Евгений Капба
Закон Мёрфи в СССР

Глава 1, в которой происходит побег из больницы и забег под дождем

Автор напоминает: в книге присутствует огромное количество никогда не существовавших в реальной истории людей, мест, событий, мнений, мотивов и разговоров; и примерно такое же количество тех, что всё-таки существовали. Попытки отличить первых от вторых не приведут вас ни к чему хорошему. К плохому, впрочем, тоже.

– Черт возьми, сдохнуть под грудой картошки? Серьезно? Белозор, вообще – на кой хрен ты поперся в Смолевичи? – этот голос я знал хорошо: к моей больничной койке пришел не кто иной, как Павел Петрович Привалов, начальник Минского УГРО.

– …ГАЗ-САЗ–53Б под управлением водителя Николая Митрофановича Пустовита… – пробормотал я.

– Погоди-ка! Какого хрена? Опять твои штучки? Ты что – знал? Но тогда – какого хрена?!

– Он живой хоть? – я мог разговаривать – белозоровским баритоном, шевелить этими руками-лапищами, даже слышать!

Это всё само по себе было прекрасно, а тот факт, что башка моя была сплошь обмотана бинтами, меня особенно не смущал. Свет-то сквозь них я уже видел, так что и зрение – восстановится! Я точно это знал. Так что мерзкое ощущение по всему телу, головокружение и мигрень можно было и потерпеть.

– Живой! Он успел вывернуть руль, снизить скорость. Отделался легким испугом. Твой козлик бортом ударило и картошки внутрь насыпало будь здоров! Ты только никому не рассказывай – засмеют! Бульбаш, едва не подохший от бульбы…

Мне смешно не было, а Привалов веселился:

– Козлику твоему – хана. Восстановлению, кажется, не подлежит. А ты – подлежишь. Правда, черепно-мозговая травма и всё такое – ну, это врачи тебе расскажут. Веселые деньки в больничке тебе обеспечены! Ты мне вот что скажи – черную «Волгу» видел?

– Какую «Волгу»? – удивился я.

– Ну, которая на встречку выехала и твоего этого Пустовита с панталыку сбила!

– Ничего такого я не видел… Я на обочине стоял, сообщение по радио слушал!

– Сообщение, м-да. Не один Пустовит с панталыку сбитый сейчас, – этот матерый мент, похоже, впал в уныние. – Одна половина страны рыдает и пьет с горя, вторая – гармонь готова от счастья порвать и пьет от радости, но – тихонечко. А третьей половине вообще фиолетово, кто там с трибуны вещает… Позорище какое-то. Ворона в турбине борта номер один, десяток погибших, из самых-самых…

– Не бывает третьей половины, – сказал я.

– Ой, Белозор! Не до того сейчас! Ты мне вот чего скажи – нам-то, нам – как дальше быть? Думаешь, я к тебе потрепаться пришел? Давай, говори, что там дальше?

– А я откуда знаю? – я и вправду понятия не имел, что делать Минскому УГРО в целом и Привалову в частности в данной ситуации.

– Но ты же… М-да. Ты сам-то что собираешься делать?

– Я-то? Работать. Статьи писать. В командировки ездить. Интервью брать. Дачу ремонтировать. Еще полушубки хочу девчатам справить на зиму…

– А!.. А-а-а-а… – Привалов, кажется, пытался понять и принять сказанное мной, но не успел – послышались быстрые легкие шаги.

– Гера! Да что ж это такое?! – это была Тася. – Товарищ милиционер, посадите его в тюрьму, пожалуйста!

– Э-э-э-эй, это чего – меня в тюрьму-то? – для проформы возмутился я.

– Чтобы ты от большого ума не убился! Или чтобы я тебя не убила!

– Так, товарищ Морозова, – продемонстрировал осведомленность в моих личных делах Привалов. – В тюрьму я его сажать не буду, ибо не за что – это раз, и дурдом мне в пенитенциарном учреждении не нужен – это два. Я лучше вам путевку в санаторий помогу достать – в Анакопию. Вы, главное, его за территорию не выпускайте, а то с Белозора станется при помощи мандаринов самоубиться… Или начать журналистское расследование в пользу угнетаемых в тамошнем питомнике обезьян.

– А дети? – тут же среагировала Таисия на пассаж про путевку. – А отпуск?

– Ой, всё это решается. Слышишь, Герман Викторович, я тебя Таисии Александровне на поруки передаю, поедете в санаторий – так во всём ее слушайся!

– Но мы же не…

– Ну и идиёт, что «не»! У нее будет путевка с детьми, а у тебя своя, отдельная. А номера – соседние. Санаторий «Белая Русь», в Анакопии – самшитовая роща, горный воздух, мыс выдается в открытое море… Еще и фруктовый сезон вот-вот начнется – красота! Отдохнешь, развеешься. Позвони на рабочий, как тебя выпишут, Белозор, решим с путёвкой. Вот тут на тумбочке – сок апельсиновый и горькая шоколадка. Кушай, поправляйся, горюшко. Таисия Александровна, вы уж присмотрите за этим иродом, сил моих на него нет! – Привалов скрипнул стулом и вышел из палаты.

Тася, мне, конечно, всё высказала. И мои жалкие оправдания про то, что я «просто на обочине стоял и сообщение слушал» ее не убедили: она ведь до этого всё высказала Старовойтову и, конечно, узнала, что никакой командировки не было. Но, выговорившись и выплакавшись, Таисия меня пожалела и поцеловала в свободный от бинтов участок башки.

– Ничего, лысого я тебя тоже любить буду. Да и отрастут волосы, не беда! Я к тебе еще завтра приду, Гера, а то вон – доктор идёт…

Я ещё и лысый теперь! Тяжела ты, жизнь попаданца!

* * *

Кто-то явно мне мстил. Ну, то есть, я никогда в жизни подумать не мог, что пара вывихов, ссадины, гематомы, трещина в ребре и сотрясение мозга требуют ТАКОГО медицинского обследования! За семь суток постельного режима из меня, кажется, взяли все анализы, которые таились в недрах организма, провели осмотр с пристрастием всего, что можно и всего, что нельзя – тоже. Уколы, как я понимаю, колоть определили практикантов из медучилища, потому что на моих ягодицах, кажется, не осталось ни одного живого места. Зачем вообще мне нужно было что-то колоть? Витамины, для смирения?

Когда наследники Эскулапа, движимые чьей-то злой волей, решили, что я достаточно поправился – надо мной провели еще несколько унизительных экспериментов, а в финале самым подлым образом вынудили глотать зонд. Черт побери, и в двадцать первом-то веке удовольствие от этой манипуляции было ниже среднего, а в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году процедура сия и вовсе оказалась сущей пыткой.

Так или иначе, я выполз из эндоскопического кабинета совершенно опустошенный. Во всех смыслах.

– Как самочувствие? – участливо спросила Тася, которая поджидала меня под дверью.

– Вы меня уж простите, Таисия Александровна, но моё самочувствие ровно такое, как будто молодой крепкий мужчина минут пятнадцать пихал мне в рот длинный толстый шланг! – выдал я.

– Кх-х-х-х! – Тася покраснела, зажала рот ладонью и пыталась не засмеяться, глядя на то, как красивый голубоглазый доктор сквозь открытую дверь передает мне какие-то бумаги и справки.

Ему было плевать на дурные приметы, порог доктора не смущал. Я думаю, его вообще мало что смущало после пары лет работы в эндоскопическом отделении.

– На этом – всё? – уточнила Тася.

– Всё… Теперь вроде как можно попытаться отсюда сбежать…

Вообще-то полагалось ждать результатов всего этого безобразия на больничной койке, но мне страсть как не хотелось туда возвращаться. В том числе и потому, что в палате со мной жили не обычные соседи, а настоящий клуб выдающихся джентльменов.

Один усатый мистер, кажется – энергетик, с растянутой в аппарате ногой, храпел как тысяча чертей, со вздохами и всхлипами. По этим звукам можно было писать аранжировки для дабстепа, ну или – индустриальную симфонию, ибо дабстеп в нынешнее время был неведом.

Второй – мелкий смуглый камрад с фиксирующим воротником на шее постоянно что-то говорил или пел! Этот красноречивый парень рассказал мне подноготную всей своей семьи – от троюродного дяди до тещиной свояченицы, и я какого-то хрена теперь был в курсе, что у этой свояченицы шесть пальцев на ноге! А если ему взбредало в голову петь, то исполнял он одну и ту же песню из неведомого мне индийского фильма:

– Разодет я как картинка, я в японских ботинках,
В русской шляпе я большой и с индийскою душой!

Его проникновенный петушиный фальцет повторял эти мантры всё время, свободное от рассказов про свояченицу и ее пальцы. Честно говоря, я думал, что сойду с ума.

Решение сбежать укрепилось, когда привезли третьего. К нему, проведать травмированное колено, постоянно приходили посетители и приносили разные лакомства. В основном – холодец. Холодец поглощался с завидным аппетитом. Двадцать четыре часа в сутки! Потрясающее пищеварение…

Так что да, я вполне был готов сбежать. И сбежал.

* * *

Отсутствие автомобиля позволяло взглянуть на жизнь под другим углом. Мы с Тасей прижимались друг к другу на продуваемой всеми ветрами автобусной остановке, вдыхали стылый осенний воздух, разглядывали ожидающих транспорта пассажиров. Метро на Зеленый Луг протянут еще куда как нескоро – даже в мое время «зеленую» ветку только-только начали открывать – построили не то четыре, не то пять станций.

Автобусы следовали один за другим, но нам совершенно не подходили. В городах более трехсот тысяч населения, где номера автобусных маршрутов становятся двузначными, названия их порой звучат как угрозы или заклинания. Особенно если написаны они на беларускай мове. Например, что нибудь типа «нумар 66 ЗЛІН-Белгасхарчпрамгандль»!

А всего-то автобусик катится себе от Завода литья и нормалей до конторы Белорусского Госпищепромторга…

Наконец появился желтый «Икарус», с которым нам было по пути. Оказалось – не только нам, чуть ли не половина ожидающих на остановке товарищей ринулись на штурм чуда венгерского автопрома. Пришлось и нам втискиваться в его стремительно уменьшающееся нутро, да еще и помогать девочке лет одиннадцати-двенадцати втащить в салон не то виолончель, не то – контрабас в футляре. Толпа людей унесла нас ближе к центру, музыкальная школьница осталась на задней площадке.

Я отгородил при помощи своей спины и рук немного места, защищая Тасю от стесненных обстоятельствами пассажиров, оплатил проезд и спросил:

– А Аська с Васькой где сейчас?..

Таисия не успела ответить: кондуктор добралась до музыкальной девчушки с контрабасом.

– За инструмент тоже надо заплатить! – заявила тётя-билетёр.

– Но у меня денег хватает только до музыкальной школы и назад! – растерялась девочка. – У меня больше нет!

– Ничего не знаю! Правила для всех одинаковые! – какая-то очень принципиальная и бессердечная тётя попалась.

– Послушайте! – возмутился пожилой мужчина в красной шапке-петушке. – Отстаньте от ребенка! Что вы прицепились!

Защитник занимал сразу два сидения: на одном он расположился сам, на другом стояли яйца – несколько картонных лотков, один на другом, перевязанные бечевкой.

– А вы не встревайте! – отбрила мужика кондукторша. – А ты, милочка, или заплатишь – или выйдешь, определяйся, пока я до передней площадочки дойду и вернусь.

Девочку мне стало жалко, и я подумал было просто взять – и заплатить за нее, но тут автобус остановился, и львиная доля пассажиров вышла. В том числе – мужик с яйцами. Девочка с контрабасом сбледнула с лица, но сжала губы и, прижав к себе музыкальный инструмент, осталась стоять на задней площадке: вот что значит любовь к музыке.

А вместо мужика на то же самое сидение сел какой-то смуглый молодой парень, в точно таком же «петушке» – разве что в белую крапинку. Двери закрылись, кондукторша с самым решительным видом по полупустому салону направилась к девочке.

– Ты почему не вышла? Давай, плати за контрабас, или я сама его на следующей остановке выброшу, – вот ведь неугомонная!

Ну, не права же, со всех сторон! Нужно было вмешиваться, но парень в «петушке» успел первым:

– Отойдите от девочки, шо вы привязались!?

Кондукторша, не поворачиваясь к парню, но краем глаза фиксируя знакомую шапочку, рыкнула:

– Товарищ, если вы еще раз вмешаетесь, я вас заставлю платить за ваши яйца!

Тася фыркнула, народ в автобусе тоже откровенно потешался над ситуацией, а парниша в красном «петушке» не растерялся и выдал:

– Вы шо, таки хотите сказать, шо у меня яйца больше контрабаса?

Я не выдержал и заржал в голос. Кое-кто подхватил, и кондукторша, красная как рак, обернулась и, осознав свою оплошность, ринулась прочь по салону автобуса. Нашарив в кармане пятак, я сунул его в руку принципиальной работнице общественного транспорта:

– Вот, за контрабас. Мир, дружба, музыка!

– Что вы мне суете деньги-то, не надо мне ничего! – вспыхнула еще сильней она. – Пускай едет!

И спряталась где-то на передней площадке, делая вид, что пересчитывает мелочь.

Отсмеявшись, Тася проговорила:

– Почему это всё время происходит вокруг тебя? Когда я одна еду в автобусе – то я просто еду! А тут – хоть юморески в газету пиши…

Я пожал плечами. Подобное притягивается к подобному? В любом случае – жить так гораздо интереснее, чем просто ездить в автобусе, просто ходить по городу и просто просиживать задницу на кресле в кабинете…

* * *

Мы вышли из автобуса в приподнятом настроении, держались за руки, Тася напевала и слегка пританцовывала, я пинал носками ботинок неубранные дворниками каштаны. Ребячество? Ну да, я так один раз в Дубровице от редакции до дома каштанчик допинал, труднее всего с ним было справиться на пешеходных переходах и высоких бордюрах. Но главное – старание!

После долгих дней, проведенных в больнице, всё мне казалось прекрасным: и желто-красные листики, и лужи, и пешеходы, которые просто молча идут по своим делам и не поют про русскую шляпу и индийскую душу… В общем – жизнь была хороша! С серых небес начал накрапывать дождик, и мы ускорились – зонтика у нас не было, да и вообще – это только в книжках под дождем гулять романтично! Ну, может быть – летом, в плюс тридцать, когда на ногах – сандалии, а в руках – зонтик, романтику в этом мероприятии найти и можно, пусть и с трудом. Но сейчас… Сейчас мы побежали домой, мечтая поскорее оказаться хотя бы под козырьком подъезда.

Из беседки во дворе дома за нами наблюдала компания молодых людей характерной наружности. Имелся у них портвейн, гитара, картишки, потертые куртки и громкие, резкие голоса.

– Давай-давай! – кто-то из них, видимо, решил подбодрить нас, комментируя забег под дождем.

Несмотря на хлещущие за шиворот струи воды, я резко остановился, развернулся вокруг своей оси – и поймал взгляд приснопамятного Серёжи. Вот латруга! Будний день, отчего не на работе? На самом деле в голове еще шумело, да и организм не до конца восстановился после аварии, и драться с кучей лихих парней совсем не хотелось, но…

– Гера, пойдем! – Тася потянула меня за рукав. – Ну их!

Сережа, кстати, глаза отвел. Я довольствовался этим и позволил девушке увлечь себя в подъезд.

Целоваться мы начали уже в лифте, и, оторвавшись от нее на секунду, я спросил:

– А дети?

– Дети с Пантелевной, на даче…

– А… – дальше говорить было уже некогда да и незачем.

* * *

Я лежал на диване – том самом, светлого дерева, с льняной обивкой и красным орнаментом, гладил гладкую, как бархат, кожу на спине и плечах девушки, разглядывая ее фигуру, едва прикрытую простыней, и пытался понять: как она это всё успела? И кто ей помог?

Тася, как обычно, прочитала мои мысли:

– Что – нравится? Волков как узнал, что с тобой случилось, сначала метнулся в больницу и накрутил там всем хвосты, а потом организовал вот это вот… – она изящно взмахнула рукой, намекая на интерьер в стиле белорусского минимализма. – Правда, набежало журналистов и фотографов, он тут ходил, руками размахивал… И вместе с ним такой красивый загорелый самодовольный мужчина с улыбкой до ушей, он, кажется, теперь большой начальник, раньше у вас в Дубровице в нефтянке работал…

– Исаков?

– Точно – Исаков! Так вот, они тут всё похвалялись новшествами и вообще, намекали на то, что советское государство вступает в эпоху модернизации… Нет, не так – Модернизации!

Она голосом изобразила манеру Исакова, и я даже усмехнулся: давно не видел этого типа, интересно, что у него за карьерный рост такой? И по какой линии пошел?

– Так и это еще не всё! Они потом на дачу поперлись – и там всё обставили. Ну, не всё – первый этаж. Они два комплекта мебельного гарнитура на грузовиках приволокли: один для вот такой вот стандартной двушки, второй – дачный. Там меньше мягкой мебели, зато – есть те интересные качели, ты рисовал… Которые как гнездо птички этой, как его… Ткачика, вот! А мезонин твой ненаглядный они не трогали – там уже сам всё под себя сделаешь!

– Сделаю! – сказал я и притянул Тасю к себе. – Обязательно.

Глава 2, в которой едет крыша

На крыше стояла коза Маркиза и жевала пожухлые побеги вьюнка, которым была укутана труба дачного дома. Я быстро сложил два и два: Пантелевна побоялась оставлять дьявольское отродье в Дубровице, в одиночестве, и приволокла подлую скотину сюда, в пристоличье.

– Э-э-э-э!!! – сказала коза и потрясла бородой.

– А ну слезай оттуда! – погрозил ей кулаком я.

– Э-э-э-э! – балансируя на самом коньке, Маркиза явно была намерена доесть вьюнок до конца.

Я очень надеялся, что растение окажется ядовитым, и парнокопытное скопытится в самое ближайшее время. Я ещё пельмени ей не простил!

– Мама! – девочки выбежали на крыльцо и кинулись обниматься.

– Так, Ася, Вася, почему без курточек? Бегом в дом! – Тася развернула их вокруг своих осей, при этом успев слегка шлепнуть каждую из девчоночек чуть пониже спины.

– О! Гера! – увидела меня Васька, ловко уворачиваясь от материнской попытки придать ей ускорение. – Гера, ну пожа-алуйста, сними козу с крыши, она там хо-о-о-одит и нам стра-а-ашно!

– Щас мы её! – кивнул я, скинул рюкзак с плеча и спустился с крыльца.

– Германушка, не лезь туда, после больницы! Убьёсся! – запричитала Пантелевна.

– Не полезу! Будем работать дистанционно.

Я побродил по саду, нашел несколько яблок покрепче, прицелился, размахнулся, стараясь не потревожить травмированные рёбра, скомандовал самому себе:

– А-а-агонь! – и запустил зеленой крепкой антоновкой прямо в козий зад.

– Э!!! – Маркиза аж подпрыгнула, отчего жесть, которой была покрыта крыша, завибрировала и загремела.

Сатана в обличии домашней скотины пялилась на меня прямоугольными зрачками и трясла бородой. Я размахнулся, прицелился потщательнее и запустил ещё одно яблочко. На сей раз удача мне сопутствовала: плодовый метательный снаряд угодил козе прямо в лоб!

– Мбэк! – коза Маркиза таки села на задницу от неожиданности, а потом, сообразив, кто является виновником ее несчастий, издала истошный вопль и кинулась в атаку – прямо с крыши!

Металл под ее копытами скрежетал, Маркиза рвалась в бой. Я чувствовал себя настоящим тореадором, переминаясь с ноги на ногу под свирепым взглядом рогатой твари, набирающей скорость. От меня до крыши было метров десять, допрыгнуть скотинка шансов не имела, но черт знает, этих зверюг! Оттолкнувшись задними ногами от козырька крыльца, коза пролетела солидное расстояние и приземлилась на все четыре копыта шагах в трех от меня.

– Э-э-э-э!!! – того, что я кинусь в контратаку, она явно не ожидала.

Рывком мне удалось приблизиться и ухватить ее за рога обеими руками. Удар ногой подсек передние конечности Маркизы, и я опрокинул животное на землю, придавив коленом.

– Тася, неси веревку! Будет, зараза, сидеть на привязи! – выкрикнул я, а потом едва сдержал матерщину: с жутким скрипом один из металлических листов крыши сорвался и поехал вниз. – Осторожно!

Вот ведь – коза! Всё-таки лезть наверх придется… Благо – не над жилыми комнатами прореха, а над крыльцом…

– Гея Беёзой победил Майкизу! – хлопала в ладоши Аська, высовываясь в окне. – Уя-я-я!

Её умение каждый день придумывать и изображать новый младенческий акцент меня всегда восхищало. А еще – я был искренне благодарен этой маленькой хорошенькой девчульке за то, что хоть кто-то обрадовался и оценил мой подвиг по достоинству!

* * *

Я как раз сидел на крыше и по-варварски присобачивал сорванный лист жести на место, размышляя о том, что хорошо бы крышу покрасить: в красный или зеленый цвет. А потрескивающие ребра как бы намекали: лучше для этого нанять специально обученных людей.

– Высоко сижу, далеко гляжу-у-у–! – раздался жизнерадостный мужской голос. – Эй, Соловей-Разбойник, встречай гостей! Или ты не Соловей-Разбойник? Ты – Робин Гуд?

Это был Исаков: в идеально подогнанном бежевом костюме, роскошном кашемировом пальто, весь загорелый, белозубый и прекрасный, как эскимо на палочке.

– Гай Гисборн! – сказал я. – Я – Гай Гисборн, рыцарь без страха и упрека, а не какой-то там лесной разбойник, сколько раз можно повторять? Я людям причиняю счастье, наношу радость и навлекаю добро на их головы. А вы, Владимир Александрович, дела пытаете или от дела лытаете?

– Ахахаха! – запрокинув голову, раскатисто рассмеялся он. – Тоже мне – Гай Гисборн! А говоришь как Бабка Ёжка. Спускайся с небес на землю, Белозор!

В этот момент на крыльце появилась Тася – я услышал, как она ойкнула, поздоровалась и предложила:

– Ветра нет, я вам в беседке накрою на стол, хотите? А то дети в большой комнате уснули…

Мы с Исаковым переглянулись, и Владимир Александрович сказал:

– Да я только за! Покурю, по крайней мере…

– Так вы ж вроде не курите? – я даже ногой мимо ступеньки приставной лестницы промахнулся.

– Закуришь тут… – помрачнел Исаков.

Я спустился, отряхнул от грязи рабочие штаны, переодел ватник на более-менее приличную куртку, которая висела на гвоздике у крыльца, сунулся в дом за самоваром и, пыхтя, притащил его в беседку. Самовар был большой, пузатый и блестящий, и плевать, что электрический: всё равно – атмосферно!

– У-у-у-у, холера ясна! – дернулся Исаков, когда привязанная к дальней яблони коза выглянула из-за дерева и уставилась на него своими бельмищами.

Погрозив пальцем Маркизе, он уселся аки барин в деревянное кресло в углу беседки, закинул ногу на ногу и достал из внутреннего кармана пиджака, черт бы меня побрал, сигару! Такого я еще в этом времени не видал! Ну да, с Кубой дружили, так что чисто теоретически сигары в СССР могли водиться, но – пока что любителей такого буржуйства мне не встречалось. А Владимир свет Александрович откусил своими великолепными зубами кончик табачного цилиндра, выплюнул его куда-то за плечо, в мой, кстати, сад, достал спички и закурил.

Табачный дым повис в воздухе густым маревом.

– Третий секретарь ЦК КПБ, каково? – вдруг сказал Исаков.

– Кто? – удивился я.

– Я! – тоже, кажется, удивленно ответил Исаков. – Волков – Великий Инквизитор, Рикк – зампредсовмина республики, я вот – по партийной линии… Ты пока ремонты делал, про Солигорских шахтеров писал и в больничке лежал – многое пропустил. Машеров своих людей в Москву забрал, а по Белорусской ССР провинциальный призыв объявил. Много наших наверх подвинули. Оно и ясно – мы у него все вот где!

Бывший нефтяник а ныне – партиец продемонстрировал кулак.

– Для меня-то всё раньше началось, еще летом. Пока ты в Афгане басмачей по горам гонял, перевели сначала в Гомельский обком… А потом – вот, назначение, как гром среди ясного неба. И полугода не поработал, как добровольно-принудительно в Минск перетащили. В рамках новой политики Модернизации, которую объявили наш простой советский Учитель и не менее простой советский Инженер… Мне и в обкоме простора бы хватило годика на три-четыре, рановато мне на Республику!

– А? – удивился я. – Учитель? Инженер?

– Так батько Петр и Григорий Первый договорились, видимо, и на Пленуме ЦК КПСС…

– На Пленуме? – с батькой Петром и Григорием Первым всё в целом было понятно, над фамилией Романова не потешался разве что ленивый.

– Ну да, Пленум провели не 21 октября, как планировали, а десятого… И наш Петр Миронович предложил Григория Васильевича на пост Генерального. Так и сказал, с высокой трибуны: «Я, простой советский сельский учитель…» А тот, когда под бурные аплодисменты соглашался, тоже заявил, что он принимает на себя это почетное звание как «простой советский инженер-кораблестроитель». Теперь у нас есть Учитель Советского народа и Инженер Страны Советов. По крайней мере – в кулуарах, за глаза и шепотом…

– Оперативно они! Я ж и двух недель не провалялся, а тут – такое! – от обилия новых сведений у меня, кажется, начала ехать крыша.

Или это последствия сотрясения? В больнице о политике никто со мной не говорил. По крайней мере, персонал – точно, а соседи и так были слишком заняты едой, свояченицами, песнями и храпом.

– Похоронили всё, что осталось от несчастных старцев, за три дня, в сжатые сроки – и пошло-поехало. Сейчас бегают, как наскипидаренные, в основном верхи, граждане несколько позже почувствуют эту самую Модернизацию, думаю – к лету. Хотя Волков уже приступил…

– А почему вы его Великим Инквизитором обзываете? И с какого-такого счастья вы со мной откровенничаете, Владимир Александрович? – я налил себе крепчайшего чая из самовара и смотрел на Исакова сквозь горячий пар, который клубился в воздухе и уносился, перемешиваясь с сигарным дымом, под крышу беседки.

В этот момент появилась Тася: принесла гренок, обжаренных в яйце с молоком и посыпанных сахаром, каких-то вареньев и джемов, сушек, плитку шоколада, чашки… Я вскинулся ей помочь, но был остановлен понимающим взглядом девушки и едва заметным жестом руки. Повезло мне с ней, определенно!

Мы с Исаковым выставили с подноса на стол угощение, и Владимир Александрович проговорил:

– А вы, Таисия Александровна, к нам присоединитесь – почаевничать? – голос его источал мед.

– Ну уж нет! Вы тут про всякие мужские ужасные ужасы разговариваете, мне от них спится плохо! – она усмехнулась, поправила платок вокруг шеи каким-то типично женским движением и ушла в дом той самой летящей походкой, помахивая пустым подносом…

Кажется, Исаков был сильно впечатлен, потому что завис на некоторое время, провожая Тасину фигуру глазами, и я даже начал было нервничать – мне еще влюбленного Третьего секретаря ЦК КПБ не хватало тут… Это закапывать потом, следы скрывать, легенду продумывать… Но Владимир Александрович вдруг зашипел: пепел от сигары упал ему на брюки, на самое причинное место. Отряхнувшись и приведя сигару в порядок, он спохватился:

– О чем это я? Ага! Волков – Великий Инквизитор. В «Правде» на последней страничке одиннадцатого октября мелкими буквами была заметка о создании новой структуры – Службы Активных Мероприятий. А мероприятия эти будут активно проводиться с целью искоренения коррупции, спекуляции и злоупотреблений… Вроде как передадут всё это от КГБ прямо в когтистые лапы Василия нашего Николаевича.

– Чистки? – вздрогнул я.

– Чистки, – вздохнул Исаков. – Поэтому, я так понимаю, многие матёрые-заслуженные попросились на пенсию, благо – по выслуге лет вполне хватает. А наши получили еще одну возможность пробиться наверх.

«Наши» – это он во второй раз выделил интонацией, видимо, имел в виду всех этих белорусских младотурок или, по моей терминологии – «красных директоров». А может – и не только белорусские активисты в самом расцвете сил там были, среди этих управленцев новой формации. Не знаю, лучше нынешние сорокалетние справятся с управлением страной под руководством нынешних шестидесятилетних, чем в реальной истории шестидесятилетние справлялись под руководством восьмидесятилетних, или хуже… Никто не знает! Разве что…

На краю сознания проскочило что-то вроде видения – некая распечатанная на принтере страничка с пометками, будто ее готовили для публикации в газету, и с заголовком «100 лет Союзу Советских Республик». Я попытался ухватить этот образ и закрепить в зрительной памяти, но меня сбил Исаков:

– Зря они надеются, что пенсия их спасет. Козлы отпущения нужны всегда – так что достанут, отряхнут и поставят на лобное место. Деньги брал? Брал! Злоупотореблял? Злоупотреблял! Пожалуйте к стеночке.

– А что, у нас за такое расстреливают? – о таком я вроде как и не слышал никогда.

Досада от упущенного воспоминания сменилась интересом к беседе. Царь хороший, бояре плохие – это же классика! «И набрал грозный государь Иоанн Васильевич добрых молодцев из народа, побивати нечестивых бояр, да повелел им носить одежду черную, аки у иноков, а у седла каждый из них имел песью голову, ибо будет грызть врагов государевых, и метлу – дабы выметать нечисть из Руси-матушки…» – как-то так, или близко к тексту.

Теперь у нас, правда, два государя – но и такое бывало. Вспомнить, например, незабвенных братиков Ольгерда и Кейстута Гедиминовичей, правивших в этих местах в 14 веке. Вот уж кто эффективные менеджеры! На ум пришел еще один тандем, но о нем вспоминать не хотелось, да и не успел я:

– Статьи 173 и 174 Уголовного Кодекса – взяточничество. От 5 до 15 лет заключения или смертная казнь при наличии особых обстоятельств, – вздохнул Исаков. – А особые обстоятельства – это такое дело… Они, если надо, всплывут. Как же без обстоятельств-то? Но это еще цветочки. Вот летом, на Съезде – вот там начнется самое-самое…

Я смотрел на него и не мог понять – почему он ко мне пришел-то? Выговориться? Очень непохоже. Подослали? Вот это вернее. Так и спросил:

– А вшивый журналист Минского корпункта «Комсомольской правды» тут каким боком?

– Ой, не прибедняйся, – вальяжно махнул рукой Исаков. – Ты у нас – фигура союзного масштаба, пусть широко известная и в довольно узких кругах. Сазонкин сказал – теперь у тебя с Петром Мироновичем связь через меня. Можешь Валентину Васильевичу перезвонить, он подтвердит. Мало ли, что-то вспомнишь интересное или накопаешь в рамках политики партии и нового курса на Модернизацию… Если что – кое-что из папочки я читал. Я знал, конечно, что ты, Белозор, непростой тип, но что практически новые Мессинг с Рерихом, или там Блаватская!.. Это для меня уже слишком!

Блаватская? Ну, с ней меня еще не сравнивали, тьфу, тьфу, чтоб ей икалось. Вот уж кого и за деньги не надь, и даром не надь… Еще и Рериха приплел. Белозор, который ищет Беловодье? Каламбуры за триста!

Владимир Александрович вдруг отставил руку с сигарой в сторону, наклонился ко мне и заговорщицким шепотом спросил:

– А эту свою Таисию ты тоже… Ну… Это самое…

– Что? – не понял я. – В каком смысле – это самое?

– Ну, загипнотизировал? Такая краля… А ты – такой раздолбай! – он был доволен собой и своей шуткой и снова расхохотался, запрокидывая голову: – А-ха-ха!

Мне стало казаться, что за этим оптимизмом и веселостью на самом деле скрывается серьезный нервный срыв и эмоциональное выгорание. По крайней мере, мешки под глазами у него были будь здоров, и едким табачным дымом он затягивался, используя все мышцы лица. Курить сигары взатяг? Сумасшедший!

Но в целом – новость про то, что связь с первыми лицами у меня всё-таки есть, и отвечать за нее будет Исаков, по большому счету была позитивной. По крайней мере, сидеть без дела я не собирался: если уж пошли перемены, и сбежать от них не получится – есть шанс их возглавить. По крайней мере, в деле становления новой советской журналистики. Почему бы и нет? Короля делает свита, политика делают журналисты. По крайней мере, в следующие сорок лет именно так дело обстоять и будет. Сам я в политику не особо рвусь, но у них там и без меня вагон желающих. Научить, подсказать – это можно попробовать.

Конечно, за Исаковым заехала «Чайка». В «Чайке» за рулем сидел некто с лицом непримечательным, но мне весьма знакомым. Его фамилия была Ершов, и мы как-то имели с ним неприятный разговор, но я обиды не держал – работа у него была и есть такая, неприятные разговоры разговаривать… И вещи неприятные делать. По крайней мере, можно было быть уверенным – Исаков в надежных руках.

* * *

Я заявился в корпункт сразу после того, как получил нагоняй от главврача: он лично пришел посмотреть на наглого Белозора, который сбежал за три дня до выписки, а теперь требует справку и больничный. Но увидев меня – растаял. Оказывается, я написал пару месяцев назад статью про сына этого умнейшего и по-врачебному безжалостного седого дядьки! Бравый десантник сейчас находился в Афгане, служил в Витебской дивизии ВДВ, и фото парня в «Комсомолке» и пара строк про его армейское житье-бытье для отца были бальзамом на душу. В общем – получил я больничный и выписку.

Так что Старовойтов смотрел на меня хоть и с подозрением, но без доли враждебности:

– Объясни мне вот что, Белозор, – начал он. – Ты ведь в партии не состоишь до сих пор?

– Не состою, – мотнул головой я и тут же поморщился: не с моей травмой башкой размахивать!

– Тогда какого хрена из республиканского ЦК интересуются твоим санаторно-курортным лечением? Это и так – нонсенс, центральное издание – и беспартийный журналист!

– Ценный сотрудник? – пожал плечами я. – Но в санаторий я бы съездил, почему нет. Задолбался, знаете ли!

– То есть после Афгана ты не задолбался, а сейчас, когда родная редакция просит помощи – задолбался? – всплеснул руками Старовойтов.

Вот же черт, я впервые обратил внимание на сходство директора корпункта с Исаковым: оба загорелые, белозубые, чернобровые, только Михаил Иванович Старовойтов всё-таки постарше и седины значительно больше… А так – ну чисто братья!

– А что редакция? – уточнил я. – Я кому-то в Москве понадобился?

– Именно! Требуют мастер-класс по журналистским расследованиям. Ты у нас просто идеально для этого подходишь, плюс главред сменился – хочет с тобой познакомиться…

– А старый не хотел?

– А тебе не плевать? Ты хоть знаешь, кого главредом «Комсомолки» поставили? – Старовойтов пребывал в странном возбуждении.

– И кого же?

– Аркадия Ваксберга! – увидев моё ошарашенное выражение лица, директор корпункта довольно осклабился. – Вот и езжай в свой санаторий с этой мыслью. А в Москву как раз в ноябре попадешь, после отдыха. Можешь даже в Минск не заезжать – договоримся, там обещали под тебя подстроиться. В пределах разумного, конечно…

Выходил я из корпункта в совершенно очумелом состоянии. Аркадий Ваксберг – главный редактор «Комсомольской правды»? Я даже не знаю, что круче – это или тандем Романова и Машерова у руля СССР… Вот тебе и круги на воде!

Глава 3, в которой стучат колеса

– Чуф-ф-ф-ф! – сказал поезд, и девчата забеспокоились.

– А он без нас не уедет? А давайте уже пойдем в вагон?

– А циво он так делаит «цю-ю-уф»?

– Гера, а ты точно взял билеты?

Я точно взял билеты. Просто в осенней одежде очень много карманов, а учитывая еще и пресловутые восхитительные штаны – их количество и вовсе удваивается. Потому я хладнокровно поставил дамские чемоданы на перрон, скинул туда же свой рюкзак и принялся методично обыскивать одежду. Нашел червонец, четыре конфеты «рачки» – это меня в корпункте угостили, еще – скрепку, резинку для волос, маленького пластмассового пупсика, мелочь россыпью, спички, какие-то бумажечки, огрызок простого карандаша…

– Гера!!! – глаза Таси постепенно окрашивались в цвет крыжовника, а значит – пора было кончать цирк.

Действительно – билеты нашлись в заднем кармане штанов и появились на свет Божий немедленно.

– Вуаля!

– Паяц! – сказала Таисия и выдернула у меня из рук проездные документы.

А я что? А я ничего! Просто никак не привыкну, что снарядиться для поездки молодому холостому мужчине – это одно, а трём красавицам – совсем другое. Мне-то что? Нищему собраться только подпоясаться! А девчатам – купальник надо (температуру моря обещали +18 – +19, для северянок это что-то вроде кипятка), платья – надо (в рестораны ходить и по Набережной гулять, всем троим), ботинки и костюм для горного туризма – надо (вдруг Вася с Асей с кем-то подружатся и можно будет их оставить и сходить в горы), зимняя одежда – тоже надо (в ноябре возвращаться будем, а это не шутки) и так далее, и так далее…

– Значит, у вас пятое, шестое, седьмое места… Ага, самая маленькая – без места, – кивнула проводница. – Проходите в вагон, вон еще пассажиры бегут!

Я торжествующе посмотрел на пару взрослых и солидных опоздунов: несмотря на количество детей и чемоданов, мы были не последние!

* * *

Ни в одном американском фильме начала двадцать первого века я не видел плацкартов. Я вообще не видел там вагона, где можно поспать. Только сидячие – этого добра в голливудском кино хватает! Это странно: США – огромная страна, и я никогда не поверю, что все триста с гаком миллионов американцев передвигаются только машинами и самолетами! Наверняка ездят там в своих американских плацкартах, просто от нас их скрывают ввиду неприглядности и бесконечного загнивания… С другой стороны – нью-йоркское метро они показывать не стесняются, так что же там такое таится, в пассажирских американских вагонах? Портал в преисподнюю?

Сравнить наши советские поезда с американскими было бы здорово, потому что там, в родной незалежной Беларуси я катался до берегов Черного моря на точь-в-точь таких же плацкартных вагонах Беларускай Чыгункi. Ну да, года эдак с 2015 «гравитационные» клозеты стали заменять на вакуумные, в вагонах появились кондиционеры, но в целом…

Бордовые или синие полки, раскладной столик, занавеска на гибкой держалке, которая втыкается в пазы рамы окна, твердые матрацы, практически невесомые подушки, кипяток из титана, сытные запахи, разговоры и, конечно – граненые стаканы с чаем в подстаканниках! Вот есть у меня к ним слабость, очень они мне нравятся.

А девочкам – Асе с Васей – нравился поезд: весь, целиком и полностью. Они всё щупали и везде лазили, и всё стремились облизать и везде втиснуться, и со всеми поздороваться и познакомиться. Не выпускать их из нашего купе было делом нетривиальным, но мы пока справлялись.

Когда проводница прошлась по вагонам и собрала билеты, я принялся за дело. Пользуясь своим ростом, достал матрац, подушки и принялся заправлять постели. Это лучше было сделать сразу – проверено! Я надевал наволочки и расправлял углы «конвертика» из простыни машинально, особенно не задумываясь. В будущей жизни на поездах приходилось ездить очень, очень часто, так что работа эта была привычная.

– Так ловко у тебя получается! – прокомментировала Тася. – Этому где-то учат?

– Папа научил. Мы с ним как-то вместе… Хм! – это ведь был МОЙ папа, а не белозоровский.

Таисия подумала, что я вспомнил покойного отца, и мне взгрустнулось, а потому – обняла за талию и прижалась к спине: она сидела на нижней полке, а я нависал над купе и топтался в проходе. Но мой-то отец был жив! Поступил в МГУ, учится там уже второй год, ругается с преподавателями, всё сдает на пятёрки, а потом курит, ржёт и Гашека читает. И Битлов слушает. Интересно, они с мамой уже познакомились или еще нет? Вообще – это было бы забавно: посмотреть, как сей гигант мысли и исполин духа проводил молодые годы! Я то помнил его уже ого-го: взрослым мужчиной, правильным и строгим. Но он ведь не всегда был таким, верно?

Эх, доберусь я до Москвы!

– Гея, а циво так поезд говоит: пити-пити-питу-биду-бидах? – спросила Ася.

– Потому что колеса стучат о стыки рельс. Там есть маленький зазор, где две длинные железяки крепятся друг к другу, и вот когда он попадает под колесо – то стучит.

– А-а-а-а! – с понимающим видом закивала Ася. – Тепей ясно!

– А если бы этого зазора не было – то не стучало бы? – уточнила Вася.

– Именно! – и я рассказал историю – про Америку, где рельсы были безстыковые, но народу это не понравилось, ибо романтики никакой, и правление железнодорожной компании приказало напилить пазов, чтобы колеса снова стучали.

И стук вернулся, и пассажиры были довольны. А вообще – стыки нужны, потому что летом металл от жары расширяется, зимой – сужается. Разница между максимальной и минимальной длиной рельсы на километр составляет около 12 сантиметров – вот зачем стыки! А безстыковые нужно делать из какой-то жутко сложной стали, а потому…

– А потому садись пить чай, – сказала Тася и развернула бумажный пакет с выпечкой от Пантелеевны.

Это был очень сильный аргумент, потому как запахло просто одуряюще. И рельсы тут же отошли на второй план.

* * *

Оно и в мое время границы между Беларусью и Россией особо не существовало, а в СССР и вовсе деление на республики было скорее где-то на уровне документов и флагов, ну и местного колорита, понятное дело. Но найти местный колорит по разные стороны границ Брянской и Гомельской областей – это было дело гиблое.

Народ выходил покурить на каждой мало-мальски продолжительной станции, и я тоже решил размять ноги. Городок назывался Понеча, и тут между железнодорожниками шли очень оживленные переговоры. Отойдя подальше от курильщиков – как раз к окну нашей секции, откуда выглядывали взволнованные мордашки девчоночек, я помахал им, мол – не уедет без меня поезд, и прислушался:

– С четырнадцатого перегнали? – спросил женский веселый голос.

– Всё нормально с четырнадцатым. Света, поставь чайник! – откликнулся хриплый мужской.

Беседа при этом транслировалась сквозь динамики, по громкой связи, на весь вокзал и все перроны.

– Закипел твой чай, пить не с чем!

– Передай Васе, чтоб ватрушки принес… – заскрипело из рупоров громкоговорителей.

– Передам. Гриша, у тебя на двенадцатом товарный, займись!

Мне кажется, или очень-важные-переговоры на очень-важном-железнодорожном-узле должны вестись как-то по-другому? Конечно, эхо и шипение из динамиков добавляли этому трёпу официальности, но если прислушаться…

– Пассажирский с третьего выпусти, Вась!

– Сейчас выпущу, на меня тоже чашку найди, Света, ладно? – этот ватрушечный Вася был явно помоложе Гриши.

– Есть чашка, выпускай пассажирский!

Я увидел, как проводники у вагонов зашевелились. Вообще-то, никто особенно не удивлялся таким пустопорожним разговорам, и у меня возникло три мысли: либо никто их не слушает, либо все давно привыкли, либо я сошел с ума.

– С третьего пути отправляется пассажирский поезд номер такой-то сообщением Минск-Адлер… – заголосила официальным голосом Света из громкоговорителя. – С третьего пути…

Все живо засуетились и сунулись в вагон, я зашел последним, услышав на прощание:

– Вася, где ватрушки? Ватрушки возьми в диспетчерскую, как пассажирский отправишь!

Дети долго не могли уснуть, перевозбужденные, а потом вырубились валетом на нижней полке и уснули аки ангелы Божьи. Мы с Тасей сидели на напротив них, пили чай и говорили о пустяках, и смотрели в черноту за окном, где мелькали мерцающие огни далеких деревень.

А в полночь поезд остановился в Брянске, и весь вагон синхронно сделал ХР-Р-Р-Р-Р!!! Наверное, стыки между рельсами обладали еще и противохрапным лечебным свойством, иначе этот феномен я объяснить не мог.

* * *

Скучно детям стало уже утром: к людям мы им приставать не давали, играть в Бразилию, где много диких обезьян – тоже. Потому – настало время действовать. Жестом фокусника я извлек из чемодана собственноручно напиленную и отшлифованную «Дженгу» – «Башню» то есть.

– О-о-о-о! – сказали дети.

Башня была значительно меньше, чем стандартная, с плашками по пять сантиметров в длину. Однако, тряска в поезде и некоторая детская неуклюжесть вкупе с необходимостью после обрушения очередной конструкции ползать по всему вагону и собирать кубики – всё это добавляло драматизма игровому процессу. За нами с интересом наблюдали попутчики с боковушек и проходящие мимо пассажиры и работники поезда. Проводницы иногда останавливались и ахали, когда высоченная, балансирующая на одной-двух деталях башня грозила рухнуть.

Маленькие девочки народ такой: даже самая лучшая игра им со временем приедается. Таисия, как опытная мамочка-путешественница, приготовила целый аттракцион для своих миниатюрных миленьких копий. Например – вкладыши из номеров журнала «Веселые картинки», с вырезалками в стиле «наряди меня». Там была девочка в трусах и майке – под заголовком «Если ты идешь в гости», и три мальчика-богатыря, для которых можно было вырезать мечи, панцири и даже бороды с усами, а еще – молдавские и грузинские национальные костюмы, которые ни для богатырей, ни «если ты идешь в гости» – не подходили. Но девчат это не смущало – в дело шло всё.

В общем, путешествие с детьми оказалось процессом не менее увлекательным, чем без них. По крайней мере, про отсутствие гаджетов и интернета я на время забыл. Но поездка вырисовывалась гораздо более суетливой, чем в одиночку – определенно. Мне даже стало казаться, что так мы и приедем в Адлер, под хихиканья и писки, и копошение – без проблем и переживаний. Ан нет – не получилось.

Нельзя ведь просто так взять – и доехать без приключений.

* * *

На Воронеже в вагон зашли двое: высокий красивый парень в импортной кожаной куртке, джинсах и кроссовках–«кимрах» и суетливый кудрявый черноволосый мужчина неопределенного возраста – в костюме в полосочку. Парень, проходя мимо нашего купе, бросил оценивающий взгляд на Тасю, одобрительно прищурился, перебросил спортивную сумку из руки в руку и пружинистой походкой прошествовал дальше.

А кудрявый мимо не прошел:

– Разрешите, я саквояж поставлю? Это моя верхняя полка, – сказал он.

Зараза! Знал ведь, что нужно все четыре места выкупать, кой хрен не выкупил? Делать нечего – пришлось перекладывать наше имущество и уступать товарищу место. Однако он располагаться наверху не торопился. Сел прямо на матрас с застеленным бельем и спросил:

– А вы вместе едете?

Дети насторожились, Тася осмотрела его с ног до головы и ответила:

– Вместе. А вы с какой целью интересуетесь?

– А я к мужчине вашему разговор имею… – он повернулся ко мне и выдал одним быстрым разборчивым словом: – Картишки-нарды-шашки-домино? Тысяча-преферанс-подкидной?

– Шахматы, – сказал я. – Дворовой бокс.

– Биатлон, – добавила Тася.

– У-у-у-у, как всё серьезно! – поцокал языком кудрявый. – Тогда я по вагону пройдусь, а саквояжик тут постоит.

Он поднялся, достал из саквояжа колоду карт и сунул ее в нагрудный карман, потом достал вторую – точно такую же, и отправил ее в карман боковой. И вправду пошел по вагону. Вскоре послышался голос:

– О, молодые люди, а я тут еду, скучно стало, подумал – может, в картишки кто перекинуться хочет? Тысяча-преферанс-подкидной? Или там – нарды-шашки-домино?..

Кажется, кто-то повелся, и там, в конце вагона, раздался шумный и энергичный разговор.

– Это кто? – спросила Тася.

– Проходимец, – ответил я.

* * *

К вечеру проходимец решил вернуться. Он был явно доволен собой, а карманы его пиджака казались туго набитыми. Из конца вагона голоса продолжали слышаться – только звучали они разочарованно и досадливо. Кудрявый в пиджаке, не снимая одежды, накрылся простыней – с головой, и делал вид, что спит, или и вправду – спал.

Перед самым Ростовом ночью началась ходьба по вагону – те, из последнего купе, что-то оживленно рассказывали проводнице, та обещала вызвать милицию. Детей они не разбудили, а меня – очень даже, потому, спустившись с верхней полки, я прошел в тамбур: посмотреть на Ростов.

За окном мелькали величественные холмистые пейзажи, тут и там сквозь тьму проглядывали хаты станиц.

– … Четвертые сутки пылают станицы,
Горит под ногами Донская земля…

– пропел я под нос, всматриваясь в ночную тьму.

– Позвольте, скоро станция, надо милицию встретить, – проговорила проводница. – Ну, и не уходите далеко – мало ли, понятые нужны будут.

– А что случилось?

– Да кто-то кошелек увёл у шахтеров…

– А-а-а-а!

Ну, у меня в голове два и два сразу сложилось: или продулись в карты проходимцу и теперь пытаются понять, как женам дома объяснять отсутствие денег, или – он и правду еще и подрезал у них кошель. В любом случае – его причастность к этому инциденту не вызывала сомнений. Однако – тащить его за ноги с верхней полки я точно не собирался. Другой вопрос – не сопрет ли он еще что-нибудь и у нас?

Белорусские «злодзеи», насколько мне было известно, руководствовались принципом «воук не палюе там, дзе жыве»[1], но про ростовских я понятия не имел, как с этим у них обстоят дела.

Так что я решил вернуться – на всякий случай. И, черт возьми, проходимца-то уже на месте не было! Саквояжа его – тоже! Тася открыла глаза и встревоженно смотрела на меня:

– Гера, что происходит?

– Глянь – деньги-документы на месте?

Она пошарила руками под своей подушкой и кивнула:

– Ага. Наше – всё здесь.

А всё мое – всегда со мной, болтается в нагрудном кармане рубашки, застегнутое на пуговицу… В общем, я решил разыскать странного попутчика, на всякий случай.

– Куда тип этот пошел – не видела? – уточнил я.

– Видела. В сторону купе проводников… А что случилось? – громко прошептала она.

– Кого-то в вагоне обворовали.

– Ого!

Интересно – я ведь только-только вернулся оттуда, из тамбура – куда он мог деться? Ответ был только один: туалет! Но проводница ведь закрыла его – станция скоро… Размышляя таким образом, я покинул купе и вернулся в тамбур, на секунду притормозив у дверей клозета. Оттуда не доносилось ни звука.

Поезд в это время уже тормозил на станции, мелькали огни ростовского вокзала. Дернувшись в последний раз, состав застыл, проводница протерла тряпкой дверные ручки и опустила лесенку, я спустился сразу рядом за ней, вдыхая холодный ночной воздух и осматриваясь. С неба накрапывало, по перрону торопился наряд транспортной милиции.

– Сюда, сюда, в наш вагон! – замахала проводница. – Пойдемте.

– Разрешите? – корректно попросил один из стражей порядка.

Я отошел чуть в сторонку и пропустил милиционеров внутрь. На посадочной платформе кроме меня находились разве что проводники из других вагонов, которые держали в руках мощные сигнальные фонари и переговаривались друг с другом. Пробежал начальник поезда – высокий сутулый мужчина в железнодорожной форменке – и тоже вскочил в наш вагон.

Вдруг прямо над моей головой послышалось какое-то скрежетание и шевеление, и с огромным удивлением я увидал сначала туфли, а потом и полосатые брюки того самого проходимца, который пытался вылезти наружу сквозь окно туалета! Это вообще – физически возможно?

– Давай, – говорю. – Спускайся. Я тут тебя подстрахую.

– Спасибо, добрый человек, – сказал кудрявый, повиснув на кончиках пальцев. – Откуда ты там вообще взялся?

Но спуститься – спустился. Как будто у него был другой выход!

* * *

Глава 4, в которой появляется великолепный Эрнест

Республика Апсара – выдуманная, город Анакопия – тоже. В их описании используются мотивы нескольких причерноморских городов и южных стран/народов.

Адлерский вокзал – этот, старый – нравился мне гораздо больше выстроенного к зимней Олимпиаде 2014 года чудовища из стекла и металла, которое, хотя и было внутри довольно комфортным и технологичным, внешне представляло из себя гибрид Звезды Смерти и Сиднейского оперного театра. Этот же, пятидесятых годов постройки вокзальчик, был миленьким, уютным, очень южным, утопающим в субтропической зелени. Имелось тут что-то вроде портика, а еще – колонны, тротуарная плиточка с проросшей сквозь швы травкой, лавочки в тени раскидистых деревьев… Даже тепло на душе становилось, глядя на этот приятный образчик советской курортной архитектуры.

А еще – вокзал был шумным, суетливым, поражающим воображение разноязыким многоголосьем. Девочки откровенно растерялись, стоя на перроне и оглядываясь по сторонам. Я же просто радовался теплому воздуху и зелени: мне доводилось бывать здесь, в будущем, и вся эта суматоха и буйство жизни ни капельки не смущали.

– Как насчет поехать электричкой? – уточнил я на всякий случай.

Телепаться по серпантину аки г… голавль в проруби, пользуясь услугами местных бомбил мне не улыбалось. Тащиться на ЛАЗе или «Икарусе» по горам – тоже. Крутые подъемы и спуски, извилистые участки пути, лихой нрав джигитов-водителей и выходящие на трассу флегматичные коровы, буйволы, козы, собаки и снежные люди (но это не точно) не добавляли привлекательности автомобильному транспорту.

– Смотри: электричка до Анакопии – через два часа, – указала Тася на табло. – Устанем ждать! Давай автобусом?

– А дети…

– Что – дети? – южный ветер трепал ее распущенные волосы, девушка улыбалась.

– Не укачает? Горы, серпантин…

– Этих-то? – подняла бровь Таисия.

«Эти», отбросив растерянность и сомнения, уже залезли на ближайшую магнолию, пытаясь достать одного из местных котиков, который из-под полуприкрытых век смотрел на двух дикарок, подкрадывающихся к нему по толстой ветке, помогая одна другой.

Вдруг за моей спиной послышался топот ног, шумное дыхание и молодой мужской голос:

– Постойте! Постойте!

Я вроде как и не шел никуда, но уверенность, что обращаются ко мне, была всеобъемлющей. А потому – развернулся на каблуках и воззрился на того самого красавца в джинсах и кожанке. Оказавшись со мной лицом к лицу, он малость оторопел, а потом собрался с мыслями:

– Вы мне жизнь спасли! – сказал он. – Этот гад у меня портмоне вытащил, а там… В общем – не сносить бы мне головы, открутили бы как есть и сказали бы, что так и было… Я вам по гроб жизни обязан! Вас как зовут?

– Герман, – если честно, к подобным красавчикам – показушно-маскулинным, с роскошной шевелюрой и чертами лица настоящего мачо – у меня всегда имелось некое предубеждение.

Наверное, это была зависть? Или – классовая ненависть?

– Герман? Очень приятно, – он ухватил мою руку и принялся ее энергично трясти. – А меня Эрнест зовут! Слушайте, а вы куда едете?

– В Анакопию, – зачем-то ответил я правду. – В санаторий.

– «Самшитовая роща» или «Белая Русь»? Обычно ваши или туда или сюда…

– «Белая Русь», – он начинал меня порядком напрягать своими вопросами.

– И мне туда! За мной машина приедет, давайте вместе, Герман, а? Очень хочется вас отблагодарить…

– Мы, – я обвел широким жестом девчонок. – Вместе.

Тася как раз отвлеклась на дочек, снимая их с дерева, и этот Эрнест задержался на ее фигуре таким оценивающим взглядом, что мне захотелось ему от души врезать в ухо. Или по бейцам.

– О-о-о-о, ну я понял, Герман! – его улыбка стала масленой. – Наш человек! Как вы, однако, быстро сориентировались! Уже в поезде успели… Ну, не прощаюсь тогда – там увидимся, я вас найду, так и знайте – и тогда не отвертитесь!

Очень панибратски хлопнув меня по плечу, Эрнест пружинящей походкой пошел к стоянке, где его ждала… Черная «Волга», конечно! Водитель – полный кавказец с золотым зубом – расцеловал этого субъекта в обе щеки и усадил на переднее сидение.

– А это кто был? – уточнила Тася, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица и удерживая при этом поперек туловища хохочущую до визга Аську. – Если б не знала, что ты круглый сирота – подумала бы, что брат твой.

– А? Не-е-е-ет! – хотя, черт возьми, действительно некоторое сходство с Белозором у этого Эрнеста, пожалуй, прослеживалось, но верить в сие не хотелось. – Ну, нет же!

Только Герман был явно проще, провинциальнее, массивнее, и лицо – не такое изящное. А этот – весь холёный, лощеный, гладко выбритый, причесанный волосок к волоску, и это после суток в поезде – фу!

Пока мы шли к автобусу, я всё думал о том, что же такое вёз Эрнест в своем портмоне, и как ему так быстро удалось договориться с транспортной милицией, что украденную вещь отдали и не стали использовать в качестве вещдока? Да и меня в общем-то опросили за пять минут – и от Ростова поезд без опозданий отправился дальше по маршруту… Я не очень-то хорошо разбираюсь в милицейских процедурах, тем более – нынешних, но произошедшее в вагоне поезда Минск-Адлер явно не подходило под лекала стандартного делопроизводства.

Мутный он тип, не менее мутный, чем тот кудрявый, которого я принял в свои объятия из туалетного окна! Но гражданин в полосатом костюме оказался мошенником явным: мелким вором, возможно – шулером… А этот – этот, кажется, был птицей другого полета. Про таких кино снимают.

* * *

Красный пригородный «Икарус» – благословение богов по сравнению с ЛАЗом – должен был вот-вот отправиться. Не слишком большая очередь из пассажиров толпилась у передней входной двери, где стоял пожилой мужчина в кепке и с длинным носом. Может, апсарец, может – грузин или армянин, на первый взгляд определить было сложно.

– Рубл! – говорил он.

Человек давал ему рубль и проходил в салон. На шее у кавказца висела кожаная сумка, из которой торчали хвосты лент с билетами, но на проездные документы всем было начхать.

– Рубл! Рубл… Рубл. – один за другим пассажиры занимали свои места, пока очередь не дошла до долговязого рыжего дядечки в очках, которые висели на его носу – тоже весьма выдающемся.

– А билетик? – въедливым тоном спросил рыжий дядечка.

– Э! – сказал билетер. – Слушай, возьми сколько тебе надо!

И широким жестом размотал катушку с лентой, предоставляя товарищу самому определить необходимое для спокойной поездки количество билетов. Бумажные полосы взвились в воздух и затрепетали на ветру, билетер глумливо ухмыльнулся одними уголками губ. Зашипев нечто невразумительное, въедливый пассажир оторвал себе свой билетик и столкнулся с еще одной проблемой: всем было феерически плевать на то, у кого какое место. Народ рассаживался как Бог на душу положит – и был вполне доволен сложившейся практикой.

Завидев детей, кавказский билетер разулыбался, дал каждой из них по капельку недозрелой мандаринке, а Тасе протянул два бумажных пакетика:

– Вы первый раз в Апсару едете? Очень хорошо, мо-лод-цы! Там у нас – рай! Но пакетики возьмите, детям… – всё-таки он был апсарец. – Так, вот эти передние места освободите, пускай дети сядут!

Апсарцы говорят почти без акцента. Зато – с интонацией. То есть на самом деле монолог был примерно в таком ключе: «там – у нас – Р-Р-Р-РАЙ!»

Ну и реакция на детей его выдала. Коренные жители этой небольшой, но гордой республики очень позитивно воспринимали маленьких детей. Своих, чужих, чернявых, белявых – неважно. Угостить мандаринкой, подсадить в автобусе, просто – сделать комплимент в стиле «ай, молодец» – это было вполне в их стиле. А еще они пили не пьянея, жить не могли без специй и кукурузной мамалыги-абысты, и наотрез отказывались считать свою Родину автономной, вопреки всему продолжая намекать на особый, «договорной» статус Советской Социалистической Республики Апсара аж с 1921 года – и имели на это массу резонов.

Интересный народ, в общем. Колоритный. Для Таси все эти заходы были в новинку, для меня – дело довольно привычное.

– Итабуп идудзен, – сказал я и пакетики взял на всякий случай.

Ошарашенно на меня смотрела не только Таисия, но и половина автобуса, состоящая из местных. Они всё пытались рассмотреть в моей полесской роже кавказские черты, но тщетно! Выучить слова благодарности на языке страны, куда едешь в командировку или на отдых – что может быть более естественным? Я еще и пожрать-попить попросить могу, тоже дело нужное! Ну, и выматерить – это как водится.

Никаких пропускных пунктов и проволочных заграждений, которые так сильно портили жизнь в будущем, между РСФСР и Апсарской Автономной ССР не было: автобус выехал из Адлера, миновал мост через горную речку со смешным «собачьим» названием, которая еще не скоро станет пограничной, и по невероятно живописным и максимально извилистым дорогам Апсары устремился к столице – Анакопии.

Пакетики всё-таки понадобились. Только не деткам, а рыжему дядьке, который скорчился под задними сидениями и время от времени протягивал руку, умоляя кого-нибудь из пассажиров поделиться с ним свободной емкостью. Емкости у народа быстро кончились – его потребности превышали возможности попутчиков, потому – пришлось отдать ему наши пакетики. Потому что дети страдать и не собирались: они не отлипали от окон, пялясь на зеленое солнечное великолепие, блуждающих там и сям коров и бескрайнее море до самого горизонта.

Ну что ж, как говорится, от осинки не родятся апельсинки, если мать валькирия, то и дочкам в общем-то полагается…

* * *

Анакопия предстала перед нами часа через два – город привольно раскинулся между двумя мысами, у подножия гор, омываемых Черным морем. В гавань как раз заходил огромный белоснежный пароход, виднелось несколько небольших парусов – рыбацкий промысел тут был довольно популярным приработком. Со склона Арбаики – хребта, который местные звали, конечно, Арабикой, пытался сверкать куполами, лишенными позолоты, древний монастырь. На вершине Анакопийской горы можно было увидеть остатки древней цитадели. Прямо над трассой, по которой колесил наш автобус, пролетали вагонетки канатной дороги – почти пустые в связи с тем, что курортный сезон подошел к концу, и туристы разъехались восвояси.

– Ах! – сказала Тася.

Вид действительно впечатлял. Нет, моя северяночка уже купалась в теплых морях: «Артек», спортивные сборы и всё такое прочее, но в Апсару прибыла впервые, и потому имела полное право восторгаться и ахать. Белозор, впрочем, тоже тут никогда не бывал, он до моего появления вообще мало где бывал и являлся потрясающим домоседом: уезжал из Дубровицы только на учебу, в армию и в Москву – в архив. Но кто его теперь спрашивал? Тело есть биоробот, управляемый привидением. Это привидение теперь я, так что я и решаю!

– На Гераклею кто едет? – трубным гласом вопросил водитель.

– Мы! – очнулся я и попросил, невольно копируя местную манеру: – На «Белой Руси» остановку сделайте?

– Сделаем! – откликнулся водитель.

– Ы-ы-ы-ть на «Самшы-ы-ы-ытовой роще» тоже! – прорычал из-под задних сидений рыжий дядечка, у которого только что закончился последний пакетик.

* * *

На этапе регистрации я потерялся. Это был какой-то бюрократический ад, так что мне ничего не оставалось, как усадить детей на лавочку и играть с ними в «ладушки» по очереди, предоставив разбираться с бумагами, путевками и санаторными картами человеку куда более практичному, а именно: Таисии Александровне Морозовой. Она отправилась оформлять документы на себя и девочек, а я уже потом, по ее следам должен был добиться правды и заселения.

Погода откровенно радовала: очень приятные плюс двадцать после промозглых минских пятнадцати градусов, солнышко, проглядывающее через облачка, эвкалиптовые и хвойные запахи, морской бриз…

– Гея, а циво мама идёт с тем кьясивым дядей? – спросила Ася, отвлекаясь от «ладушек».

– С каким еще… Та-а-а-ак! – во мне вскипела лютая ярость: очень близко к Таисии шествовал не кто иной, как Эрнест, что-то самозабвенно вещая и помахивая своей кожаной курткой, под которой обнаружился мускулистый торс, затянутый в красную тенниску.

– Герман, дорогой! – он ринулся мне навстречу, как будто увидел лучшего друга, гад такой. – Как хорошо, что я перехватил Тасеньку до того, как она подала документы! Я всё устроил: вы будете жить со мной, а девочки – пососедству, все вместе – на седьмом этаже! Я пробил им двухкомнатный номер, удобства внутри! У вас и так бронь была, но я договорился, всё будет просто чудесно!

«Тасенька», бесконечное «я, я, я» и восторженный тон – это заставляло скрипеть зубами. Ну, вот с души меня от него воротило, всё нутро подсказывало – мутный он, очень мутный! Ехал плацкартом, шмотки – как у мажора, с милицией договорился, тут договорился… С другой стороны – Тася смотрела умоляюще: кому не охота пожить в двухкомнатном номере, и чтобы душ-туалет не на этаже, а свои собственные? Я вообще не знал, что в советское время такие условия были!

– Решено? Решено! Мы сейчас девочкам поможем с вещами, а потом побегаем оформимся! – искрометный Эрнест не унимался.

То ли ему что-то от меня было надо, то ли он и вправду так сильно благодарен… Видя мои колебания, Таисия подошла ко мне, встала на цыпочки и жарко прошептала в самое ухо:

– Соглашайся. А то подселят меня с девочками к тетке с химзавивкой, в четырехместный, а тебя – к пьющим историкам из Могилева!

Я не хотел к пьющим историкам из Могилёва – с этой братией шутки плохи, и хотел, чтобы девочки жили в комфорте. Ну, и двухкомнатный номер предполагал некую степень свободы для нас с Тасей, а это был оч-ч-чень серьезный аргумент. А потому – пришлось натягивать на лицо резиновую улыбку и говорить Эрнесту:

– Что ж, Эрнест, вы меня очень обяжете… – всё-таки стоило признать своё бессилие в местной специфике.

«Достать» и «договориться» – этого я не умел и в будущем, добиваясь всего кротом и потом, а уж тут и подавно…

– Вот и славно!

* * *

Что и говорить – с помощью Эрнеста всё получилось чуть ли не моментально. Номер у девчат оказался шикарный – семейный, наверное, для каких-то партийных бонз – с большой кроватью в одной комнате и двумя поменьше, детскими – во второй. Душ, совмещенный с туалетом, тоже выглядел вполне цивильно, интерьер – тоже ничего, эдакий ретро-полулюкс с непременной репродукцией «Утро в сосновом лесу» на стене.

Хитрый Эрнест, видимо, понял, что я больше времени буду проводить с Таисией, потому и заманивал меня в соседи: номер был двухместный, с дополнительным диваном – раздолье!

– Красота? – спросил Эрнест, обводя руками эти хоромы. – Красота. Давай на «ты»?

– Ну, давай на ты, – кивнул я, пытаясь сжимать челюсти не слишком сильно.

– Ладно, Гера, располагайся, кидай вещи – я в душ, освежиться, и пойдем в столовую – для нас накроют, обед два часа назад был, но нам теперь что – голодать?

Он не стесняясь скинул с себя одежду – до самых трусов-боксеров, швыряя всё на кровать. Туда же полетело и пресловутое портмоне. Оглядев своё спортивное туловище в зеркале, Эрнест улыбнулся отражению, подхватил одно из казенных полотенец и скрылся в санузле, откуда скоро послышался шум воды.

Я занял один из свободных шкафов и принялся раскладывать вещи, время от времени поглядывая в сторону коричневого, глянцевого кожаного портмоне – большого, на половину листа а4. Этот то ли планшет, то ли бумажник даже не был закрыт на кнопку или молнию! У меня внутри прям свербело: хотелось посмотреть, что там такое внутри хранил этот подозрительный парень.

А, черт с ним – пока душ работает, он точно не выберется! Я дал волю любопытству и ринулся к кровати Эрнеста, ухватил портмоне и раскрыл его.

– Листья дубовые падают с ясеня, – вырвалось у меня. – Вот нихера себе так нихера себе!

Всё было очень просто и одновременно страшно: в бумажнике лежали деньги. Катастрофически много денег!

Глава 5, в которой девочки отдыхают, а Эрнест что-то мутит

– Понедельник, – читал вслух пухлый мальчик лет девяти, вазюкая пальцем по листку с меню, вывешенному у входа в столовую. – Хлеб белый, хлеб ржаной, сахар к чаю на завтрак и ужин, масло сливочное на завтрак и ужин. Завтрак, закуски: ветчина, яйцо всмятку, творог со сметаной, икра овощная консервированная. Первое блюдо. Крокеты мясные, жареные, поджарка из свинины, тельное из рыбы, рыба по-польски, ватрушки с творогом и 200 г молока. Ма-а-ам, а что такое «тельное»? Оно из теленка или из рыбы?

– Мам, а ватрушки точно дадут? – подергала Таисию за рукав Василиса.

– Вась, погоди, я сейчас, – Таисия замерла перед зеркалом, поправляя прическу.

Еще бы – первый выход в свет: надо было блистать! И она блистала, что уж там. Мать пухлого мальчика тоже пыталась блистать, поправляя свою копну на голове, но, даже учитывая модное атласное платье, яркую косметику, пышный бюст и длинные ноги – рядом с Тасей она не смотрелась.

– Вто-ро-е блюдо. Биточки морковные, каша манная, творог с кефиром, пирожки с картофелем. Третье блюдо. Чай с сахаром. Ма-а-ам, чай – это ведь стакан, а не блюдо! Ма-а-ам? Обед, закуски: шпроты, сыр, галантин рыбный, салат из свеклы.

– Мам, а что такое галантин? – снова потянула за платье Таисию ее старшая дочка.

В столовую почему-то не пускали, а ушлого Эрнеста, который по щелчку открывал все двери, рядом не было. Да и не очень-то и хотелось пользоваться его услугами – обнаружив пару десятков тысяч рублей в том самом портмоне, я уверился в мутности этого парня. Ну да, десять или пятнадцать тысяч, чисто теоретически, мог с собой взять в отпуск какой-нибудь зажиточный моряк дальнего плавания, старатель с речки Вачи или шахтер-передовик, который решил погулеванить на всю катушку. Но мажор совершенно точно не был ни тем, ни другим. Да и кто мог открутить ему голову, на что он неоднократно намекал, если бы у него украли честно заработанное? Жена? Мама?

Пока я размышлял об Эрнесте, отдыхающие, которых было не так-то и много, принялись занимать места в столовой, не забывая оглядывать друг друга с ног до головы. Кажется, я один чего-то не понимал и приперся в вечных штанах с карманами и видавшей виды рубашке. Даже как-то стыдно стало: по крайней мере, ради Таисии мог бы достать из чемодана отцовский костюм-тройку, перешитый по моей фигуре и в соответствии с нынешней модой двумя шикарными еврейскими портными – Моней и Абрашей. Но идти в столовку в костюме?..

Так или иначе – народ присматривался. Тут были «старички», заехавшие несколько дней назад, и «новички», прибывшие позавчера, и мы – самая новая партия. Мы – это я, Таисия с девочками, мнимая роскошная женщина (она, по крайней мере, точно мнила себя роскошной) со своим пухлым мальчиком, пожилая пара академического вида – скорее всего, из какого-то из минских институтов, и Эрнест.

Сейчас Эрнеста с нами не было, мой подозрительный сосед усвистал куда-то с самого утра.

Помещение столовой имело огромные, во всю стену, окна, и южное, не по-осеннему жаркое солнце заливало всё пространство, добавляя теплых тонов и ярких красок. Наверное, летом тут было чертовски душно! И вентиляторы под потолком не спасли бы. Вот уж точно: хотели как лучше, а получилась теплица!

Я усмехнулся, вспоминая Виктора Черномырдина – как он там? Вроде как диссертацию как раз защищать должен? Или его жизнь еще проходит в атмосфере нефти и газа? В любом случае – здесь нам не тут, нужно было шевелиться, и я пристроился в очередь на раздачу, вооружившись двумя подносами. Хотелось же узнать, что за звери это такие – тельное и галантин…

* * *

В общем – в санатории было классно. Кормили – от пуза, номера – с удобствами, природа – восторг.

Процедуры – на любой вкус, самое то для моих просаженных нервов: жемчужные ванны, контрастный душ, физиотерапия, механотерапия… На ЛФК мне Тася записываться запретила, держа в уме миниатюрную и стройненькую девушку-инструктора, и имела на это полное право. Я ведь не собирался отпускать ее к тому огромному армянину с белоснежной улыбкой, который тут исполнял роль массажиста! Вот еще, я и сам умею все эти массажи… А не умею – научусь! Главное – это практика. И пусть не жалуется потом на железные пальцы идиота…

Имелся тут и вполне приличный спортзал с гантелями и штангами, волейбольная площадка с сеткой, всякие разные турники-брусья на свежем воздухе. Можно было взять напрокат шашки-шахматы и рубиться в них в тени деревьев на лавочках или – записаться в библиотеку. Вечером непременным элементом досуга были танцы, на которые нет-нет, да и проникали местные парни с известными целями.

А еще – в санатории работали целых две воспитательницы! Они занималась с дошколятами в первой половине дня, давая возможность взрослым посещать процедуры: что-то там лепили, рисовали, играли в незнакомые мне игры… Эти замечательные девушки-апсарки натуральным образом влюбили в себя детишек, и те готовы были ходить за ними как привязанные, будто в сказке про легендарного крысолова. А звали девушек по-шекспировски: Джульетта и Офелия.

И, конечно, море! Большая часть отдыхающих и все абсолютно местные купаться не собирались, мол – холодно. Но для моей биатлонистки вода с температурой +18 была вполне приемлемой, так что и она, и девочки от души плескались в волнах, заставляя окружающих стучать зубами и синеть от одних только мыслей об ощущениях после такого плавания.

Я тоже пару раз проплыл туда-сюда между пирсами, для галочки, но предпочитал валяться на каменистом пляже, загорать и наблюдать за грациозными движениями Таисии, которая смотрелась в зеленом раздельном купальнике весьма привлекательно.

Устал я от отдыха на третьи сутки. Душа требовала чего-то эдакого, и эдакое не заставило себя ждать.

* * *

Я решил сбежать – хотя бы недалеко и ненадолго. Таисия пару раз напомнила мне о запрете Привалова покидать территорию санатория, а потом махнула рукой:

– Тебя разве удержишь?

Может, кто-то за мной и присматривал, и потом будет мне ай-яй-яй, но торчать в золотой клетке больше сил не имелось. Экскурсиями нам грозили послезавтра, настаивая на необходимости акклиматизации, но я бы за эти два дня, пожалуй, кого-нибудь прикончил.

Эрнест с первого дня водил к себе женщин, вылавливая их очень просто: он садился где-нибудь на лавочке и играл на гитаре романсы, потряхивая своими волосами и постукивая ногами в кроссовках. По итогу – до полуночи в комнату можно было и не заявляться, чтобы не нарваться на потные тела, стоны, охи и вздохи, и, возможно – возмущенные визги и трёхэтажные проклятья. Я и подумать не мог, что практика курортных романов в Союзе развита прям настолько!

С другой стороны – во все времена, в любой стране живут люди очень разные. Для кого-то санаторий – это действительно место для того, чтобы просто взять – и отдохнуть, отъесться, выспаться, поваляться вдоволь наконец. Для других – разбавить серые будни яркими красками, нахвататься впечатлений, потешить свое самолюбие вниманием противоположного пола. «Любовь и голуби» никто не отменял, да?

Моя консервативная и моногамная душонка переносила подобные явления тяжко. Не только морализма из-за, но и по вполне обыденным причинам: девчонки на новом месте спали плохо, особенно – Аська. Она постоянно просыпалась и требовала маму, а посему – Таисия забирала ее к себе, успокаивала, обнимала…

А я, соответственно, дремал у них в номере на диванчике. Что ж – семейная жизнь это не только вкусный борщ, теплые объятья, хиханьки и хаханьки, но еще и необходимость спать в скорченном виде! Надо привыкать. Но внутреннее раздражение накапливалось и требовало выхода. Срываться на близких – дело последнее, потому я и сбежал.

– Пойду пройдусь, – сказал девчатам, которые собрались на пляж. – К вечеру буду!

Спустился вниз по лестнице, игнорируя вопросительные взгляды консьержки, миновал тенистый скверик, примерился хорошенько – и взобрался на ажурный кованый забор. Спрыгнул, стукнув подошвами ботинок о плитку тротуара, отряхнулся, поправил сумку с фотоаппаратом и всякой мелочовкой и двинул в город. Сравнить Анакопию будущую и нынешнюю – это казалось мне отличной идеей!

* * *

Анакопийская набережная – это песня!

Особенно в ее нынешнем, не тронутом войной состоянии. Белоснежная, аккуратная, в обрамлении ажурных зданий в псевдоколониальном стиле, полная зелени, солнца, морского воздуха! В небе парили чайки, на лавочках сидели худощавые и бдительные южные старики, на парапете – смуглые молодые люди в отутюженных до бритвенной остроты брюках и белых рубашках. Вдоль берега прогуливались редкие отдыхающие и местные леди и джентльмены солидного возраста…

Я на секунду прикрыл глаза и вспомнил этот же самый вид образца года эдак одна тысяча девятьсот девяносто девятого… Разбитые плафоны, обшарпанные ограждения, памятники деятелям культуры всех национальностей, изрешеченные пулеметными очередями. Сор, развалины, пустые глазницы выбитых окон гостиниц и проросшие сквозь крыши кафе терновники – вот что будет здесь уже через одиннадцать-двенадцать лет. Нет, я не бывал тут в девяносто третьем… Проблема была в том, что всё это смогли начать приводить в порядок гораздо, гораздо позже!

И при этом – находились апологеты и фанатичные сторонники теории «почти бескровного, безболезненного распада СССР»! Они с пеной у рта доказывали: «лучше ужасный конец, чем ужас без конца…» Я открыл глаза и огляделся: под эвкалиптами через дорогу от выполненного в восточном стиле здания Горсовета Анакопии, у небольшого ларька, где варили кофе, мужчины играли в нарды и шахматы, пили из чашек ароматный напиток и смеялись. Слышался многонациональный говор, стучали игральные кости о доску, хлопали шахматные фигуры… Ужас без конца, серьезно? Вот это вот – ужас?

Как там, в песне: «жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф…» Вдруг меня как током ударило: пока я был в Афгане, умер Высоцкий! Черт подери, 25 июля, 1980 года, умер Владимир Семенович. Ну что за попаданец из меня такой, уродский? Какого хрена я… А что я мог сделать? Я попал сюда весной 1979 года, можно ли было спасти Высоцкого за это время? Поехать в Москву, познакомиться с нужными людьми, попытаться – сделать что? Спасти Высоцкого и потерять Машерова? И – Дворец Спорта, строящийся санаторий, дороги, яркие, раскрашенные дома и новые производства в Дубровице, Федерацию дворового бокса, «новую полевую журналистику» и чертовы «белозоровы штаны»?..

Пока я знатно тупил посреди тротуара, из дверей Горсовета по мраморной лестнице сбежал какой-то тип в костюме, пересек проезжую часть, приблизился к одному из столиков и зашептал на ухо грузному седому мужчине что-то, оживленно жестикулируя.

– Постолаки?! – удивился седой. – Сколько?!!

Я его даже со своего места услышал и перестал рефлексировать, потому что там, в тени крыльца Горсовета, маячила спортивная фигура Эрнеста! Какого хрена Эрнест делал в Анакопийском Горсовете, и что это за такой влиятельный игрок в нарды, к которому из этого самого Горсовета бегают типы в пиджаках вопросы решать?

Мигом нырнув в заросли рододендронов, я сквозь ветки кустарника продолжил наблюдение. Чуйка просто вопила: вот оно, вот! Седой встал с места и, отдуваясь, двинулся через дорогу. Эрнест дождался, пока тот зайдет за угол здания, и полез во внутренний карман кожаной куртки. Портмоне, ну конечно! Мажор спрятал в ладони несколько купюр и двинулся к своему визави.

Я переместился к ларьку с кофе – ситуация прояснялась. Однако требовалась дополнительная информация, а потому…

– Крепкий, без сахара, пожалуйста, – попросил я, протягивая рубль.

– Будет тебе крепкий, генацвале! – откликнулся мужчина из горячего, как пекло, нутра ларька.

Там, на песке, стояли маленькие турочки, в которых бурлил дьявольски черный кофе. Когда он сварился, и мне в ладонь высыпалась сдача, а на прилавке появилась белая чашечка в блюдечке, тот самый седой товарищ как раз возвращался к месту за нардами. Видимо, дела с Эрнестом товарища порадовали, и лицо его излучало благодушие.

– А это кто? – довольно бесцеременно поинтересовался я, беря в руку чашечку. – Какой-то солидный человек, раз к нему из Горсовета бегают?

– О! – сказал советский грузинский бариста. – Это товарищ батоно Папуашвили, из парткома. Второй секретарь! Торговлю курирует! Очень солидный человек, очень!

Торговля, Эрнест, Папуашвии, Постолаки, Анакопия – всё это вертелось у меня в голове, и, казалось, вот-вот могло прийти озарение и чистый свет катарсиса должен был политься в мой разум, но в этот момент в мой желудок полилось кофе, а потом – едва не полилась кровь из глаз.

Я, кажется, прочувствовал на себе ощущения Астерикса и Обеликса, которые хлестали волшебный напиток друидов! Все волосы у меня на теле встали дыбом, сердце принялось танцевать лезгинку внутри грудной клетки, а глаза вылезли из орбит:

– Диди мадлобт! – сказал я, аккуратно поставив чашку на прилавок.

Руки мои дрожали. Сколько молотых кофейных зерен он всыпал в турку, чертов алхимик? Пуд?

– Всегда пожалуйста, – радостно ответил этот магистр зельеварения.

Пытаясь не подпрыгивать на ходу, я устремился за угол Горсовета – как раз туда, где скрылся Эрнест. Нужно было стараться не отсвечивать, а потому, осторожничая, я едва не упустил момент, когда уже знакомая черная «Волга» с моим соседом по комнате, восседающим на переднем сидении, вырулила со стоянки.

Краем глаза заметив анакопийское такси – традиционное, с красной крышей, рванул к шоферу, который только-только раскурил сигарету.

– Вон за той машиной – поедем?

– Ты что – шпион? – спросил он с непередаваемой апсарской интонацией.

«Ты чтО – Ш-Ш-ШПИОН?!» – примерно так это прозвучало.

– Журналист! – взмахнул я редакционным удостоверением. – «Комсомольская правда»!

– О! Это другой разговор! Садись, поехали!

И мы поехали. Водитель был худощавый, с четкими чертами живого лица, крепкими загорелыми предплечьями. Лет таксисту было слегка за сорок, и звали его Тимур. Первым делом он жутко оскорбился, когда я попробовал пристегнуться ремнем безопасности:

– Э! Ты что, думаешь, я водить не умею, что ли? Зачем меня обижаешь? Я в такси десять лет работаю, две аварии только имею, и те – не по моей вине! Я по горам еду, сто держу до самого Сочи, видишь – живой, здоровый!

Меня это не обнадежило, если честно… А вот его умение держать дистанцию и при этом не терять из виду черную «Волгу» – впечатляло.

– Ты знаешь, за кем едешь? – спросил Тимур.

– Пассажира знаю, водителя – нет.

– И что, как пассажир?

– Мутный, – пожал плечами я.

Вот уж с кем не стал бы откровенничать, так это с таксистом! Жизнь научила… Хотя есть среди них отличные мужики, но минский товарищ по имени Николай мне еще долго вспоминаться будет.

– Пассажир, значит, мутный… Знаешь, дорогой, водитель там тоже мутный. Я бы не стал за ним ехать, если бы ты червонец не пообещал!

Я обещал ему червонец? Вот новости! Но делать было нечего: пришлось рыться в карманах в поисках десятки.

– Червонец – вот он! – сказал я. – А чья машина-то?

– Машина Госагропромовская! Хочешь – скажу куда мы едем? – прищурился Тимур, поглядывая на купюру. – На Яштухский склад! Вот это я мамой клянусь, точно так будет! Гляди – поворачивает на Яштух! Точно! Давай червонец.

– Вот он – червонец, отдам, какие проблемы… А на складе том – что имеется?

– Как что? Ты куда приехал – в Сыктывкар или в Апсару? Это Госагропром! Он всё имеет! Хочешь – мандарин, хочешь – апельсин, хурма, королёк, гранат… Фундук имеет тоже, фейхоа имеет, инжир… Каждый сезон – свой фрукт! Ты что – нерусский? Это надо объяснять?

– Я полешук, – усмехнулся я.

– Какой полешук? – удивился апсарец. – Что такое полешук?

– Ну, вот знаешь – есть грузины, а есть – сваны…

– Как не знать! У меня сосед – сван!

– Так вот есть белорусы, а есть – полешуки. Понимаешь?

– Понимаю! – таксист вдруг наморщил лоб и поднял палец вверх, едва не проткнув им крышу автомобиля. – Субэтнос! А что? Я на историческом, в АГУ учился!

АГУ – это Апсарский Государственный Университет. А потом кто-то еще спрашивает, почему я не хотел жить с историками…

– Хочешь, еще червонец пообещай мне – я тебя тут за поворотом подожду, а? – предложил Тимур. – Ты же туда пойдешь, да?

Мы уже минут пять как выехали из города и тряслись по извилистой дороге с плохим асфальтом, которая уводила нас куда-то в сторону Яштухского мыса, который был гораздо менее обжитым, чем Гераклейский – где располагались санатории.

– Пойду, – сказал я. – Если дождешься – будет тебе червонец. Слушай, это что – единственная дорога сюда?

– Как – единственная? Ещё железная есть! Фрукты в вагоны грузят, по всему Союзу везут!

– Вот оно что! – я, кажется, начинал кое-что понимать.

Да и фамилия эта – «Постолаки» – постоянно крутилась в голове, не давая покоя. Такси свернуло на едва заметную грунтовую дорогу, над которой смыкались ветви пышных лиственных деревьев, и Тимур сказал:

– Ну, хочешь – иди дальше, я тебя час подожду. Там, правда, лихие люди работают, ты им лучше не попадайся. А попадешься, скажи – за гранатовым соком пришел. Может, поверят? Иногда отдыхающие его тут покупают.

– Спасибо! – сказал я и полез из машины. – То есть – итабуп!

– Давай, полешук. Осторожность имей там!

Вот это прозвучало очень двусмысленно: я за последние полтора года имел осторожность с завидной регулярностью!

Глава 6, в которой приходится пинаться ногами

Огромные каменные склады, покрытые белой штукатуркой, с крышей из свежего шифера, располагались на огороженной территории в окружении рощ и зарослей кустарника. С одной стороны имелись металлические ворота для автомобилей – туда, видимо, и въехала «Волга», с другой – виднелись провода и опоры над верхушками молодых деревьев. Там, по моим прикидкам, должна была пролегать железная дорога: локомотивами в Апсаре служили в основном электровозы.

Переться напролом в ворота было бы глупостью даже для меня, а потому я пошел в обход, намереваясь осмотреться вдоль ж/д путей. Благо, помимо заехавших на погрузку вагонов, на запасных путях стояло и несколько ржавых, видавших виды платформ, за которыми можно было укрыться. Я и укрылся – скорчился в три погибели и крался за путями.

Забор, окружающий склады, выглядел, честно говоря, не очень: местами подгнившие, проломившиеся доски, поросшие плющом, были скорее номинальной защитой, преградой для случайных коровенок или овечек. Но никак не препятствием для злоумышленников. Любителей поживиться фруктами ожидал другой сюрприз: забористый хриплый лай возвещал о том, что на территории имелись сторожа посерьезнее двух небритых дядек у ворот!

Собачек я, если честно, побаивался. Но делать было нечего, всё зашло слишком далеко. Тем более, с точки зрения закона я ничего не нарушал и на охраняемую территорию не проникал – нет такого правила, которое запрещало бы прятаться за ржавыми платформами! Солнышко припекало, и от нагнетаемого адреналина и жарких лучей спина стала мокрой, а по лицу текли крупные капли пота, которые мешали мне нарушать технику безопасности и пролезать под вагонами.

В тот самый момент, когда я спрятался за колесной парой вагона из состава, стоящего на погрузке, со стороны складов послышался оживленный разговор и шум шагов нескольких человек.

– Как – некондиция? Почему – некондиция, Самвел? Смотри, какая кондиция! Товарный вид имеет, хоть его в ЦУМе выставляй! – послышался звук отодвигаемой двери вагона.

– Говорю – некондиция, и товарищ из Москвы уверяет: когда доедет, будет некондиция, Заур! Смотри, как он убедительно говорит, просто эксперт! Эрнест, вы же эксперт?

– Эксперт, – раздался голос Эрнеста. – Лучший специалист по некондиционному товару!

Зашуршала бумага – я аккуратно выглянул из-под вагона и увидел, что мой сосед по комнате снова полез в портмоне. Однако, осёл, груженный золотом, пройдет в любые ворота! Даже если осла зовут Эрнест. Тем более, если его зовут Эрнест!

– Сколько некондиции, товарищ эксперт? – поинтересовался ответственный Заур.

Я снова спрятался за колесную пару и слушал очень внимательно.

– Маврикис Адамович очень просил к Новому году мандаринов побольше, может быть – семь, восемь… – проговорил Эрнест.

– Ящиков? – уточнил Заур.

– Станет Постолаки на ящики размениваться, – усмехнулся Самвел – видимо, он тут был начальник. – Вагонов, верно?

– Точно – вагонов! – подтвердил Эрнест.

– Но это же… – Заур закашлялся и долго не мог прийти в себя.

– Это экспертное мнение. Усушка, утруска, угар, утечка. Мы ведь не говорим, что десять вагонов должны прибыть одним поездом? Мы говорим про Новый год. Апсарские мандарины – лучшие в мире, верно? Потому что хранятся до четырех месяцев… И валютой за них платить не надо.

– Или не хранятся, – усмехнулся начальник Самвел. – Усушка, да? Утруска, угар…

– Это вы про кого угодно можете говорить, но не про Маврикиса Адамовича! У нас на овощебазе всё есть и всё хранится как положено! А почему? Потому что эксперты работают!

– Так что, документы исправлять? – уточнил Заур, которому явно нравилось быть экспертом.

А обеспеченным экспертом ему нравилось быть еще больше.

– Оставь тут, потом исправишь! Пойдем, дорогой, – выпьем, закусим… – предложил Самвел.

– … о делах наших скорбных покалякаем, – продолжил мысль Эрнест. – Маврикис Адамович еще про фундук просил напомнить, есть выход на кондитерский цех…

– Это почему – «скорбных»? – перебил его Самвел. – Хорошие у нас дела, на благо людям, на пользу себе! А что – в «Гнильторг» отдавать? Думаете, они наши мандаринки – один к одному – на прилавок выставят? Та же усушка-утруска, только под прилавком магазина! Традиция есть – мандарины на новогоднем столе. Традиции мы с вами чтим, и потому – делаем благое дело, пусть и извлекаем из этого прибыль… Так что и за фундук поговорим, и за лимоны… Лимоны нужны?

– О-о-о-о! Лимоны! – зацокал языком Эрнест. – Лимоны – это золотое дно!

Так они и шли, наслаждаясь обществом друг друга и собственным величием, в сторону административного корпуса. Я дождался, пока троица скроется из виду, и вынырнул из-под вагона с фотоаппаратом наперевес: они не закрыли дверь! Щелк-щелк! Ровные ряды ящиков с мандаринами заснял в момент, а потом едва не завопил от счастья: Заур действительно оставил тут же, на полу вагона накладные, табели! Или как это там называется у товароведов-экспедиторов и прочей подобной братии? Стопка листков лежала, придавленная какой-то реечкой, дабы не унесло ветром. О счастья день!

Разгильдяйство – наше всё! Я принялся перелистывать документы, фотографируя их один за другим, и отщелкал все и положил обратно, и сунул фотоаппарат в сумку, и…

– Э-э-э-э, а ты кто? – раздался удивленный голос. – Что, на рынке мандарины не продают? Совсем бздыхи страх потеряли! Дамсик, возьми его!

Кто такой Дамсик, я понял сразу – утробное рычание едва не сбило меня с ног волной инфразвука, а гулкий топот мощных собачьих лап вызвал дрожь земли.

– …я-а-а-ать!!! – завопил я и устремился вдоль путей, понимая, что шансов нырнуть под вагоны у меня нет.

Огромная коричневая псина мчалась прямо за мной, имея вполне определенные гастрономические намерения!

– Я! ЗА! ГРАНАТОВЫМ! СО-О-О-О-ОК-О… – орал я на бегу, слушая клацанье зубов за самой моей спиной, угрожающее сохранности ягодичных мышц.

– Возьми его, Дамсик!!! – кричал злой собачник.

Я осознавал, что в целом псины бегают быстрее людей, а потому должен был использовать какие-то другие преимущества. На мозг у меня надежды давно не было, на ловкость рук и силу убеждения – тоже, оставалась только импровизация. Добежав до ржавых платформ, стоящих на запасном пути, я вспомнил один из своих физкультурных ужасов из детства: гимнастического коня. На всем скаку опершись о борт этого недовагона, я взлетел наверх, с ужасом услышав треск рвущейся… Плоти? Слава КПСС, это была всего лишь рубашка! Черт с ней! Я сумел быстро встать на ноги и приготовиться.

Зубастая рожа коричневого Дамсика уже мелькала за бортом, брызгая слюной и надрываясь рычащим лаем. Собаченция была капитальная, страшная как смертный грех, огромная – не меньше кавказской овчарки. Когда оскаленная пасть появилась в пределах досягаемости, я выдохнул:

– Н-на!!! – и отвесил хорошего пинка прямо по зубам мохнатому стражу фруктовых складов.

Клацнуло громко!

– И-и-и-и-и-и!!! – раздался леденящий душу скулеж, и коричневая молния метнулась прочь – туда, где продолжал выкрикивать агрессивные лозунги ее хозяин.

Видимо, по роже псине прилетело крепко. Собачку, наверное, было жалко. Но себя мне было еще жальче, и потому я устремился прочь, вдоль железнодорожных путей, пытаясь держаться поближе к зарослям, чтобы меня не заметили. Однако – остановился и, повинуясь журналистскому инстинкту, выдернул фотоаппарат из сумки и заснял вагоны: так, чтобы было видно надписи, номера и другие пометки на бортах, понятные специалистам.

А потом снова припустил вдоль путей, хрупая по гравию – за мной в погоню устремились уже люди! Те самые небритые охранники, которые разлагались у железных ворот, присоединились к собачнику и бежали за мной, потрясая какими-то здоровенными бамбуковыми (!) дрынами. Хорошо хоть – без винтовок! Мне и двустволки с солью вполне хватило бы для серьезного огорчения…

Огромными прыжками я устремился по лесу к машине такси и, увидев курящего у водительской двери Тимура, замахал ему руками:

– Ходу, ходу!

Не говоря ни слова, апсарец выбросил сигарету, сиганул за руль и завел автомобиль. Я как раз успел нырнуть в салон. Завертелись колеса, выбросив целые потоки грязи, рыкнул мотор, и машина помчалась прочь, сначала вырулив на дорогу из плохого асфальта, а потом уже набрав крейсерскую скорость.

– Что, украл что-то?

– Фотографировал…

– Фотографировал? А дрался с кем?

– С Дамсиком? – неуверенно проговорил я, стараясь при этом не садануться головой, учитывая тряскую дорогу.

Тимур хрюкнул и засмеялся, продолжая крутить баранку и свирепо орудовать рычагом коробки передач:

– Наши Дамсики – они да… Они хе-хе-хе! А про гранатовый сок ты ему сказал?

– Кому – Дамсику?

– Хе-хе-хе!

Рубашку я снял, оставшись в одной футболке. Даже местный приятный микроклимат не очень располагал к такой форме одежды в конце октября, но не ходить же в рванье! Да и остыть стоило.

– Тяжела и неказиста жизнь простого журналиста? – спросил Тимур сочувственно. – Как твоё имя, журналист?

– Герман, – сказал я.

– О! – оживился таксист. – Я твоего тёзку читаю, этого, который Белозёров. Настоящий джигит, такие вещи исполняет – я его «Афганское сафари» два раза перечитывал, как он с этим майором… Или полковником? В общем – К.! Как они там поля жгли… Знаешь, я думаю – этот полковник К. – апсарец. Кяхба, например, или Кварчиа… Ведет себя как воин, большую храбрость имеет! А Белозёров – тоже молодец, хоть и русский…

– Полешук, – сказал я. – Оба они – полешуки.

Он странно посмотрел на меня, и ничего не сказал. А потом молчал всю дорогу.

Когда мы въезжали в Анакопию, на город уже опустилась густая бархатная тьма южной ночи. Смеркалось тут быстро, и мне это было на руку: я собирался вернуться в санаторий незамеченным.

– Давай, до свидания, товарищ Белозёров, – взмахнул открытой ладонью Тимур. – Своим расскажу кого возил – не поверят!

– Белозор моя фамилия. Не рассказывай никому пока, ладно? Мне тут еще до конца отпуска время проводить, а дела мутные творятся… Сам понимаешь…

– Это ты отпуск такой имеешь? – снова мелькнула невозможная апсарская интонация.

– Вот именно – имею, – усмехнулся я. – Давай, абзиараз!

«До свидания», значит. Он улыбнулся, снова махнул рукой, яростно дернул рычаг коробки передач и автомобиль с красной крышей умчался прочь по анакопийской улочке.

* * *

Рубашку я выбросил в мусорку, она совсем пришла в негодность, еще и кровью из царапины на предплечье оставшийся целым рукав залило… Царапина пустяковая, уже засохла, а всё равно – неприятно. Главное – фотоаппарат цел! Нужно будет высмотреть где-то в городе фотоателье, пленку проявить!

Я шел по тротуару, намереваясь перелезть через забор в том же самом месте, где и сбегал. Горели желтым светом фонари, бились о плафоны жуки и москиты, трещали во всё горло в ветвях деревьев цикады или какие-то другие шумные насекомые… А к моему месту, как будто специально предназначенному для перелезания, знакомой пружинистой походкой приближалась некая высокая атлетичная фигура. Эрнест!

Прижавшись к забору, я замер в тени. Вот ведь действительно – гора с горой не… Эге! Он по своей привычке остановился, помахивая кожаной курткой, и осмотрелся по сторонам, как будто чего-то опасаясь. Кого мог бояться мой сосед по комнате? Видимо – причины для осторожности были, потому что, повесив кожанку на гребень забора, Эрнест мигом взобрался наверх и быстрыми шагами скрылся из виду.

А куртка? Головотяп забыл куртку! Ох-ре-неть! Я снял ее с забора, повертел в руках и залез в нагрудный карман, конечно. Портмоне там не было… Значит – не совсем головотяп?

– Вон тот говноед! – раздался голос а потом – скрип тормозов.

Огненно-красный «Запорожец» остановился прямо передо мной, хлопнули дверцы и наружу вылезли два парня – кстати, вполне себе славянской внешности. Твою-то мать! Грёбаная куртка! Ясное дело, говоря про говноеда, они имели в виду Эрнеста, кого ж еще? Не меня же! Я, например, не говноед, а вот что касается мажора – сомнения были. Но, увидев в темноте высокую фигуру, примерно тот же типаж лица и эту импортную куртку – что они могли подумать?

– А-а-а, сволочь! – крупный детина очень по-народному размахнулся, мечтая размозжить мне кулаками всю голову, но был обескуражен – я швырнул кожанку ему прямо в лицо и отскочил в сторону.

– Пацаны, это не я! Вы не за того меня приняли! – попытаться проявить благоразумие стоило.

– Ага! А нехрен было ее лапать! – второй – шустрый и худощавый, кинулся мне в ноги.

Наверное, занимался вольной борьбой… Я с ним бороться не собирался – снова отпрыгнул назад и пнул его ногой, точно так же, как Дамсика какой-то час назад. Получилось прискорбно: попал пяткой прямо в лоб.

– Ыть! – защитник униженных и оскорбленных ткнулся носом в тротуар, потеряв равновесие.

О его туловище запнулся второй, здоровенный, и полетел прямо ко мне в объятия. Наткнувшись солнечным сплетением на кулак, он задохнулся, сел на задницу и широко открыл рот, пытаясь прийти в себя.

– Еще раз – это был не я! И куртка – не моя! Я никого не лапал! Вы, наверное, хорошие парни, и мне действительно неловко, что так вышло… – вот же вшивая интеллигенция, ее из меня не вытянуть и пытошными клещами, наверное. – Если у вас ко мне еще будут вопросы – приходите на проходную завтра, спросите Германа из семьсот двенадцатого номера – обсудим. Всего хорошего!

Уцепившись за забор, я подтянулся, сделал выход силой, перебросил ногу – и был таков. А кожанку им оставил – нехрен мне делать, еще Эрнесту одежку подносить… Перетопчется. Тем паче – спалился бы, как есть!

Пока шел по тенистым аллеям санаторной зоны, в голове у меня стучал один вопрос: «Где игучий Эрнест успел за это короткое время найти женщину и облапать ее, если мы с Тимуром едва успели добраться до города?»

Мне очень хотелось принять душ и переодеться, прежде чем пойти искать Тасю и девочек, и потому я двинулся к своему номеру. Даже если там и был Эрнест – в чем он мог меня заподозрить? Ну – потный, ну, с царапиной… И что? Накачав себя таким образом, я сделал безразличное лицо, взялся за дверную ручку и надавил.

– …ах, Эрнест, я ждала тебя тут, как дура, целых полчаса…

– Ну, ну, маленькая… Да вот же я!

Твою-то мать! Я стоял как оплеванный – этот говноед раздевал там девушку – фитнес-инструктора! Или как эта должность сейчас называется?

Вот же ухарь! Вот кто должен был быть попаданцем, а не я! Москвич, красавец, атлет, упакован в импортные шмотки, в которых полные карманы денег! Делает гешефты и закрывает гештальты, открывает нужные двери задней ногой, повсюду у него друзья и знакомые, на гитаре он играет и волосами трясет, и девушки на него вешаются пачками – вот это каноничный путешественник во времени!

– Кур-р-рва! – я ляпнул дверью из-за всех сил, уходя.

Девочку-инструктора было жалко, может, испугается и убежит от этого средоточия вселенской несправедливости… А у него, может, междудушье отвиснет от неожиданности. Жалеть не буду. Тоже мне, услугу, гад, оказал – в номер со своим великолепием поселил! Лучше бы жил с могилевскими историками, ей-Богу!

Историки, кстати, гудели в конце коридора. Гудение было слышно очень хорошо, и я с горя двинул к ним – сдаваться.

– Шаноўнае спадарства[2]! – постучался я в двери. – Разрешите?

– А-а-а-а, наконец-то звезда полесской жуналистики к нам пожаловал! Сардэчна запрашаем[3]! Садись, Белозор! Выпей с нами! Что ты как не родной?

Вот, это я и имел в виду! Вот почему я так сильно противился проживанию с ученой братией, хранителями и исследователями секретов прошлого… Их там было человек шесть – молодых, небритых и нечесаных, худощавых, с блестящими умными глазами. Все они сидели за выдвинутым в центр комнаты столом, на кроватях и табуретках. Пахло спиртом, свежим хлебом, копченым салом и разговорами о смысле жизни, о разумном, добром и вечном… К столу была приставлена гитара, в руках одного из историков я увидел пачку листов папиросной бумаги – явно какая-то полулегальная самиздатовская перепечатка… Это было очень привлекательно, очень маняще, но нужно было держать себя в руках!

– Хлопцы! – сказал я. – Торжественно обещаю зайти к вам завтра, а теперь – вынужден просить помощи…

– Дык! – сказал самый кудлатый историк из всех. – Ёлы-палы!

Через пятнадцать минут я был умыт, причесан, снабжен новыми, совсем не ношенными носками по размеру, и свежей рубашке – не по размеру. Она едва сошлась на груди, верхние пуговицы оставил не застегнутыми, а рукава пришлось закатать – коротковаты!

– Хто-о-о-о першы хлапчук у вёсцы?[4] – протяжно вопросил самый кудлатый историк.

– Спанч Боб Скуэр Пэнтс! – заявил я.

– Ты чего материшься? – не поняли они.

– Я хотел сказать – вялiкi дзякуй, пацаны! – это значит «большое спасибо» по-белорусски. – Обязательно зайду!

Историки расчувствовались и один из них, с встопорщенной рыжей бородой, полез куда-то за штору и протянул мне букет крупных, ярких, разноцветных местных цветов – понятие не имею, что за они, но аромат был волшебный. Со стебельков еще капала вода, цветочки были только что из вазы.

– Это своей прекрасной даме передай, можешь даже сказать, что от нас. Очень она у тебя замечательная! Давай, Белозор! Заходи в гости завтра…

– Зайду, обещал же!

– Помни – ты трижды обещал! – погрозил мне пальцем историк.

Когда я спускался по лестнице в сквер, на поиски девчат, настроение у меня было чудесное.

Глава 7, в которой девочки наконец спят спокойно

Таисия обрадовалась цветам, удивилась рубашке с чужого плеча и подула на царапину на моей руке. Спрашивать пока ничего не стала: девочки катались на качелях, и моё появление было как нельзя кстати. Пробовали когда-нибудь катать двух девочек одновременно, и притом – в разном темпе, в соответствии с их желаниями? Утомительное занятие!

Так что я раскрутил едва ли не до состояния «солнышка» качелю с Василисой, которая аж попискивала от восторга, а её забавный хвостик с синенькой ленточкой-бантиком трепыхался во все стороны. Ася настаивала: катать должна мама, при этом «быстло-быстло» и «не о-о-о-осень высок-о-о-о»!

Картина в целом была умилительной, учитывая тот факт, что все три девочки-красавицы были одеты в одинакового кроя васильковые платья, и прически у них у всех тоже были одинаковые – хвостики с синими ленточками! Однако, фэмили-лук, как сказали бы хипстеры в благословенном (или проклятом?) первом веке третьего тысячелетия. Нынче, в восьмидесятые, выразились бы, скорее всего, по-другому: «Что вы все такие одинаковые, как детдомовские?» По крайней мере, в Дубровице – точно. У нас в Дубровице – целых три интерната на данный момент, так что фольклор в этом плане здорово обогатился. На самом деле мне было плевать, что там кто скажет: мне эти девочки очень нравились, особенно – самая старшая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Волк не охотится там, где живёт» – принцип, по которому не стоит заводить отношения с одноклассницами, пускать немецкие железнодорожные составы под откос рядом с родной деревней и воровать в том же купе, в котором едешь в поезде.

Вернуться

2

Уважаемые господа, уважаемое общество.

Вернуться

3

«Сердечно приглашаем» – аналог «добро пожаловать».

Вернуться

4

Кто лучший парень на деревне?

Вернуться