# Лагерь «Тасмания»

Михаил Андреев

Лето 2000-х. Лагерь «Тасмания» – это отдельная вселенная со своими законами, войнами панков и реперов, первой влюблённостью у костра и страшными легендами, в которые верят только по ночам.

Для Максима это шанс наконец-то почувствовать себя своим. Для Сани из детдома – редкий глоток свободы и попытка скрыть одиночество за маской крутого панка. Для тихого Мишки – испытание на прочность.

Когда по лагерю поползли слухи о Пиковой Даме, а дети начали пропадать, их троица оказалась в эпицентре. Чтобы спасти друзей, им придётся столкнуться не с призраком, а с собственными страхами, несправедливостью и правдой о том, откуда на самом деле берутся монстры.

Ностальгическая повесть о самом важном лете в жизни, где смешались запах сосен, звук дискотеки нулевых, щемящее чувство первой любви и страшный ритуал вызова Пиковой Дамы.

# Михаил Андреев. Лагерь "Тасмания"


– Максим Ивашин. Тринадцать лет. – ответил я на вопрос вожатого о том, кто я такой. Вожатый этот рослый, головы на три выше меня, с вытянутым, к низу слегка вздутым и прыщавым лицом, в квадратных очках, с большими карими недовольными глазами. Ему лет восемнадцать и в моих глазах он представляется недосягаемой вышиной. Такой здоровенный, он, наверное, уже многое знает о жизни, хотя и не выглядит особо крутым.

– Тебе в девятый корпус. Пошли, а то заблудишься. – произнёс он, хмыкая носом.

Я обернулся и увидел опущенный красно-белый шлагбаум, за которыми стоят родители и машут мне руками на прощанье. Позади них припаркован наш старенький синий «Форд».

Напоследок я взглянул на эту картину, запечатлел её в своей памяти.

– Пойдем. Я из-за тебя не собираюсь обед пропускать. – недовольно вякнул вожатый. Я прихватил свою спортивную сумку, пошёл рядом с ним, украдкой его осматривая. Он носит кожаные сланцы на носки и джинсовые бриджи. На теле жёлтая футболка, сзади которой красными буквами написано: «Детский лагерь Тасмания». Спереди на его футболке болтается бейджик, на котором напечатано чёрным по белому: «Александр Владимирович Сидоров. Вожатый. 9 корпус».

Мы пошли по тропинке, по обе стороны которой раскинулись кусты можжевельника. Сверху, среди ветвей, на которых поют птицы, пробиваются тёплые солнечные лучи.

Вожатый старается не смотреть на меня. Он глядит прямо перед собой, словно какой-то молчаливый герой. Но я замечаю, как он косится левым глазом. Должно быть, мой настырный взгляд его смущает – думаю я. Тогда он подтверждает мою догадку, хлюпая носом, хмуря брови и подтягивая очки ближе к переносице.

Мы прошли затенённые ветвями кусты, и оказались на зелёной поляне. За ней видны двухэтажные коробки, которые украшают окантованные в бордюр участки газона. От бордюров идут асфальтные дорожки, ведущие к площадке, где натянута волейбольная сетка.

– Это жилые корпусы. – пояснил вожатый, кивая в сторону двухэтажных зданий.

Я пригляделся. Там, где заканчиваются асфальтные дорожки, начинаются пыльные тропинки, из поверхности которых торчат мощные корни деревьев. Эта паутина тропинок соединяет девять зданий, на фасаде каждого из которых висит окрашенная в синий алюминиевая табличка с цифрой корпуса. Чуть дальше от корпусов, ближе к лесу, видна круглая деревянная веранда, разноцветная крыша которой совсем облезла. На лавке внутри неё сидят два мальчугана, весело машущих ногами.

С вожатым мы дошли до девятого корпуса. Он распахнул входную дверь и зашёл внутрь. Дверная пружина скрипнула, растягиваясь, и тут же сжалась. Я едва успел сообразить и прошмыгнул внутрь. Дверь громко захлопнулась за моей спиной.

В глаза мне бросились обшарпанные стены коридора, оборванные обои и кое-где отвалившиеся куски штукатурки. По обе стороны коридора стоят деревянные двери, подобные входной, на которых мелом нарисованы номера комнат.

Поднявшись на второй этаж, мы прошли до комнаты под номером двести семнадцать. Здесь вожатый остановил меня.

Я огляделся. Похожий коридор, как и на первом этаже, но жилые комнаты здесь по левой стороне, а по правой – многолетние мутные окна в полусгнивших рамах, на которых кое-где ещё осталась потрескавшаяся советская краска.

По полу бегают мальчишки примерно одного со мной возраста. Странное дело – я заметил, что у одного из них подведён тушью левый глаз. Другой носит нечто на манер ирокеза, но у него слишком короткие волосы и поэтому гребень завалился набок и почти полностью распушился. Ещё один мальчуган, который помладше, щеголяет в одних только чёрных колготках и едва успевает за мальчиками постарше.

Мы зашли в комнату. Вожатый пальцем указал мне на койку у окна. Кроме неё здесь ещё две койки – у окна с другого края и у выхода.

– Ну всё, мелюзга. Дальше сам, – бросил вожатый, выходя за дверь. Через минуту в окно я увидел, как он покидает корпус, идёт к дощатому домику, что ближе к лесу и который, судя по виду, пережил не один десяток лагерных смен. На его фасаде, чуть выше окна, висит красный флаг с вышитыми на нём буквами: «База вожатых».

«Это мой новый дом на следующие несколько недель. Надо привыкать». – я огляделся в комнате и смирился с потерей домашнего уюта. Две другие кровати пусты, но хорошо застелены. У каждой кровати по тумбочке, на полках которых приклеены выцветшие наклейки гоночных автомобилей – вкладыши жвачки «Турбо». У стены стоит большой деревянный шкаф с латунными ручками. Открыв его, я увидел на одной из полок спортивную сумку.

«Значит, кто-то ещё заселился», – понял я, разложил свою сумку и убрал её на свободную полку. Мыльно-рыльные – в тумбочку, к ним же пачку «сосучек» и трусы-боксеры. В шкаф, на свою полку я положил колготки, которые мама заставила меня взять с собой, запасные джинсы, пять футболок и пару кофт.

Позади я услышал протяжный вой. Я дёрнулся, глянул в сторону входа и тут же выдохнул. На пороге стоит мальчуган моего возраста со светло-русыми волосами, которые и цветом, и толщиной напоминают распушившееся сено. Он носит коричневую безрукавку, на которой изображён чёрный тигр. На шее – расписные бусы, в центре которых висит металлический круг, на котором выведен знак «Ом». На ногах у него чёрные широкие бриджи и сандалии.

– Привет. – сказал я, разглядывая его. Парень тоже не постеснялся оглядеть меня с головы до ног и тихо ответил:

– Привет.

– Меня Максим зовут. А тебя?

– Меня Мишка.

Мы пожали друг другу руки. Снова провыли дверные петли. Мы повернулись к двери и увидели паренька чуть выше и старше нас. Тёмно-русые волосы коротко подстрижены спереди, ёжиком, а на спину ему спадает хвост, который начинается от мохнатой макушки. Он носит чёрную футболку, на которой красными буквами написано: «КиШ». У него смуглая кожа, чуть выше правого виска видны две круглые проплешины. На ногах у него штаны с тремя белыми полосками, поверх левого кармана которых висит металлическая цепочка.

– Здорова, панки! – крикнул парень, показал «козу» и высунул язык.

– Привет. – в один голос ответили мы с Мишкой.

– Я Саня. А вы кто?

Мы представились и пожали ему руку.

– Вы кого слушаете? Музыку какую? – продолжил Саня.

– Ну… – сказал я, пытаясь вспомнить хоть одну группу.

– Всё из «мост вантеда». Крутая игра! – ответил Мишка.

– Крутая. Только музыка там не панковская. – сказал Саня, сложив руки на груди. Он немного насторожился, потом растерялся, не зная, проявить ли ему агрессию или стать наставником юных панков. Он выбрал второе.

– Король и шут, Грин дей, Блинк, Гроб. Вот по типу такого вы должны слушать. Вы же в корпус панков заехали!

– В корпус панков? – удивился я.

– Ну конечно! Тут каждый корпус представляет свою культуру. Есть готы, реперы, эмо, панки, металлисты. Если встретите пацанов из других корпусов, так сразу бейте! Все, кто не панки – враги!

– Но мои папа и мама не панки… – погрустнел Мишка.

– И мои. – поддержал я.

Саня тяжело вздохнул, почесал лоб и ответил:

– Я вам это объясняю только потому, что вы ещё мелюзга. Мне уже четырнадцать, я тут почти что самый старший! Запомните раз и навсегда – родаки вне темы. Взрослые ваще мало что понимают. Вечно делают свои скучные дела и заставляют нас делать то же самое. Но мы их не должны слушать! Мы панки! Нам плевать на всё!

– Ну… значит мы панки.

– Получается так. – сказал Мишка, поглядывая на меня.

Мы замолчали. Саня растерялся, как и мы. Наше молчание развеял очередной скрип петель. Я повернулся, ожидая встретить очередного гостя.

Однако в проёме никого не оказалось. Дверь оставалась полураскрытой, строго на том же месте, на каком она и была после входа в комнату Сани. Мы переглянулись.

– Ветер, наверное… – неуверенно произнёс Саня и быстро сменил тему. – Завтра будет дискотека, пойдете?

– Ого, да! – обрадовался я. На лице Мишки появились сомнения.

– Не знаю. – тихо ответил он.

– Ну ладно, решайте. – равнодушно сказал Саня и вышел из комнаты.

Я глянул на Мишку с удивлением. Он уселся на свою кровать и достал кнопочный «сименс».

– Ну ты чего?! Пойдем! – я попытался его расшевелить. – Ведь для этого лагерь и существует!

– А я и не хотел сюда. – сказал Мишка и лёг на кровать. – Я бы лучше в компьютер играл. Знал бы ты, как я гоняю в «нфэске»!

Он обречённо вздохнул и повернулся к стене.

– Ну ты чего?! – настырно повторял я ему, толкая его в спину, пока он не сдался. Я привёл ему один единственный аргумент: «Если ты познакомишься со всеми, то время пролетит быстрее».

Первый день оказался суматошным и пролетел незаметно. Саня явился только к десяти часам, к самому отбою. Вожатые проверили нашу комнату в одиннадцать, на час позже, ибо сегодня первый день и всем нужно время разложиться. Мы быстро уснули.

На следующий день мы пошли на завтрак. Была манная каша, от каждой ложки которой я давился и хотел выплюнуть всё обратно. Потом нам дали по яблоку, по три маленькие жёлтые аскорбинки, а после нас завели в отдельную комнату, где каждого угостили кислородным коктейлем.

Днём были лагерные мероприятия, от которых я и Мишка настырно уворачивались, но, в конце концов, когда вожатый обнаружил нас в нашей комнате, то заставил идти на последнее сегодняшнее мероприятие – перетягивание каната.

Я взялся за канат за Мишкой, перед которым стоит ещё вереница ребятишек. На другой стороне я увидел готов, которые и не готы вовсе. Там всего один парень одет в чёрное, да и тот скорее просто любит чёрный цвет.

Перетягивание происходило на песчаной площадке у озера, которая была разделена красной линией. Слева была футбольная площадка, которая состоит из двух железных ворот и вытоптанной между ними травы.

Я схватился за канат покрепче и тут же услышал от вожатого команду:

– Марш!

Мальчишки потянули изо всех сил, как и я, но руки мои соскользнули, и я упал на спину. Мишка, стоя передо мной, тужился изо всех сил, но всё безрезультатно, ведь готы работали слаженнее.

Парни с нашей стороны тянули канат каждый по-своему, не пытаясь попасть в общий ритм. Некоторые и вовсе только делали вид, что тянут – отчаянно скрипели зубами, натужно зажмуривались, втаптывались ногами в песок и дёргали телами во все стороны.

Постепенно канат сдвинулся в сторону готов, как и ноги нашей ребятни. Я схватился за канат покрепче и потянул его на себя, но было слишком поздно. Кроссовки первого парня из нашего корпуса уже заступили за красную полосу.

Мишка и Саня не сильно расстроились. В общем, им было наплевать, но каждому по-своему. Мишка считал, что он лишь тратит своё драгоценное время в лагере, а Саня придерживался равнодушной ко всему позиции панка.

Но тем же вечером Саня решил кое-что провернуть. Мы лежали на своих кроватях, как вдруг он подорвался и крикнул:

– Настало время посвящать вас в панки! Вы уже целый день здесь!

– Не хочу. – равнодушно сказал Мишка и продолжил играть на телефоне. Тут Саня подорвался к его кровати и пнул его ногой.

– А ну вставай! Не хватало мне ещё жить в корпусе с лохами какими-то!

Мишка повиновался. Я тоже встал с кровати, не желая получить от Сани пинка. Саня взял полотенце, подошёл сзади к Мишке и накинул полотенце ему на шею, слегка затянул.

– А теперь приседай!

Мишка без вопросов повиновался и начал приседать. Я видел, как он краснеет, как губы его жадно хватают воздух. Последние десять приседаний дались ему особенно тяжело. Он уже закрыл глаза, делал приседания крайне медленно, начал быстро дышать ртом, как уставшая после долгой погони за кошкой собака.

– Четыре. – посчитал Саня.

Мишка присел.

– Три.

Мишка присел, но тут же пошатнулся.

– Два.

Мишка с трудом поднялся.

– Один.

Мишка присел, но уже не встал. Глаза его закатились, и он упал на пол. Упал так, будто тело его мгновенно оцепенело. Руки безвольно раскинулись в стороны, ноги полусогнуты, а корпус наполовину повёрнут. Я ужаснулся. Саня тут же припал к Мишке и начал бить его ладонями по щекам.

– Блин, блин! – вся напускная крутость Сани пропала. Его тоже охватил ужас, более того, он тут же осознал свою вину и залился слезами.

Я сразу побежал к базе вожатых и позвал вожатого нашего корпуса. Он побежал за мной. Когда мы прибыли, Мишка уже очнулся и чувствовал себя нормально. Он сидел на кровати, понурив голову и почёсывая затылок.

Вожатый пригрозил пальцем Сане:

– Ты не думай, Геров, что детдомовским здесь делают поблажки. Быстро вылетишь к себе обратно, если я доложусь.

Слёзы на щеках Сани уже высохли и оставили после себя лишь красные полосы. Он покорно выслушал замечание вожатого и проводил его взглядом до дверного проёма. Вожатый ушёл восвояси.

– Так ты что, из детдома? – спросил я у Сани.

Тот кивнул и ответил грустным голосом:

– Кто-то выхлопотал для нашего детдома путёвку сюда. Нас раскидали по разным корпусам.

Потом Саня вдруг опомнился, сделался серьёзный, встал и подошёл вплотную ко мне:

– Не смей больше никому жаловаться. Прибью.

Я медленно кивнул и впервые за всё время нахождения здесь понял, что скучаю по дому. И у меня, и у Мишки появилась боязнь перед Саней. До этих пор мы не встречали никаких детдомовских и лишь в смутных воспоминаниях я нащупал что-то знакомое. Кто-то из взрослых называл детдомовских сплошь уголовниками и «потерянным поколением». Не ясно, называл ли он потерянным поколением только детдомовских, либо же всех молодых ребят.

Наступил вечер. Ребята из нашего корпуса потекли наружу и побрели к асфальтной площадке, куда стекался народ со всего лагеря. Диджей в тёмных очках и бело-чёрной кепке, надетой задом-наперёд, притащил колонки и аппаратуру. Он включал песни абсолютно разных жанров и настроений.

Постепенно на площадке собрались небольшие группы детей. Девчонки цепляли на себя все цацки, что у них были, старались показаться старше. Находили у подруг подводку для глаз, губную помаду. Редко когда девчонка принадлежала к субкультуре, но и здесь не обошлось без исключений. Чёрные платьица и бледные лица готок мелькали на танцполе так же часто, как кожаные шипастые куртки металлисток.

Значки с любимыми группами цепляли на джинсы и футболки. Надевали на руки разноцветные браслеты, напульсники, девочки цепляли на уши бижутерию на прищепках. Немногие из девчонок уже отважились проколоть себе уши, однако и в самих лагерях часто совершалось таинство раскалённой иглы. Для них это возможность стать взрослыми, пока родители не видят.

Я вышел из корпуса с Мишкой. Мы дошли до площадки и начали неловко двигать ногами и руками, подражая движениям, которые когда-то видели в фильмах. Некоторые, кто посмелее и половчее, выходили в центр танцпола и удивляли народ тектоником или нижним брейком.

Вскоре заиграл медляк. Толпы парней рассосались с танцпола. Остались редкие парочки. Я глянул в сторону, где столпились девчонки и увидел её. Прекрасную девочку с двумя каштановыми косами и серо-голубыми глазами. Её кожа блистала, как у некоего божества, когда по ней пробегали блики свето-аппаратуры. Она носит розовую маечку, широкие чёрные джинсы и белые кеды.

Её вид поразил меня настолько, что моя челюсть машинально отвисла. Я не мог оторвать от неё взгляда. Странное чувство. Ведь я, как и все свои сверстники, считал девчонок полными дурами с этими их куклами и приторными нежностями. Водиться с девчонками, значит и самому быть девчонкой. А теперь эта глупая взрослая игра, где девочки тянутся к мальчикам, а мальчики к девочкам, становилась понятна и мне.

К этой девочке подошёл мальчик. Она даёт ему руку, и он ведёт её на танцпол. Она улыбается. Я смотрю на это и чувствую себя прескверно.

Но мой немой траур разрушил какой-то парень. Он выше меня головы на три, крепкий и здоровый бык. Ему лет пятнадцать, не меньше. Он носит чёрную кепку назад, на шее у него висит блестящая цепочка. А ещё он носит чёрные очки, широкие джинсы с порезами. Серая футболка на нём размера на два меньше, потому его жирные руки особенно выделяются.

– Ты кто? – спросил он меня.

– В смысле?

– К какой культуре принадлежишь?

И тут меня осенило. Он имел в виду, в каком корпусе я живу и кем являюсь. Мельком бросив на него взгляд, я сразу подметил, что он репер. Зная, что этот дылда может меня поколотить, я схитрил.