Лила Каттен
Развод. Чужой ребенок

Пролог

Праздник в честь нашей младшей дочери уже в самом разгаре.

Ей сегодня исполнялось восемь, а я только и могла думать о том, что ее родная мама не застала свою девочку в этот и другие годы.

Инна умерла, когда Вере исполнилось пять.

Пока что она вспоминает ее, но я вижу, как меркнет эта память о ней. Прошло три года с тех пор, как Вера переступила порог нашего дома как еще один член семьи. Мы не различаем ни Оксану – нашу старшую дочь, ни ее. Они обе наши.

Для нее я мама, а она моя дочка. Герман, разумеется, считает так же.

Он показал себя отличным отцом с нашей девочкой, поэтому я не могла ничего иного ждать к дочери своей сестры-близнеца.

То время потери было сложным. Герман с Инной имели ту самую связь, которая сложнее и непонятнее нам. Но она определенно существует. И моему мужу пришлось тяжело без своего фактически второго «я».

Я знаю Германа двадцать лет, из которых девятнадцать как своего мужа, поэтому я могу сказать, как мы тяжело переносили смерть Инны. Боль утраты была схожа с паутиной, оплетшей всю семью. Но постепенно путы стали спадать. Теперь мы были родителями сразу двух детей с разницей в возрасте в восемь лет. И мы справлялись каждый божий день. Шаг за шагом, как семья.

Я прохожу по заднему двору, нашего дома и вижу, что единственная кому не особо интересен праздник – это Оксана.

Подхожу ближе и сажусь рядом на пластиковый стул.

– Как дела?

Она отрывается от телефона, в котором все это время была потеряна и смотрит вокруг.

– Нормально. А у тебя?

– Совсем не интересно?

– Мам, когда мне было восемь, я гарцевала как Верка.

– А сейчас тебе семнадцать и можно не веселиться?

– Ну ма, – закатывает глаза.

– Я просто не хочу, чтобы вся твоя жизнь заключалась в этом экранчике, – указываю на ее телефон.

– Я общалась по поводу экзов с девчонками.

– Экзов?

Она снова закатывает глаза, и мы вместе улыбаемся.

– Нужно было и Олю позвать сюда.

– Она дома с мелким, ее мама уехала встречать подругу.

– И все же, ты бы обратила внимание на праздник. Ну а если тебе интересно, то я точно не отказалась от помощи.

– Я тебя услышала. Сейчас помогу.

– Благодарю. Папу не видела?

– Они с бабушкой пошли в дом.

– Хорошо. Ты можешь заменить салфетки и убрать пустые тарелки.

Встаю и ухожу в сторону дверей, которые ведут в гостиную. Я люблю этот дом. Мы переехали сюда сразу после того, как оформили Веру в нашу семью и ни разу не пожалели.

В доме абсолютная тишина, которая меня смущает.

Я была уверена, что Герман пошел со своей мамой за подарком. Но судя по тому, что я не слышу ни звука они… На самом деле, даже понятия не имею, что они могут делать. Разве что их тут просто нет.

Но я все равно иду по холлу между кухней и гостиной. А дойдя до коридора, из которого идут двери в спальни, в том числе и нашу понимаю, что они оба в главной.

Сама тишина заставляет двигаться тихо, хотя я не нахожу в этом причины. Однако подойдя к двери, я начинаю зачем-то прислушиваться и то, что долетает до меня, пронзает насквозь ржавой стрелой мое доверчивое сердце и не оставляет шанса на выживание.

– Не дай бог, если Мила узнает правду рождения Веры, – со вздохом произносит свекровь.

– Именно поэтому ты будешь продолжать молчать, мама, – резко отвечает ей мой Герман.

– Буду, – снова протяжной вздох. – Но правду все равно не утаишь. Она твоя дочь и если Мила узнает…

– Три года как-то удавалось скрывать и еще столько же смогу. Моя жена не узнает, что Вера мне родная дочь, а сестре была лишь племянницей, об этом знаем только мы двое и все.

Не выдержав, я толкаю дверь обнародовав себя и пригвождаю обоих людей, ведущих свою мерзкую беседу своим взглядом.

– Что ты сказал, Герман? – вопрос слетает с моих губ, а сзади внезапно появляется Вера.

– Мама?

Я оборачиваюсь и неожиданно для себя, не чувствую к ней ничего. Абсолютно ничего. Только боль, растекающуюся в моей груди.

Глава 1

9,5 лет назад

Герман

Просыпаюсь посреди ночи и не сразу понимаю, что меня разбудило. Затем чувствую, как рядом со мной мечется в ночном кошмаре моя жена, начинает всхлипывать.

Развернувшись к ней лицом, я обхватываю ее руками и, прижав к себе, удерживаю тело, которое норовит вырваться. Ее дыхание становится прерывистым.

– Ш-ш-ш… тише родная. Тише… просто кошмар. Просто сон, слышишь?

Она расслабляется и еще раз всхлипнув обнимает меня, переплетая свои ноги и руки с моими. Так, что не остается понимания, где заканчиваюсь я и начинается она.

Мила становится все тише и тише, пока не успокаивается окончательно. Сейчас она уже обнимает меня осознанно и ищет поддержки.

– Это был такой странный сон, – говорит надломлено, еле слышно.

– Ты можешь мне его рассказать? – глажу ее по голове своей ладонью, успокаивая.

– Нет… Не было четкой картинки. Просто хаос, но одно постоянное чувство страха. Это ужасно жутко.

Сильней обнимаю ее и целую в висок.

– Это уже третью ночь подряд, Мил, – напоминаю ей мягко.

– Знаю, – ощущаю ее дыхание на своей шее.

– Может сходить к терапевту?

– Думаешь?

– Почему нет? Если тебя что-то беспокоит, то лучше это решить сразу.

– Хорошо, я запишусь. Но знаешь, внутри такое чувство плохое. Не знаю, как описать. Подташнивает от волнения какого-то.

– Твое волнение проявляется каждый раз, когда у меня смена, родная, – улыбаюсь.

Жена поднимает голову и смотрит на меня долгим волнительным взглядом.

– Ты же не в банке работаешь.

– Да. Твой муж спасатель.

– Поэтому пообещай мне…

Я не даю ей договорить и прижимаюсь к ее притягательным губам своими.

– Обещаю, быть очень осторожным.

Целую неторопливо, растягивая момент, разделенный на двоих.

– Я сохраню твое обещание.

– Хорошо, – отвечаю и принимаюсь снова целовать, пока не замечаю часы на ее тумбочке у кровати:

– Через три минуты зазвонит будильник. Будем вставать?

– Не-а, мы поваляемся эти три минуты в обнимку, – отвечает она и накидывает на нас одеяло, накрывая им головы.

– Отличный план.

Смеюсь и притягиваю ее к себе плотнее, пока она забирается на мои бедра веселясь.

Я люблю ее долгие годы.

Она была студенткой факультета изобразительного искусства, когда я уже закончил свою службу и готовился работать в штате пожарных нашего города.

У нас были учения в институте, где училась Мила.

И когда на их паре случился «пожар» я спасал именно ее, влезая в окно на кране пожарной машины.

Эти секунды, пока нас спускали на землю, длились так долго, что их хватило влюбиться в эту прекрасную и очаровательную девушку раз и навсегда. О чем я не пожалел ни разу за прошедшие десять лет со дня свадьбы.

Когда будильник все же отвлекает нас от утренних объятий и ласк, мы с трудом и большой неохотой отрываемся друг от друга.

Вместе идем в ванную. Умываемся и приводим себя в порядок. И только потом выходим на кухню.

Мила ставит чайник. Я проверяю мультиварку, которая уже источает аромат аппетитной каши.

– Готово?

– Ага.

– Тогда я за дочерью.

– Удачи, – кидаю ей вдогонку и смеюсь.

Наша дочь – это единственный знакомый мне ребенок и человек, который просто ненавидит просыпаться по утрам. А ей на минутку восемь лет.

До меня доносится голос Милы, которая просит просыпаться Оксану, а та в ответ умоляет об одной минутке.

Каша успевает остыть, когда две любые девочки появляются на кухне.

Дочь, хмуро смотря на тарелку, садится за стол и неохотно ест.

– Доброе утро, – смеясь здороваюсь с ней.

– Когда уже лето?

– Сейчас апрель, посчитай.

– Не хочу, – бормочет под нос и берется за стакан с чаем. – Мам, мне кажется, я заболела.

– А ты знала, что не только любопытной Варваре оторвали нос на базаре, но и лживой.

– Папа, – возмущается она.

– Милая, я тоже люблю поспать, но есть вещи, которые неизменны. Завтракай и пойдем собираться в школу.

О да, дочь у нас с характером.

К восьми мы уже одетые спускаемся в лифте на улицу.

Оксана отошла от пробуждения и окончательно проснулась, жена выглядит свежей, но в глазах плещется тревога.

Протягиваю руку и, найдя ее ладонь, сжимаю ее.

Мила улыбается, но это просто губы, растянутые в улыбке, а не состояние души.

Она и правда последнюю неделю ведет себя странно с этими снами. И меня это беспокоит.

Я помню, как ей снился сон, что ее отец умирает. Это было пять лет назад. Но когда, однажды проснувшись утром нам позвонила ее мать и сказала, что произошло, Мила стала прислушиваться к своим снам. В подобное верить сложно, но, когда оно происходит на твоих глазах, ты меняешь свою точку зрения.

Машина у нас одна, поэтому мы завозим сначала Оксану в школу. Затем жену в школу искусств, где она преподает живопись, и только потом я еду на работу сам.

Но, прежде чем отпустить свою Милу, я прошу ее посмотреть на меня.

– Родная, постарайся успокоиться, ладно?

– Это глупо я знаю. Не представляю, как это выглядит со стороны, прости.

– Эй, я не об этом. Я просто хочу, чтобы ты успокоилась и отпустила тревоги. Все будет хорошо. Давай, когда завтра я вернусь, мы вечером сходим погулять или в кино?

– Отличная идея, – она улыбается мне и, протянув руку к щеке, гладит ее своей маленькой изящной кистью.

– Я люблю тебя, – поворачиваю голову и прижимаю свои губы к центру ее ладони.

– А я тебя.

Стою на месте, пока она уходит к зданию, а как только скрывается за массивной резной дверью, уезжаю на работу.

В пожарной части тишина.

Отряд Климова сдает смену и уезжает по домам, наш занимает пост.

– Всем доброе утро. Как тут?

– Тишина, – отвечает дежурный в диспетчерской.

– Аминь, – говорим в ответ хором.

Разложив контейнеры с едой, я переодеваюсь в униформу, и сутки в пожарной части начинаются.

К девяти приходит полковник. Проверяет наличие нашей команды и готовность к работе, затем уходит к себе.

В обед мы все собираемся на кухне и как только желаем приятного аппетита, звук сирены заставляет сначала замереть, затем встать и реагировать по инструкции.

Наша машина заезжает на территорию центра, где арендуют офисы разные организации.

Тут четыре этажа довольно старого здания, покрытого красивой облицовкой, но не факт, что оно было отремонтировано полностью, и выглядело изнутри так же, как и снаружи сейчас. Правда, в данный момент все эти этажи объяты пламенем. Стекла лопаются от огня и звучат как выстрелы. Люди в панике кричат, выбегая из горящего здания.

С нами прибывает скорая и полиция. Ограждают территорию, пока мы готовимся спасать жизни людей.

Проходит не меньше сорока минут, пока мне удается добраться до самого отдаленного участка. Женщина кричала, что у нее там осталась дочь, и я отправился внутрь еще раз, пока остальная часть команды уже приступила к тушению.

Бродя в клубах черного дыма, я все звал ее. Но не было слышно ни криков, ни плача… ничего.

Внезапно передо мной упала балка и придавила ногу, ударив перед этим по плечу, повалив на пол. В суете я, наконец, услышал ее.

Услышал тонкий зов ребенка и старался успеть. Старался прийти на помощь, блуждая в густой пелене дыма волоча за собой ушибленную конечность, на боль в которой даже не обращал внимания. Одно было ясно, я был медленным. Слишком медленным.

Огонь распространялся все сильней. Я был готов схватить ее и бежать. Но оставалось только найти.

В углу комнаты я заметил скрученное маленькое тело малышки и не мешкая рванул к ней.

Взял на руки, обернул одеялом и поспешил на выход.

Путь отрезал огонь то тут, то там.

На моих руках была крошечная жизнь, которая зависела от меня.

– Черт, – зашипел, понимая, что тот путь, который я держал сюда, уже отрезан огнем.

Это была часть здания, которая горела сильней остальной. Мне удалось спуститься на этаж ниже. И с трудом найдя там окно, я направился к нему, но на меня снова что-то повалилось и на этот раз, пошевелиться я так и не смог.

Потянувшись к рации, прикрепленной к поясу, я снял противогаз и постарался надеть его на малышку, дыша короткими рывками.

– Восточная часть здания. Второй этаж… Мы здесь, – громко говорю в рацию. – Восточная часть здания… – дым, горький и разъедающий стал заполнять мои легкие, пока я продолжал говорить в приемник рации. – Восточная часть… второй… э-таж…

Глава 2

Мила

Мое сердце оборвалось, когда посреди занятия по живописи мой телефон зазвонил.

Сегодня впервые я не убирала мобильный на беззвучный режим. И вот…

С пугающим страхом, который покрывал мое нутро колким покрывалом, я двигалась к столу и принимала звонок с неизвестного номера.

– Алло?

– Мила Евгеньевна?

– Да, – на выдохе отвечаю и жду. – Я слушаю, кто это?

– Это полковник Борис Геннадьевич Шмелев, – я узнала и голос мужчины и имя. Он главный в пожарной части моего Германа. – Ваш муж находится в первой городской больнице.

– О боже… – оседаю на стул и отворачиваюсь от учеников. – Что… что с ним?

– У нас был вызов. Он спасал ребенка и его придавило. Он надышался дымом, и у него травмирована нога с поясницей. Но он жив.

Слушаю и медленно погружаюсь в прострацию клетки, сотканной из страха, а потом… будто глоток спасительный эти три буквы в конце.

Жив.

– Он не… не в критическом состоянии?

– Нет. Его жизни ничего не угрожает.

– Слава богу. Спасибо, что позвонили. Я буду очень скоро там.

– Это мой долг.

Уже собираюсь завершить звонок, но затем решаю задать вопрос.

– Скажите, а ребенок? Ребенок, которого он спасал?

– К сожалению, девочка умерла. Он пытался надеть на нее противогаз, но она уже надышалась дымом. Они были в опасной зоне поэтому, когда добрались до них, она уже не дышала.

– Господи, – из глаз скатываются новые слезы и ощущение боли и сожаления становится сильней.

– Возможно, Герману, понадобится не только помощь врачей, когда он придет в себя.

– Я поняла.

– Будьте с ним рядом, Мила.

– Хорошо. До свидания.

– До свидания.

Как только в динамике слышится короткий повторяющийся гудок, я опускаю телефон и смотрю на него не моргая, пока на плоский экран не капает слеза.

Такое постороннему человеку тяжело осознавать, а быть причастным…

– Мила Евгеньевна, – зовут меня ученики и это заставляет меня взять себя в руки.

– С вами все хорошо?

– Уважаемые ученики, на сегодня занятия отменяются. Мне срочно нужно уехать. Если Светлана Викторовна сможет подменить, то она придет сейчас. А пока что сидите и заканчивайте картину. Я поговорю с заведующей, чтобы она связалась с вашими родителями.

Быстро собираю вещи и спешу на выход.

Быстро обрисовываю Свете проблему, и она соглашается взять моих ребят.

– Если нужно будет, ты бери отгулы. Совмещу классы.

– Хорошо. Спасибо.

– Держись там.

Благодарно улыбаюсь ей и уезжаю на такси в больницу.

Когда я встречаю врача, мне по новой с медицинскими терминами поясняют состояние Германа, а я и слышать ничего не способна. Смогу хоть как-то успокоиться, только увидев своего мужа.

Слова практически пролетают мимо моих ушей, пока я считаю секунды. Но последние зацикливаются и повторяются раз за разом.

– Так что, можете быть спокойны.

– Спокойна? – повторяю за врачом.

– Да. Жизни вашего мужа ничего не угрожает. Скоро он проснется, и, оценив его психологическое состояние, мы решим, как поступить дальше.

– Я поняла. А сейчас, я могу его увидеть?

– Можете. Но недолго. Он не проснется до вечера, поэтому…

– Хорошо, я вас услышала. Я просто хочу его увидеть.

Он указывает рукой на дверь с цифрой семь и так как я надела на себя халат, бахилы и шапку еще до этого, я тут же вхожу.

Больничный запах сильный и немного отвращает. Но стоит увидеть Германа, все остается на заднем плане. Ничего больше не имеет значения.

Только он, лежащий на узкой кровати. Будто просто спящий. Но все совсем не так.

На каждый шаг сердце сжималось сильней и сильней. На коже лица до сих пор виднелись черные мазки от дыма. Кисти рук были в царапинах. А на плече, так как он был накрыт не до самой шеи, бурая кровавая ссадина. Больше похожая на синяк.

– Что это?

Врач подходит чуть ближе и поняв, о чем я спрашиваю, отвечает.

– Судя по тому, что мне рассказали, на него что-то упало.

– Мне сказал полковник, что на поясницу, а не…

– Дважды упало. В первый раз была повреждена нога, во второй уже поясница.

Киваю в знак понимания, но мысль о том, что он пережил, бьет наотмашь. Когда он узнает, что у него ничего не вышло, он будет в отчаянии.

– Можно вас попросить, оставить меня с ним?

– Конечно.

Стоит двери закрыться, я подхожу к нему еще ближе. А когда, лишь сантиметры разделяют нас, я не выдерживаю, склоняюсь к Герману и аккуратно, чтобы не навредить целую в висок, затем в скулу, лоб, глаза… Просто легкие прикосновения, но мне необходимо ощущать, что он со мной.

– Как же ты меня напугал, дорогой… Как же напугал, – шепчу на ухо, и напряжение покидает меня, превращаясь в слезы, которые я не могу остановить.

С трудом совладав с эмоциями, я ненадолго сажусь на стул, стоящий у кровати мужа и меня уносит мысленно.

Даже сложно сосредоточиться на чем-то одном. Внутри один лишь страх, который я проживала уже который день в своих кошмарах и вот он наяву.

Но правда в том, что смятение и это состояние, которое до тошноты создает воронку в животе, не ушло насовсем. Невидимое, холодное, но оно остается там.

Мои тревоги прерывает тихий скрип двери и, повернувшись, я вижу родителей Германа.

Я позвонила его маме, пока ехала в такси.

– Милаша, – Любовь Ивановна тут же подходит, стоит мне встать со стула и обнимает, всхлипывая.

– Он в порядке… в порядке.

– Слава богу, – отходит к кровати сына и трогает его свободную от катетера с капельницей руку.

– Валерий Константинович, – обнимаю его отца, который, кажется, в таком же состоянии, только слез нет.

– Спасибо, что сразу позвонила.

– Ну что вы, – трогаю его плечо, провожая к Герману. – Только Инне не успела набрать. Как-то забыла.

– Я позвонила. Она уже бронирует билет на поезд. Через три часа будет тут.

– Хорошо.

– Так что же произошло?

– Он пытался спасти ребенка, – голос дрожит.

– Порой гордость за него, уступает материнскому страху, и я ненавижу его работу, – признается тихо Любовь, опускаясь рядом с Германом.

В таком сложно признаваться даже самой себе. Но я порой ощущаю то же самое. Знаю, что это неправильно, но чувства эти никак не отключить.

Через пятнадцать минут нас просят выйти из палаты. Я получаю от врача инструкцию о том, какие вещи собрать для мужа в больницу и уезжаю домой, как и его родители, пообещав им позвонить.

В квартире тишина. Оксану мама к себе забрала после школы, потому что я бы не успела за ней приехать. Поэтому я слегка теряюсь, потому что спустя столько лет работы Германа в МЧС он впервые так серьезно пострадал.

Быстро собрав необходимое, я хватаю журнал со сканвордами, который он порой разгадывает, когда хочет передохнуть и выезжаю на такси к его дежурной части, чтобы взять машину.

Там встречаю несколько знакомых мужчин, с которыми работает Герман. У него вообще вся команда очень сплоченная. Он всегда говорит, что они его вторая семья.

Мы недолго говорим, потому что… Потому что порой нечего сказать и все. Сев в автомобиль я отправляюсь в больницу.

Это платное отделение, поэтому меня сразу пропускают в палату к мужу и стоит сделать шаг, я сталкиваюсь со взглядом своего супруга.

– Герман, – потрясенно шепчу и тут же спешу к нему.

Обнимаю его, и вся боль переживаний внезапно сходит на нет.

Мне было важно увидеть его взгляд, увидеть, что он по-прежнему со мной.

Слегка отклоняюсь и, погладив по щеке, улыбаюсь ему.

– Привет, родной.

– Привет, – с трудом отвечает, и его взгляд слегка расфокусирован.

– Рада, что ты…

– Ребенок, Мила, – внезапно перебивает меня Герман. – Я спасал ребенка…

В горле образуется большой ком, причиняющий боль, но я не хочу прямо сейчас с ним об этом говорить и не уверена, что должна именно я.

– Тебя нужно осмотреть, – сажусь ровно. – Я позову врача и позвоню твоим родителям. Мы все за тебя очень переживали.

Его ответом служит короткий кивок, затем он погружается в беспокойные мысли.

Я зову врача и остаюсь за дверью палаты, пока он проводит осмотр.

Мне остается лишь сидеть в коридоре и молиться, чтобы это скорее все закончилось.

Когда врач выходит из палаты и позволяет мне снова пройти к мужу, на часах уже поздно.

– Завтра или послезавтра с ним начнет работать психолог, – говорит мне мужчина.

– Хорошо. Спасибо.

Герман все еще лежал и смотрел в окно, когда я снова оказалась рядом.

Вероятнее всего, ему врач уже сказал о случившемся. Потому что мой муж был очень далеко своим сердцем и мыслями.

– Как ты?

Он повернул голову и просто посмотрел на меня. Без ответа.

– Завтра я приду с Инной. А после школы привезу Оксану.

– Хорошо.

Продолжая с ним говорить, у меня было ощущение, будто я ступаю по минному полю.

На самом деле в воздухе ощущалось странное напряжение, которое рядом с мужем я никогда прежде не испытывала. После тяжелых смен он всегда был таким, что позволял обнимать и молча считать минуты, или же вести долгие беседы о чем угодно. Или же просил тишины, которую я ему обеспечивала с пониманием.

В этот раз… что-то казалось иным.

Время бесследно заканчивалось, и я засобиралась домой.

– Нужно забрать Оксану от мамы и приготовить ее в школу на завтра.

Он молча кивнул и позволил себя поцеловать.

– Я очень люблю тебя, слышишь? – шепнула, поцеловав его в уголок губ. – Мне очень жаль, что все произошло так. Ты старался и сделал все, что смог.

Провела рукой по его плечу и развернулась, чтобы уйти.

– Это была девочка из соседнего подъезда… – останавливает меня голос Германа. – Я не знаю, как ее зовут. Но это была она, Мила…

Я поворачиваю голову и сталкиваюсь с его потерянными глазами, которые переполнены чувства вины.

Мое замешательство длится буквально пару секунд. Затем я сажусь на больничную постель и обхватываю ладони мужа.

– Милый мой, мне очень жаль, что так вышло, но ты не виноват. Ты ведь и сам чуть не умер, пытаясь спасти ее. Ты сделал все что мог, Герман. И я тобой очень горжусь.

На мои слова он не реагирует сразу. А когда поднимает глаза, в них нет понимания и нет согласия.

– А что, если был выход? Что, если я его не нашел, потому что сдался? Откуда тебе знать?

– Ты прав, – пытаюсь сохранять спокойствие и говорю как можно более мягко, потому что иначе, я сама впаду в истерику с подобной темой разговора. – Я не могу знать и не имею понятия, что там было и как действовал ты… Но, – подношу свою руку к его лицу и глажу щеку. – Я же знаю тебя, родной. Тебя я не могу недооценивать. Поэтому уверена в том, что ты сделал все от себя зависящее. Ты прекрасно знаешь, такое случается. Ты же так много лет работаешь в МЧС.

Он закрывает глаза, и я наблюдаю за тем, как зрачки под закрытыми веками бегают туда-сюда.

Меня страшит его состояние. Я скидываю на то, что все произошло сегодня, но… Я искренне боюсь за своего мужа.

– Герман? – трогаю его плечо, и он резко распахивает глаза, пристально смотря на меня. – Тебе нужно отдохнуть. Это был очень тяжелый день.

– Ты права, – соглашается так легко.

– Я приеду завтра с Инной. А после обеда заберу со школы Оксану и опять к тебе.

– Спасибо тебе за все, Мила, – большая ладонь накрывает мою, и сердце пускается вскачь.

Тянусь к его губам и нежно их целую.

– Я очень люблю тебя, – шепчу, запечатлевая свои слова в знак подтверждения.

Выйдя на улицу, я чувствую, как сжатые в тиски легкие принимают кислород, что становится даже больно. Но напряжение от разговора с мужем не уходит и превращается в слезы. Буквально пара капель достигают подбородка, дорожки которых тут же высыхают.

Собрав в кучу себя и свои силы, я сажусь в машину и еду за дочерью.

Мама на панике, хоть и сказала, что все в порядке, так еще и дочь сносит, как только вхожу в квартиру.

– Мамочка, где папа?

– Папа в больнице…

– Он поправится?

– Конечно. С ним все хорошо, и завтра мы поедем к нему после школы.

Я обнимаю свою девочку и смотрю на маму, которая ищет правду в моих глазах, но не найдя иного там ответа, успокаивается.

Мы недолго говорим, потому что уже очень поздно. А приехав домой, быстро переделываем важные дела.

Стоит ли говорить, что Оксана тяжело засыпала. Хотя сама я не была уверена, что ночь пройдет спокойно. Но стоило мне уснуть, как в кровать пришла дочь. В принципе, я этого ожидала, поэтому укрыла ее и снова уснула.

Утром Инна приехала к нам, чтобы мы вместе отправились в больницу.

Высадив Оксану в школе и проследив за тем, как она войдет, я выдвигаюсь дальше. Но долго в тишине мы не остаемся.

– Насколько все плохо, Мил?

– Я не психолог, – отвечаю, задумываясь. – Он и раньше видел трагедии, такова специфика работы. Но в этот раз, что-то не так.

– Может, потому что это связано с ребенком?

Я поворачиваю голову и смотрю на нее, чтобы ответить.

– Вспомни трагедию два года назад.

– Помню, – тушуется сестра мужа. – Это было ужасно.

– Да. Там было много погибших.

Если после такого он не сломался, то почему сейчас?

– Но что же тогда?

– Мы обе знаем, что такое происходит, и боялись, что произойдет с ним.

– Он любит свою работу.

– Я знаю. И надеюсь, что работа с психологом ему поможет.

– Ох… – вздыхает она, но не говорит больше ничего.

– Мы давно не виделись. Как твои дела? – решаю сменить на время тему разговора.

– Как обычно. Работа-дом-работа.

– А с Ромой что у вас?

– Не поверишь, но тоже, как обычно. То вместе, то расходимся. Только не говори Герману. Он его не очень любит.

– Не стану. Он мечтает, когда ты повзрослеешь.

– И это говорит человек, который младше меня на четыре с половиной минуты, – смеется Инна и я не могу не последовать за ней.

Герман

Все повторяется.

Я поднимаю малышку на руки и несу в сторону выхода. Но меняю направление. Я уверен, что оно правильное. Уверен, что в этот раз я смогу… Но меня ударяет проклятая перекладина и я падаю.

Дыхание становится тяжелым, а в груди появляется давящее ощущение, после чего кислород испаряется из моих легких, и я захожусь в диком кашле.

Девочка в моих руках исчезает, и я паникую. Но пошевелиться уже не могу и глаза, ищущие ее, закрываются… медленно и неизбежно.

Сон обрывается, и я просыпаюсь, ощущая, как боль пронзает все мое тело. Мои челюсти так плотно сжаты, что кажется, зубы вот-вот заскрипят и начнут крошиться. Но я все еще напряжен и не могу избавиться от спазма, который парализует, не давая выйти из этого состояния.

Глаза распахиваются и привыкают к темноте, медленно вырывая меня из кошмара.

Спазм в мышцах уменьшается, пока окончательно не сходит и все в момент исчезает.

Я принимаюсь дышать. Глотаю воздух, словно не дышал несколько минут и понимаю, что это дерьмовое начало моего восстановления.

Глава 3

При виде сестры и жены вошедших в мою палату я чувствую, что меня отпускает состояние какого-то внутреннего беспокойства и раздрая.

Инну я не видел уже пару месяцев. А рядом с ней почему-то всегда наступает покой. Может, это обуславливает наша связь как двух близнецов, не знаю.

Они обе садятся по обе стороны от моей кровати, поставив пакеты с продуктами на тумбу. Мила улыбается, Инна что-то болтает без умолку, как всегда. Не хватает только дочери.

Я чувствую… чувствую, что могу дышать, хотя бы сейчас.

– Ты приехала надолго? – устремляю взгляд на сестру, чуть подтянувшись на подушке.

– Точно смогу сказать только завтра. Потому что сорвалась внезапно. Если все на работе решится и начальство не будет против, то пару недель точно с вами проведу.

– Отлично. А то пока выйду ты уже уедешь.

– Ты главное – скорее поправляйся, – улыбается Мила и берет в свои руки мою ладонь. Смотрит доверчиво и с беспокойством.

– Это я могу, – делаю все возможное, чтобы ответная эмоция была настоящей.

Когда они обе уезжают, время снова замедляется и наступает тишина, в которой мне быть невыносимо.

Но меня снова спасают. Сначала коллеги. Потом родители и снова Мила, которая приехала с дочерью.

Когда Оксана прослезилась и обняла, эмоции переплетались с чувством вины за свои мысли до этого, но и остаточным горьким привкусом гари, которое не выветришь, открыв настежь окна.

– Папа, ты скоро домой?

– Думаю да. Может, пару дней заставят поваляться.

– Хорошо, – она поднимает глаза и смотрит внимательно и так по-взрослому для своих восьми лет. – Страшно было, пап?

Я сжимаю ее плечи и хмурюсь непроизвольно.

– Я в тот момент страха не испытывал.

– Значит, ты герой, папочка, – снова опускает свою голову на мою грудь, а я сталкиваюсь взглядом с женой.

Возможно, она видит мой протест. Или же понимает, что я думаю по поводу этого слова. Именно поэтому она начинает говорить.

– Конечно, твой папа герой, дочка. Как же иначе? Расскажи отцу, что за конкурс у тебя намечается в школе.

– Я буду учить большое стихотворение про солдат. Приедут все-все школы с района.

– Надо же. Я тобой очень горжусь.

– Но я же еще ничего не сделала.

– Но я знаю, что ты будешь лучшей, независимо от результата.

В больнице меня оставили на три дня. Ушиб ноги был не таким сильным. Поясница тоже подлежала восстановлению. Остальные ссадины и синяки вообще не имели значения.

Я не смотрел все эти дни новости. Не слышал ничего о последствиях и не спрашивал ничего у других. Мне требовалось время.

Но когда я приехал домой, то столкнулся с той самой женщиной… той самой матерью, ребенка которой не спас и не знал, что ей сказать.

Я просто не знал, кого она видит перед собой.

Это была невысокая, лет тридцати пяти женщина. Ее глаза были пусты, а на голове повязан черный платок.

Мила говорила мне, пока я был в больнице, что видела ее. Что вспомнила и маму девочки и самого ребенка соответственно. Да и СМИ об этом трубили. Поэтому сейчас знала кто перед нами. Я тоже знал.

– Здравствуйте, – опираюсь на здоровую ногу и стараюсь стоять ровно, пока что мне это удается не очень хорошо. – Простите… Я…

– Спасибо, что попытались, – говорит, всхлипывая.

– Я пытался… клянусь…

– Я знаю… – сипло отвечает она и развернувшись уходит.

Не говоря ни слова, я опираюсь на временную трость и ухожу в подъезд.

Дома была тишина. Я попросил Милу не устраивать званые обеды. Она даже Оксану отправила к своим родителям на выходные, потому что сегодня пятница.

Жена с сестрой ходят где-то в гостиной, я же запираюсь в спальне и не планирую выходить.

Потому что перед моими глазами ее глаза. И я не верю, что там не было обвиняющих проклятий. Не верю в то, что она сказала «спасибо».

Это ложь.

Это проклятая ложь, которая мне не нужна.

Мила

На этот раз именно я проснулась оттого, что Герман ворочался во сне.

Он стонал протяжно и так больно, что у меня сжалось сердце.

– Дорогой, – не прикасаюсь к нему сразу, чтобы не усилить ужас, который он испытывает. – Герман, прошу, проснись… слышишь? Это просто сон, милый.

Но он зажмуривается все сильней и этот кошмар его не отпускает.

Мои руки опускаются на его плечи, которые я сначала поглаживаю, затем приобнимаю.

Его дыхание исходит из сжатых челюстей. Словно он его выплевывает из себя.

– Все… все… Герман, это я Мила. Возвращайся ко мне. Возвращайся.

Конечности мужа ощущаются будто стволы деревьев. Толстые и твердые. Впервые я ощутила что-то подобное. Но было не время пугаться и показывать свой страх.

И когда он медленно стал успокаиваться, я тоже сбросила с себя первичный ужас и расслабилась.

Его руки оплели меня и расположили на своей груди.

– Как ты?

– Будто все происходит заново в очередной раз.

– Ох, – испускаю тяжелый вздох. – Ты ведь скажешь об этом на работе?

– Если не скажу, сойду с ума. Которую ночь одно и то же. Я не могу спать долго. Максимум час спокойного сна и все по кругу, – признается Герман.

– А врачи тебе что говорили?

– Я им не сказал. Скажу штатному психологу. Она выпишет что-нибудь.

– Уверен, что это правильно?

– Конечно, я уверен, – отвечает немного резко, но я не реагирую на его тон, я понимаю.

Мы погружаемся в слишком тягучую тишину. Словно болото из гудрона, которое нас затягивает в себя и не планирует отпускать.

– Все будет хорошо, Мила, – шепчет он, поглаживая меня по спине.

Я не думала о чем-то таком. Но его слова… попытка помочь мне поверить в хороший исход… это пугает. Потому что если я не думала, то он точно об этом размышляет.

– Конечно, будет. Ведь иного ты не допустишь, – приподнимаю голову и целую его в губы.

Глава 4

Герман

Приехав на работу в понедельник, я не ощущал себя героем. Откуда бы взять силы голову держать все еще поднятой вверх?

Те, кто каждую смену со мной плечом к плечу смотрели с пониманием, жали руку, хлопали по плечу и желали скорейшего поправления.

Даже отвечать на вопрос о своем состоянии казалось неправильным. Но все это я оставлял глубоко внутри, отвечая и говоря все то, что принято в данных ситуациях.

У полковника надолго не задержался. Все по протоколу. Никаких отступлений.

– Мне эти писульки, – показывает на документы из больницы, – не ответят на вопрос о твоем состоянии, Ахматов, – на этот раз палец указывает на голову.

– Я понимаю.

– Понимаешь, это хорошо. Тогда скажи как есть.

Взгляд начальника становится более суровым.

Мужик он хороший, но если что-то почувствует Шмелев, то не отцепится, пока не убедится в том, что все реально поправлено и налажено. Поэтому я не решаюсь на обман. Это не поможет мне ни в каком из вариантов. Здесь нельзя прийти на работу и принять таблетку от головы, чтобы здравомыслие было на первом месте. Так просто не проходит.

– Помимо физического, сны беспокоят.

– Мне тебя направить к Ларисе Анатольевне?

– Да, – утвердительно отвечаю.

Самое глупое, это обманываться и отрицать очевидное. Я знаю, что мне нужна помощь. И я должен ее получить.

– Тогда, – он смотрит в календарь на столе, – две недели на восстановление ноги и поясницы, одновременно с этим приходишь к психологу. Допустить к работе не смогу, пока что поработаешь с инструктажем. Ясно?

– Так точно.

– Не теряй головы, Герман. Ступай.

Выйдя из кабинета, я стараюсь не воспринимать это, как что-то постоянное. Но не могу сказать, что я в восторге. Однако все же лучше, чем если бы меня отправили в принудительный «отпуск».

Кабинет нашего штатного психолога находится в отдалении от остальных комнат.

Стучусь и получив утвердительное «Войдите», прохожу внутрь.

– Добрый день, Лариса Анатольевна.

– Здравствуй, Герман Валерьевич. Что там у тебя?

Подхожу ближе и кладу на стол бумаги, которые отдал мне начальник.

Лариса на пару лет младше меня. В штате лет пять точно работает, может, чуть больше.

– М-гу, – рассматривает выписку и делает копии. – Садись на диван, я сейчас только блокнот возьму, – говорит она и я тут же поворачиваюсь в сторону серого двухместного диванчика, напротив которого стоит кресло.

Заняв удобный угол, я наблюдаю за тем, как она достает черный блокнот, берет из органайзера ручку и встав направляется в мою сторону.

– Итак, расскажи мне для начала, что тебя тревожит? Там в основном твое физическое состояние.

– Не стал рассказывать им, что в голове творится.

– Ясно. И что же там происходит?

Втягиваю ноздрями воздух, пропитанный древесным ароматом диффузора, по типу таких, как моя жена покупает в квартиру.

– Сны тревожат.

– Ты можешь о них более подробно рассказать?

Я хмурюсь. Потому что возвращаться в это все сложно.

Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.

– Не торопись, – доносится голос женщины.

– Это либо просто огонь, который разъедает кожу. Крики, которые в голову ввинчиваются. Иногда, – зависаю на этом слове. – Иногда я пытаюсь снова спасти ребенка.

На этом она отрывает голову от блокнота и смотрит внимательно.

– Такое с тобой впервые?

– Да.

– Вина?

Я с трудом умудряюсь держать лицо, чтобы ответить.

– Я должен был ее спасти.

– Несмотря на то что сделал все возможное?

Мои глаза впиваются в ее, и непроницаемая маска трещит и рассыпается.

– Ребенок погиб, значит, я сделал не все возможное. Она была на моих руках.

Лариса смотрит в бумаги.

– Насколько мне известно, тебя придавило обрушенным куском.

– Что говорит лишь о том, что пошел по неверному пути.

Шариковая ручка скользит по странице и, мне кажется, я ощущаю это. Будто по барабанным перепонкам.

Пальцы рук начинают потеть, и я испытываю желание сломать чертову ручку. Попросить остановиться.

Это злость. Снова.

– Герман, послушай, твои мысли, это знакомое в моей практике состояние. Трагедия случается в нашей работе. И главное суметь понять, что есть вещи, которые предотвратить невозможно. Вы ребята проделали огромную работу в тот день.

– Огромную, – злой смех срывается с губ, в то время как внутри все горит тем самым пламенем.

– Так и есть. Даже в обычной рутине мы находим моменты, которые можно было исправить, но ведь не крутим это в голове как карусель. Это важно Герман.

– Я понимаю.

– Правда?

– Да. Но как отключить эту карусель не знаю.

– Поэтому ты пришел ко мне, – на ее губах играет улыбка. – Для этого дня достаточно эмоций. Твое время будет по понедельникам и пятницам в два часа. Устроит?

– Да.

– Если у тебя будет желание поговорить, ты можешь позвонить заранее, и я посмотрю, что могу для тебя сделать.

– А мой сон, выпишете мне что-нибудь.

– Конечно.

Она протягивает мне листок с назначением.

– Это не снотворное. Принимаю по таблетке два раза в день. Я все написала в рецепте.

– Спасибо.

Мы оба поднимаемся со своих мест, и Лариса подходит чуть ближе. Затем опускает руку на мое плечо в качестве поддержки.

– Ты не один, Герман. Это самое главное.

Кивнув, я выхожу и прихрамывая направляюсь к выходу.

Сев в такси, я называю водителю адрес. Но это далеко не мой дом.

Я хочу кое о чем еще раз подумать.

Глава 5

Место пожара до сих пор было ограждено желтой лентой, но рядом никого. Выгоревшие почти на восемьдесят процентов несколько этажей. На одном из которых я и застрял.

Перед глазами стояли картинки того дня. Было ощущение, что огонь жалит меня по новой, кусает спину и торопится поглотить. Вместе с этим ощущением боли и заживо плавящегося тела, страх пробирался под кожу. На моем теле достаточно ожогов, я знаю, что это за чувство. И сейчас оно было ярким. Но я сумел избавиться от этого наваждения.

Обошел по краю здание, дойдя до того самого окна, куда я так и не смог добраться.

Глаза стали сканировать остальные окна, менее поврежденные и мозг заработал в ином русле. Я начал видеть пути, которые сразу не распознал и чем больше думал об этом, тем сильнее начинал злиться.

Мне стоило увидеть все это сразу… Мне стоило просто посмотреть по сторонам.

Руки затряслись от гнева, бурлящего в крови.

Что, если бы пошел не я спасать ребенка? Что, если я не просто не спас, а виновный в этой гибели?

Телефон стал разрываться от входящего звонка, который я до этого и не слышал.

Вытащил и, заметив имя Милы, не решился поднять трубку. Не хочу говорить с ней в таком состоянии.

Отошел к лавочкам, которые располагаются прямо перед зданием, и сел, чтобы отдохнула нога, да и спина тоже. Сколько прошло времени с момента, как я выпал из реальности, без понятия. Даже не помню, во сколько я сюда приехал.

Вызвав такси, я поехал на этот раз домой, где меня встретила жена, стоило открыть дверь.

– Герман? – Мила выскочила в прихожую и потрясенно посмотрела на меня.

Оглядела так, будто была уверена, что со мной должно было что-то случиться.

– Господи, – бросилась на шею и сжала в своих руках. – Где ты был?

– Со мной все в порядке. Успокойся.

– Я надеюсь, – услышал, как она всхлипывает, и поцеловал в щеку, отодвигаясь.

Заглядываю в ее глаза и ощущаю вину.

– Я правда в порядке, не стоило так беспокоиться, Мил.

Ее мягкие руки, на которых виднеется не смытая краска после работы, берут мое лицо. А глаза смотрят с огромной любовью.

– Ты не можешь так со мной поступать, Герман. Прошу тебя, не делай так больше, – слезы в ее глазах отражают свет лампы, горящей в коридоре.

Карие глаза, кажутся песочными и потерянными.

– Не буду. Клянусь, – губами касаюсь ее губ. – Прости.

– Хорошо, – шепчет в ответ и тянет за собой.

Помогает снять куртку, потому что все еще холодно на улице в этом апреле.

– Голоден?

– Ужасно.

– Отлично. У меня уже готово мясо.

– А где, Оксанка? – замечаю тишину в квартире и оглядываюсь.

– У Лены. Отпросилась недавно.

– Которая одноклассница?

– Да.

– Ясно, – сажусь за обеденный стол и наблюдаю, как Мила суетится с поздним обедом. – Как на работе дела?

Спрашиваю, желая заполнить этот момент ее голосом.

Что в моей жене присутствует и не меркнет, так это ее тяга к живописи и искусству.

Если у нее день рождения или праздник, связанный с дарением подарков, то она постоянно просит одно и то же. Главное, чтобы это было вплотную с ее любимым делом взаимосвязано.

Ухожу в свои мысли. Слушаю ее веселый голос, но затем все сменяется неожиданным вопросом.

– Так где ты был?

– На работу съездил. Встретился с психологом.

Замолкаю, не знаю почему. Мила останавливается у стола с тарелкой в руках и внимательно смотрит, явно понимая, что я молчу не просто так.

– Прошу, поговори со мной, родной, – гладит мое плечо, и я решаю, что она должна понять меня.

– Я ездил на место пожара, – сдаюсь и тру ладонями лицо.

– Что? Господи… зачем?

Ее вопрос заставляет резко открыть глаза.

– Я… Ты не понимаешь. Я должен…

– Герман, я прошу тебя, не нужно себя винить. Не нужно…

– Мила, хватит, – перебиваю ее, встав из-за стола. – Не надо лезть… Ты не понимаешь, что я испытываю.

Смотрю на нее строгим взглядом, подбирая такой же тон. Я не хочу грубить жене, но если она не собирается меня слушать и слышать, то мы не будем и вовсе говорить на эту тему.

– Я понимаю, может быть не до конца, но Герман, тебе нужно прекратить истязать себя за то, в чем ты был не властен, – ее руки тянутся ко мне в попытке сгладить острые углы, но я уже не властен в своих мыслях.

– Твои слова и подтверждают, что ты ни черта не понимаешь, – ухожу из кухни с пропавшим аппетитом и скрываюсь в спальне.

Мила

Меня пригвождает к полу его отстраненность, злоба и что-то черное, что источала его аура, пока Герман стоял передо мной.

Тон голоса, что больно ранил каждым словом. Затем шаги через всю квартиру и громкий хлопок дверью.

Мой муж… сейчас мало походил на человека, которого я знала еще пару недель назад.

Но все что я могла сейчас сделать это оставить его в покое.

Как бы мне ни хотелось пойти и выслушать, обнять и просто быть рядом, этого не хотел он. И я не знала, как правильно справляться с этой его болью и виной, что засели в сердце моего Германа.

Но в одном я была уверена, сдаваться я не стану, как и ему не позволю.

Оставлять обед на столе я не стала. Поэтому убрала обратно.

Прошлась по квартире, тихо ступая на носочках практически. Посмотрела на часы, что показывали лишь три часа дня.

Дочь будет у подруги долго. Герман тоже нескоро выйдет и будет готов говорить со мной, поэтому я ухожу в небольшую комнату, которую оборудовала для своего творчества. Ставлю холст на специальную подставку. Любимые кисти уже ждут своего момента. Палитра. Валик. Краска.

В голове рождается небольшая буря. Я выхватываю из нее элементы и объединяю их в одно.

Убираю лишнее. Создаю дополнительные цвета. А когда понимаю, что это то самое. То чуткое и важное, что я ощущаю и хочу низвергнуть, то беру валик и заполняю полотно оттенком зеленого мха с примесью красного моря.

Это не однородная основа. Она бугрится от слоя краски. Идет наплывами и сплетается в темном танце. Убрав в сторону первый инструмент, я смотрю на черный цвет.

Раньше в своих работах я бы не допустила таких оттенков. Но сегодня я нуждалась в этой тьме.

Глаза вновь закрылись. А когда картинка повторилась, мои руки вновь принялись создавать образы на холсте.

Рисовать что-то, это особый транс. Особый вид слияния с болью или радостью, с любовью и страстью. Это выход всего, что ты желаешь донести и прожить полностью за раз, даже если при этом твоя рука нарисовала простую линию или же смешивая цвета, вышла обыкновенная клякса для других. Для тебя это будет иметь смысл и это самое главное.

Когда я заканчиваю, у меня кончаются силы, даже просто стоять на ногах и потому я ложусь на пол, оставив кисточку на столике, и смотрю вверх.

Картина под углом и многие линии образов искажены, но я вижу… Я все вижу.

Черное пламя на темнеющей траве предстает в образе человека. Оно тянет в свои объятия боли молодую женщину, перехватив обеими руками за талию, стоя за ее спиной. Сама она тоже словно испачкана сажей. Черные волосы развеваются на ветру и слегка подпалены.

Я ставлю точку в своих образах и мыслях, закрываю глаза и просто умиротворенная эмоционально, остаюсь на полу.

Мне кажется, успеваю задремать, потому что голос мужа, который зовет меня, разрываясь на весь дом, заставляет подскочить от испуга.

– Мила, – снова кричит он и я выбегаю сломя голову, всерьез испугавшись.

– Что? В чем дело, я рисовала, потом легла и, кажется, уснула, – мы сталкиваемся с ним в коридоре между моей мастерской и кухней.

Мой высокий муж выглядит сурово, его брови хмурые и тянутся к переносице, мне это не нравится.

– В чем дело? Ты издеваешься? Хочешь нас всех тут убить? – его слова приводят в полнейший ступор, снова все запутывая.

– Ты о чем? Что такое-то, объясни для начала, – не тушуюсь.

Он кивает и, схватив меня за предплечье, тянет на кухню, при этом забывая, что мне может быть больно, потому что это так и есть. И в данный момент я не об эмоциональной боли от нашего последнего разговора или даже тона его голоса сейчас. Он сдавливает мою руку очень сильно.

– Мне больно… больно, – кричу и вырываюсь, отскакивая в сторону, но Герман не реагирует на мои слова.

Мы уже на кухне и стоим напротив друг друга у варочной плиты.

– Ты знаешь статистику пожаров из-за невыключенных сразу электроприборов? – вопрос, который я слышу, приводит в состояние совершенного непонимания.

– Что?

Моя голова разрывается от хаоса, который он там учинил и продолжает это делать.

– Ты не выключила плиту, – тычет пальцем в сторону предмета раздора.

– Может быть, – соглашаюсь, кивая. – Иногда я забываю и…

– То есть тебя не волнует, что могло произойти? – голос мужа становится будто выше и упрямее.

– Послушай…

– Это ты послушай, Мила, черт возьми. Что с тобой такое? Это ответственность, Мила. Ты не можешь сказать в случае опасности «Я иногда забываю выключить долбанную плиту».

– Но так и было. Я просто забыла. Или вообще просто не докрутила ручку. Там что на шестерку стояло? Очень сомневаюсь.

– Какая разница? – выкрикивает он в очередной раз и позади, за моей спиной слышится детский всхлип.

Мы оба разворачиваемся и видим Оксану, которая слышала, видимо, всю эту ссору, смотрит на нас потерянная и напуганная.

– Солнышко, – подхожу к ней и обнимаю дочь, трясущимися руками. – Тише, милая. Все хорошо.

Мы ни разу не ругались с мужем так сильно, так громко и уж тем более на глазах Оксаны.

– Вы ругаетесь? – спрашивает она, смотря в мои глаза, запрокинув голову, но также крепко прижимаясь ко мне.

– Мы скорее… – поворачиваюсь к Герману, который снова стоит потерянный и не сводит глаз с нас обеих. – Мы просто громко обсуждали важность эксплуатации электроприборов.

– Как это? – шмыгая носиком, спрашивает она.

Хочу ответить, но он не позволяет мне это сделать, говоря сам.

– Твоя мама не выключила плиту, из-за чего мы все могли оказаться в опасности.

Никогда в жизни, столько укора и осуждения я в свой адрес не слышала в одном предложении.

– Правда? – дочка поворачивает голову от Германа и смотрит на меня, в то время как я чувствую и вину и что-то тягуче щемящее в груди от его слов и срыва в целом.

– Мамочка просто забыла, дорогая. Просто забыла, когда пошла встречать папу, проведя в ожидании его три часа, – не выдерживаю и пытаюсь уколоть в ответ той же иглой, но это не приносит никакого облегчения.

– Ничего страшного, мама, – она гладит меня по спине, продолжая обнимать. – Да, папа? Это ведь не страшно?

Когда я понимаю, что Герман не ответит, я вывожу Оксану из кухни и направляю нас в ее комнату.

– Пойдем-ка, займемся домашним заданием.

– Мне задали дописать цифры на листочках по математике, – в нетерпении дочь достает школьный рюкзак и вытаскивает книгу.

– Надо же. Этим и займемся значит.

Когда мы заканчиваем и выходим из детской, Герман сидит, как не в чем ни бывало на диване и смотрит телевизор.

На кухне чисто, но я понимаю, что он все же поел, судя по убранной в раковину грязной посуде.

Оксана ела еще в школе, перед дополнительными предметами, но я все равно зову ее, накрыв на нас двоих.

Пока мы едим с дочерью, к нам в гости входят приехавшие родители Германа, Инна, которая все-таки осталась на эти самые пару недель и на разговор между нами двумя не остается времени. А к ночи не остается уже желания.

Посреди сна меня будит снова кошмар мужа.

Несмотря ни на что я его успокаиваю. Обнимаю и жду, что он снова уснет.

Но Герман опрокидывает меня на спину и нависает.

От обиды, мои глаза тут же наполняются слезами.

– Сегодня я был неправ в выбранном тоне и словах. Я очень виноват, Мила. И прошу у тебя прощения.

– Мне было страшно и больно. И я не хочу, чтобы наша дочь участвовала в твоих срывах. Это неправильно.

– Клянусь, я буду говорить с тобой. Буду сдерживаться… Просто сейчас я вижу опасность кругом… Я переживаю за вас. Мила, я не со зла, клянусь, – упирается в мой лоб своим и его голос такой ломкий, что я не выдерживаю и обнимаю его сама.

– Ты можешь сомневаться в каждом, кто тебя окружает, но не во мне, родной. Я очень тебя люблю и готова быть рядом постоянно, даже если ты не вымолвишь ни слова.

– Знаю… Знаю, прости, – говорит, целуя губы, опускаясь к шее. – Я чертовски перед тобой виноват… И заглажу свою вину перед вами обеими.

– Меня не нужно подкупать ничем, – улыбаюсь, ощущая, как бретельки топа от пижамы сползают по плечам.

– Это не подкуп. Это попытка улучшить твое настроение, – бормочет, прикасаясь губами к моему телу.

– Тогда я сдаюсь в твою власть, – окунаюсь в омут страсти, веря, что мы все преодолеем вместе.

Глава 6

После того срыва мужа на кухне прошла уже неделя. Относительно спокойная.

Я терпеливо и с пониманием относилась к его снам. К тому, как он порой выпадал из реальности и сидел тихо с задумчивым лицом, кусая щеку изнутри. В то время как я рассказывала что-то, отвечая на его же вопрос.

Этот пожар, забрал его покой. Он забрал моего мужа, и я не знала, что с этим делать.

Я тревожилась. Обратилась онлайн к психологу. Рассказала все, в том числе свои тревоги на что получила ответ, что мне нужно быть внимательной и слушать его каждый раз, когда муж идет на контакт. Это предполагалось как начало сближения с Германом и поддержки.

Проблема была в том, что он мне ничего не говорил.

Отмахивался так, будто это уже в прошлом. Но также он дистанцировался, и это больше смахивало на замкнутость и отрешенность, а не подобие нормальности.

Радовало то, что он по-прежнему ходит к их штатному психологу. И я надеялась, что уже скоро мой муж снова вернется к нам рассудительным, спокойным… прежним.

Сегодня я задержалась на работе, потому что намечающаяся выставка юных художников требовала полного участия. Новые картины ребят, которые мы должны были закончить раньше, покрывались лаком. Раскладывались по стилям, чтобы не перемешивать их. В общем, я устала и мои ноги были распухшими, требуя отдыха.

Оксана уже была дома, Герман тоже, поэтому я зашла в кондитерский магазин за пирожными и булочками на завтрак для всей семьи.

Войдя в квартиру, я сразу поняла, что здесь что-то происходит. Что-то не очень нормальное, стоило заметить, что светильника из прихожей, который обычно стоит на тумбе нет, как и моего выпрямителя для волос, который я оставила этим утром тут, быстро поправляя волосы перед выходом.

Едва ли скинув туфли, я поспешила в гостиную, откуда доносились голоса и стуки, и застопорилась на пороге в нее.

– Герман, что ты делаешь?

Он сидел в центре, а вокруг него лежали электроприборы.

Дочери это казалось веселым, поэтому я обрадовалась, что не застала ее в слезах или испуге.

– О, привет, Мила, не слышал, как ты пришла, – он выглядел, как прежде. – Решил перепроверить вилки и провода. Согласись, что это нужно делать периодически? Неисправные приборы опасны.

– Конечно, – улыбка была натянутой, потому что я не хотела нервировать его и выдавать свое беспокойство. – Я с тобой согласна. Ты скоро заканчивать будешь? Я планирую вас пригласить на ужин через минут пятнадцать.

– Ага. Как раз освободишь кухню, я там немного поработаю.

– Хорошо.

– Мам, – позвала меня дочь, стоило мне повернуться и направиться в нашу спальню.

– М? Что зайка?

– А я крутила отверткой болтики. Папа разрешил.

– Здорово. Ты уроки уже сделала?

– А нам только литературное чтение задавали.

– И-и-и…

– Я его прочитала, а потом пришла к папе.

– Умница, – целую ее в макушку. – Я скоро буду.

Скрывшись за дверью, я постаралась сбросить с тела незаметную для других дрожь.

Я не знаю, почему эта картинка Германа меня так напугала и всполошила.

Он и раньше подкручивал приборы. Но перед этим на такие факты указывала я сама.

И я понимаю, что сейчас в нем присутствует страх, который невозможно вот так просто обуздать. Но я испугалась уже сама, и это не в первый раз. Именно поэтому я задерживаюсь еще на пятнадцать минут не в силах выйти за дверь и принимаю душ.

Но стоит мне выйти в спальню из ванной, я натыкаюсь на Германа.

Сердце пускается вскачь.

– Ты меня напугал, – кладу руку на грудь.

– Извини.

– Как твои дела? Что нового на работе?

– В порядке я, Мила.

Он проходит мимо меня и закрывается в ванной больше ни слова не сказав.

Не обращая внимания на этот момент, я разогреваю ужин, кормлю семью. Занимаюсь делами на кухне. Все это время муж ждет, пока я закончу с посудой, поэтому решаю завести разговор с ним.

– Помнишь, я говорила тебе о выставке в моей школе?

– М-гу.

– Мы почти к ней подготовились. Будет мини-аукцион, ну знаешь, чтобы детей поощрить. Я решила, что куплю одну картину и подарю своим родителям на годовщину. Но это символический подарок, поэтому нам все еще стоит подумать над тем, что купить от нас. Ты какие-нибудь варианты уже смотрел?

– М-гу…

Оборачиваюсь к мужу, который стоит у окна и смотрит прямо в сгущающиеся сумерки.

– Герман, – зову его, привлекая внимание.

– Ты уже закончила? – смотрит на меня и срывается к своим инструментам.

– Я не закончила. Но спросила, как проходят сеансы у психолога?

– Лариса говорит, что я иду на поправку. Мои сны ведь уже лучше.

– Так и есть, – соглашаюсь с тем, что кошмаров стало значительно меньше. – Значит, Лариса, – выделяю ненамеренно ее имя, потому что он всех своих коллег называет по имени и отчеству, – уверена в этом?

– Что за тон? – сразу реагирует муж.

– Что прости?

– Ты говорила с ехидством. Думаешь я псих?

Но только его реакция совершенно иная, будто он в мозгу просто-напросто перевернул мои слова и мысли в угодную ему сторону.

– Думаю, что стоит обратиться к другому специалисту.

– Зачем?

– Потому что кто-то другой может быть лучше, чем ваш штатный.

– У нас в команде профессионалы.

– Я не опровергаю твои слова, – говорю совершенно спокойно, в то время как он явно заводится. – Я говорю лишь о том, что…

– Знаешь, Мила, ты стала какой-то невыносимой в последнее время.

– А… Герман, я… Не верю, что ты только что это сказал. Невыносимой? Да мы с тобой почти не разговариваем.

– Поэтому и не разговариваем. Стоит открыть рот, тут же появляются претензии.

– Претензии? Ты вообще обо мне сейчас говоришь?

– Думаешь, я не видел, как ты смотрела на меня в гостиной?

– Как?

– Как на психа, – прикрикивает, и я тут же оглядываюсь на коридор, чтобы дочь не услышала и шикаю на него. – Ты меня даже понять не можешь. А я забочусь о вас обеих.

– Я принимаю твою заботу. Я просто не ожидала увидеть тебя среди всей техники из нашего дома, придя домой, только и всего.

– Ну да, ну да. И потому сразу же предложила другого психолога.

– Герман… – я даже не находила слов на его претензии, которые были совершенно нелепы, да и неожиданны.

Я просто не была способна сейчас защищаться обезоруженная.

– Я прогуляюсь перед сном. Ложись без меня, – на этом он ставит точку, и через пару минут дверь квартиры хлопает, оставляя меня в тишине и полном шоке.

Глава 7

Герман

Уже месяц.

Чертов месяц, а я будто в ловушке. И она не исчезает.

Я не могу находиться на работе, потому что там я не пожарный, а всего лишь инструктор по безопасности, черт побери. Меня не допускают к работе.

Я хочу найти покой дома, но и там ни черта хорошего.

Мила меня не слышит, поэтому я стараюсь от нее отгородиться, родители все жду от меня какого-то там чуда. Сестра названивает со своими «Ну как ты?».

Как я могу быть нормальным в этой обстановке. Единственное, что освобождает меня на долгий час от нервов это сеансы с Ларисой. Она не пилит, не ждет от меня ничего, она просто выполняет свою работу.

– Ты сегодня нервный. Что-то не так?

– Я хочу работать. Я чувствую, что готов. Как долго я буду чувствовать себя пациентом психиатрического отделения?

– Герман, ты не болен. Ты просто восстанавливаешься после пережитого. Это ПТСР. И я не буду рассказывать тебе, что это такое.

– Я знаю, что это.

– Отлично. Значит, ты должен понять, что месяц еще не закончился, как мы с тобой встречаемся в рамках консультаций. Для этого срока ты справляешься очень хорошо.

Встаю со своего места на диване и отхожу к окну, выглядывая на улицу через горизонтальные жалюзи.

– Я не понимаю, почему остальные думают будто я какой-то ненормальный, – задаю вопрос, не ожидая на самом деле ответа.

– Возможно, они просто тревожатся за тебя, – все же доносится голос психолога.

– Тревожатся, – усмехаюсь, сунув руки в карманы, сжимая пальцы в кулаки. – К черту такую тревожность. Проще оставить меня в покое.

– Герман, тебе нужно научиться доверяться семье.

Опять по новой.

– Я не хочу говорить с Милой, когда она пристает со своими вопросами, или с матерью, которая звонит каждый день.

– Ты им это говорил?

– Разумеется. Они не понимают меня. А если я и говорю им о проблеме, они не понимают. Задают еще больше вопросов, и я срываюсь. Потом я чувствую вину за свои действия и слова. Иду и извиняюсь. Я устал. Мне проще просто не говорить об этом. Или делать вид, что со мной все в порядке.

Позади слышатся короткие шаги, и женщина оказывается рядом со мной.

– Я понимаю. И это тяжело. Но наша с тобой работа в скором времени повлияет на восприятие заботы от близких.

– Надеюсь, что это и правда случится скоро.

Сеанс с психологом закончился в пять. Мы сдвинули встречи, чтобы это не отвлекало от моей основной работы. Поэтому я вышел на улицу и вдохнув майский воздух, решил заехать перекусить. Все равно Мила занята на своих выставках, Оксана поест у бабушки одной или же другой, смотря кто там, как договорится. Вряд ли кто-то ждет меня дома с тарелкой горячего супа.

– Черт, – выругался и пнул ногой камень.

Тяжело признаваться в том, что ты ищешь утешения не с женой, а в тишине желая быть подальше от нее.

Я признаю, что у нас стало все дерьмово. Мне кажется, что даже дочь сторонится меня. Правда в том, что я сейчас не способен быть ей хорошим отцом. Впрочем, хорошим мужем я тоже быть не могу.

У автомобиля стопорюсь, потому что вдалеке замечаю Ларису Анатольевну, которая кружит у своей машины, и подхожу.

– Все в порядке?

– Пока не знаю. Я собиралась идти к ребятам на смене, чтобы помогли. Она что-то не заводится.

– Надо Петра звать, он в этом лучше всех понимает.

– Хорошо.

Опускаю глаза на ее туфли и хмыкаю.

– Стой тут, я вернусь с ним.

Возвращаюсь с мужчиной и пока он возится с машиной Ларисы, стою с ними, если что отвезти ее домой, потому что парни на смене и не могут отступать от устава.

Благо все получается удачно и, проводив женщину, я сажусь в машину и вижу сообщения и звонки от Милы.

Как обычно: «Где ты?», «Что с тобой, Герман?», «Позвони», «Напиши».

Откидываюсь на спинку сиденья автомобиля и смотрю вдаль. Все внезапно становится таким тяжелым: дыхание, движение век, рук.

Я открываю смс и отвечаю ей, что все еще на работе, а сам уезжаю к небольшой закусочной. Покупаю там еды навынос и ем в машине на парковке.

Домой возвращаюсь к семи и застаю Милу в домашней одежде, дочь на диване в гостиной. И вроде бы все в норме, но я чувствую, что снова будет претензия.

Когда жена меня замечает, то ее взгляд останавливается на несколько секунд, прежде чем снова ускользает в сторону.

– Всем привет.

Целую дочку и хочу поцеловать Милу, но та встает с кресла, где сидела и уходит на кухню.

– Оксан, пойди к себе, солнышко, – просит ее, скрываясь за дверью.

Дочь быстро уходит, а я ступаю за женой.

Войдя на кухню, я закрываю дверь за собой и встаю сложа руки на груди.

Мила стоит перед окном, уперевшись руками на подоконник.

– Я хочу быть нужной тебе и важной, Герман. Я хочу быть женщиной, к которой ты придешь в первую очередь. Но, возможно, сделала что-то не так в самом начале. Ты согласен со мной?

– Мила, все так и есть, просто сейчас у меня сложный период.

– Я это понимаю. И я стараюсь быть терпеливой. Мы семья. Я давала тебе клятвы и обещания быть опорой в любой ситуации.

– Знаю.

– Хорошо. Ты можешь сказать, где ты был после работы?

– Приехал домой.

– Нет, Герман, – она поворачивается и смотрит с глубокой обидой мне в глаза. – После работы, которая закончилась в пять, ты уехал.

В этот момент я ощущаю себя в клетке. Ярость становится во главе всего.

– Ты что следишь за мной? Звонишь на работу, чтобы узнать, где я и что делаю? – мои слова сквозят полнейшей злостью.

– Ты не отвечал. Поэтому я позвонила в часть.

– Может, я был занят, – срываюсь на крик.

– Был… Но не работой.

– Какого хрена, ты это вытворяешь? Какая разница, где я был?

– Сегодня пятница, Герман, – ее губы дрожат. – Я ждала тебя, чтобы поехать на праздник моих родителей. Ты сказал, что договорился с коллегами. Уйдешь пораньше, и мы отправимся все вместе. Поэтому я тебя искала.

Глава 8

Мила

Я всегда бы хорошей женой. Хорошей матерью. Я уважала и имела в ответ уважение. А сегодня столкнулась с полным безразличием. И мне сложно осознать, что возможно это происходит гораздо дольше. Во мне борется женщина и жена, которая обещала своему мужу быть с ним в любом моменте его жизни.

Я терпела все эти его перепады психики, настроения, его боль в конце концов. Но сегодня, словно что-то надломилось от его отчужденности уже внутри меня.

Я ощутила себя врагом в его жизни, но чем заслужила это, понять просто не могла.

Эти его крики, слова, будто я чужая женщина… За этот месяц я и себя саму стала терять в нервотрепке между нами двумя. На самом деле, уже забылось, когда мы в последний раз улыбались искренне или говорили больше двух минут, не срываясь на крик или ссору.

Смотрю на него и вижу сожаление. Я вижу своего мужа, который не доводил меня до слез, который оберегал меня и любил так сильно, как только мог мужчина. Женщина внутри верит этим глазам, жена ликует его возвращению.

Сейчас передо мной стоял именно он. Но я знаю и то, что как только я моргну, он пропадет вновь, оставшись простым видением и я останусь наедине с кричащим и хватающим за руки в порыве гнева незнакомцем. Я больше не могу обманываться на его счет.

– Мила… – муж делает шаг ко мне, но я выставляю руку.

Эта дистанция хотя бы помогает мне оставаться в здравом рассудке.

– Не нужно. Прошу, давай просто поговорим, Герман. Стой на месте.

– Прости… родная моя, я клянусь… Я просто забыл… – мягкий голос льется на израненное его грубостью сердце, и я роняю слезы, тут же стираемые пальцами.

– Я знаю, что ты забыл. Я это знаю.

– Прости. Прошу, давай… – он делает вдох, насыщаясь какой-то идеей, пока не выдает ее, – завтра мы поедем к твоим родителям, устроим им ужин за свой счет. Подарим подарок. Только не плачь, умоляю, Мила.

– Герман, – из глаз снова текут слезы. – Отчасти я плачу из-за этого вечера, но… Я…

– Говори, ну же. Скажи, что ты хочешь и я все сделаю, клянусь…

Мой подбородок затрясся, от слов, которые я сейчас должна была произнести.

– Герман, я так не могу. Понимаешь? Чувствую, что не могу…

– Как так?

Он останавливается и, уперев руки по бокам бедер, ждет мой ответ.

– Этот месяц, он стал большим испытанием. И раньше у тебя бывали плохие дни, но в этот раз… Ты очень изменился и… я ловлю себя на мысли, что я боюсь тебя, – голос сипит от слез и сдавливающего горло кома. – И наша дочь…

– О чем ты? – его взгляд из сожалеющего, становится внезапно суровым. – Что наша дочь?

– Оксана тоже тебя боится. Твоя дочь тебя боится, Герман.

Шок на его лице так красноречив, что я уже сожалею о сказанном. Но я не лгала ему о нашем ребенке.

– Она меня боится? Что ты хочешь этим сказать? Что я какой-то монстр? – его руки взлетают вверх на эмоциях.

– Я сказала лишь то, что твоя дочь боится твоих срывов.

– Это ты? Ты ей наговорила?

– Наговорила? – его слова меня выводят из себя. – Ты что не замечаешь сам, что, когда ты дома, не разучился говорить спокойным голосом? Ты постоянно орешь на меня. И неужели ты не думал о том, что твоя дочь это услышит? Но гораздо проще вылить все это на меня, не так ли? Обвинить меня, чем признать свою ошибку. Герман… да что с тобой такое?

– Ты прекрасно знаешь, что со мной, Мила. Так сложно быть просто женой? А не капать на мозги?

Отшатываюсь, с трудом сдерживаясь и понимая, что, то решение, которое я приняла, самое верное для нас сейчас.

– Я тебя услышала.

Воздух проникает в легкие с трудом, но я все же говорю.

– Герман, нам нужно временно пожить отдельно.

Все! Сказала!

Пронзительный взгляд останавливается на моем лице, затем он быстро реагирует и приближается.

– Ты хочешь расстаться?

– На время.

Он напирает и мне становится неудобно быть зажатой между подоконником и мужем. Но я не даю ему повода, чтобы он видел мой страх.

Поэтому смотрю на него задрав голову и не отвожу взгляд.

– Ты что, мать твою, серьезно?

– Да. Это время на расстоянии, я хочу, чтобы ты занялся своим психологическим здоровьем. Тебе не становится лучше…

– А, ну ясно. Эти твои умозаключения, – отходит и задирает голову к потолку.

– Не мои. Все считают так же.

– Все? Ты что с кем-то это обсуждала?

– Твои родители, Инна. Все мы…

– Мила, – орет так внезапно и громко, что у меня в ушах звенит. – Ты что, не можешь остановиться когда нужно? Просто замолчать, – обхватывает мое лицо своими большими ладонями.

– Что ты творишь с собой и с нами? Неужели ты не видишь этого? – мои слеза скатываются к его большим пальцам, которые впиваются в кожу.

Он растирает соленые капли и упирается своим лбом в мой.

– Я не знаю, что происходит, родная… Прошу, – встает ближе, вплотную ко мне и пытается поцеловать.

– Нет… Нет, я не хочу… я не буду, – вырываю свое лицо из его хватки и не позволяю все свести к сексу. – Это не выход. Герман, я очень тебя люблю. И поэтому я за тебя беспокоюсь. Найди специалиста и прими нормальную помощь.

– Та, твою ж мать… – снова кричит и в этот момент его перебивает крик, пронзительный и тонкий крик нашей дочери.

Она стоит в открытых дверях и просто кричит.

– Господи, – подбегаю к ней и обнимаю Оксану, сама же смотрю на мужа, который не верит своим глазам, похоже. – Ты видишь это? – шепчу дрожащими губами, пока ребенок, обхватив меня, плачет, упираясь в мою грудь.

Герман стоит так какое-то время, затем срывается из квартиры и захлопывает дверь.

– Все хорошо, солнышко. Все хорошо, – веду дочь в ее комнату и остаюсь там с ней, пока она молчит и я молчу.

Когда она задаст свои вопросы, я отвечу на них.

Глава 9

Истерика дочери проходит, но мы по-прежнему сидим с ней на небольшом диванчике. У нее большая и светлая комната, которую мы обставили с огромной любовью и комфортом, когда она подросла.

– Мам, – она зовет меня очень тихим и все еще дрожащим после слез голосом.

– Что, моя девочка? – наматываю кончики ее волос на палец, упираясь носом в макушку.

– Почему папа стал таким?

Этот вопрос не стал неожиданным.

И я все думала, как ответить нашей восьмилетней дочери правду, которую она поймет правильно. Поймет, что человек не робот, не машина… Но иногда, что-то внутри все же ломается.

Я отодвигаюсь от нее немного и жду, когда Оксана посмотрит мне в глаза.

– Ты ведь знаешь, кем работает папа?

– Угу, он пожарный. Спасает людей.

– Все верно, – с улыбкой убираю пару выпавших локонов за уши, продолжая говорить. – Это очень сложная и ответственная работа. И порой… Не все пожары можно потушить сразу. И не всех можно спасти, родная.

– Правда?

– К сожалению. И когда такое случается, это… это тяжело. Иногда нужно время, чтобы пережить.

– Как папе?

– Да.

Она смотрит на меня, затем опускает голову и ссутулившись говорит:

– Я думала… он больше тебя не любит.

– Что ты… Папа… он просто запутался, и ему нужна помощь.

– А почему он кричит? Мне страшно, когда он возвращается домой…

Шепчет так, словно рассказывает мне секрет, а мое сердце только что разорвалось от боли. Он должен слышать это. Должен понимать, что творит с нами всеми. Во что превращает нашу жизнь. Упертый и невыносимый мужчина.

Надеюсь, что он поймет это.

А пока…

– Оксана, посмотри на меня, пожалуйста, – жду, когда она сделает то, что я прошу. – Папа не причинит тебе вреда. Запомни это. Но, если ты видишь, что он в плохом настроении, посиди в комнате, ладно? Просто пережди этот момент, солнышко.

– Ладно.

Я не верю, что прошу об этом своего ребенка. Но и ничего другого я не могу предложить. Герман должен съехать на время. Пусть занимается лечением, а потом мы будем пытаться все исправить. Пока что это просто невозможно, если он считает меня врагом.

Я снова обнимаю Оксану и закрываю глаза, стараясь успокоиться самой.

– Мам?

– М?

– А можно к бабуле?

– Сейчас?

– Пожалуйста, мам. Я очень-очень хочу, – вцепляется в меня и сильнее обнимает, что я почти задыхаюсь.

Ведь когда я открываю глаза, я замечаю в небольшом проеме не до конца запертой двери моего мужа.

«Смотри… и слышь то, что происходит с нами всеми», – твержу ему мысленно и надеюсь, что глазами он это прекрасно читает.

– Конечно, милая. Бабушка будет очень рада.

Она не вскакивает на ноги, как это обычно бывает, если я говорю, что мы едем в гости к моим родителям. Она не кричит "ура" и не смеется.

Дочка встает, отпустив меня, и идет к своему шкафу, чтобы вытащить рюкзак и собрать необходимые вещи.

– Я пока что пойду оденусь, ладно?

– Хорошо.

Закрыв за собой дверь, я ступаю мимо Германа в спальню, зная, что он пойдет за мной.

Дверь в нашу комнату, я так же закрываю.

Он молчит и наблюдает за моим перемещением по комнате.

Наблюдает за каждым шагом.

– Так и будешь молчать? – не выдерживаю, вылезая из домашней одежды.

– Что ты ей сказала?

– О чем?

– Обо мне.

– Я сказала, что ее отец не причинит ей боли. И кричит он не потому, что маму разлюбил. А потому что у ее папы сложная работа и ему нужна помощь. Вот что я сказала нашей дочери, которая рыдала полчаса после твоего ухода.

Внутри меня было так много злости. Так много невысказанного.

Я же молчала, принимая его боль. Принимая его поведение и настроение. Я молчала, потому что я жена человека, который спасает жизни и, может быть, на стрессе, после увиденного и случившегося. Господи, да он же чуть не умер, спасая ребенка.

Я молчала, потому что так принято. Потому что так заведено. Потому что никто не поймет жену, которая уйдет от мужа, у которого ПТСР.

Но когда мой ребенок боится собственного отца. Когда он плачет, я переступлю через эти установки, вопреки тому, что скажут эти самые люди.

– Ты будешь молчать?

– А что я должен говорить?

Замираю с кофтой в руках и смотрю на мужа.

– Мы едем к моим родителям на выходные. Пожалуйста, отнесись к моей просьбе серьезно, Герман.

– Ты о том, чтобы разойтись?

– Я не говорила этого. Я сказала, что нам лучше пока что… – внезапно я осознаю, что до него будто ничего не дошло. – Господи, ты что не понимаешь ничего?

– Мил, просто уезжай. Мы поговорим потом.

Киваю, закусывая щеку изнутри.

– Ладно, – поднимаю ладони. – Хорошо.

Больше не говорю с ним ни о чем.

Видимо, съехать придется нам с дочерью.

Захожу к ней в спальню и нахожу Оксану уже готовой.

– Поехали?

– Ага. Я все взяла.

– Я тоже, – показываю ей свою небольшую сумку, потому что у родителей полно наших вещей.

Когда мы уже обуваемся, к нам выходит Герман.

Оксана не поднимает на него глаз, будто провинившаяся.

– Я вас отвезу.

– Не стоит. Такси нас уже ждет. Отдыхай, – отвечаю ему и с по-настоящему тяжелым сердцем выхожу.

Я люблю своего мужа. Но если все останется на том же уровне, то эта любовь быстро умрет в попытке оправдать мужчину, который причиняет лишь боль.

Глава 10

Герман

Несмотря на то что Мила попросила их не отвозить самому, с чем я согласился. Все равно спускаюсь с моими девочками вниз.

Эта передышка всем нам пойдет на пользу.

Мы с женой перестали слышать друг друга. Только вот в этом замешана дочка, и я не думаю, что Мила ее настроила против. Никогда не думал. Я знаю, что я не в порядке, просто не понимал, насколько это серьезно.

Сложно взглянуть со стороны на себя. Но в глазах дочери я увидел все что мог.

Оплачиваю дорогу, передав деньги таксисту и обойдя машину, встаю напротив Милы и Оксаны.

Дочка смотрит в пол, и я чувствую себя куском дерьма.

Жена, скорее всего, интуитивно понимает, что мне нужна минутка, поэтому открывает дверь и двигается дальше по сидению.

Мне этот шаг дается тяжело, так как я испытываю вину. А людям порой тяжело исправлять сделанное неосознанно.

– Оксан, – зову ее, и она медленно поднимает голову.

Ее потерянный взгляд не тот, что я боялся увидеть.

Она грустная, но сейчас там нет страха. Только детская боль, причина которой – ее родной отец.

– Я очень виноват перед тобой и мамой. И мне жаль, что я так себя вел. Я прошу у тебя и мамы прощения, а еще обещаю все исправить, слышишь?

– Я испугалась, – неожиданно делится она со мной и этот момент доверия, становится каким-то особенным для меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.