Иван Любенко
Двойник с того света

Дочери Валерии посвящаю

Глава 1. Вынужденная поездка

«13 мая 1728 года в селе Верхний Услон Казанской губернии Александр Данилович Меншиков, облачённый в одежду простолюдина, собственными руками выкопал могилу супружнице – Дарьи Михайловне, умершей ещё третьего дня в селении Вязовые Горы во время следования в сибирский острог Берёзов. Верная спутница жизни второго человека в государстве плакала всю дорогу. Ослепнув от слёз, она занедужила и через несколько дней скончалась. Бывший генерал-губернатор Санкт-Петербурга, генералиссимус морских и сухопутных войск, сенатор, первый член Верховного тайного совета, президент Военной коллегии, князь Священной Римской империи и герцог Ижорский, князь Российской империи и герцог Козельский, а теперь лишённый имущества, сословия, орденов и чинов ссыльный Меншиков самолично прочёл погребальную молитву и гроб опустили. Вслед за отцом по горсти земли бросили две дочери и сын. Пятеро слуг, оставленных князю на выбор из десяти человек «мужеска и женска полу», споро работали лопатами, и вскоре появился могильный холмик. Вместо креста прикатили камень, найденный поблизости. Он и стал памятником женщине, посвятившей жизнь мужу и детям. Камнетёс выбил зубилом надпись: «Здесь погребено тело рабы Божией Дарьи».

Александр Данилович пережил жену всего на полтора года и принял кончину достойно. Он был похоронен рядом с Богородице-Рождественской церковью, срубленной им самим. Только храм этот сгорел 20 февраля 1764 года, а могилу «баловня безродного», «полудержавного властелина», «голиафа российской государственности», «старого травленого волка из Ораниенбаума» и «серого кардинала Екатерины I» следующей весною смыла река Сосьва, не оставив и следа от места погребения ближайшего сподвижника Петра Великого».

Клим Ардашев закрыл книгу и уставился в поднятое вверх вагонное окно¹. Поезд, вышедший из Санкт-Петербурга, подкатил ко второй станции Балтийской железной дороги² – Лигово. Одноэтажное деревянное здание вокзала, крытое железом, выглядело незатейливо, что вполне соответствовало четвёртому классу. Кондуктор объявил, что стоянка всего пятнадцать минут. Выходить из купе, толкаясь в проходах, не хотелось, и студент вновь продолжил чтение сборника документов и воспоминаний «С факелом и шпагой» времён дворцовых переворотов в России.

«Декабря 20 дня 1729 года, Санкт-Петербург. Тускло горела свеча, и её тень играла зловещими языками на потолке камеры³ Доимочной канцелярии. Статский советник⁴ Павел Петрович Некрячев – сорокапятилетний толстяк с бритым лицом и в сером парике – скрипел гусиным пером, заполняя допросный лист капитана лейб-гвардии Преображенского полка Степана Мартыновича Пырьева. Офицер носил тёмно-зелёный кафтан, красный камзол и белый шарф, обмотанный вокруг шеи. Чёрная валяная шляпа – треуголка – лежала на коленях. Ветры, зимняя стужа и летняя жара так выдубили кожу его лица, что военного можно было бы принять за крестьянина, если бы не завитые усы да бритый подбородок.

– Итак, господин капитан, начнём-с, – не глядя на собеседника, вымолвил чиновник. – Первый вопрос: когда вы начали сопровождать Меншикова и его семью в ссылку?

– Одиннадцатого сентября позалетошного года.

– Какие резолюции от Верховного тайного совета были вам дадены?

– В том-то и дело, что никаких. Мне пришлось самолично адресоваться к секретарю Степанову в видах получения оных. Я отписал ему девять вопросов, но на них получил лишь общие указания.

– Что значит «общие»?

– Велено было подвергать цензуре все письма светлейшего князя, не дозволять ему общаться с посторонними и решительно унимать любые его действия, устремленные супротив быстрого конвоирования.

– Сколько писем написал светлейший?

– Три. И все в один день – 12 сентября. Он просил прислать лекаря. У него кровь шла горлом. Вот мы и дожидались доктора Шульца в Березае, что под Торжком. Князь заранее выделил ему две сотни рублей⁵ на приезд. Меншиков просил дозволения остаться в избе до снега, чтобы потом по санным путям, а не по грязи в Сибирь добираться, но я отказал, хоть он и в жару был. Медик отвары ему давал от инфлюэнцы. Пришлось мастерить качалку и везти его между двумя лошадьми, как младенца в люльке, несмотря на дождь и ветер… Позади жена Дарья Михайловна с дочерями и сыном на телеге. Супружница рыдала да причитала, молилась бесконечно… Лошади в грязи тонули чуть ли не по пузо. Бывало, что две версты⁶ за час одолевали. В тот день на тракте мальпост⁷ застрял, кучер помощи просил, пришлось вытаскивать.

– Ещё были от него письма?

– Нет. Он сказал, что милости ничьей больше просить не будет, кроме как у Господа.

Статский советник положил перо и, глядя на капитана, спросил:

– Вы мзду с ссыльного брали?..»

Ардашев полез за портсигаром, но, вспомнив, что вагон второго класса был не для курящих, вздохнул и оглядел попутчиков. Таковых было трое: упитанный господин лет сорока, со щегольскими усами и бритым подбородком. Судя по золотой цепочке карманных часов и белоснежной сорочке со сменными манжетами и золотыми запонками – форменный капиталист. Одно только непонятно: почему он не выбрал синий вагон?⁸ Другое дело – его сосед лет двадцати пяти, худой и высокий. Его мундир, как и положено без погон, свидетельствовал о том, что он лесной кондуктор. Основная задача такого чиновника – составление протоколов на браконьеров и недопущение незаконной вырубки леса, а также на него ложатся обязанности помощника лесничего в случае отсутствия последнего. Одно хорошо – с утра до вечера на свежем воздухе…

Клим вдруг отвернулся к окну и закашлялся в платок. Его взгляд случайно выхватил безлесное плоскогорье Финского залива с редкими сосенками да берёзами.

Рядом с Климом сидел уже немолодой монах. Шевеля губами и смежив веки, он перебирал деревянные чётки, читая молитву. В вагоне было жарко, и даже свежий ветер, врывающийся в купе вместе с паровозной гарью, не спасал пассажиров от запаха немытого тела отшельника.

Локомотив задрожал на стрелках.

– Через пять минут станция Сергия, Сергиевская пустынь. Прошу приготовиться, – провещал кондуктор на весь вагон. – Стоянка четверть часа.

«Что Лигово, что Сергия – одного поля ягоды, с той лишь разницей, что вокзал здесь каменный, а не деревянный», – мысленно усмехнулся Ардашев, рассматривая станцию четвёртого класса.

Монахи, странствующие богомольцы, диаконы и миряне заполонили платформу. Дабы не смущать сию публику, Клим спрятался за тумбу с объявлениями и наконец закурил. Это была первая папироса за три часа. А всё дело в том, что усиленные занятия восточными языками, нерегулярное питание, нездоровый петербургский климат и подхваченная простуда привели к болезни лёгких. После сдачи экзаменов за третий курс и получения увольнительной кашель и лихорадка мучали студента целых две недели. Ничто не помогало: ни мятные лепёшки, ни чай с малиновым вареньем, ни капсулы «Гуйо», содержащие дёготь и разрекламированные во всех газетах. Пришлось пригласить доктора. Слава богу, им оказался ещё не наработавший практику молодой эскулап, бравший за визит всего три рубля.

Прослушав больного деревянной медицинской трубкой, он сел за стол и выписал сигнатуру. Затем без всякого спроса вынул из лежащей на столе чужой пачки «Скобелевских» папиросу, сладко затянулся и важно провещал:

– Ну-с, батенька, всё с вами ясно. Плеврит. Начальная стадия. Надобно бросить курить. Сможете? Силы воли хватит?

Ардашев пожал плечами:

– Не знаю. Сразу, конечно, не получится. Во всяком случае, попытаюсь.

– Попытайтесь, дорогуша. Хуже уж точно не будет. А у вас какие планы на будущее? В столице останетесь или думаете куда-то уехать на вакациях?

– В Ставрополь собираюсь, к родителям.

– А это где?

– На юге, врата Кавказа, – улыбнулся студент.

– И что же там за климат?

– Степь, жара, сумасшедший ветер, в городе пыль. Ни порядочной реки, ни моря, ни озера.

– А леса есть?

– Совсем немного.

– Хвойные?

– Нет, лиственные.

Медикус затушил в пепельнице папиросу и многозначительно изрёк:

– Вот что я вам скажу, голубчик. Если вы действительно хотите позаботиться о своём здоровье – поезжайте на две-три недели к морю, да так, чтобы хвойный лес был неподалёку. Сосны, ели, прогулки по побережью. От вашего плеврита и следа не останется. Уж вы мне поверьте.

Клим поднялся с кровати, подошёл к открытому окну и сказал грустно:

– Крым, к сожалению, мне не по карману.

– А я и не имел в виду Черноморское побережье. Там сейчас жарко. Вам оно не подойдёт. И в Ставрополь тоже не стоит спешить. Ораниенбаум – вот куда вам надо. Был я там пару раз. Городишко безуездный⁹, лежит на берегу Финского залива в устье реки Караста, в тридцати четырёх верстах грунтового и тридцати девяти вёрстах рельсового сообщения от Петербурга. До Кронштадта по морю восемь вёрст. Три с небольшим тысячи жителей. Возвышенное положение над морем, близость залива, деревянные домики необычной сельской архитектуры, сады и палисадники. Рай! Комнаты там недороги. В черте самого города очень много дач. Лучшие из них на вершине горы, худшие, но зато более дешёвые – на склоне и ближе к морю. Ну, это в зависимости от наполнения вашего кошелька. Только не вздумайте остановиться в гостинице. Я их все наперечёт знаю. Одна хуже другой: «Карс», «Россия», «Ливадия» – все на Большой улице. Они грязны и беспокойны. Хоть и подают там чай, кофе и простые кушанья, но готовят отвратно. А цены от одного рубля и выше. Но разве стоят они того? Несколько лет тому назад существовали весьма приличные гостиничные номера на вокзале. Мои друзья там селились. Но Министерство путей сообщения распорядилось их закрыть. Так что послушайте моего совета – снимите комнату. Много ли вам одному надо? Койка, шкап для одежды, стол, стул да кровать. Баня у самого вокзала. Из Ораниенбаума в Кронштадт ходят пароходы по девять раз в день. Билет от десяти до двадцати копеек. И красавец Петергоф всего в шести верстах. Погуляете по паркам, насладитесь дворцами, садовой скульптурой. – Доктор вздохнул и добавил: – Я бы тоже сейчас туда махнул с большим удовольствием. Да не могу. Жена вот-вот родит, а я ещё комнату новую не снял. Там, где мы живём сыро, плесень на стенах штукатурку ест. Ребёнок может заболеть…А вы, голубь молодой, скоро выздоровеете. Не сомневаюсь. Честь имею кланяться.

Проводив доктора, Клим наконец-то закурил. На этот раз он не получил обычного удовольствия от папиросы. То ли болезнь мешала насладиться душистым табаком, то ли слова эскулапа о вреде курения засели в мозгу. Он снял со шкапа стопку уже читанных петербургских газет и с удивлением обнаружил кучу объявлений о сдававшихся внаём комнатах и даже целых дачах в Ораниенбауме, которые он раньше не замечал. «За тридцать—сорок рублей можно снять неплохую комнату, а ещё за десять – столоваться трижды в день, – рассудил Ардашев. – Только всё равно придётся просить отца выслать как минимум рублей пятьдесят—семьдесят. Ведь у меня только две красненьких¹⁰ остались».

Надо признать, что снадобья, выписанные доктором, оказали своё благотворное влияние на молодой организм студента восточных языков Императорского Санкт-Петербургского университета. Молоко, отваренное с винными ягодами¹¹ и шалфеем, капли датского короля¹², компрессы и порошок из шпанских мушек, раздражающих лёгочные ткани, уже через неделю подняли больного на ноги.

Отец как будто на расстоянии почувствовал потребность сына в деньгах и выслал почтовый перевод на целых сто рублей. Теперь Ардашеву ничего не мешало выполнить рекомендацию доктора и двинуться к морю. А вот бросить курить как-то не получалось. Скорее всего, виной тому было уже поправившееся здоровье, а может, и нежелание полностью лишать себя вполне доступного удовольствия. Во всяком случае, Клим намеревался уменьшить количество выкуренных папирос до десяти штук в день. И пока это ему удавалось. Совершенно случайно он купил у букиниста книгу о перипетиях светлейшего князя Меншикова. В ней описывались его злоключения за последние два года жизни. Это приобретение было очень кстати, поскольку Ораниенбаум и был построен сподвижником Петра на месте захолустной финской мызы¹³ в сорок домов. Вот и отправился студент со станции Петербург в Ораниенбаум 24 июня 1891 года¹⁴, в понедельник.

Ардашев стоял на перроне и наблюдал за суетой людского муравейника. Пахло как обычно на любом российском вокзале: дёгтем, угольной пылью и керосином. Пассажиры спешили, толкались, старались поскорее забраться в вагоны. И даже степенные монахи со священниками не отличались благонравной неторопливостью. «Странные существа – люди. Всё боятся куда-то не успеть… Помнится, прочитал в какой-то газете, что, по подсчётам учёных, весь материал, из которого сделан человек, если купить его в лавочке, стоит 1 рубль 82 копейки. Всего-то-навсего! А сколько разговоров! Сколько у иных тщеславия и ложного самомнения!.. А тут рубль и восемьдесят две копейки. И всё! Даже обидно как-то. Знал бы об этом Александр Данилович Меншиков, разве стал бы он набивать свои сундуки драгоценностями, в том числе из государственной казны, общая ценность которых, в совокупности со вкладами в Амстердамском и Венецианском банках, почти равнялась годовому бюджету Российской империи в 1727 году?»

Поезд покатил дальше. Монах, слава Господу, покинул купе. За вагонным окном бежали дома, люди, повозки, и где-то далеко синяя гладь Финского залива соединялась с небом. Мелькали станции: Стрельна, Новый Петергоф, Старый Петергоф и, наконец, конечная станция Балтийской железной дороги Ораниенбаум.

Глава 2. Город

Клим, облачённый в синий костюм, жилетку, галстук и канотье с чёрной лентой, вышел на платформу с небольшим чемоданом и тростью. Двухэтажное каменное здание вокзала смотрелось как вельможный дворец, хотя и относилось ко второму классу. По перрону сновали артельщики в длинных белых фартуках. По краям стояли длинные лавочки. Внутри имелись отдельные помещения для первых трёх категорий пассажиров и два буфета, в одном из которых, судя по объявлению, бесплатно выдавались письменные принадлежности. Чуть поодаль расположился газетный киоск. Он-то и заинтересовал новоявленного вояжёра.

Купив «Кронштадтский вестник» с объявлениями Кронштадта, Петергофа и Ораниенбаума, Ардашев начал просматривать раздел о сдачи комнат. В глаза сразу бросилось предложение: «Комната в три окна отдаётся для холостых со столом и без оного. Недорого. Ораниенбаум, Еленинская, дом 14». «Пожалуй, подойдёт», – подумал Клим и, приобретя карту города и путеводитель, зашагал к Привокзальной площади, на которой был разбит сад и виднелась сцена летнего театра. Отсюда до пристани ходила конка, и тут же была извозчичья биржа.

Как обычно, ближе к вокзалу стояли дорогие экипажи, а чуть поодаль – те, что подешевле. Выбрав подходящую коляску, Клим назвал адрес. Кучер – бородатый мужик лет тридцати пяти, одетый в плисовую с позументами безрукавку, извозчичий цилиндр и высокие яловые сапоги, – принял у Ардашева чемодан и, расположив его на задке, обмотал верёвкой. Экипаж тронулся.

– Любезный, я здесь впервые, поэтому не молчи, а называй хотя бы улицы, по которым мы едем. Отблагодарю.

– Хорошо, барин. Сейчас мы свернули в Кронштадтский переулок. Проедем Вторую, а потом и Первую Нижнюю и окажемся на Дворцовом проспекте.

Несмотря на то что, кроме Великобритании¹⁵, Ардашев не видел других стран, Ораниенбаум, по его представлениям, был похож на европейский город. Чистые, мощённые булыжником улицы с высаженными вдоль тротуаров липами, дубами и ясенями. В их уже разросшихся кронах шумели птицы. Двух- и одноэтажные деревянные дома были построены с такими архитектурными изысками, что нельзя было найти два одинаковых. Кирпичных зданий на второстепенных улицах было немного, но это не относилось к Дворцовому проспекту, по обеим сторонам которого высились каменные особняки, доходившие до четырёх этажей. Телеграфные столбы шли по одной стороне проспекта, а телефонные – по другой. Клима удивило то, что керосиновые фонари стояли прямо на тротуарах, мешая прохожим.

На Дворцовом проспекте – главной городской артерии – царила суета: дрогали¹⁶, извозчики и частные экипажи двигались в двух направлениях. Вывески призывали купить «Колониальные товары», постричься у «Парижского куафёра г-на Бодена» и отведать свежих раков в трактире «Медведь».

– Сказывают, барин, раньше энтот проспект назывался Копорским трактом, а потом и Большой Городовой улицей. По ней и в церковь ходют, и на базар. Да хучь и нарекли её Большой, а сам наш Рамбов невелик. Раньше деды балакали, что ежели солдат на заставе при въезде в город чихнёт, то другой, что на выезде служит, желает ему доброго здравия, – рассмеявшись, выговорил извозчик.

– А почему Рамбов, а не Ораниенбаум? – удивился Клим.

– Дык пока энто заморское словечко выговоришь – язык сломаешь. Тутошние так и говорят – наш Рамбов.

– Название Ораниенбаум в переводе означает «померанцевое, или апельсиновое, дерево».

– Знамо дело, – улыбнулся возница и добавил: – Растение это на гербу нашем имеется… А энта улица прозывается Военной. Она короткая. По ней мы на вашу, барин, Еленинскую как раз и попадём.

Свернув направо и немного проехав, экипаж остановился у деревянного дома в новорусском стиле с мансардой и башенкой, заканчивающейся шпилем. По фасаду – три окна и каменная стена с входной дверью под нумером 14, а прямо над ней – круглое окошко, как иллюминатор.

– Вот мы и на месте, – соскочив с коляски, вымолвил кучер и принялся отвязывать чемодан.

Клим сунул извозчику двугривенный, и тот, пожелав доброго здравия, укатил.

Студент потянул за бронзовую цепочку, и тотчас зазвонил колокольчик. Послышались шаги, скрипнули петли, и в дверном проёме показалась упитанная бабка в платке, лет пятидесяти пяти, по виду купчиха. На её подбородке и у самых ушей колечками завивались волосы, которые впору было брить.

– Чего изволите, милостивый государь? – осведомилась она, даже не попытавшись выдавить улыбку.

Вынув из бокового кармана газету, Клим сказал:

– Прочёл вот здесь ваше объявление. Хотел бы снять комнату недели на три. Сдаёте?

– Сдаю. А со столом или без?

– Завтрак, обед и ужин. Но обед или ужин может быть не всегда, – выговорил Клим и закашлялся.

– Простите, сударь, у вас, случаем, не чахотка? – стальным голосовом вопросила она. – Я чахоточных не селю.

– Нет, Бог миловал.

– Ну тогда проходите, осмотрите комнату.

– Благодарю.

Клим миновал два помещения и, поднявшись следом за хозяйкой по скрипучей деревянной лестнице, оказался в мансарде с одним окном.

– Вот она, ваша обитель.

Ардашев огляделся и заметил растерянно:

– Простите, но тут всего одно окно, а не три, как указано в объявлении.

– Так я и писала, что одно, – не глядя на гостя, выговорила хозяйка.

– Помилуйте, сударыня, – разворачивая газету, запротестовал студент, – тут чёрным по белому: «Комната в три окна отдаётся для холостых со столом и без оного. Недорого. Ораниенбаум, Еленинская, дом 14». Изволите взглянуть?

– Я без очков. Они внизу остались, – сердито прорычала она. – Видать, газетчик напутал.

– Сколько вы хотите за эту мансарду за три недели?

– Тридцать пять.

– Со столом?

– Нет.

– Тогда я подыщу место получше.

– Хорошо. Пусть будет по-вашему, – согласилась хозяйка.

– Я бы хотел умыться с дороги и перекусить.

– Во дворе колодец. Плескайтесь сколько угодно. А пока будете мыться, я вам стол накрою. Хотите в беседке во дворе, а хотите здесь.

– Что ж, пожалуй, во дворе. Простите, вас как величать?

– Телешова я, Прасковья Никаноровна. Вдова. Муж давно помер. Купечествовал. Кроме меня, никого в доме нет.

– Ардашев Клим Пантелеевич.

– Служите где али по торговой линии?

– Студент.

– А к нам зачем пожаловали?

– На вакациях я. Вот хочу дворец князя Меншикова посмотреть и отдохнуть после экзаменов.

– А вы, часом, не на доктора учитесь? А то у меня тут что-то колит. – Она ткнула себя кулаком куда-то под правое ребро.

– К сожалению, ничем помочь не могу. Я учу восточные языки.

– А! Жалко…

– Простите, но я хотел бы переодеться.

– Да-да, это, конечно… Но… деньги пожалуйте вперёд.

Клим вынул портмоне, отсчитал тридцать пять рублей и протянул хозяйке:

– Извольте.

– Ага. Ну я пошла. А вы тогда к колодцу спускайтесь, что у беседки. Мыло, полотенце и тёплая вода там будут. И какой-никакой обед я состряпаю… простите, уже забыла, как вас величать…

– Клим Пантелеевич.

– Теперь запомню. Вы тогда вид приготовьте. Я дворнику отдам для регистрации. А то на меня штраф в участке выпишут.

Ардашев протянул паспорт:

– Пожалуйста.

– Я вам запасной ключ от калитки дам.

– Да, хорошо бы. Не придётся лишний раз вас беспокоить.

Дождавшись, когда хозяйка, чем-то напоминавшая ступу, скроется за дверью, Клим принялся развешивать в шкапу одежду. Разложив всё по местам, он поискал глазами прикроватную тумбочку, но её не оказалось. Судя по всему, эту роль выполняла табуретка. На неё легли книга, путеводитель и газета. Слава богу, на столе была бронзовая пепельница с крышкой. Ардашев отворил окно. Морской ветер наполнил комнату свежестью. Закурив, он отметил мысленно, что это всего четвёртая папироса, хотя солнце уже миновало полуденную отметку.

Приведя себя в порядок и отведав гречневой каши с говядиной, Ардашев выпил чаю и отправился гулять, держа в левой руке путеводитель, а в правой – трость. «Что может быть лучше беззаботного променада в незнакомом городе?» – мысленно проговорил молодой человек и, поправив канотье, зашагал в сторону театра, промелькнувшего недалеко от вокзала. «Перво-наперво надобно афишку купить и ознакомиться с репертуаром. От него и буду планировать своё времяпрепровождение», – решил вояжёр.

Глава 3. Случайное знакомство

Добравшись до Дворцового проспекта, Клим понял, что ему предстояло преодолеть ещё версты три. Утешало то, что на Николаевской набережной можно было отдохнуть на скамейке и полистать «Путеводитель по Ораниенбауму». Да и вид на Финский залив был необычайно красив.

Пройдя городские купальни, Ардашев добрался до устья реки Карасты и пристаней. Одна принадлежала кронштадтскому купцу Сидорову, а другая – «Ораниенбаумскому пароходному обществу». Между морскими перевозчиками шла конкурентная борьба. И дела Сидорова, имевшего лишь колесный пароход «Николай» и два паровых буксира для грузовых барж, ухудшались с каждым днём. Об этом свидетельствовало совсем небольшое количество пассажиров у сходней «Николая». Из «Путеводителя по Ораниенбауму» следовало, что «Ораниенбаумское пароходное общество» продавало билеты до Кронштадта вдвое дешевле.

Отсюда до театра было уже совсем недалеко. Купленная афишка рассказывала о большой популярности служителей Мельпомены у местного дачного общества. Чего тут только не ставили! Спектакли «Френолог и физиономист», «Гувернёр», «Свои собаки грызутся», «Шутники», водевили «Любовные проказы», «Средство выгонять волокит», «Выдал дочку замуж», «Путешественник и путешественница»… Давали даже увеселительный вечер «Праздник на Олимпе» с эквилибристско-фейерверочным представлением.

Неожиданно Клим услышал людские голоса. Они нарастали. На главной аллее сада показалась толпа возбуждённых людей – мужчин и женщин. Они что-то возмущённо обсуждали, но, дойдя до небольшой площадки, остановились. Один из них, худощавый юноша с лицом желтушного цвета, забравшись на лавочку, провещал:

– Капиталистам нет дела до нужд простого народа. Им всё равно, голодные мы или нет. Я точно знаю, что новый хозяин суконной фабрики собирается её закрыть и на месте наших цехов построить лесопильный завод. Нас всех уволят!

– А что ты предлагаешь? – спросил кто-то из толпы пьяным голосом.

– Забастовку! С завтрашнего дня мы не должны выходить на работу. Останемся дома.

– А детей чем кормить? – вопросила какая-то тётка. – Ты подумал об этом? Так хоть какие-то деньги получим. А с твоей забастовкой мы точно по миру пойдём!

– Нет! Нет! И нет! – горланил выступающий. – Забастовка поможет нам добиться всех положенных выплат при увольнении. Мне говорили, что новый хозяин фабрики – грек Папасов – ещё тот мироед! Он в Казани так замучил рабочих на кожевенном заводе, что они пошли жаловаться тамошнему губернатору. А тот вызвал солдат, и рабочих высекли шомполами.

– Это неправда! – возмутилась слегка полная барышня лет двадцати двух. Её рыжие кудри развевались на ветру, а россыпь веснушек, покрывавшая курносый нос, и ямочки на щеках придавали ей легкомысленный вид. Но всё исправляли круглые очки, добавлявшие серьёзности. – В Казани рабочие фабрик Папасова обеспечены жильём, для них построена больница, школа и скоро появится народный театр. Никто не собирается закрывать вашу суконную фабрику. Трудитесь на здоровье! Кормите свои семьи! Господина Папасова не интересует ни продажа, ни обработка леса. Наоборот! Он собирается завести в цеха новые американские станки. Ни один рабочий не будет уволен! Если фабрика начнёт давать прибыль, у вас вырастет заработок. Неужели это не понятно?

– А ты откуда знаешь? Откуда ты взялась такая разодетая?

– Смотрите-ка, робяты, у этой фифы часы золотые на поясе! Нам и за год на такие не накопить!

– Кто знает эту лахудру? – вопросила работница в косынке.

– Это же папасовская дочь! – вскричал выступающий. – Я видел, как она с отцом по фабричному двору шлялась.

– Её специально подослали, чтобы лица наши запомнить, а потом жандармам донести! – завопил кто-то. – Мразь рыжая!

– Гнать её надо отсюда поганой тряпкой!

– У! Харя конопатая!

– А вот зададим ей феферу! – истошно голосила всё та же пьяная баба.

– Держи её!

– Сейчас тебе мало не покажется, барское отродье! – прорычал едва стоящий на ногах мужик и, сжав кулаки, бросился к девушке.

Неожиданно для самого себя Клим влетел в толпу и, рассекая человеческие тела, точно ледокол льдины, оказался рядом с барышней в тот момент, когда пьянчуга занёс над ней кулак. Студент двинул дебошира ручкой трости в челюсть с такой силой, что раздался хруст сломанной кости и нападавший повалился на землю. Толпа расступилась, освободив проход.

– Бежим! – крикнул Ардашев и, схватив незнакомку за руку, потащил за собой. Приподнимая свободной рукой длинное платье, девушка послушно изображала бег, да и то недолго. Её дыхание сбилось, и она перешла на шаг.

Погони не было. Клим остановился.

– Ой, – выговорила незнакомка, оглядывая себя. – Я, кажется, сумочку потеряла.

– Стойте здесь, – велел студент и побежал обратно.

– Куда же вы? Бог с ней! Вернитесь, пожалуйста! – жалобно проголосила барышня, вытирая рукой испарину, выступившую на лбу.

Ардашев появился через полминуты. В левой руке он держал дамскую сумочку и слегка помятый путеводитель. Он шагал важно, выкидывая вперёд трость, будто ничего не случилось. Правда, канотье слегка съехало набекрень, и это рассмешило девушку, но она сдержала улыбку.

– Прошу, – серьёзно выговорил Клим и протянул незнакомке потерянную вещь.

– Благодарю. А у вас шляпа съехала, – уже с улыбкой проговорило рыжее создание.

– Простите, – слегка кашлянув, извинился студент, поправив головной убор.

– А как же вам удалось забрать сумочку? Они же могли разорвать вас на части?

Ардашев пожал плечами и ответил:

– Сумочка и путеводитель валялись на траве. Я молча подошёл и поднял их. Одни рабочие были заняты осмотром того негодяя, который хотел на вас напасть, а другие уже разошлись. Так что никакого геройства с моей стороны не было.

– Не скажите! – возмутилась девушка.

– Давайте я провожу вас до дома, – предложил студент. – Вам не следует ходить по саду одной. Здесь неспокойно.

– Да, я была бы вам очень признательна.

– А вы не знаете, где тут выход?

– Пройдём по этой аллее и свернём направо, к дороге. А вы, что же, недавно в Ораниенбауме? – осведомилась она.

– Только сегодня приехал. Как видите, обзавёлся путеводителем, а вот театральную афишку потерял. Но не беда, куплю новую… Позвольте представиться – Клим Ардашев.

– А я Ксения Папасова. Дочь того самого эксплуататора трудового народа, – вздохнула она.

– Вы из Казани?

– Да, приехали недавно. Папа купил тут фабрику и дачу.

Пара вышла к дороге. Завидев свободную коляску, студент махнул тростью и спросил:

– Какой у вас адрес?

– Еленинская 2.

– Неужели?

– А что в этом удивительного?

– Нет, ничего, – опустил глаза Клим. – Интересное название у вашей улицы.

– Обычное, – слегка скривила губы она.

До двухэтажной деревянной дачи, выстроенной в древнерусском стиле из круглого бруса, ехали недолго. Здание поражало изысканной красотой и деталями внешней отделки. Из-за забора виднелись крыши других, но уже одноэтажных построек.

– Вот мы и на месте, – объявила барышня.

Клим помог спутнице сойти и проводил до калитки.

– Позвольте ещё раз поблагодарить вас, – пролепетала она.

– Не стоит. Берегите себя, Ксения Ивановна, – улыбнулся Клим и, запрыгнув в коляску, велел вознице трогать.

Экипаж застучал колёсами по булыжной мостовой и вскоре скрылся из вида. Девушка смотрела ему вслед и вдруг тихо вымолвила:

– А откуда ему известно моё отчество?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Окна в российских вагонах того времени открывались вверх, как в домах Англии и США. (Здесь и далее примеч. авт.)

Вернуться

2

Балтийская железная дорога проходила по Петербургской (221 верста) и Эстляндской губерниям, связывала Петербург и Николаевскую железную дорогу с эстляндскими портами Ревелем и Балтийским Портом и была разделена на пять участков общей протяжённостью 458 вёрст (488,59 км), из которых 221 верста шла по Петербургской губернии. На 1888 год подвижной состав состоял из 125 паровозов (в том числе танковых – 6, товаро-пассажирских – 35; пассажирских – 82). Количество вагонов: пассажирских – 315 (в том числе багажных – 16, конно-железных – 2, дилижансов – 8), товарных – 2454 (в том числе вагонов-ледников – 3, открытых товарных – 110, платформ – 529) и 3 спальных финляндских вагона. На всём протяжении дороги насчитывалось 516 железнодорожных переездов.

Вернуться

3

Так назывался тогда служебный кабинет.

Вернуться

4

Статский советник – гражданский чин V класса в Табели о рангах. Обращение – «ваше высокородие». Ранее соответствовал чину военного бригадира и капитан-командора флота, занимая промежуточное положение между званием полковника и генерал-майора. После их упразднения в 1796 году чин статского советника военной аналогии не имел. Сроки выслуги для получения следующих гражданских чинов, согласно Табеля о рангах на 1891 год: из XIV в XII класс, из XII в X, из X в IX и из IX в VIII – по три года, а затем из VIII (коллежского асессора) в следующие до V класса включительно – по четыре года. Удостоившемуся именного высочайшего соизволения убавлялся один год из установленных сроков. Для производства в чины выше статского советника никакого срока не полагалось, и пожалование в таковые зависело единственно от высочайшего соизволения.

Вернуться

5

Рабочий на заводе в 1727 году получал 18 рублей в год, а армейский полковник – 300.

Вернуться

6

Верста – 500 саженей, или 1500 аршин, в метрической системе это 1066,8 м.

Вернуться

7

Мальпост – почтовая карета, перевозившая почту и пассажиров до появления железных дорог.

Вернуться

8

В этот период вагоны, принадлежащие Министерству путей сообщения с 1879 года, окрашивались согласно классам: первый – синий, второй – жёлтый (иногда золотистый или светло-коричневый), третий – зелёный, четвёртый – серый.

Вернуться

9

Безуездный город не являлся административным центром уезда, но управлялся согласно городовому положению. Жители имели привилегии, распространявшиеся на всё население города.

Вернуться

10

Бумажные деньги часто именовались по расцветке: серенькая – 200 рублей, радужная – 100 рублей, беленькая – 25 рублей, красненькая – 10 рублей, синенькая (синюха) – 5 рублей, зелёненькая – три рубля, жёлтенькая (канарейка) – 1 рубль.

Вернуться

11

Винные ягоды – любые лесные ягоды, которые могут использоваться для приготовления спиртосодержащих напитков (малина, вишня, голубика и т. д.). Винными ягодами также называли инжир.

Вернуться

12

Капли датского короля – смесь нашатырно-анисовых капель, лакричного экстракта и укропной воды. Используется как средство от кашля.

Вернуться

13

Мыза – хутор или небольшая деревушка в Санкт-Петербургской губернии, Прибалтике или Финляндии.

Вернуться

14

Все даты в романе приводятся по старому стилю.

Вернуться

15

О приключениях и расследованиях Клима Ардашева в Англии читайте в романе «Убийство под Темзой».

Вернуться

16

Дрогаль – ломовой (перевозящий грузы) извозчик.

Вернуться