживал самолично, гад.

Костя крутанул рулём. Господи, хоть бы его не понесло…

– А теперь вот что у нас дальше будет, – он подмигнул, как будто дело уже решённое, – я теперь напрямую на производителя вышел. Сто процентов маржи, это сразу в прибыль! Мне вот только с бумагами надо, чтобы кто-нибудь занимался, первичный учёт, то-сё, налоговая. Ты же у нас как раз по этой части! Я тебе сразу аванс дам, вот, мне вчера перевели, я ведь как раз первую сделку и отмечаю!

Он вынул из кармана пачку купюр. На меня это возымело магическое действие. Деньги. Наконец-то, в поле моего зрения появились деньги. Прощайте, блины на воде, суп из куриных шей и многократно заштопанные колготки. Здравствуй, новая куртка для сына и, может быть, даже летний лагерь в Быстрине.

– Офис я пока снял на Гагарина, там дешевле всего. Хорошо, что тебе объяснять ничего и не надо. Ты у нас со всех сторон грамотная, и с клиентами пообщаться, и оформить всё, как полагается. Ну, да, добираться тебе не ближний свет, часа полтора с пересадками. Но это временно, весной переедем поближе к центру. Можешь опаздывать – я разрешаю! Зато сразу сама себя трудоустроишь официально.

Я боялась расцепить пальцы, сжимавшие в кармане пальто мятые купюры. Ощущая подушечками мельчайшие выступы на гербовой бумаге, я испытывала что-то близкое к оргазму. Где-то глубоко в подсознании мерцал здравым смыслом тревожный огонёк, сигнал о том, что это авантюра, но у меня закончились идеи, как можно заработать себе на жизнь и призрак швабры склонял к самоубийству. Я сдалась. Можно сказать – морально легла под первого встречного, что показал мне конфетку. Я ничтожество. И это дно.

Временное, временное дно – затрепыхался шустрой синицей мой природный оптимизм. Подогреваемые сиденья и мерный такт дворников на лобовом стекле вводили в транс, состояние безмятежности и сиюминутности. Надо просто пережить зиму. Надо дотянуть до весны. Весной всё будет хорошо, будет тепло, будет энергия. Я обойду весь свой район, я постучусь в дверь каждому работодателю, я буду бороться и искать. Но сейчас мне надо просто немножко поесть досыта.

⁂

Вот так я и стала заместителем директора компании «Актамыш». Все маленькие фирмы грешат тем, что должности в них раздаются легко и бездумно. Но из песни не выкинешь слова, а из трудовой книжки – соответствующей записи. Поэтому так много было директоров и начальников всех мастей в годы размножения малого бизнеса.

Ближе к зарплате ситуация накалилась. Поскольку переговоры начальник мой вёл строго без свидетелей, то его манеру вести дела я могла представить только по отрывочным репликам:

– Ну, ты подумай, какой урод! Я ему прямым текстом, а он делает вид, что не понимает. Всё намёками какими-то, шутками и прибаутками. Я на него убил две недели!

Или:

– И пропал, представляешь, скотина такая! На мыло не отвечает, номер сменил. Я вчера караулил у офиса до темна – так и не появился, надо теперь узнавать – может, съехал куда. А вчера Сашка звонил, и с ехидцей такой, что, мол, Костенька, быстро ты занимать начал, я ему – да мне смешно от таких вопросов, а он, блин, ну, смейся, раз смешно. Друг называется!

Хуже всего было то, что в Косте проявился в полный рост классический самодур (надо понимать, точная копия его начальника времён наёмной работы).

– Я проверил твой трафик – опять в чате сидишь. Про штрафы говорил – помнишь? Из ближайшей зарплаты, учти.

Опоздания, пропущенные звонки, мелкие недочёты – каждый день начинался теперь нахлобучкой. Были затёрты-забыты когда-то приятельские отношения, установилась жёсткая властная вертикаль. И это я сама позволила её установить, жертва, слабачка, тряпка.

Во мне нарастало отвращение к себе.

Конечно, веди я себя по-другому, по-нормальному, ничего бы такого и не было.

– Костя, пожалуйста, не вымещай на мне свою обиду за то, что у нас не получилось, как задумано. Что ты разгильдяй, решивший, что оно как-то само всё должно крутиться, а я выжатый лимон, чьих сил хватает только на автобусную трясучку до работы и обратно. Я понимаю, что тебе страшно, страшно признаться, что ты облажался, и надо поскорей всё это закрывать, пока кредиторы тебя не повесили за причиндалы на крыльце этого сарая. Мне тоже страшно. Я догадываюсь, что если не случится чуда, тебе придётся мне выдать зарплату из своих. Которых у тебя, судя по дешёвым сигаретам и ржавому кузову Калдины, уже нет. Давай мы сейчас посмотрим правде в глаза, пожмём друг другу руки и разойдёмся, сохранив человеческое достоинство. Вместе не получается – так не будем тратить время на этот мёртвый проект.

Вот так можно бы было сказать, спокойно, открыто, сразу утром, как только он войдет с мороза, кинув шапку на батарею, и потирая красные ладони (перчатки потеряны месяц назад). И он бы насупился, помолчал, разглядывая жабу, а потом бы кивнул, посмотрел мне в глаза с облегчением – все слова уже сказаны – и решительно встал из-за стола.

– Мы сейчас соберём вещи, час-два, и управимся, делов-то!

Но до весны оставалось всего полмесяца. Мне надо дожить до весны. Я запрограммирована на март, я не смогу раньше. И я сыграю по этим правилам, продолжу делать вид, что у нас всё в порядке, рабочая обстановка, рабочие моменты – с кем не бывает, бизнес такое дело – непредсказуемое.

А потом я уйду. Точнее, просто не выйду на работу в один совсем не прекрасный день. Это будет нечестно с моей стороны, нас же двое, без меня эта фирмёшка просто развалится. Ему придётся поискать другую дуру, то есть замену на такие скотские условия. На этот вонючий офис на окраине города, куда от остановки пилить ещё пятнадцать минут до здания с бесконечным ремонтом и зудом дрели, что доводит до осатанения к концу рабочего дня. На эту подачку, именуемую заработной платой – тридцать долларов в день. На бесконечные тупые шутки, сменяющиеся приливами агрессии: «Сколько писем ты сегодня разослала потенциальным клиентам? Почему только пять? Опять проторчала в сети?»

Нет, определённо, второй такой дуры нет. Поэтому сдуется «Актамыш», корчи его будут недолги.

А может быть, случится какое-нибудь чудо. Каждый из нас, независимо от воспитания и веры, надеется на чудо, зря, что ли, мы всё детство провели под утвердительное: «прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте». Вдруг окажется, что Костя дела ведёт хорошо, просто я не в курсе, потому, что не слышу, как он убедителен и твёрд в своей аргументации, как он гибок и пластичен в условиях сделок, как он обворожителен (ведь был же когда-то) в общении с заказчиком.

⁂

В прекрасном старом мультфильме про щелкунчика кульминационный кадр – это когда уродливая зубастая корка осыпается с принца, являя красоту нового образа. Вот такой вот коркой сейчас осыпались остатки интеллекта и добропорядочности с руководителя моего, Константина Петровича. Я смотрела ему прямо в лицо, чувствуя, как у меня намокли ладони и засвербило в носу. Я испытывала гнев и отвращение, и направлены они были внутрь меня самой, зубным сверлом выжигая дыру в предохранительном заслоне самоуважения. Почему-то именно в такие моменты в голову лезут странные мысли: мне вдруг стал понятен дополнительный смысл презрительного «за тридцать серебренников», до меня дошло, что всё дело было в ничтожности воздаяния, за которое был совершён самый чудовищный акт предательства в истории человечества. Вот за такие тридцать долларов я сейчас предаю свою душу, предаю себя. И если я сейчас не встану и не уйду, я просто перестану дышать. Гори всё синим огнём, терпеть унижение от дурака я просто не в состоянии.

Я достала платок из сумки и вытерла глаза. Встала и подошла вплотную к столу начальника. Он недоумённо поднял брови.

– Костя, выдай мне, пожалуйста, зарплату. – Я взяла со стола жабу и стала её подкидывать одной рукой. – Пожалуйста, всю. Я потом тебе объясню, но мне очень надо. Прямо сейчас, да.

Костя напрягся. Глаза его следили за жабой, и в них читалась обида ребёнка, у которого отняли любимую игрушку. Я зажонглировала жабой уже с двух рук, наблюдая за выражением страха на его лице. Жаба утробно звенела.

– Отдай! – начальник мой вскочил и потянулся вперёд.

Стоя в полоборота, я держала земноводное за шею двумя пальцами, демонстрируя готовность их разжать в любой момент. Замерев на мгновение, Костя посмотрел на жабу, и вынул из кармана наличку.

– Спасибо. – Я быстро отсчитала нужную сумму, поставила жабу на стол, собрала сумку и надела пуховик. – Ну, пока.

В полном молчании я развернулась и вышла из офиса. Навсегда.

Этих денег мне хватило до весны, аккурат, чтобы найти нормальную работу. На восьмое марта Костя написал мне простое короткое поздравление, а ещё через год я случайно узнала, что он устроился в школу учителем литературы.

Роман Медведев
Герасим и Нуну

– Герасим, предприниматель и бизнесмен, – так я представлялся, когда хотел произвести впечатление. Я натренировано невнятно произносил своё имя, а то, что я бизнесмен и предприниматель, доносил громко и четко. На рынке, где у меня была палатка со шмотьем из Лужников, меня звали Гера. Жена называла меня Зина из-за фамилии Зиновьев.

На улице девяностые, все катится черт знает куда. Работу найти невозможно. Закрывают целые фабрики и заводы. Вчерашние инженеры и научные сотрудники челночат и таксуют. Пенсионеры – настоящие кормильцы родственников, на их пенсию, пусть очень скромно, но живут целые семьи по нескольку человек.

Чтобы прокормить свою маленькую семью, я пошел на рынок торговать. Вроде хватает на жизнь, даже купили «Поляроид» и игровую приставку к телевизору, правда вкалываю с утра до ночи, а иногда и ночью.

Ночью ремонтирую свою ласточку. ВАЗ – пятерка – старенькая, но еще послужит. По ночам, когда нет начальства, загоняю ее в автобусный парк по соседству, и знакомые мастера шаманят ее за бутылку.

В пять утра снова в арендованный гараж, грузиться товаром, потом на рынок, ставить торговую палатку, развешивать и раскладывать товар, потом на «Лужу» или «Черкизон» за новым товаром. Потом в обратном порядке: собрать товар, сложить палатку, перетаскать всё это в машину, рассчитаться с продавцами, взять список товаров, которые кончились (надо купить и привезти), разгрузиться в гараже, поставить машину на стоянку, потому что гараж занят товаром, а во дворе обязательно вскроют, и дойти по ночному городу до дома.

Домой надо идти не кратчайшей дорогой, а той, которая освещена редкими фонарями, избегая встречи с гопниками и ментами. И те и другие могут принести неприятности, но менты опаснее, проблемы с ними решаются затратнее. Пару раз приходилось убегать и от тех и от других, но, слава богу, район знакомый, я здесь знаю каждый закуток, так что до дома всё же добирался одним куском и без потерь для кошелька.

Дома ждет моя Нунуша. Нунуша – это жена. У нее привычка скрестить руки, подперев большую грудь, предмет зависти подружек и масленых взглядов мужчин, и скептично прищурившись повторять: «Ну-ну». Имя и фамилия у нее начинается на «Ну», вернее фамилия на «Ну», а имя на «Ню», ну не совсем на «Ню», вернее на «Ню», но не совсем имя. Запутался. Короче, зовут мою любовь Нюра Нурсина, поэтому Нунушей ее зовут с детства.

О том, как её звали в детстве, я точно знаю, потому что вместе мы, сколько я себя помню. В садике мы с Нунушей сидели на соседних горшках. Она помогала мне завязывать шнурки, а я заботливо подтягивал ей вечно сползающие колготки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.