Елена Новикова
Смертельная красота

© Новикова Е. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Холодно. Чертовски холодно. Ветер облизывает коленки, прикрытые тонкими капроновыми колготками. Забирается под короткую юбку, нагло хватает за ягодицы. Трусики остались где-то под кроватью этого дебила Виталика! Через подошву новеньких сапожек чувствуется стылый асфальт. А еще на них – на сапожках, сто́ящих, между прочим, почти половину зарплаты! – отвратительная царапина.

– Как же я тебя ненавижу! Придурок! – ругается девушка, переступая с ноги на ногу.

Это все Виталик! Швырнул правый сапог, и тот зацепил его дурацкий велосипед. Кто вообще держит велосипед в прихожей? Сапожок задел какую-то детальку и опрокинул чертов велик. А Виталик разорался еще громче.

– Да за что?! – облачко пара вырывается изо рта вместе с ругательством.

Конечно, вернуть теперь эти сапоги в магазин не получится. Можно выбрасывать чек. Ей жаль обновку. Но еще больше жаль себя.

Это ж надо было так обломаться! Нашла в кого влюбиться – спортсмен, красавчик с подтянутой попкой, густыми черными волосами и загадочным взглядом из-под полуопущенных век. Все девчонки на курсе текут от Виталика, и она тоже. О, как она была горда собой, когда Виталик пал к ее ногам! «Выкусили, неудачницы?» – с таким выражением лица она ходила по коридорам универа, по кафешкам, по всем этим вечеринкам.

До вчерашнего дня. Вырядилась и поперлась к нему. Нет, сначала все было прекрасно, Виталик разорился на вино и суши. Музыка – какой-то нудный блюз, от которого сводит зевотой скулы. Разговоры, никак не переходящие в любовное воркование. Ночь, слишком быстро опускающаяся на город и заставляющая зажигаться окна домов. Она быстро взяла инициативу в свои руки. Для них это не было первым разом, но было первым разом у него дома. Она была вынуждена признать, что каким бы уродом Виталик ни оказался, пользоваться собственным накачанным телом он определенно умеет.

А вот утром – всего полчаса назад! – началось.

Ей хотелось поваляться в постельке. В ногах все еще ощущалась приятная слабость. Да и вообще, какого черта вставать в семь утра, если пары только после обеда? Но он буквально вышвырнул ее из постели.

– Мне надо уходить.

– Куда?

Она потянулась к нему с поцелуем, но Виталик, уже умытый и одетый, отстранился, брезгливо скривив губы.

– У меня тренировка. Вставай.

– Давай ты пойдешь на свою тренировку, а я пока посплю? Потом встречу тебя.

Она игриво прикусила нижнюю губу, положив руку ему на бедро.

– Вставай!

Ее пальчики, будто паучок, перебрались к его паху. Виталик со злостью перехватил ее запястье, явно наслаждаясь своей силой, и посмотрел прямо в глаза девушке, открывшей рот в тихом вскрике.

– Что ты делаешь? Больно!

Она вырвала руку. Виталик сдернул одеяло, обнажив ее. Внезапно ей стало неуютно под тяжелым взглядом этих почти черных глаз. Угрюмое лицо мужчины, с которым она провела ночь и которого вроде бы любила, напугало.

– Одевайся и вали! Я не собираюсь оставлять тебя в своей квартире, ясно? И возьми уже жвачку, от тебя несет перегаром.

Каждое слово ей будто давало пощечину. Давясь слезами, она натянула колготки, так и не найдя трусики. Дрожащими пальцами застегнула пуговицы на блузке. И задом наперед влезла в юбку.

– Ну ты и урод, – тихо сказала она.

Он ничего не ответил, схватил ее сапог и швырнул. Потом загрохотал велосипед. Виталик снова заорал, но уже с таким матом, какого ей еще не доводилось слышать. Он был взбешен. Его ладони, еще несколько часов назад ласкавшие ее тело, теперь сжались в кулаки. Страх заставил девушку схватить обувь и броситься из квартиры прочь. Колготкам тоже пришел конец.

На первом этаже она обулась и вышла на улицу. Апрель только-только начинался. Темнота и свежий, чуть морозный воздух. В первые минуты ей понравилось, как ветер остужает пылающие щеки и не дает слезам победить.

Только когда показалась впереди автобусная остановка, девушка застыла на месте. Какой-то мужчина, шедший за ней, неодобрительно хмыкнул и обошел ее. Потом прошли две женщины. Мамаша тянула за руку сонного малыша в забавном комбинезоне с длинными заячьими ушками.

Сумочка осталась на журнальном столике в квартире Виталика. Телефон, кошелек, ключи, помада, тушь, пара тампонов, салфетки, какая-то необходимая мелочовка – все это осталось там. Она огляделась, будто это могло помочь хоть чем-то. Вернуться обратно? Во-первых, это страшно. Во-вторых, Виталик, скорее всего, свалил уже на свою тренировку. В-третьих, пусть, козел, сам все принесет и попросит прощения!

И вот она стоит на проклятой остановке уже полчаса. Лезть в автобус и ехать зайцем ей не хочется. Позора не оберешься, если спалят. Один таксист, остановившись рядом, сразу предлагает отвезти куда угодно за отсос. Она ругается на предложение, от души хлопая дверью.

– Ну и морозь ляжки, – лениво отвечает таксист и уезжает.

На нее неодобрительно смотрят пенсионерки, кучкой стоящие рядом. На их лицах написано все, что они думают, но и вслух бабки обсуждают девушку с ног до головы, ничуть не стесняясь. А ей хочется плакать и курить.

Пальцы на ногах замерзли до такой степени, что она их не чувствует. Коленки трясутся, крупная дрожь прокатывается по телу. Ее короткая ярко-красная курточка никак не подходит для долгого пребывания на улице. Стуча от холода зубами, она обнимает себя за плечи. Небо светлеет и морозец чуть усиливается перед рассветом.

«Плевать, – думает она. – Пойду пешком. Иначе я здесь просто сдохну».

Девушка успевает сделать только шажок в сторону от остановки, когда рядом тормозит серая иномарка.

– С вами все в порядке? – озабоченно спрашивает водитель. – Может быть, нужна помощь?

Она неуверенно улыбается, насколько позволяют застывшие мышцы. «Отсос так отсос», – проносится у нее в голове.

– Вы совсем замерзли. Давайте я печку включу.

В теплом салоне машины дрожь колотит ее сильнее. По пальцам ног и рук бегут колючие мурашки. Слезы, вмиг оттаяв, начинают литься рекой.

– Держите салфеточку, – протягивает ей водитель вынутую из бардачка упаковку. – Не плачьте, все наладится. Разве у такой красивой девушки могут быть непоправимые проблемы?.. Как вас зовут?

– Алина.

– Очень красивое имя – Алина. Поедем?

Серая иномарка отъезжает от остановки и вливается в утренний плотный поток тех, кто спешит по делам.

* * *

Если бы адреналин можно было увидеть и почувствовать, то здесь и сейчас ничего, кроме адреналина, не было бы видно. Разве что небольшие вкрапления страха, негодования и раздражения.

– Я не понимаю, какого рожна вы сюда приперлись? – шипит старший оперативник, подполковник Шабанов.

Полицейский не поворачивает в сторону следователя головы.

Этот надутый, вечно хмурый длинный тип его раздражает. В присутствии этого следака Шабанов чувствует себя мальчишкой, неделю назад пришедшим на службу. И это ему не нравится. Не нравится и то, что Николай Дмитриевич Черный, следователь по особо важным делам Главного Следственного комитета, вечно суется в работу оперов.

– Хотите что-то предъявить? – таким же шепотом спрашивает Черный.

– Тут стреляют иногда. Не боитесь, что вам отстрелят голову?

– У Колдыря нет оружия. Вы сами это сказали.

– Ну, не пристрелят, так просто прилетит. Тут, знаете ли, не бумажная работа.

– Я знаю, – кивает Николай. – Внизу страхуют?

Шабанов не отвечает. Желваки на его скулах отчетливо проступают. И, кажется, слышно, как он скрипит зубами от злости. Чертов следак! «Что ж, ты сам нарвался», – думает Шабанов.

– Погнали, пацаны! – отдает он распоряжение.

Черный что-то говорит про то, что Колдыря надо брать живым и, по возможности, без травм. «Да-да, “по возможности”», – мысленно соглашается Шабанов, по его губам скользит кровожадная улыбка. Со следователем он больше разговаривать не намеревается. Если тому приспичило посмотреть, как работают настоящие мужики, то пусть смотрит.

Хотя, если разобраться, то именно Черный привел их сюда, в полурасселенный дом на окраине. Колдыря искали не один месяц по всей стране и даже в ближайшем зарубежье. На его счету несколько трупов, изнасилование, грабеж и попытка угона.

Колдырь на пару со своим подельником с двумя бейсбольными битами ворвались в ювелирный салон прошлым летом. Внутри оказались продавщица, охранник и двое будущих молодоженов, выбиравших кольца. Почти праздничное настроение, помноженное на прекрасный теплый день, умытый дождем. Тихая классическая музыка, на которой настоял хозяин салона. Но безмятежность и волнующее предчувствие торжества были разбиты. Колдырь без лишних слов, широко замахнувшись, ударил охранника, который только успел повернуться на мелодичный перезвон дверного колокольчика, по голове. От удара череп треснул с влажным звуком.

– Хэк!

Колдырь еще выдыхал, а охранник уже падал к его ногам.

Женский крик перебил музыку. Молодой человек инстинктивно схватил свою избранницу и притянул к себе.

– Бей! – приказал Колдырь своему менее расторопному приятелю.

Тот подскочил к парню и замахнулся. Но ударить не успел – молодой человек перехватил биту и принялся отчаянно сопротивляться. Продавщица, чуть поскользнувшись на лужице у своих ног, бросилась к тревожной кнопке за прилавком.

– Стоять!

Бита Колдыря разбила витрину, и она осыпала продавщицу осколками.

Девушка продолжала визжать, зажимая уши руками. Страх настолько парализовал ее, что она не могла сдвинуться с места. Безумными глазами она глядела на мертвого охранника, под которым натекла багровая липкая лужа крови.

Колдырь не успел чуть-чуть – женщина нажала на кнопку вызова вневедомственной охраны. Рассвирепев, преступник перегнулся через прилавок и схватил ее за блузку.

– Не надо! Пожалуйста, не надо! Они уже едут сюда! – просила продавщица, чувствуя, как по ногам что-то течет.

– Ах, ты!.. – Колдырь резко ткнул свою жертву лицом в витрину, ломая ей нос. – Хэк!

Он отпихнул окровавленную женщину, чтобы появилось побольше пространства для замаха. Бита описала полукруг и, сломав выставленное запястье, обрушилась на голову продавщице. Та упала, согнув колени.

Вошедший в раж от запаха и вида крови Колдырь во мгновение ока подскочил к напарнику. Покупатель почти вырвал из его рук биту, когда его свалил мощный удар. Колдырь тумаком отправил подельника собирать украшения.

– Иди, ущербный, хоть че-то сделай… Быстрее! Щас менты приедут!

– Ага, – кивнул тот и бросился выполнять приказ.

– Заткнись! – Колдырь влепил оставшейся в живых пощечину.

Девка заткнулась, будто он выключил в ней что-то. Она просто остолбенела, как манекен в торговом центре. Колдырь, поглядывая в окно салона, вытащил из кобуры охранника пистолет. Со знанием дела повертел его в руках и сунул себе за пояс.

Где-то вдалеке послышался вой сирен. Колдырь сплюнул.

– Валим!

– А эта? – подельник показал подбородком на девушку.

Колдырь осклабился и схватил ее за руку.

Они ушли за минуту до появления на месте вневедомственной охраны. Сбыли часть цацек в тот же вечер. И почти неделю тихарили на какой-то хате, бухая, покуривая и бесконечно насилуя безучастную ко всему пленницу.

Ее так и найдут в этой квартире голой, грязной и почти не дышащей.

В первый раз Колдырь погорел на бухле. Он послал подельника добыть еще водки и закуски. Денег не было, но были колечки и цепочки. Через них оперативники и вышли на лежбище подонков.

– Лежать мордой в пол! – скомандовал капитан Арсентьев, врываясь на блат-хату.

Пуля угодила ему в живот и, разворотив желудок, застряла в позвоночнике. Колдырь улыбнулся – удача на его стороне. Только взялся наконец поиграть с пестиком, а тут и мент нарисовался! Вторым выстрелом он прикончил своего подельника.

– Привел, падаль!

Не раздумывая, Колдырь опрометью бросился к черному ходу. За спиной звучали мат, выстрелы, крики боли и проклятия. Он несся вперед, отстреливаясь и петляя.

Сейчас его вычислил Черный. После стольких месяцев поиска, когда надежд поднять дело не осталось, за него взялся Николай Дмитриевич. Колдырь никуда не уехал из города. Он гасится на квартире женщины, писавшей ему в тюрьму письма. Халупа на окраине – самое подходящее место, чтобы отсидеться. А баба эта рада-радешенька, что хоть кто-то позарился на ее рябую физиономию.

– Погнали, пацаны!

Дверь с треском вваливается внутрь квартиры, поднимая облачка пыли. Грохот еще не стих, а внутрь уже влетают бойцы спецназа. Маленькая квартирка уменьшается еще больше. Колдыря, сидящего в кресле перед телевизором, валят на пол.

– Контроль!

Шабанов кидается к задержанному. Приподнимает его за футболку и молча принимается бить его по лицу кулаками. Спецназовцы, закованные в бронежилеты, в черных балаклавах и касках, стеной возвышаются рядом.

– Хватит! Перестаньте! – кричит Черный, перехватывая руку Шабанова.

Сбитые костяшки пальцев деревенеют от напряжения. Колдырь что-то мычит разбитым в кашу ртом.

– Не лезь! – рычит оперативник.

– Хватит! – повторяет Черный. – Он задержан. Все.

– Иди скажи это Серегиной жене! Этот падла моего парня убил, девку покалечил, еще жмуров после себя оставил! Я его собственными руками – на лоскуты!

Шабанов дергает руку, пытаясь высвободиться из захвата.

– Он задержан, и теперь им займутся следствие и суд.

Следователь и полицейский смотрят друг другу в глаза. Чувствуя, что оперативник успокаивается, Николай разжимает пальцы.

– Он ответит за все, – обещает Черный.

* * *

Аромат пряностей поднимается от разогретого сотейника, где в раскаленной смеси масел кипят мелконарезанные травы со щепоткой соли, перца и сахара.

– Пап, зачем?

Олеся сидит на стуле и с неподдельным интересом смотрит на отца.

– Что «зачем»? – переспрашивает Сергей Алексеевич.

– Ну, ты туда зачем сахар насыпал? Теперь выкидывать?

– Балда ты, Леська! – по-доброму улыбается мужчина. – Сахар – это такая же приправа. Будет вкусно так, что за уши не оттянуть.

Сергей Алексеевич чуткими пальцами прощупывает, будто массируя, кусок свежайшей вырезки, за которой рано утром ездил на «колхозный» рынок. Мясо молодой коровки – нежно-розовое, чем-то похоже на мякоть недозрелого арбуза. Повертев вырезку, мужчина, наконец, укладывает ее на разделочную доску. Лезвие широкого ножа легко отделяет тонкий кусочек.

– Боже! Сережа! Даже в подъезде пахнет! – доносится из прихожей голос Натальи. – К нам все соседи сбегутся!

– А мы их не пустим, да, пап?

В кухню вбегает Павлик, хватает со стола ломтик нарезанного болгарского перца и тут же убегает.

Нарезанное мясо соскальзывает в сотейник. Масло сердито начинает шипеть и брызгаться, но повара это не смущает. Будто не чувствуя горячих капель, попавших на руки, Сергей Алексеевич деревянной лопаткой перемешивает говядину, давая ей пропитаться.

– По какому поводу у нас пир? – спрашивает Наталья и чмокает мужа в щеку.

– Повод у нас есть, – улыбается Сергей Алексеевич.

– Тебе одобрили перевод?

– Все еще нет. Ой!

Отвлекшись на разговор, он нечаянно прикасается к краю раскаленного сотейника. Дуя на обожженный палец, Сергей Алексеевич накрывает сотейник стеклянной крышкой, и она тут же запотевает.

Павлик, успевший переодеться в домашнее, влетает в кухню, как маленький ураган.

– Пап! Меня сегодня тренер похвалил, сказал, что у меня удар сильный.

– Молодец, сын! Горжусь.

Сергей Алексеевич протягивает ребенку руку, сжатую в кулак. Павлик радостно стукает кулак отца своим кулачком.

– А еще он всем мальчишкам рассказывает истории про трупы. Это тренер уже сам мне сказал, – вздыхает Наталья.

– И че? – пожимает плечами Леся. – Я девкам тоже рассказываю.

– В этом-то и проблема.

Наталья устало опускается на табурет.

– Почему проблема?

Сергей Алексеевич снимает крышку с кастрюли, где кипит вода, и высыпает туда длинный коричневый рис.

– Потому что, любовь моя, это совсем неподходящая тема для детских разговоров.

– Почему?

Помешав крупу в кипятке, он закрывает крышку и поворачивается к жене.

– Потому что дети должны обсуждать мультики, звезд, школу…

– И кто чей краш, – хихикает Олеся.

– И кто чей кринж, – в тон ей усмехается Сергей Алексеевич.

– Ну ты-то куда? Сережа, я пытаюсь поговорить с тобой по-взрослому! Может быть, не стоит рассказывать им про свою работу?

– А что в ней плохого? Я судебно-медицинский эксперт с приличным стажем и кое-каким именем в нашей среде. Я люблю свою работу и умею делать ее хорошо. В конце концов, я потратил на обучение почти десять лет.

– Они дети, – возражает Наталья.

– И они тоже когда-нибудь умрут. Как все. Смерть – это нормальное явление, табуированное по непонятным причинам, но вполне естественное. Если бы люди не умирали, то наш шарик переполнился бы какими-нибудь австралопитеками, и они бы принялись друг друга жрать!

Сергей Алексеевич корчит страшное лицо и резко шагает к сыну, тянущему из миски очередной кусочек перца. Павлик визжит от предвкушения быть пойманным, хватает добычу и драпает из кухни, сшибая косяки на поворотах.

– Они и так друг друга жрали, – замечает Олеся, флегматично листая одним пальцем ленту мессенджера в своем телефоне. – Па, я тоже жрать хочу. Скоро у тебя там?

– Леся, ну ты же девочка!

Подросток поднимает глаза на мать.

– Ма, девочки тоже хотят жрать. Так бывает.

– Это все папино воспитание… Я пойду переоденусь, и будем накрывать на стол.

Наталья выходит из кухни, а отец и дочь хитро перемигиваются. Через секунду Леся возвращается к телефону, а Сергей Алексеевич принимается нарезать в миску крепенькие маленькие помидорчики. В дуршлаге в раковине ждут своей участи пупырчатые огурчики. Маленьким затейливым букетиком в стакане стоят пучки укропа и петрушки.

– Так что же все-таки за повод?

Наталья убеждается, что у детей налит компот, и садится на свое место.

– В следующем месяце у меня выставка, – буднично произносит Сергей Алексеевич. – Миронов Эс А, «Городские улицы», выставочный центр «АртХолл».

– Вау! Па, здорово! – восхищается Олеся.

– Поздравляю, Сережа! – Наталья целует мужа, сидящего рядом. – Твоя первая персональная выставка! Я так тобой горжусь! Что же ты не сказал? Я бы купила вина!

– Отметим, когда она откроется… Ну что, семья, налетай!

Павлик мало что понимает, но протягивает тарелку первым.

* * *

– Смородинова, тебя где носит? Совещание для всех вообще-то! – рычит старший опер на пытающуюся незаметно пробраться к свободному месту Екатерину.

Капитан Смородинова прикладывает руку к сердцу.

– Простите, Сан Саныч. У меня свидетель был по краже. А про совещание я помню. Вы продолжайте, я тихонечко вот тут сяду и буду слушать.

Катя смотрит на начальство честными глазами, при этом усаживаясь на стул. Как примерная ученица, кладет ладошки на колени, обтянутые джинсами.

– Ну-ну.

Сан Саныч цокает языком и перекладывает бумаги на своем столе.

– Итак, пока мы не отвлеклись, Семенов докладывал про разбой на Мещанской.

– Да я почти закончил… – гундосит Семенов, вечно страдающий гайморитом.

– Кать, – шепчет Витек Тихомиров.

– А?

– Ты только себе плюшки купила или мне одну заныкала?

– Какие плюшки? Я на диете.

Смородинова не сводит глаз с Семенова.

– Тогда что у тебя на носу? Если это не сахарная пудра, то к тебе еще больше вопросиков.

– Зараза, – ругается Смородинова, вытирая нос.

– Тебе есть что по делу дополнить? – неправильно понимает ее жест Сан Саныч.

– Конечно, – поднимается Катя. – По району давно слух ходит, что Гавроша видели. Он же у нас по разбою главный спец.

– Гаврошу еще полторашку мотать. И мы его контакты пробили, – отмахивается Семенов.

– Ну пробили так пробили. У меня все, – садится Катя.

– Слухи кто пускает про Гавроша?

– Классуха наша говорила, что Гавроша видела, и тот с ней поздоровался. Потом еще Сяпа Синяк приходил ко мне ныть, чтобы я его закрыла, потому что он Гаврошу бабки торчит с тех пор, как его последний раз закрывали. Ну и так челики болтают.

– Ёперный театр, Смородинова! – Сан Саныч проводит ладонью по лицу. – Мне иногда кажется, что ты не капитан полиции, не взрослая женщина, а ПТУшница какая-то со словарным запасом не самого умного подростка.

– А я с ней работаю, – вздыхает Тихомиров, – в одном кабинете.

– Да и ты такой же, – отмахивается Сан Саныч. – Семенов, пробей еще раз Гавроша. Ну действительно, очень на его почерк похоже.

– Отработаем, – согласно кивает Семенов, шмыгнув носом.

– Тихомиров, что у вас по краже?

– Так Катька же свидетеля трясла, – кивает Витек на напарницу.

– У нас по краже ровно, Сан Саныч. Мы ее почти подняли. Ермашова, соседа потерпевшего, надо еще проверить. Там с его показаниями нечисто что-то. Какие-то у него бесконечные мутки, отмазы голимые… Но мы работаем.

– Когда у тебя день рождения?

– Летом. Я же заявление на отпуск специально пишу так, чтобы не проставляться, – улыбается Смородинова, вызывая смешки в кабинете.

– Я тебе книжек подарю. На весь отпуск хватит. А потом заставлю пересказать… Идите, работайте.

* * *

Холодно. Холодно и страшно. Так страшно, как никогда еще не было.

Даже тогда не было, когда прошлой весной за ней полквартала шел какой-то пьяный или обдолбанный мужик. Было жутко до ужаса, до трясущихся поджилок. Когда он шел за ней по темной безлюдной улице чужого города и что-то говорил. Выкрикивал и свистел вслед. Алина оборачивалась, чтобы посмотреть на преследователя, и ускоряла шаг. А потом побежала, готовая заорать и разбудить хоть кого-нибудь. В тот раз она выскочила на главный проспект, освещенный фонарями и вывесками. Забежала в ближайший открытый магазин и долго стояла там, вызывая подозрения у охранника. Тогда ее долго не могли успокоить. Она рыдала от пережитого страха. Ее трясло и даже поднялась температура. Друзья, приехавшие за ней к тому магазину, отпаивали ее сначала водкой, а потом крепким кофе.

Сейчас никто ее не найдет. Алина лежит на голом деревянном полу в какой-то пустой комнатенке. И сама она голая. Ей очень холодно и очень-очень страшно. Но она не может встать и выглянуть в единственное окошко. Она не может встать и попрыгать, чтобы согреться. Она не может пошевелить ни ногами, ни руками. Она не может даже закричать. Тело перестало ее слушаться. Только веки едва разлепляются. Из глаз текут слезы, щекотными струйками ползут по щекам и затекают в уши. Но Алина не может ничего с этим поделать. Всей спиной, ногами и руками она чувствует только холодный деревянный пол под собой. Девушка даже не знает, в какой цвет выкрашены доски.

А еще к ней медленно возвращаются память и воспоминание о том, как она оказалась в этом жутком месте.

Из окна на нее падает солнечный луч. Будто издеваясь, показывает ей, что на улице весна.

* * *

– Как ты про Ермашова догадалась? – спрашивает Витек, на ходу кусая плюшку.

– Когда ты про пудру на носу сказал, у меня картинка сошлась, – объясняет Катя.

Оперативники идут по лестнице вниз. Знакомые до мелочей ступени можно не считать и не смотреть на них, ноги сами несут по родному отделу.

– Смотри. Он сказал, что не слышал, как обносили Потапенко, потому что делал ремонт. Так?

– Ну. Когда соседи сверху ремонт делали, я тоже ничего не слышал, – кивает Тихомиров.

– А где у него следы ремонта? Соседи реально слышали, как работали перфоратор и молоток. Значит, там не просто обои переклеивали. Проводились серьезные работы, пыльные и грязные. А он участковому открыл чистенький и причесанный.

– Вот это ты уже отсебятину несешь, – отмахивается Витек. Он засовывает в рот остатки плюшки и невнятно шамкает: – Нет в протоко́ве таких дета́вей.

– Нет так нет, – пожимает плечами Катя. – Руки вытри – и поехали посмотрим.

* * *

Алина просыпается. Рыдания вымотали ее настолько, что она уснула, даже несмотря на весь ужас своего положения. Она открывает глаза и на мгновение испытывает новый страх – слепота! Но в незанавешенное окно глядят звезды и тонкий серп луны. Алина несколько раз с усилием моргает. Пытается пошевелиться, но выходит плохо. Только пальцы рук скребут по полу. В правый средний вонзается заноза. Боль прошивает руку до плеча, но не получается даже вскрикнуть, из губ вырывается приглушенный хрип. Она обрывает и его.

Девушка напрягает слух. Кто-то ходит. Шаги, слышимые и ощущаемые по вибрации половиц, приближаются. Алина лежит макушкой к двери и в таком беспомощном положении никак не сможет посмотреть на того, кто подходит все ближе.

– Здравствуй, Алина.

Ее глаза расширяются до предела, сердце начинает скакать в груди. Чья-то теплая сухая ладонь проводит по ее волосам. И тогда, подстегиваемая бушующим в крови адреналином, Алина кричит.

Глава 2

– Вот ты мне скажи, какого черта мы здесь делаем?

– Не понимаю вопрос.

– Слякоть, мерзость, противно. У меня еще походу ботинок левый пропускает – уже весь носок до самого горла мокрый.

– Капец ты, конечно. Весна наступает, а ты ноешь.

Два ППСника не спеша идут по парковой аллее. Зимние куртки делают их фигуры похожими на комковатых снеговиков. Рядом с тележкой с мороженым полицейские ненадолго останавливаются.

– Блин, ты серьезно?

– Ну а что? Это ж не пиво, – отмахивается от напарника тот, что чуть пониже ростом.

– Лучше пиво сейчас с мужиками пить, чем тут с тобой шататься.

– Бедная твоя Ленка, как она тебя терпит? На ее месте я бы тебя бросил.

– А на моем месте я бы на тебя даже не посмотрел.

Беззлобно переругиваясь, они делают круг по внешней аллее парка. Где-то за тучами прячется солнце, иногда оно находит прорехи и выглядывает на Землю. Под его лучами становится понятно, что зима окончательно ушла и весна вот-вот начнет пробуждать к жизни деревья и траву. Птицы уже щебечут так громко, будто только от их криков зависит целый мир. В воздухе пахнет той самой влагой и прелыми листьями, отчего просыпается радость на душе.

В первой половине дня в парке малолюдно. От скуки ППСники считают, сколько встретили человек и сколько их обогнали.

– Может, посидим? Задолбался уже ходить.

– С твоим пузом тебе надо больше двигаться.

– А тебе на глистов надо провериться. Ты жрешь все время, но тощий, как карандаш.

– У меня метаболизм быстрый.

– О, смотри, что там? – прерывает перепалку первый.

– Где?

– Да вон же!

– Похоже, баба какая-то.

– Давай забьемся, что солевая?

– Да че тут забиваться, видно же, что под чем-то.

На прогалине, чуть в стороне от дорожки, лежит обнаженное тело. Руки раскинуты в стороны, будто девушка собиралась взлететь или обнять весь мир. Длинные волосы необычной короной аккуратно разложены вокруг головы. ППСники подходят сбоку, чавкая ботинками по не до конца просохшему газону.

– Э, барышня, тебе там не холодно? – издалека окликает лежащую тот, что повыше.

– Гражданочка, поднимаемся. Поднимаемся, поднимаемся! Вещички где потеряла, убогая?

Она не меняет положение, не вздрагивает от окрика, даже не поворачивает головы. Ее белое тело ярко контрастирует с весенней черной землей. И кажется таким неуместным среди жухлой прошлогодней травы, листьев и появившихся из-под снега фантиков и какого-то мелкого мусора.

– Вот дерьмо! – ругается здоровенный ППСник, первым дошедший до девушки.

Его напарнику хватает одного взгляда, чтобы, зажав себе рот, рвануть в кусты. Его выворачивает наизнанку только что съеденным мороженным, и от этого желудок сжимается в спазмах еще сильнее и болезненее.

– Твою ж мать бог любил, да недолюбил!

Продолжая причитать, ППСник подносит рацию к губам.

– База, это четвертый. У нас на маршруте жмур. Шлите опергруппу.

– База – четвертому. Повторите.

– Парк Западный, обнаружена мертвая девушка. Запрашиваем опергруппу, – повторяет полицейский. – Ты не тупи там, у нас тут полная жопа. Гони оперов на место.

– Эфир не засоряй! Ждите.

* * *

– Вы готовы записывать? – спрашивает Сергей Алексеевич.

– Да, диктуйте, – отзывается участковый, старательно не глядя на тело молодой девушки.

– Возраст – примерно девятнадцать-двадцать пять лет, рост – около ста семидесяти, вес – пятьдесят пять-шестьдесят килограммов, телосложение спортивное, развитое. Лежит на спине, верхние конечности разведены в стороны, нижние – вытянуты параллельно друг другу. Голова трупа ориентирована на юго-запад… Успеваете?

– Угу, – кивает участковый.

– Далее. Кожные покровы – чистые, гематом, ссадин и трупных пятен не обнаружено. На пальцах рук есть царапины от одного до… – Сергей Алексеевич прикладывает линейку, – …до четырех с половиной сантиметров. На животе трупа – продольный разрез… Вам нехорошо?

Миронов внимательно смотрит на участкового. Немолодой уже мужчина бледен и то и дело отирает пот со лба. Понять его можно – не каждый день ему приходится выезжать на такие трупы.

Какой-то зверь вспорол живот молодой девушки тремя точными разрезами, одним продольным и двумя поперечными. А потом развернул куски, как раскрытую книгу. Неповрежденные органы выставлены напоказ. Бесплатный непрошеный анатомический театр под открытым небом.

– Возьмите у меня в чемоданчике вон там, в кармашке, ментоловые леденцы, – предлагает Сергей Алексеевич. – Станет полегче.

– Спасибо, – мотает головой участковый. – Я потом на эти леденцы смотреть не смогу. Я в норме, давайте дальше.

– Кровь на месте обнаружения тела отсутствует. Есть незначительное скопление крови в брюшной полости. Судя по трупному окоченению и температуре окружающей среды, смерть наступила между половиной одиннадцатого вечера и часа ночи от болевого шока. Тело после наступления смерти было перемещено.

– Это ее, получается, где-то выпотрошили и сюда выбросили? – спрашивает участковый, все еще глядя на труп, но не поднимая взгляд выше лодыжек.

Ему приходилось не раз выезжать на самоубийц, жертв пьяных разборок и несчастные случаи, но чтобы вот так вот молодую девку, как какую-то свинью, вскрыли… Перед глазами сразу встает старшая дочка, заканчивающая в этом году школу. Такая же вот пигалица, до ночи где-то пропадает. Эту тоже ведь где-то сейчас мамка с папкой ждут. Ждут и не дождутся, потому что она вот тут лежит на земле и смотрит в небо полураскрытыми обессмысленными глазами.

– Да, так и получается, – чуть поморщившись, отвечает Миронов. – Видите ли, когда тело коченеет, оно застывает в том положении, в котором находится. И преодолеть это окоченение весьма непросто – мышцы буквально скованы. Если что-то оказывается зажатым в кулаке покойного, то вынуть это становится возможно только после разрешения трупного окоченения. В данном случае руки разведены в стороны и застыли в таком положении. Крови нет, все достаточно стерильно в этом смысле. Значит, тело сюда переместили и специально оставили в таком положении.

– А следы волочения есть?

Катерина присаживается на корточки у ног трупа и, извернувшись, пытается посмотреть на пятки покойной.

– Небольшие потертости вот здесь, – охотно отзывается Сергей Алексеевич, указывая на правую ногу. – Но это может быть и прижизненным повреждением. Мне нужно будет поработать в секционке.

– Если ее не тащили, то как она здесь оказалась?

Смородинова оглядывается. Лужайка, где лежит труп, с трех сторон окружена низким кустарником, с четвертой растут несколько деревьев. Слева и справа тянутся тропинки. До ближайшего входа в парк не меньше пятисот метров. Значит, машину преступник должен был оставить еще дальше. Хоть девушка и не слишком крупная, пронести ее через такое расстояние мог только человек, обладающий достаточной силой и выносливостью.

– К тому же, – продолжила размышлять вслух Катя, – нести мертвеца – это не то, что нести живую девушку… А рана чистая?

Смородинова склоняется над вскрытым животом жертвы, выискивая взглядом хоть что-нибудь. Вид сизоватых, покрытых сухой пленкой внутренних органов не вызывает в женщине брезгливости или страха. Как и лоскуты кожи, которые она осматривает с не меньшим пристрастием.

– Понимаю вас, Катюша. Если бы преступник нес девушку, то мы бы имели несколько иную картину. И следы переноса наверняка присутствовали бы. Но поглядите, – Миронов пальцем в перчатке указывает на разрез. – Очень чисто, практически ювелирно. Никаких посторонних ворсинок или волосков. Была пара травинок, я их упаковал уже, но, думаю, они уже здесь попали на тело.

– И все-таки, как?

– Этого я не знаю, – разводит руками Сергей Алексеевич.

Смородинова поднимается и, осторожно ступая, идет вокруг распростертого тела жертвы. Прошлогодняя трава притаптывается. Катя кружит по лужайке, выискивая хоть какой-то след. Но ничего нет. Мертвая девушка как будто оказалась в этом парке по воле злого волшебника.

* * *

– Борис Петрович, где я вам свидетелей буду искать? – разводит руками Тихомиров. – Какой дурак попрется в парк среди ночи?

– Ну почему сразу «дурак»? Где все эти ваши собачники? Где бегуны? – Следователь Андреевский картинно поводит головой, будто ищет свидетелей. – Тихомиров, я вас должен учить? Идите, отрабатывайте.

– Направление дадите для отработки?

– Идите с ППСниками поговорите. Это их маршрут, они здесь каждый куст должны знать.

Отослав оперативника, следователь поудобнее устраивается на лавочке. Отсюда открывается прекрасный вид на стоящую на искусственном холме ротонду, где играют дети. Солнце окончательно победило облака и теперь пригревает совсем по-весеннему. Борис Петрович довольно щурится. Настроение его с каждой минутой улучшается. Заполняя бумаги, следователь даже начинает мурлыкать себе под нос какую-то песенку.

– Просто прекрасно, просто прекрасно… – повторяет Борис Петрович.

Выглядит это крайне неуместно, особенно когда мимо проходят санитары с носилками. Тело жертвы с раскинутыми руками упаковать в мешок не удалось, поэтому его просто накрыли простыней с неотстирываемыми разводами. Две женщины-понятые непонимающе косятся на Бориса Петровича, то и дело переглядываясь.

– Вот здесь распишитесь, – протягивает им бумаги следователь. – И помните, что при необходимости вас вызовут в суд.

* * *

– Бориска совсем чокнулся, гляди, с какой мордой сидит, – кивает Виктор на скамейку, где расположился Андреевский.

– Человеку полгода до пенсии, ему на все уже по барабану, – отвечает Катя.

– Зачем его тогда на это дело поставили? Пусть бы уже сидел со шпаной и бытовухой разбирался.

– Ты чего бухтишь?

– Да он бесит просто.

– Вместо него может прийти тот, кто будет бесить сильнее.

Переговариваясь, оперативники подходят к патрульным, нашедшим труп.

– На месте что-нибудь трогали? Поднимали? – спрашивает Катя.

– Нет. Увидели, что лежит кто-то, подошли посмотреть. Ну, мало ли, может, случилось что-то.

– А оно случилось, – вставляет Витек.

– Увидели труп. Ваньку вон полоскать начало, а я сразу доложил и попросил вас вызвать.

– Кого-то видели рядом? Крутился, может быть, кто-то подозрительный?

Катя всматривается в лица ППСников, одному явно все еще нехорошо.

– Да нет, – пожимает плечами самый рослый. – Все как всегда.

– Вчера на этом же маршруте были?

– Нас меняют, чтобы глаз не замыливался. Вчера у нас другой маршрут был.

* * *

– Борис Петрович, посмотрите, что я нашел.

Миронов протягивает следователю прозрачный пакет.

– Делал фотографии общего плана и наткнулся в кустах. Вероятно, унесло ветром.

– О! Какое чудо!

Улыбка превращает Андреевского в доброго дедушку из мультика.

В пакете оказывается фотография жертвы. Девушка лежит на дощатом полу в окружении увядших цветов – ромашек, маргариток и бархатцев. Кажется, что она спит – настолько безмятежно ее прекрасное лицо. Волосы волнами укрывают плечи. Одна рука стыдливо прикрывает небольшие груди, вторая – промежность. Ноги, стройные и сильные, – вытянуты. На аккуратных пальчиках – розовый лак. Фотография была бы вполне мирной и не лишенной изящества, если бы не огромная открытая рана на животе девушки. Подсвеченные какой-то лампой внутренности бликуют. Еще совсем недавно девушка на фото была жива.

Борис Петрович рассматривает фотографию, облизывая губы. На душе у него становится совсем легко.

– Это точно серия! Я знал! Я это сразу же понял! Мне не хватало вот этого кусочка! Огромное вам спасибо, Сергей Алексеевич!

– За что? – отшатывается Миронов, ожидавший не такой реакции на свою находку.

– Вы избавили меня от головной боли. Видите ли, я пытался отказаться от этого дела. Мне скоро на пенсию, я хотел провести время до нее в кабинете. Ну, понимаете, спокойно. А тут это. Я не мальчик уже, чтобы бегать за маньяками. Пусть объединяют и отдают кому хотят. А вот с этой фотографией никто не станет отрицать очевидное совпадение. Понимаете?

– Вы хотите отказаться от расследования?

– Я так и сказал, – кивает Андреевский. – Сейчас вернусь в комитет и сразу пойду с докладом. Мне лавры ловца маньяка не нужны.

– Вы его еще не ловили, – резонно замечает Миронов, засунув руки в карманы куртки.

– И не собираюсь. Но поручение я вам выписал. Если что, новый следователь пусть уточняющие вопросы сам пишет.

– И это все?

– А что вы еще хотите?.. Вам надо чаще общаться с людьми, Сергей Алексеевич. Понимаете? Вы слишком зациклены на своих кадаврах.

Миронов, чуть скривив губы в подобии улыбки, смотрит на довольного Андреевского, любующегося фотографией мертвой девушки.

* * *

– Засада, что ее именно на нашу территорию приволокли, – вздыхает Тихомиров.

– Засада, что девушку вообще убили, – недовольно поправляет его Смородинова.

Оперативники успели обойти парк по периметру в поисках камер наблюдения. Возле ближайшей подъездной дороги, где преступнику логичнее всего было остановиться – ничего. Обычный спальный район без офисных зданий, где охраной хоть как-то занимаются. Дальше искать камеры нет смысла, но Катя настаивает.

– Бессмысленно это, – отмахивается Витек. – Можем забиться, что здесь глухо.

– Не буду я с тобой забиваться. Бориска работать не хочет, и ты туда же?

– Да он прав, что это «глухарь». И что маньяк. Нам самостоятельно это дело не поднять.

– Хорошо, давай сложим лапки на пузе и сядем в кабинете. Ты себе это так представляешь?

Брови Катерины почти сходятся в одну линию.

– А теперь ты бухтишь, – замечает Витек. – Вон камера вроде.

На противоположной улице в цокольном этаже жилого дома расположился филиал банка. Уже подходя к нему, Смородинова понимает, что все бесполезно – оперативники ушли слишком далеко от парка. Если в объектив и попала машина убийцы, то они этого никак не поймут.

* * *

Борис Петрович аккуратно выкладывает на стол бумаги.

– Вот, посмотрите, это предварительное заключение Миронова по сегодняшнему трупу в парке. Попомните мои слова, это дело так бабахнет, что только держись!

Начальник следственного отдела, Пряников Евгений Леванович, мысленно приготовился к нудной и тяжелой беседе. Его уже начали атаковать сверху – про найденное выпотрошенное тело девушки успела сообщить пресса. Евгений Леванович собирался затребовать Андреевского к себе, когда тот вернется с места, но следователь явился сам.

Борис Петрович с еще большей аккуратностью кладет перед начальником упакованную в пакет фотографию.

– Вот еще деталь преинтереснейшая, я бы сказал. Никогда не думал, что самому доведется такое увидеть. Собственно, мне не особо-то и хотелось… Да.

– Эстет чертов, – произносит Пряников.

Евгению Левановичу кажется, что он чувствует через снимок, как остывает и теряет упругость тело растерзанной жертвы. Кончиками пальцев Пряников прикасается к улике. Странно, но фотография трупа притягивает. Что-то в ней есть такое, что хочется рассмотреть каждую мелочь, каждую деталь. Каждый проклятый увядший бутон, ставший свидетелем жуткой расправы.

– Почему это здесь? – севшим голосом спрашивает Евгений Леванович, отводя взгляд от улики.

– Этот снимок был найден рядом с телом неизвестной. Ну как рядом – его сдуло в кусты. При первичном осмотре его не нашли. Эдуард Валентинович все окрестности просмотрел со своими экспертами. А Миронов, когда стал снимать местность, нашел. Он очень внимательный, этот Сергей Алексеевич. Иногда меня даже пугает его педантичность.

Пряников кашляет, возвращая голосу металлическую жесткость.

– Борис Петрович! Почему эта фотография здесь, а не у экспертов? С ней уже успели как-то поработать? Снять отпечатки? Потожировые? Может быть, попытались установить, где она была отпечатана?

– Нет. Это успеется, – как ни в чем не бывало отмахивается следователь. – Я хотел показать вам еще кое-что. Очень любопытное совпадение.

Андреевский принимается копаться в своей сумке. Где-то у него была припасена распечатка со сводками по городу. Сводки читать Андреевский обожает. Это занятие помогает убить до часу рабочего времени.

– Ага. Вот, глядите. В Покровском переулке в прошлом месяце была найдена такая же убитая. То же самое по всем параметрам. Почти. И фотография на месте преступления тоже была. Только там, как я узнал, фото было немного подпорчено. В крови все измазано. Ничего там получить не удалось. Я разговаривал со следователем, которому то дело передали, там у них глухо до сих пор…

– Борис Петрович, – останавливает тираду Андреевского Пряников, – что вы хотите сказать? Личность жертвы установлена? Свидетели? Что-то на месте преступления, что указывает на возможного подозреваемого? Вы поэтому про дело с Покровского вспомнили? Есть прорыв?

Андреевский, потерявший мысль от напора Пряникова, подслеповато моргает. Очевидные следователю вещи оказались не столь очевидными начальству. Вздохнув, Борис Петрович начинает растолковывать:

– Личность мы не установили, потому что никаких документов при жертве не оказалось. Она совершенно голая, как и та, с Покровского переулка. Раны, конечно, не идентичны. Это минус для серии, но, как мне кажется, нанесены они были одним и тем же преступником. Опять же вот эти снимки. Вы ведь не станете отрицать, что два совершенно разных человека не будут делать вот такие вот фоточки, чтобы подкладывать их на места преступлений? Вот и я не стану. Да и никто не станет. Евгений Леванович, – Андреевский преданно посмотрел в глаза начальнику, – ну ведь серия. Согласитесь.

Пряников бычится. Ждать чего-то от Бориса Петровича не приходится уже несколько лет. Следователь Андреевский рьяно готовится выйти на пенсию и не горит на работе. Нет, все свои дела он ведет, как положено. Сдает все в срок, и с оформлением у него порядок. Но не отдается работе, что называется. Приходит к девяти и старается в семь все закончить, чтобы спокойно уйти домой. На выходные просто отключает телефон, так что звонить ему абсолютно бесполезно. Никаких серьезных дел Андреевскому не поручают, можно утонуть в отписках и совершенно законных сдвигах сроков. На труп в парке Борис Петрович выехал лишь потому, что все остальные следователи отдела завалены текучкой.

Однако Пряникову ничего не остается, как согласиться с тем, что в этот раз Андреевский говорит дельные вещи. Евгений Леванович снова смотрит на фотографию убитой девушки. Из-под полуопущенных ресниц на него смотрят навеки застывшие глаза. Красивая оборванная жизнь.

– Вот что, – произносит Пряников. – Фотографию с поручением отсылайте экспертам. Пусть разберутся с ней по всей форме – пальчики, следы, микрочастицы. С постановкой вопросов вы справитесь. И не затягивайте.

– Но как же? – изумляется Борис Петрович. – А как же?..

– Вот так же. Ваше дело – начать расследование. Оформляйте бумаги, чтобы ни одна комиссия не нашла, к чему придраться. Как вы сами правильно заметили, у нас явная серия. И следить будут со всех сторон.

– Так я о чем и толкую, Евгений Леванович! Серия! Нам нужно передать дело Покровскому отделу. На их территории была найдена первая жертва. У них уже есть наработки. Пусть они и продолжают раскручивать.

– Не задерживаю.

Пряников сплетает пальцы в замок, положив руки перед собой. Под тяжелым взглядом начальника, который, между прочим, на десять лет младше Андреевского, Борис Петрович, пыхтя, собирает свои бумаги, нарочито медленно складывает их в сумку, застегивает молнию до упора, закрывает клапан, повернув застежку. Поджимая губы, встает из-за стола, аккуратно задвигает стул.

– И с оперативниками отрабатывайте. У вас там Смородинова задействована? Толковая она. Жду ваш первый доклад к шести вечера.

Шумно выдохнув через нос, Борис Петрович выходит из кабинета Пряникова, огорчившись, что скинуть дело по-быстрому не получилось.

* * *

Катя с тоской смотрит на свой заказ – две булочки с корицей и яблоками, стакан кефира и чашку черного кофе. От кофе поднимается пар, на поверхности маслянисто отблескивающего напитка плавают островки пены. Булочки – Катя точно это знает – с хрустящей корочкой и нежной начинкой.

Это ее любимое кафе. Любимое, потому что здесь вкусно и недорого кормят. Потому что до родного отделения рукой подать. Потому что сама атмосфера здесь особенная, будто отгораживает от всего мира. И нелюбимое, потому что из-за того, что здесь вкусно и недорого кормят, можно съесть больше. Потому что все коллеги знают, где ее искать в обед. Потому что из атмосферы этого кафе всегда приходится выходить во внешний мир.

– Ты еще сфоткай, – предложил Витек, сидящий напротив.

Тихомиров никаких особых чувств к этому кафе не испытывает – были бы пирожки с капустой. Оперативники сидят за своим обычным столом в самом углу, подальше от дверей.

– Зачем я две булочки взяла? Мне надо килограммов пять скинуть, – вздыхает Смородинова и откусывает приличный кусок.

– Ты загоняешься, мать. Нормальная у тебя фигура, есть на чем глаз остановить. Вот если бы не моя Нелька…

– Сто раз говорила, что твои подкаты не работают. И до Нельки не работали. Потому что ты, Витек, мне как младший братишка.

– Супер. Моя самооценка резко скакнула вверх.

Булочки тают во рту. Катя на секунду даже зажмуривается от удовольствия… «Твою мать!» – тут же думает она, представляя, как эти булочки откладываются на ее боках.

– Я думаю, может, она была проституткой, – говорит Тихомиров, меняя тему.

– Поясни.

47— Красивая молодая девушка, скорее всего, студентка. А если и не поступила – в магазин все равно не пойдет за прилавком стоять. И в официантки не пойдет, потому что там бегать надо. Куда еще податься с такой внешностью? В массажный салон мужиков ублажать?

Катя ставит пустой стакан, белый изнутри от кефира, и пристально смотрит на напарника. Иногда, чаще, чем хотелось бы, она мечтает стукнуть Витька.

– Можно и без салона, – пожимает плечами Тихомиров, не замечая перемены настроения напарницы. – Сейчас вебкам всякий есть. Или она еще как-то через сеть продавалась.

– То есть наличие у нее богатых родителей, которые ее могли содержать, ты исключаешь.

– Не исключаю. Могла и от скуки пойти. Но версия-то получается. Псих увидел красивую девочку, снял. Попользовался и убил.

– Глупости. Псих мог любую на улице увидеть, проследить за ней, затащить куда-то и убить.

– Почему ее не ищут? Если бы она была нормальная, ее бы уже хватились. Девка с ночи в парке лежит убитая, а родня не бросилась ее разыскивать. По утренним сводкам ничего такого не припомню.

– Иногородняя. Поссорилась с родителями. Сказала, что пойдет ночевать к подружке. Сирота. Живет отдельно, и родители пока просто не знают, что она пропала, – накидывает версии Катя. – Или подцепила в клубе какого-то наркомана, который в припадке ее ножом порезал и в парк оттащил.

Витек складывает руки перед собой и наваливается на них, чтобы придвинуться ближе.

– Ага. А перед этим делает профессиональный снимок, выстроив композицию из цветочков.

Катя повторяет его жест. Между оперативниками теперь сантиметров двадцать. Издалека они походят на влюбленных, выясняющих отношения.

– По крайней мере, я назвал уже два направления, где искать концы.

– А я предпочту дождаться, пока Миронов скинет заключение.

* * *

– Виктория! Это судебно-медицинское бюро, а не дискотека!

Сергею Алексеевичу приходится повысить голос, чтобы лаборантка его точно услышала.

– Это не дискотека, панк-рок на дискотеках не играют, – беззлобно отзывается круглая, как пончик, лаборантка, делая музыку тише.

Кабинет Миронова мало чем отличается от кабинета любого другого врача: столы, шкаф с книгами, ноутбук и принтер. От секционного зала его отделяют коридор, душевая и подсобное помещение.

Лаборантка Комарова сидит с ногами на маленьком диванчике и крутит в руках планшет с какой-то незатейливой игрушкой.

– Вы все подготовили?

– Ага, – кивает Вика, отчего ее крашеные кудряшки копной падают ей на лицо.

– Где Семен?

– В секционке уже, – машет рукой девушка. – У вас сегодня веселенькая футболка. Где брали?

Сергей Алексеевич машинально опускает взгляд. На горчичного цвета футболке, подбоченясь, стоит кот на задних лапах в солнезащитных очках и панаме.

– Жена купила.

– Прикольно. Я тоже такую хочу.

– Виктория, а вы не хотите пойти к Семену и хотя бы компьютер включить? У нас вообще-то вскрытие сейчас будет.

– Да куда она денется. Тем более, она уже и так вскрытая, я видела, – хихикает лаборантка, выключая планшет.

Сергей Алексеевич многое спускает с рук этой девчонке. Глупое увлечение игрушками на планшете. У каждого ведь свой способ отвлечься. Бесконечную музыку. Хотя и дарили ей уже наушники, но те чудесным образом терялись или ломались. Болтовню. Боже! Эта болтовня сводит с ума. Комарову спасают от увольнения только ее расторопность и полное безразличие к происходящему в секционном зале. Но чего Миронов терпеть не может и каждый раз готов кидаться с шашкой наголо – пренебрежение к покойникам.

– Что за тон? По-вашему, это смешно? Смерть однажды придет за всеми нами. И дай вам Бог, чтобы вы выглядели в этот момент достойно.

Сергей Алексеевич хмурится и невольно сжимает кулаки.

– Да чего вы так реагируете? Все норм. Я уже пошла в зал.

Виктория, несмотря на свой вес, легко соскакивает с диванчика, сует ноги в тапочки и выскальзывает из кабинета. Из-за закрытой двери тут же доносится ее фальшивое, слишком высокое пение, удаляющееся по коридору. Миронов закрывает лицо ладонями, стоит так пару мгновений, растирает себе щеки и принимается переодеваться для вскрытия.

* * *

Она была прекрасна. Тот момент, когда он увидел ее на той остановке. Среди промозглого мира, еще не согретого солнцем, еще не пробужденного весной, мрачного и унылого, – Она. Кругом серость, грязный асфальт, оттаявшее собачье дерьмо на газонах, смешанное с человеческим мусором. Какие-то безликие люди, которые недостойны даже взгляда. Она будто светилась изнутри. Несмотря на то что губы посинели от холода и тряслись. В глазах стояли невыплаканные, замерзающие слезы, которые она смаргивала. Коленки острые, как у подростка, колотящиеся друг об друга. Тонкие капроновые колготочки. Коротенькая курточка. Волосы, которыми играет ветер. Она. В этом не было сомнений.

В первый миг, когда он ее увидел, сердце екнуло. Так бывает, когда вдруг, в толпе, среди лиц посторонних людей встречаешься взглядом с человеком, который назначен тебе судьбой. Будто до этой секунды не жил, не дышал, ничего не видел вокруг, ничего не чувствовал. Один взгляд – и будто взрывается фейерверк. Приходит четкое осознание – вот твое.

Она еще только захлопнула за собой дверцу машины, а он уже знал, что не ошибся. Все будет так, как должно быть. Все, что задумалось, исполнится. И потому в душе его уже тогда наступил праздник. Особое предчувствие, которое сложно описать простыми человеческими словами. Эйфория, пока еще глухая, но обещавшая стать звонкой, громогласной, нарастающей во времени, ширящаяся во все уголки видимой Вселенной.

Она была прекрасна. Цветочные бутоны так оттеняли ее волосы и белизну кожи, не тронутой модным загаром из солярия. Это хотелось сохранить. Сохранить и показать им всем.

Она была прекрасна даже на той лужайке. Ночь сделала голые деревья особенно таинственными. Морозец прихватил землю и чуть посеребрил ее инеем. И уложенная на землю девушка с вольно раскинутыми в стороны руками – Она – стала совершенной. Его совершенным творением. Его победой над Жизнью и Смертью.

Это была восхитительная охота! Прекрасный трофей!

Глава 3

Черный никогда не опаздывает на работу. Без уважительной причины, разумеется. А уважительная причина у Николая только одна – вызов на место преступления. Даже все свои поездки в СИЗО и ИВС он намечает позднее девяти, чтобы успеть заехать в отдел и просмотреть накопившиеся сводки, еще раз пробежаться по делу и, если нужно, заглянуть к начальнику.

Сегодня начальник сам будто поджидал его у входа.

– Николай Дмитриевич, пройдемте в мой кабинет, – говорит Максим Игоревич, первым зашагав по коридору.

– Доброе утро, – отзывается Черный, устремляясь следом.

Задавать вопросы на ходу Николай не стал. Он хмурит брови и принимается перебирать дела, находящиеся у него в производстве, – не мог ли где-то нарушить сроки? Вроде ничего такого. Даже жалоб в последнее время от задержанных и подозреваемых на Черного не поступало. Однако, пока следователь шагает за Максимом Игоревичем, его не покидает ощущение, что визит в начальственный кабинет не будет приятным.

Встречные коллеги здороваются исключительно с начальником, к чему, впрочем, Николай давно привык. Душой компании он никогда не был и не стремится ею становиться.

В кабинете они располагаются как обычно. Максим Игоревич устраивается у окна, опершись о подоконник с одинокой геранью в керамическом горшке, Черный – за коротким столом. Максим Игоревич любовно поворачивает герань – высокую несуразную палку с несколькими широченными листьями – на пару сантиметров.

– Коля, ты мог бы быть помягче с людьми? – спрашивает начальник, отбросив официоз. – Зачем ты новенькую эту, Галкину, носом при всех ткнул в ошибки в протоколе? Девчонка только-только пришла, я бы ей замечание сделал.

– Она этим протоколом размахивала и в красках рассказывала о своем деле. Я ей сделал замечание по поводу тайны следствия, – дергает плечом Черный. – Хочет болтать – пусть в пресс-службу идет.

– И еще мне звонил начальник Центрального отдела. Опера жалуются, что ты им поручения постоянно выдаешь и контролируешь каждый шаг.

– Так и должно быть. Или я чего-то не понимаю в нашей работе? Я им выдаю поручения, они их выполняют.

– Ты на них давишь. На людей.

– Я делаю свою работу. И, как мне кажется, делаю ее хорошо, – бычится Черный, все еще не понимая, куда клонит Максим Игоревич.

– И тем не менее. Чуточку снисхождения можно же?

– Зачем? – искренне удивляется Черный.

– Чтобы люди тебя хотя бы уважали, я не говорю про то, чтобы любили.

– Мне не нужно, чтобы меня уважали или любили.

– Все хотят, чтобы их уважали и любили, – возражает Максим Игоревич, но натыкается взглядом на мрачную физиономию подчиненного. – Ай, да кому я это говорю?..

– Вы меня для этого звали? Я к сведению принял.

Николай поднимается со стула.

– Ко мне через полчаса свидетель должен прийти.

– Да сядь ты! – машет рукой Максим Игоревич. – Пылить будешь где-нибудь в другом месте. Тоже мне, горячий парень выискался.

Черный усаживается обратно. Хозяин кабинета шумно выдыхает и занимает свое начальственное кресло во главе стола.

– Вынимай свой блокнот и царапай. Сейчас по делу говорить будем.

Разговор поворачивает в рабочую сторону, и Черный чувствует облегчение. Все, что касается его взаимоотношений с коллегами, операми да и просто с обычными людьми – неимоверно напрягает. Николай впадает в ступор и не находит слов. Ему всегда было проще одному.

* * *

Мальчик букой смотрит на своих одноклассников. Он чувствует себя брошенным и одиноким, что почти правда. Один против всего света. Света злого, жестокого, наполненного несправедливостью. И нет никого, кто встал бы с ним плечом к плечу. Кто взял бы за руку, сжал и сказал: «Не ссы, я с тобой!» Чтобы вместе дать отпор.

Ведь вместе с кем-то гораздо легче, чем одному. Можно стать смелым, если рядом кто-то есть. Можно не бояться повернуть голову – ведь пока ты отворачиваешься, за тобой присматривают и не дают пропустить удар. Когда кто-то рядом, твоя сила увеличивается как минимум вдвое.

Но мальчик – один.

Укромный уголок школьного двора. Юный май уже занавесил деревья мелкими клейкими листочками. Трава зеленая, веселая, упругая. Фрамуги кабинетов открыты, оттуда доносятся голоса. Тепло и ласково светит солнце, соскучившись по людям за зиму. И все хорошо вокруг.

Только мальчик стоит так, чтобы его спину прикрывала школьная стена. Он точно знает, что сейчас произойдет. Это уже происходило. Он готов, хотя от страха сводит пустой живот, кружится голова и хочется выть.

Мальчика вынудили прийти сюда. Его одноклассники, такие же мальчишки, как и он. Такие же, но не такие – сытые, чистые, нужные кому-то. И они будут его бить. Не за что-то конкретное. А просто потому, что могут. Потому, что он изгой. Потому, что…

– Че, чмошник, готов отхватить?

Вопрос хлещет по щекам, наливая их краской стыда.

– Да он щас обоссытся!

– Ха-ха-ха! Ему не привыкать! Вонючка!

Мальчик переводит взгляд с одного на другого, чтобы не пропустить, кто в этот раз ударит первым. Его замызганный, порванный и неумело зашитый портфель валяется у стены. Если его порвут еще раз, то не в чем будет носить учебники.

Он один, у него нет никаких шансов. Главное – не плакать. Кричать, плеваться, материться, но не плакать! Не доставлять им такого удовольствия. Бить в ответ куда придется. Пинаться, лягаться, кусать подворачивающиеся руки. Делать все, чтобы постоять за себя.

Но их больше. Они пихают его друг другу, щиплют, бьют в живот острыми кулаками, тягают за давно не мытые и не стриженные волосы. Кто-то ставит подножку, и мальчик растягивается на асфальте под дружный гогот одноклассников. В него летят смачные плевки. Кто-то пару раз пинает, а потом просто наступает на брюки и курточку, оставляя следы. Он подтягивает колени к груди, закрывает голову руками, чтобы защититься. Лежа не особо навоюешься, а встать ему не дают, валя раз за разом на грубый асфальт.

Краем глаза мальчик видит девчонок из их класса. Те пришли посмотреть на представление. Просто на представление. Ради забавы. Ни на одном лице ни грамма сочувствия. Никто не говорит, что сейчас все расскажет учителю.

Мальчик лежит на асфальте, когда его оставляют в покое. Просто лежит, не шевелясь. Его глаза совсем сухие, хотя теперь никто не мог бы увидеть его слез. И нет ни одного взрослого, который подошел бы к нему и поставил на ноги. Пожалел, прижимая к себе. Никто не протягивает ему платок, чтобы вытереть чужие слюни и свою кровь, пошедшую носом.

Мелкие камешки больно вдавливаются в плечо и худое бедро. Мальчик встает на ноги и отряхивается.

* * *

– Готов внимать?

– Вполне.

Черный мотает головой, отгоняя дурные мысли, и вынимает из внутреннего кармана небольшой блокнот.

– В комитет пришел запрос. Есть подозрение, что появился серийник. И коллегам нужна поддержка в раскрытии.

– Материалы передали?

– Да, вот копия, изучай.

Максим Игоревич вынимает из ящика стола заранее приготовленную папку.

– Командировку на тебя я приказал вчера вечером оформить. Девочки должны были уже сделать, так что зайди к ним, распишись и все прочее. Дел у тебя сколько текущих?

– Семь, и одно сегодня передать надо.

– Хорошо. С передачей сам разберешься, времени до поезда у тебя достаточно. Остальные мне принеси, я распределю. Вопросы?

– Пока не познакомлюсь с материалами, вопросов не имею, – отвечает Черный, придвигая папку к себе.

– Вот теперь не задерживаю. И, Коля, ты там как-то, пожалуйста, сбавь обороты. Ну, не шугай местных. Они, в конце концов, просят помощи, а не Цербера.

– Я постараюсь, Максим Игоревич, – обещает следователь, задвигая за собой стул.

* * *

– Вот же мудак, – одними губами произносит Витек Тихомиров.

За окном стоит темень. Ранний апрель еще не понял, что он весенний месяц и что лето совсем не за горами, поэтому солнце убегает за горизонт все еще слишком рано. Часы показывают начало десятого, так что по всему выходит, что рабочий день давно закончился.

Тем не менее в кабинете горит свет и никто не собирается уходить. Вернее, следак из столицы, еще не прибывший в город, приказал ждать его в отделе.

– Ну, готовьтесь, архаровцы, к нам едет ревизор, – сказал Борис Петрович, появившись около пяти у оперов. – О-хо-хонюшки, за какие нам это прегрешения?..

– Что? – не понял Тихомиров.

– На свою голову накликал. Сам же и вляпался, дурак старый, – игнорируя вопрос, сказал Андреевский, усаживаясь на продавленный диванчик. – Катерина, а у вас есть чай? Ждать нам придется долгонько.

Речь Андреевского текла, как река. Очень старая, ворчливая река, на всем протяжении которой не встречается ни одного переката. Столько же ненужной воды было в словах следователя.

Катя демонстративно сложила руки на груди, не собираясь играть роль гостеприимной хозяйки.

– Что случилось, Борис Петрович?

– Надо было мне потихонечку, полегонечку ковыряться. Порученьица вам выписывать, свидетелей вызывать. Отрабатывать версии. Дождались бы еще трупа, и вот тогда пусть бы они как-то сами все поняли и решили. Э-хе-хех…

Борис Петрович тяжело вздохнул и хлопнул себя по коленкам.

– Зачем поперся? Чего не сиделось? Хотел дело это тухлое от себя откинуть, а оно бумерангом ко мне же и прилетело. И ведь по гороскопу все сходилось: «У Весов – неожиданные хлопоты, которых можно было избежать».

Оперативники переглянулись. Если Андреевский начал говорить про гороскоп – это надолго.

Взрослый мужчина, следователь, человек с высшим образованием и красным дипломом, был помешан на астрологии. Когда-то ходили слухи, что он пытается раскрывать дела с помощью составления натальных карт жертв. Но то ли начальство прознало, то ли не было результатов – практика поиска преступника по положению звезд не пошла.

– Вам чай с сахаром? – спросила Смородинова, чтобы сменить тему.

– Две ложечки, спасибо.

– Кто к нам едет? Чего бояться? Какие расклады? – тут же завалил начальника вопросами Витек, напуская на себя серьезный озабоченный вид.

– «Важняка» из столицы нам выписали в усиление.

Андреевский посопел носом.

– Я-то думал, пришлют человека, дело ему передам и спокойно до пенсии в кабинете досижу. Я ведь уже себе удочки выписал, чтобы на дачу ездить. Там озерцо, рыбку ловить буду, зорьку встречать.

– Что за «важняк»? Зачем?

Борис Петрович, прихлебывая чай с подсохшими баранками, рассказал про серию. И про то, как его внимательно выслушал Евгений Леванович.

– А потом вот такая подлость. Сказали, что меня от дела не отстраняют, а усиливают группу. Господи, за что? – вопрошал потолок Андреевский.

– И вы лично пришли к нам, чтобы это сообщить? – подняла бровь Катя.

– Нет, по таким пустякам я бы даже из кабинета не вышел, – отмахнулся Борис Петрович. – Нам с вами придется ждать этого «важняка» здесь.

– В смысле? Я Нельке обещал пораньше домой прийти! Мы к какой-то ее подружке идем на день рождения! – возмутился Тихомиров, уже настроившийся вкусно поесть и выпить.

– Я здесь ни при чем. Сказали ждать – сидим и ждем.

– То есть нас с Витьком тоже в группу включили? А пацанов из Покровского?

– Не ко мне вопросы. Звоните Пряникову и спрашивайте. Я больше никакой инициативы проявлять не буду.

Тихомиров посмотрел на часы, решая, стоит ли звонить жене и предупреждать или все еще может срастись удачно.

– Когда он хоть приедет, этот важняк из столицы?

– К шести.

– С поезда, что ли, сразу к нам? – удивилась Смородинова, успевшая посмотреть расписание на сайте вокзала.

Только к шести «важняк» не приехал. Тихомиров ерзает на стуле – время поджимает, а Нельке он так и не решился позвонить. Скандала все равно не избежать, поэтому Витек как может оттягивает неприятное. Борис Петрович, нацепив очки на переносицу, решает кроссворд в толстом журнале. Сейчас Андреевский больше всего походит не на следователя, занятого делом серийного убийцы, а на типичного сторожа или ночного вахтера. Катя встает из-за стола, устав заполнять бумаги. От экрана ноутбука рябит в глазах, а работы стало меньше всего на чуть-чуть. Смородинова от души потягивается, чувствуя, как позвонки встают на свои места.

Именно в тот момент, когда она жмурится, подняв вверх руки, отчего ее кофточка задирается, показывая полоску бледного живота и резинку от растянутых теплых колготок, дверь кабинета открывается.

– Добрый вечер. Николай Дмитриевич Черный, подполковник юстиции, следователь по особо важным делам Центрального Следственного комитета, – представляется вошедший. – Прошу прощения за опоздание – поезд задержали на станции.

– Ух!

Катя резко опускает руки, чувствуя, как краска заливает лицо и шею некрасивыми неровными пятнами. В первую же секунду Екатерина Смородинова, капитан полиции, взрослая, самостоятельная, состоявшаяся женщина, влюбляется. Какие-то приятно-колючие мурашки пробегают от кончиков пальцев до затылка. Внизу живота начинает пульсировать.

Он не красавец со смазливым лицом киноактера. Не накачанный спортсмен с рельефными мышцами. Не тот, о ком грезит хотя бы сотня женщин. Чуть выше среднего роста, лет сорока с хвостиком. Строгое хмурое лицо с ярко выраженной морщинкой у бровей. Холодные светлые глаза, глядящие пристально и требовательно. Короткая аккуратная стрижка. Пальто, надетое поверх костюма. Чистые ботинки – и как только смог пробраться к их отделу, не запачкавшись после дневного дождя, превратившего все проходы в жижу? От мужчины веет уверенностью в себе.

Кате вдруг становится неловко за себя – волосы собраны в какой-то глупый хвост, давно не крашены и не стрижены. Растянутая на локтях кофта – удобная, любимая, но с ней нужно расстаться. По крайней мере не носить на работу. Да и джинсы с потертыми, заляпанными грязью отворотами. Стоптанные кроссовки, которые, наверное, следует снимать, расшнуровывая, а не наступая на пятку. В общем, Смородинова в первый раз в жизни видит себя со стороны.

Видит и злится. На этого столичного важняка, которого им пришлось ждать и который явился на два часа позже. На себя – за то, что позволила себе пусть на секунду, но проявить слабость. На этого Андреевского, который подхватился и принялся провожать прибывшего к столу.

– Нельзя было до завтра подождать? – спрашивает Катя.

Черный расстегивает сумку с ноутбуком.

– Хотелось бы обговорить основные моменты, не откладывая. У меня было время ознакомиться кратко с делами и подготовить поручения. Думаю, сейчас мы с вами кое-что уточним. Я внесу в поручения поправки, и завтра с утра вы приступите к выполнению.

– Вот же мудак, – одними губами произносит Витек Тихомиров, только что получивший от Нельки гневное сообщение.

Катя, поджав губы, смотрит на напарника. А потом переводит взгляд на Черного.

И снова ее прошибает электрический ток. Женщина не может отвести взгляд от сильных рук следователя, от его пальцев. «Какой милый шрамик», – думает она.

Смородинова встряхивает головой, отгоняя глупые мысли, но вслух произносит:

– У вас такой шрам… Форма у него интересная. Откуда он?

Такой глупой она себе давно не казалась.

Черный смотрит на свою руку. Между большим и указательным пальцами на тыльной стороне ладони звездочкой белеет тонкий рубец. Прикоснувшись к нему пальцами, Николай чуть заметно морщится.

– Порезался в детстве.

* * *

Здесь пахнет домом. И это крайне удивительно, потому что Черный не смог бы сказать, чем именно пахнет дом. В своей холостяцкой квартире он проводит гораздо меньше времени, чем в своем рабочем кабинете. Наверное, для него самого квартира ничем не пахнет в силу привычки. Но вот здесь, в чужом городе, где он ни разу не был, служебная квартира будто приняла его в свои добродушные объятия, как давно обещавшего приехать в гости родственника, наконец исполнившего обещание. Светлые обои в прихожей в наивный и немодный темно-коричневый цветочек будят в душе какие-то воспоминания. Неясные и смутные, но что-то из детства.

Черный садится на обувницу и на секунду прикрывает глаза – день выдался трудный. Николаю пришлось сдерживать себя там, в отделе. Только собственное опоздание на несколько часов заставило следователя по особо важным делам не дать волю чувствам.

А чувства были до крайности странными и противоречивыми. Во-первых, что это за внешний вид у оперативного состава? Их что, не учили, что полицейский должен хоть немного отличаться от контингента, который ловит? Да хотя бы толику элементарной культурной речи добавить!

– Установили личность потерпевшей? – спросил Черный.

База, с которой должно начинаться любое расследование. Должны хотя бы предприниматься попытки установления этой личности. И как можно на более ранних сроках. Ведь чаще всего жертва прекрасно знала своего обидчика. И мотив преступления так устанавливается гораздо быстрее и достовернее.

– Фотку по отделам разослали. По «потеряшкам» она не проходит. В ориентировки кинули, – ответила капитан Смородинова.

– И все? Это все ваши действия?

Черный посмотрел на покрасневшую женщину.

– Поручений не было других. А у нас с Витьком еще две кражи неподнятые, заява на телесные, туча нариков и бытовуха со смертельным.

– Разве это дело не в приоритете? Я думал, меня вызвали, потому что ваше следствие застопорилось. А вы, оказывается, еще ничего не предпринимали.

– Не надо на меня быковать!

– Кать, – Тихомиров дернул напарницу за руку.

– Отвали! Лично я никого не вызывала!

Черный исподлобья посмотрел на Смородинову. Та ответила тем же, но в ее взгляде проскочило что-то, чего следователь не понял и от чего отмахнулся, как от мухи.

– У каждого ППСника есть фото потерпевшей, на каждом участке тоже. Пока никто с заявлением о пропаже не обращался, – сказал Витек примирительным тоном.

– По описанию и возрасту потерпевшая похожа на студентку. В учебные заведения направляли запросы?

Николай обвел глазами присутствующих. Борис Петрович под тяжелым взглядом более молодого и успешного коллеги поерзал на жестком стуле. Не так он себе представлял работу в группе. Андреевский готов был заполнять бумаги и печатать набело отчеты. А не предпринимать какие-то активные действия. Нет-нет, это не для него.

– Она может и не быть студенткой, – заговорил Борис Петрович. – Да, девушка довольно молода, но это ни о чем не говорит. Ведь она могла и не поступить никуда. А могла и отучиться уже в каком-нибудь колледже и окончить его. Может быть, потерпевшая уже работала где-то или была на содержании у родителей или богатого любовника. Это кому запросы нужно было отправлять? Каждому жителю? У нас, на секундочку, не деревня и даже не поселок городского типа! А миллионник!

Андреевский произнес последнее слово так, будто был лично ответственен за такое количество жителей.

– И все вот эти ваши умозаключения – повод ничего не делать? Да даже если потерпевшая была иногородней, вы обязаны отработать все версии.

Черный медленно закипал внутри. Нашли убитую девушку четыре дня назад. Четыре! И все дело, возбужденное по ней, состоит из десяти листов, включая опись. Уму непостижимо! Ладно опера, что с них взять? Им следователь должен говорить, что делать, указывать направление. Да и опера, особенно эта фифа, которая пожирала его пылающим взглядом, мягко говоря, не шевелятся. Но вот этот болван – местный следователь? Хотелось ударить себя ладонью по лицу. Почему он-то сидит сложа руки? Да, способ убийства необычный, выходит за рамки, условно говоря, нормальности. Да, подозрение в серийности преступлений, скорее всего, подтвердится. Но с этим еще нужно поработать отдельно.

Тяжело, сложно и страшно браться за такое дело. Но не браться – еще страшнее, разве не так? Каждый день просыпаться, чистить зубы, есть свой бутерброд, пить чай, говорить о чем-то, куда-то ходить, жить – и знать, что где-то рядом существует человек, способный ради какой-то своей прихоти схватить молодую девушку и сотворить с ней такое? Неужели ни один мускул не дрогнет? Неужели можно спокойно засыпать каждый вечер в своей постели, понимая, что, возможно, прямо сейчас кто-то кричит от ужаса в последний раз в жизни?

Нет, Черный не для того пошел в следователи, чтобы стать таким вот Андреевским.

Три пары глаз смотрели на Николая. Эти взгляды были очень разные, и анализировать их не было никаких сил и желания. Дорога вымотала больше, чем Черный ожидал, и теперь он бессознательно поглаживал шрам на руке. Отчитывать нерадивых работничков можно до бесконечности и не получить ничего, кроме озлобленных людей. Следователь на миг прикрыл глаза, заглядывая в темноту.

– Значит, так, – сказал он, обращаясь к оперативникам. – Утром обойдите все колледжи, вузы, техникумы – что у вас тут есть – и покажите фото. Общежития – на особый контроль. Привлеките участковых. Я поручение напишу и с вашим начальством все согласую.

– Понятно, – кивнула Катя и облизнула пересохшие от непонятного волнения губы.

– Проверьте по сводкам заявления о пропаже девушек. Ближайшие районы тоже захватите. Особое внимание – на социальные сети.

– Ого! – присвистнул Витек.

Черный резко повернулся к Тихомирову.

– Сейчас не понял, это проблема?

– Нет, просто нас обычно следаки такое не просят. Ну чтобы прям в поручении было.

– Хороший план, – покивал Борис Петрович, поднимаясь со стула. – Можно еще на телевидение обратиться или в газеты. Там ведь могут ее фото показать? Только нужно попросить Сергея Алексеевича переснять лицо поживее.

– Кто такой Сергей Алексеевич?

– Судмед наш. Он вскрытие делал и на месте преступления работал по второму эпизоду.

Андреевский принялся засовывать в свой портфель недорешенный кроссворд.

– Вам, Борис Петрович, тоже есть поручение. Завтра вам нужно съездить в тот отдел…

– В Покровский, – подсказала Смородинова немного севшим голосом.

– Спасибо, – кивнул Черный, отчего-то испытав вдруг неловкость. – И по всем процессуальным забрать дело по первому эпизоду.

– А вы? Я думал, это дело поручили вам, – засопел Андреевский.

Николай чуть сощурил глаза.

– Думаю, с тем, чтобы привезти дело, у вас проблем не возникнет. Поручения у вас будут к восьми утра.

На лице Тихомирова отразилась вся боль существования. Катя поперхнулась воздухом, закашлялась и снова покраснела, старательно отводя глаза.

Черный не стал больше никого задерживать. Ему самому необходимы были отдых и ванна. Казалось, после почти суток в поезде он весь пропах этим специфическим запахом купейного вагона.

Ночь уже плотно взяла город в плен. Патруль отвез Николая в выделенную ему служебную квартиру, чем Черный был удивлен. Водитель был не против поболтать с приезжим следователем.

– Не, в гостинице дорого. А на «кукухе» хорошо. Там спальный район, тишина, до метро близко, до остановки. Супермаркет круглосуточный напротив. Вам понравится.

И вот Черный, поднявшись на третий этаж, вошел в служебную квартиру. Сразу, как-то на автомате, нашел выключатель, и маленькая люстра с абажуром начала светить теплым ламповым светом. Он еще не видел комнату, но тело говорило: «Мы дома».

* * *

Смородинова чувствует себя последней идиоткой. Причем это случается уже во второй раз за день.

Первый раз был утром, когда она трижды переодевалась, стоя перед зеркалом.

– Вот же дура! Господи, какая дура! – ругала себя женщина, глядя на отражение в зеркале.

Забракованные вещи неопрятной кучей валялись на кровати. Туда же полетела джинсовая рубашка – слишком простая, да еще между пуговицами норовит выглянуть бюстгальтер. Его бы тоже выкинуть, но чистого белья не осталось – кто-то ленится запустить стиральную машинку! «С таким лифчиком ни перед одним приличным мужиком не разденешься!» – со злостью думала Смородинова.

Ей стало и жаль себя, и стыдно за эти мысли.

– Да кто ты такой вообще? – нахмурилась Катя.

Повернулась к закиданной вещами кровати и вытянула из кучи самую первую кофту, которую примерила. Удобная любимая вещь идеального серого цвета! «Пошел бы ты к черту, Черный!» – улыбнулась Смородинова своему отражению.

Победа была недолгой, потому что мысли о «важняке» не выходили из головы.

– Ты надухарилась? – ведет носом Тихомиров.

– Нет, с чего бы? Порошок так пахнет, – поджимает губы Катя, прыснувшая на себя перед выходом из пыльного флакона, стоящего на полочке в прихожей.

– Ну ладно, – кивает Витек, заводя машину.

Поручения от Черного поджидали оперов в дежурной части. Непонятно, когда следователь успел их составить, напечатать и принести.

– И еще на словах вам просили передать, что совещание в три, – говорит дежурный. – Вы следаку свои номера дайте, что ли, я вам здесь не передатчик. У меня своих дел полно.

– Че ты бухтишь все время, Мишаня? Попросили – передал, молодец.

Катя берет бумаги.

– Чаю попьем? – предлагает Витек, которому Нелька объявила семейный бойкот за вчерашнее.

– По дороге перехватим.

Катя первой шагает обратно на выход.

Навигатор приводит их к ближайшему университету за десять минут. Здание, построенное в тридцатых годах прошлого века, доминирует, хотя рядом располагаются более современные и высокие. Университет основательный, добротный, с колоннами и крытой галереей перехода между корпусами. Кажется, что он не был построен, а вырос на этом месте, как дуб среди осинок.

Витек лезет в карман за удостоверением.

– Доброе утро!

– Полиция, – говорит Катя, видя, как напрягается за турникетом охранник.

– По какому вопросу?

Мимо идут студенты, не обращая внимания ни на кого. Привычно проходят дальше, открывая турникет карточками. На полицейских и охрану внимания никто не обращает – пусть взрослые занимаются своими делами.

– По важному, – машет Тихомиров раскрытым удостоверением.

– Мне надо доложить, – настаивает охранник.

Смородиновой надоедает торчать на проходной.

– Девушку эту узнаете?

Капитан протягивает свой смартфон с фотографией неизвестной из парка. На фото только лицо и плечи жертвы. Не стоит сразу пугать людей видом изуродованного тела.

– Лицо знакомое. Вам надо не ко мне, а в ректорат. Это на втором этаже. По лестнице налево и до конца коридора. Там табличка будет.

– Нет, ну какого черта? – бухтит Тихомиров, поднимаясь по ступеням. – Как будто мы лично к нему пришли!

– Вить, человек свою работу делает. Мало ли кто мы такие.

– Я тоже делаю свою работу.

Кате хочется поспорить, выплеснуть напряжение, которое копилось внутри. Заменить недовольство собой на недовольство кем-то еще. Но они слишком быстро оказываются перед нужной дверью.

– Это Алина Браун, я веду у ее потока профильную литературу, – говорит представительный мужчина в модных очках с широкой пластиковой оправой. – Только ее неделю уже почти на лекциях нет.

Катя убирает телефон в карман куртки.

– Часто она отсутствует?

– Только по болезни. Алина серьезно относится к занятиям… А что, собственно, случилось?

– Нам бы поговорить с тем, кто был с ней ближе всех.

– Это вам лучше у куратора ее группы узнать… А почему вы так странно говорите: «был»?

Мужчина поправляет очки на переносице.

– Позвоните, пожалуйста, куратору, – просит Смородинова.

– Ну, а я тогда пойду к охране, – с какой-то нехорошей улыбкой говорит Тихомиров. – Раз у них пропускная система, пусть найдут, когда эта Браун пользовалась пропуском последний раз.

* * *

– Что? – девушка зажимает рот рукой.

На ее юном, почти детском лице появляется растерянность. Она хлопает большими карими глазами, будто пытаясь сморгнуть попавшую соринку. От новости о смерти подруги кружится голова, а желудок сжимается болезненным спазмом.

Свету выдернули прямо посреди пары. И оглушили сообщением, что Алины больше нет.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Я не помню.

– Неделю назад? Больше? – Катя старается говорить мягче.

Им для беседы выделили пустующую аудиторию. Странно сидеть в огромной аудитории вдвоем. На длинной доске – какие-то формулы и цифры, наполовину стертые сухой тряпкой. На партах – записи и примитивные рисунки. На полу – смятые бумажки.

– Да, где-то с неделю, – кивает Света. – Дней пять точно.

– Вы с ней в одной комнате жили в общежитии?

– С первого курса.

– И вас не удивило, что Алина пропала?

– Я же не думала, что такое случилось! Я думала, им там хорошо! А он! Я ведь… Алинка…

Слова застревают в горле, перехваченном осознанием потери, мешаются с подкатившими слезами. Девушка смотрит на оперативницу, но ничего не видит. Ее плач превращается в истерику с причитаниями. Добиться от нее хоть каких-то вменяемых ответов не получается.

«Вот же идиоты! – думает тем временем Смородинова, пережидая приступ плача свидетельницы. – В первом же ВУЗе! В первом! Что за издевательство? И ведь ткнет нас в это мордой! И будет прав!» Хотя Катя понимает, что даже если бы им повезло опознать убитую в последнем по списку учебном заведении или как-то еще, все равно – они начали шевелиться лишь после приезда столичного следователя.

* * *

– У нас есть имя. Ее звали Алина Константиновна Браун. Двадцать лет, студентка, – докладывает Тихомиров, усаживаясь напротив Черного.

Черный смотрит на оперативника, ожидая продолжения. Тот ежится под холодным тяжелым взглядом, вынимает из кармана аккуратно сложенный листок и протягивает его следователю.

– Вот справка из университета. Браун училась на последнем курсе. Какая-то мудреная специальность у нее, связанная с дизайном. Там написано.

– Угу.

Черный пробегает взглядом по справке.

– Почему ее не подали в розыск? Она часто прогуливала? Где жила? С кем?

Тихомиров кривит губы.

– С дурой она жила. Представляете, ушла на свиданку и не вернулась. Ни наутро, ни вечером, ни через день. А эта Света Каменева, соседка ее и подружка, молчала! И не просто молчала, а покрывала Браун!

– В каком смысле? – настораживается Черный.

– Думала, что подружка голову потеряла и зависает у своего любовника. Ну и, чтобы никто не спалил, Каменева каждый день за Браун пропуском в универ по считывателю водила. Вроде как Алина посещает занятия. У них на последнем курсе куратор строгий и проверяет явку.

– Хорошо, подруга не придала значения. А родители? Понятно, что Браун иногородняя, но тем не менее. Они дочерью не интересовались?.. Успели выяснить их контакты?

– Да, все записано, – кивает Тихомиров. – Но эта Каменева – дура набитая просто! Я бы ей хорошенечко всыпал!

Николай хмурится. Такие разговоры, даже просто брошенные в воздух слова, которые никогда не станут реальностью, бередят душу. Сидящий напротив оперативник для убедительности еще и ударяет кулаком по раскрытой ладони. Звук шлепка режет слух. Тон Черного из холодного делается ледяным, как и его взгляд.

– Оставьте это себе. По существу докладывайте.

Тихомиров, почуяв каким-то внутренним чутьем намечающуюся бурю, подбирается. Даже садится ровнее, стирая с лица презрительную гримасу.

– Родителей Браун Каменева тоже ввела в заблуждение. Когда они не смогли дозвониться до дочери, позвонили ее ближайшей подруге. И Каменева несколько дней рассказывала им небылицы. То у Алины телефон сломался, то она на дополнительных занятиях, а телефон в комнате, то Алина ушла в душ. Короче, прикрывала как могла.

– Прикрывала как могла… – задумчиво повторяет Черный. – К кому конкретно ушла на свидание Браун, выяснили? Когда? Адрес? Место встречи?

– Смородинова сейчас этим занимается. Она метнулась в общагу, чтобы осмотреть вещи потерпевшей. Ну там, тетрадки ее посмотреть, одежду.

– Почему без постановления?

– Так не обыск же, – напрягается Тихомиров – обычно следаки не наседают так жестко. Просто посмотрит, камеры глянет заодно, с комендантом поговорит, с соседями.

Черный начинает его бесить. Вот что за хрен с горы явился?! Весь такой подтянутый, чистенький! Сидит в кабинете и ничего не делает! Пусть сам по городу поносится, с людьми поговорит, а потом уже за бумажки свои цепляется. Козел!

– Хорошо, допустим, – кивает Николай, поражаясь безалаберности местных полицейских. – Свяжитесь с ней, пусть ничего не изымает без моего ведома. Если будет что-то интересное по делу, пусть сразу мне докладывает, я обеспечу выемку.

– Сами ей и звоните, – огрызается Тихомиров и, наткнувшись на прямой взгляд, добавляет: – У меня телефон разрядился.

– Пока будете телефон заряжать, зайдите в технический отдел, пусть они пробьют номер Браун – где он фиксировался в последний раз, контакты ее. Сообщения, если есть. Если были удалены, то пусть сделают запрос оператору. Если телефон находится в сети, то немедленно пусть сообщат мне напрямую.

– Бумагу дадите?

Витек и хотел бы прикусить язык, но не может не подколоть этого тощего надутого «важняка».

– Через пять минут подойдите, все будет готово, – очень серьезно отвечает Николай.

Капитан с нарочитым скрипом отодвигается от стола вместе со стулом и выходит из кабинета.

Без второго человека комнатка, выделенная Черному, не стала казаться просторнее. Впрочем, это не самое главное. Черный может обойтись вообще одним столом в любом другом кабинете отдела.

– Ну что же вы, Николай Дмитриевич, какие стол и доступ к принтеру? – удивился Евгений Леванович. – Дело на особом контроле! Думаю, мы найдем вам целый кабинет. Правда, не у нас в комитете. У нас, извините, ремонт и половина сотрудников уплотнена, так сказать. А вот Сан Саныч уже все приготовил… Как вам, кстати, квартира? Нормально разместились?

– Да, благодарю, – ответил Черный, который действительно прекрасно выспался на новом месте.

– Вот и чудесно. Если вам нужна будет какая-то помощь, вы обращайтесь. В конце концов, в наших общих интересах как можно скорее завершить это дело.

Черному было что возразить и высказать по поводу того, каким именно образом его ждали и как хотели завершить дело, игнорируя элементарные вещи. Но, помня слова Максима Игоревича, Николай только прикусил изнутри щеку.

Следователь на мгновение прикрывает глаза, а потом принимается быстро набирать текст на ноутбуке. В его голове начинают выстраиваться версии. Получив даже такие минимальные данные про жертву, можно уже работать.

Нажимая пальцами на клавиши, Черный думает о том, что сейчас должна испытывать Каменева, которая несколько дней тормозила поиски убийцы своей подруги, даже не догадываясь об этом. Или догадываясь? Может ли девушка быть причастна к случившемуся? А истерика, о которой рассказал Тихомиров, – лишь реакция на стресс?

Послав документ на печать, следователь набирает номер Смородиновой.

– Екатерина Владимировна?

– Да. Кто это?

– Это Николай Черный.

– А. – В голосе Смородиновой слышится неловкая заминка. – Слушаю вас.

– Вы сейчас со свидетельницей Каменевой?

– Да. Что случилось? Мы в общежитии.

– Что-то уже успели найти?

– Пока вроде нет. Вы для этого звоните?

– Внимательно слушайте и выполняйте, – строго говорит Черный.

Он не понимает, почему его голос при разговоре с капитаном становится жестче, чем обычно.

– Осмотрите и те вещи, которые принадлежат Каменевой. Пока осторожно. Отметьте все, что покажется вам странным.

– Вы что?..

– После этого берите свидетельницу, – перебивает ее Черный, – и возвращайтесь в отдел. Желательно, чтобы Каменева не успела воспользоваться телефоном. Изымите его немедленно под каким угодно предлогом. Я ясно выражаюсь?

– Че неясного? Все предельно…

Смородинова еще продолжает говорить, но Черный уже отключается.

* * *

Кончиками пальцев он осторожно проводит по глянцевой поверхности снимка. Застывшее изображение прекрасно, а внутри все еще теплится то самое ощущение. Как его описать? Эйфория? Оргазм? Восхищение? Воодушевление? Нет, никакие слова, придуманные человеками, не подходят. Это застывшая музыка, божественное провидение, явление чуда. И это сделал он.

Закрыв глаза, он осторожно, будто спящего котенка, подносит фотографию к самому лицу. Будто через бумагу, покрытую цветными пятнами, можно снова прикоснуться к совершенству.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Это удовлетворение Творца. Да. Такого, с большой буквы. Творца, от которого зависит весь мир! Как жаль, что никто не понимает всего величия замысла. Что ж, тем хуже для них.

Тем хуже…

Глава 4

Света Каменева никогда не бывала в таких кабинетах и не собиралась когда-либо в них бывать. Зачем ее приволокли сюда? Ну, хорошо, не приволокли, а привезли. Но зачем она здесь? Мало того что перерыли все Алинкины вещи, так еще и на ее полках пошарили!

От воспоминаний о подруге, с которой она практически не расставалась последние несколько лет, девушка всхлипывает. Успокоительное, которое ей дала университетская медичка, вроде помогло, слезы больше не катились и мысли не путались. Но вот эти всхлипы подавлять не получается. На самом деле хочется выть в голос. Алинка – она же была как сестра!

Черный рассматривает сидящую напротив девушку так пристально, будто хочет прочитать все, что находится у нее в голове. Версию о том, что Каменева может быть причастна к убийству Браун, он отмел, едва свидетельница вошла в кабинет.

– Вы свободны, – говорит Николай Катерине, шагнувшей следом. – Займитесь рапортом, жду его в ближайшее время.

– Ок.

Смородинова несколько разочарована, она надеялась присутствовать на допросе. И не совсем для того, чтобы быть в курсе. Кате хотелось побыть рядом с Черным, присмотреться к нему. Ну неужели этот мужчина смог вот так запросто пробить ее оборону? Что он вообще за тип такой? Но ее просто выставили за дверь.

– Светлана, когда вы видели Алину в последний раз? – спрашивает Черный, записав все данные свидетельницы.

– В среду, на той неделе, – дрожащим голосом отвечает Света, нервно сковыривая с ногтей лак. – У нас пары отменили, потому что препод уехал. У Алинки в среду выходной как раз был. Ну, она и решила, что надо на свидание сходить.

– Браун где-то работала?

– В кафешке «Полярный медведь». Такое себе место, мне не понравилось. Слишком много взрослых мужиков ходят, ничего интересного. Какая-то музыка… ну такая, старая, играет. А по четвергам типа самодельные музыканты еще.

– Какие?

– Ну, ноунеймы всякие. Хозяин «Медведя» площадку им дает. Как-то Алинка рассказывала, даже нормальные выступали. У нее в ленте были фотки.

Николай делает в блокноте пометку – кафе тоже стоит проверить.

– С кем у Браун было свидание в среду?

– С Виталиком. Он тоже на последнем курсе, но на другой специальности. Он какой-то там менеджер-управленец будет. Все девки Алинку проклинали за Виталика. За ним же пол-универа бегает, а он типа ее выбрал. Даже мне было немножечко обидно. Виталик и моим крашем был, но я не в его вкусе оказалась.

Каменева говорит много и быстро. Будто пытается наверстать время, которого у следствия не было. Словно все эти ненужные подробности могут как-то воскресить Алину. И пока Света говорит, вроде как все нормально. Если бы, конечно, не эти казенные стены, хоть и выкрашенные в спокойный бежевый цвет.

Девушка старается не встречаться взглядом со следователем – в глазах мужчины она видит плохо скрываемое презрение, осуждение или негодование. Что-то такое, от чего по хребту ползут противные мурашки. Приятное, вроде бы, лицо следователя портят насупленные брови и вечно сжатые губы.

– Фамилия у Виталика есть?

– Гоголев. Да вы в универе спросите. Там его все знают. Ну и в деканате тоже.

– Мы спросим, – кивает Черный, делая очередную пометку. – Виталия в университете вы видели?

– Ну да, – пожимает плечами Каменева. – Мы же учимся вместе.

– Вы видели Виталия Гоголева в университете в прошлый четверг и в пятницу или в понедельник и вторник на этой неделе? – уточняет Черный.

– Ну да.

Каменева отколупывает довольно большой пласт покрытия с ногтя и теперь не знает, куда его деть.

– Или нет. Я не помню… Я не должна следить за Виталиком!.. Это он? Это он, что ли, Алинку убил?!

Внезапная догадка так ужасает Светлану, что она закрывает рот обеими руками. Шок от того, что ее подруги больше нет, умножается на то, что ее мог убить самый красивый парень в универе. Это какой-то невообразимый треш!

– Выводы делать пока рано… А почему вы не стали разыскивать Браун утром в четверг? У нее был план остаться у Гоголева?

– Откуда я знаю, какие у Алинки были планы? Она ничего такого не говорила. Я до вечера вообще не запаривалась. У нас была договоренность, что в случае чего мы друг за друга пропуска отмечаем на турникете. Чтобы куратор не спалил. Алинка иногда после смены в «Медведе» отсыпалась. Иногда она меня прикрывала, когда у меня с работой были запарки. Я в магазине работаю и там такие запары бывают с ревизиями… Ну вам, наверное, неинтересно.

– Мне неинтересно, – не возражает Черный. – Хорошо, до вечера четверга вы не интересовались, где Браун и не звонили ей. Правильно?

– А зачем звонить? У них там с Виталиком же был романтик, все дела. Зачем я буду мешать людям?.. Блин! А он в это время мог же ее убивать! Блин! Алинка! Он ее задушил, да? Или ножом? Боже! Дайте попить!

Света чувствует, как снова подступает истерика. Это так страшно себе представить! Вот красивая и успешная Алинка идет к своему Виталику, а он ее… Воздух в кабинете внезапно весь пропадает. Каменева пытается вдохнуть, но лишь раскрывает рот.

– Внимание!

Черный хлопает раскрытой ладонью по столу. Тратить время на истеричную свидетельницу, которая, по сути, могла бы поднять тревогу намного раньше, следователь не собирается.

От резкого хлопка Каменева подпрыгивает на месте, но берет себя в руки.

– Что было дальше? Почему вы не звонили Алине?

– Я звонила, – икая, отвечает Света. – Я ей набирала, но она скидывала. Потом я увидела, что она в сети. А раз в сети, то значит, все хорошо. Только она меня игнорила.

– В каком плане?

– Не отвечала, не писала, не присылала фотки. А Алинка мне всегда какие-нибудь смешные мемчики показывала. Даже если сидела со своим Виталиком, всегда что-то писала. Ну, я подумала, что она, наверное, на что-то обиделась. Хотя это мне надо было обижаться. Такая подстава была с ее стороны!

Черный не понимает логику этой девицы. Между ними всего около двадцати лет разницы, а кажется, что Каменева – пришелец из другого мира. Ее подруга ушла на свидание и не вернулась. Просто перестала выходить на связь. Не реагировала ни на что, не отвечала, никак не давала о себе знать столько дней подряд. Да даже элементарно не приходила за свежей одеждой! Разве для женщины не важно иметь хотя бы смену нижнего белья? И лучшая подруга не придумала ничего лучшего, чем просто прикрыть ее исчезновение?

– На что вы должны были обидеться?

– Да на то, что она фотки наши из бани слила!

Чуть подрагивающей рукой Света вытаскивает свой смартфон и принимается уверенно в нем что-то листать. На ее гладком лице мелькает улыбка, но она быстро гаснет, сменяясь плаксивой гримасой. Девушка судорожно вдыхает.

– Блин, ну кринж же! Вот, смотрите. Это Алинка запостила в пятницу. Я ее просила убрать, а она даже не ответила. Надо было психануть и пропуск ее в общаге бросить. А я, как дура, все для нее…

– В пятницу Браун была уже мертва, – отрезает Черный.

На экране телефона красуются довольно фривольные фотографии. Несколько девушек позируют для фото в бане или сауне, едва прикрывшись руками. Молодые разгоряченные фигуры не могут не привлекать внимание. На одной фотографии Черный узнает Каменеву, которая сжимает груди руками, задирая их наверх для пышности. Из одежды на Светлане лишь полотенце, спадающее с крупных бедер. Алина позирует и вовсе голой, лежа на верхней полке. «Сучки», – написано под фотографиями.

Черный мало разбирается в социальных сетях, но понимает, что эти фото увидело множество людей, потому что количество сердечек и комментариев превышает сотню. Николай нажимает на комментарии и проваливается в хаос из непотребных предложений, смакования подробностей и гневных требований удалить эту публикацию.

«Вот ты тварь, никогда не ожидала от тебя такой подставы», – писала какая-то девушка под ником КисКиска.

«Я думала, ты это стерла. Сука ты, Алина, конченая», – писала другая.

«Алина?!» – это комментарий от Каменевой.

«Удали, плизз!» – снова Света.

«Алина, что происходит?» – Каменева оставляла сообщения, не получая ответа.

Черный все листает комментарии, надеясь найти в них зацепку.

А Каменева смотрит на следователя сухими глазами. Слезы внезапно высохли, и в глаза будто надуло песка. Что он сказал? Что в пятницу Алинка была уже мертва? А она проклинала ее и желала плохого?

– А…

Слова даются с трудом. Света кашляет, пытаясь вернуть себе голос.

– А как так-то? Ну, если Алина была… если Алину уже убили, то как?.. Кто?

– Это хороший вопрос, – Черный протягивает девушке ее телефон.

Рядом с телом не было найдено ни клочка одежды убитой. Кто-то оставил Браун в парке безо всего, лишь с ее посмертной фотографией. Но ведь где-то же должны быть ее вещи, сумочка, телефон, ключи. Люди обычно не ходят по улицам нагишом. И этот кто-то, расправившись с беззащитной девушкой, решил напоследок поглумиться над ней таким образом? Прекрасно осознавая, что Алина Браун уже никак не сможет ему помешать?

* * *

– Кать, а ты чего вся такая загадочная? – спрашивает Витек, подсаживаясь на стол к напарнице.

– В смысле? – вздрагивает Смородинова.

Только что она была в своих фантазиях. Настолько глубоко, что реальность подернулась неясной дымкой и перестала существовать.

Как бы Катя ни старалась, у нее никак не получается выкинуть Черного из головы. Они знакомы всего лишь со вчерашнего дня, он не самый приятный человек, которого ей доводилось встречать, но упрямое сердце от одного только воспоминания о нем начинает сладко сжиматься. Смородинова весь день гонит от себя эти навязчивые мысли, борется, приводит самой себе аргументы, обзывает дурой. И чем больше спорит, тем сильнее понимает, что она влюбилась. Как дурочка, как девочка, наверное, в первый раз в жизни по-настоящему. И от этого и радостно, и досадно, и непонятно.

– Сидишь такая вся, в монитор улыбаешься. Не слышишь, о чем я тебя спрашиваю. Ты не выспалась, что ли? – пристает с расспросами Тихомиров. – Может, пойдем похаваем?

– Мне надо рапорт закончить, иди сам.

– О-о-о, мать! – тянет Витек. – Ты точно заболела. Тебя, что ли, этот «важняк» зашугал? Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу потомственную ментовку Катюшу Смородинову в таком состоянии!

Щеки Кати заливает румянец.

– Слушай, свали с моего стола, пока не отхватил!

– Хех, – хохочет Витек. – Ну-ну. Захочешь – сама расскажешь.

Тихомиров только успевает слезть со стола Смородиновой, как к ним без стука заходит Черный. От Николая веет такой энергетикой и охотничьим азартом, что в кабинете будто электризуется воздух.

– Виктор, техники уже дали результаты проверки?

– Пока жду. Обещали к вечеру.

– Хорошо. Мне нужно, чтобы они как можно скорее определили, где телефон Браун находился в прошлую пятницу. С него были отправлены сообщения. Необходимо просмотреть всю переписку убитой во всех соцсетях накануне ее смерти и после.

Тихомиров щурит глаза.

– После? Вы верите, что трупы могут что-то писать?

– Не притворяйтесь идиотом! – пылит Черный. – Вся переписка Браун должна быть у меня. Доступ к переписке не надо распечатывать.

Витек открывает рот, чтобы сказать, что никто не собирается распечатывать километровые сообщения, но, наткнувшись на мрачный взгляд следователя, решает промолчать.

Николай круто разворачивается к Кате.

– И еще. Пробейте некоего Виталия Гоголева, студента того же университета. С ним у Браун было свидание в среду. После этого ее живой уже никто не видел. Узнайте все, что можно – кто такой, чем живет, где живет, приводы и учеты. Все. Пробивайте тихо, чтобы не спугнуть.

– Это он? – спрашивает Катя.

– Я не знаю. Мне нужны полные сведения.

В кабинет тихонько заходит Андреевский.

– Ой, а я вас везде ищу, Николай Дмитриевич! А вы тут, у ребят. Чай пить будете? Мне тоже можно кружечку, а то я с этими делами замотался, нет сил совсем.

Николай переключается на Бориса Петровича. Смородинова рада, что Черный отвернулся от нее, потому что нахлынувшие чувства делают ее совсем дурочкой. А быть такой Катя не любит.

– Вы принесли дело по первой жертве?

– Да, конечно. Там пришлось немного повозиться – ну, знаете, вся эта тягомотина бумажная с передачей документов. Пока одно-другое, полдня потратил. Нервов столько оставил на этом Покровском, что восстанавливать и восстанавливать. Кстати, ведь еще в булочную заходил, купил ватрушки. Катенька, вы ведь любите ватрушки с повидлом?

Андреевский водружает свой портфель на стол, отщелкивает застежку и вынимает пакет с выпечкой.

– Дело! – требует Черный, выходя из себя. – Вас посылали за делом об убийстве, а не в магазин! Бардак!

– Вот оно, – Андреевский протягивает папку. – Зачем же так нервничать?

Черный берет папку и молча выходит из кабинета.

– Какой нервный, – пожимает плечами Борис Петрович. – Так что, Витя, чайничек-то поставишь?

– Вот же говнюк, – вслед Черному произносит Тихомиров.

И только Катя смотрит на закрывшуюся за Черным дверь с обожанием.

* * *

Покровский переулок – не самое лучшее место в городе. Райончик старой застройки, скучные однотипные пятиэтажки, смотрящие друг на друга через улицу. Во дворах металлические, убогие по современным меркам, но добротные качели и погнутые горки, которые летом нагреваются до состояния сковороды. Тесные подъездные дороги, не рассчитанные на обилие машин. Газоны, затоптанные и загаженные собаками. Какие-то небольшие клумбы с лебедями из старых шин. Скамейки с нацарапанными именами и ругательствами. Такой район, в котором выросло большинство. Все знакомое, родное и опостылевшее. Если летом и весной здесь еще как-то скрашивают тоску деревья, то осенью и зимой хочется выть на луну и свет редких фонарей.

Только влюбленная парочка, кажется, не замечает ни убогости Покровского переулка, ни сквозняка, гуляющего от улицы до улицы, ни слякоти от внезапной оттепели. Они идут, держась за руки. Оба в коротких объемных куртках, чем-то похожие друг на друга. Подвернутые джинсы открывают тощие подростковые щиколотки, торчащие из кроссовок.

– Ну ты че? – томно говорит девушка.

– Ну давай, – ломким еще голосом вторит ей парень.

Они то и дело останавливаются и жадно впиваются друг другу в губы. Девушке приходится вставать на цыпочки, а парень не делает ничего, чтобы ей стало удобнее.

Они встречаются всего две недели, но ему хочется, чтобы она не просто засасывала в свой рот его язык. Холодные пальцы подростка скользят под куртку подружки. Она хихикает, но не отходит ни на шаг.

– Холодно!

– Хочешь, чтобы тебе стало жарко?

Он хочет показать, насколько крут, но в каждом его слове читается неуверенность первого раза. Окрыленный тем, что девушка не сопротивляется, а лишь игриво смотрит ему в глаза, парень идет дальше. Его пальцы забираются под широченный свитер, касаются футболки. Так далеко с ней он не заходил. А то, что было в прошлом году с одноклассницей, можно забыть как самый позорный случай в жизни.

Девушка подается ему навстречу, помогая холодной ладони обхватить свою грудь, упрятанную в лифчик с таким большим количеством поролона, что она не чувствует прикосновения. Зато ощущает, как под задранную курточку пробирается ветер.

– Идем ко мне? – севшим голосом предлагает она.

Ее дом совсем рядом, в паре шагов. И родаков нет. Батя на вахте, а маман пошла к подружке. Ну или не к подружке. Какая, собственно, разница? Сколько можно вот так вот ходить за ручки и сосаться на улице? В конце концов, пора уже завязывать с невинностью – и так затянула. Уже все подружки поменяли по несколько парней, а она все ходит целочкой.

– Ага.

Парень не верит своему счастью – ему даже не пришлось ни о чем просить.

Они снова целуются, сплетаясь языками. Желание у обоих такое огромное, какое бывает у подростков, только-только начавших понимать свое тело и тело другого.

Парень чуть не кубарем летит на асфальт, споткнувшись.

– Да какого хрена ты ноги растопырила!

Вся романтика испаряется, как только подростки осматриваются. Занятые своей любовью, они шли по Покровскому переулку, гладя и трогая друг друга. Ничто вокруг не интересовало их от слова «совсем». И вот парень в неясном свете далекого фонаря споткнулся о ногу лежащей на скамье женщины.

Поднимаясь с тротуара, он все продолжает бубнить ругательства. Такое нелепое падение не добавляет ему очков в крутости. «Как лох последний», – успевает подумать он, разворачиваясь к скамье, чтобы высказать все лежащей на ней женщине.

– Бли-и-ин, – выдыхает парень, увидев картинку целиком.

В следующий миг его начинает рвать. Безобразно, с судорожными вздохами между позывами, грязно и обильно. Носки кроссовок оказываются забрызганы, ошметки непереваренной пиццы разлетаются вокруг. Ему уже не до уединения с подружкой.

Лежа на скамье, женщина свесила одну ногу, о которую запнулся юный влюбленный. Она обнажена и мертва. Мертва без всяких сомнений. Потому что ее грудь кажется вывернутой наизнанку. Лоскут кожи, прикрывающий грудину, свернут в рулончик и уложен на шее. Кости проглядывают сквозь тонкий слой мышц. Острый подбородок задран вверх. Глаза прикрыты. А губы в немом крике обнажают ряд чуть неровных нижних зубов.

– Твою мать! Твою мать!

Парень вытирает тыльной стороной перепачканные губы. Он не может отвести взгляд от голой мертвой женщины, лежащей посреди улицы. Желудок его снова сжимается, наполняя горечью рот. Подросток в два гигантских шага оказывается на лужайке и снова сгибается пополам.

Девушка вынимает из кармана телефон и набирает короткий номер. На своего избранника она смотрит с жалостью и презрением. «Хорошо, что я ему не дала», – думает девушка, выслушивая записанный голос, предупреждающий о записывании звонка.

– Лейтенант Свиридов, слушаю вас, – говорит телефонная трубка.

– На Покровском на скамейке лежит мертвая женщина. Между домами одиннадцать и двенадцать. Вы приедете?

Ее губы дрожат, но лишь от холода. Сырой промозглый ветер, кажется, лишь сейчас стал иметь какое-то значение.

– Вы уверены, что она мертва? В «Скорую» звонили? – допытывается лейтенант Свиридов.

– Она точно мертва, ее, походу, зарубили. Она лежит голая на скамейке, и я вижу ее сердце.

– Кхм, продиктуйте свои данные. Я к вам наряд отправляю.

– Ну ок, записывайте.

Своему кавалеру, потерявшему всякий кураж и крутость, она уйти не дает. Глядя на его жалкий вид, девушка лишь поджимает губы и внутренне содрогается, вспоминая его пальцы на своем теле.

Минут через десять, когда она напрыгалась, чтобы согреться, а он, повернувшись спиной к чудовищной находке, два раза покурил свою «парилку», подъезжает экипаж. Проблесковые маячки празднично освещают пространство.

Один из патрульных осматривает труп.

– Да е-мое! Давай оперов вызывай.

Его напарник тут же связывается с дежурной частью и подтверждает, что вызов совсем не ложный. Парню и девушке предлагают сесть в машину погреться. Все равно ни одному из них нельзя покидать место.

– Родители дома? Или кто-то взрослый? Вас же допрашивать нельзя.

– Мне восемнадцать, – говорит парень.

– Давайте классуху вызовем. Она тут где-то живет. Родаков нет дома.

Девушка с удовольствием садится на переднее сиденье.

– Это, а мы потом к тебе? – неуверенно спрашивает парень с заднего сиденья, когда они остаются вдвоем.

– Знаешь, настроение что-то ушло, – отвечает девушка.

Через полчаса Покровский переулок наполняют полицейские. Машина судебно-медицинского бюро паркуется почти вплотную. Вытаскивают прожектора, добавляя освещения. Мертвая женщина со страшной раной на груди оказывается в конусе света. Будто актриса, играющая главную роль в постановке.

Впрочем, можно сказать, так оно и есть. Все в этот поздний мартовский вечер собираются в Покровском переулке исключительно ради нее. Даже в окнах домов и на балконах, выходящих на проезжую часть, толпятся праздные зрители. Им, по большому счету, безразлична убитая женщина. Им хочется увидеть что-то интересное перед сном, чтобы было что рассказать наутро тем, кто ничего не видел.

* * *

Черный отвлекается от бумаг. В тонкой папке стандартный набор документов. Таких каждый следователь видит за свою карьеру не одну сотню. И составляет таких не меньше. А то, что за каждой бумажкой стоит чья-то искалеченная, обрубленная, пережеванная и выплюнутая жизнь – слишком пафосно, чтобы об этом имело смысл говорить.

Николай с удовольствием встает и делает несколько махов руками, наклоняется, разгоняя кровь по телу. Встает у окна, заложив руки за спину. Большой палец правой руки поглаживает шрам на левой.

За окном начинают сгущаться ранние сумерки, раскрашивая облака в причудливые розовато-сиреневые тона. Город гудит, не планируя еще укладываться спать. Несколько раз рыкнув для проформы «сигналкой», несется куда-то патрульная машина. Через приоткрытую форточку слышатся голоса и смех.

А перед глазами Черного стоят фотографии с места преступления. Лариса Авакумова, двадцать пять лет, продавщица в продуктовом магазине. Именно ее тело нашли двое молодых людей в Покровском переулке. Причина смерти – остановка сердца. Но вот остановилось сердце до того, как ей надрезали и завернули кожу на груди, или во время этого – не установлено. Николай долго всматривался в снимки, сделанные экспертом на месте и в морге. Почему сразу не привлекли к этому делу Центральный комитет? Хотели поднять своими силами? Боялись огрести? Или боялись контроля? Просто не придать значения такому происшествию местные не могли, это не банальная поножовщина и не пьянь, которая умерла от переохлаждения. Ни один здравомыслящий – можно ли так вообще говорить об убийцах? – человек не станет вытворять такое.

Закрыв глаза, Николай перекатывает голову от одного плеча к другому. В шее что-то пощелкивает, но пока не беспокоит.

Беспокоит Черного другое – время смерти Ларисы Авакумовой. Почти сутки прошли до момента обнаружения. Покровский переулок – хоть и, скорее, спальный район, чем проходное оживленное место, но все же не тупик, не заброшка и не придорожная канава. Чего уж проще – вывезти тело подальше и выкинуть так, чтобы его никогда не нашли. Но ведь нет! Кто-то убил женщину, выждал довольно большое количество часов и лишь тогда кинул ее тело на всеобщее обозрение. В этом тоже кроется что-то определенно важное. Важное именно для убийцы.

Николай сплетает пальцы в замок и, выворачивая кисти, выпрямляет руки. Расцепив пальцы, бросает руки резко вниз. Пару раз аккуратно приседает, чтобы не порвать брюки. От движения в теле появляется привычная легкость.

С момента обнаружения бездыханного тела женщины в Покровском переулке прошло почти полтора месяца. Вроде как местные следователи что-то делали. В деле есть и результаты назначенных экспертиз, и допросы свидетелей, и допрос подозреваемого. Свидетели, кроме парочки, нашедшей труп – родня, друзья и коллеги. И все по канону – никто ничего не знает, не видел, ни о чем подозрительном рассказать следствию не может. Будто бы Лариса Авакумова была совершенно серой личностью, не нажившей мало-мальских конфликтов и неприязненных отношений. А подозреваемый, ее бывший муж, хоть и является отличным кандидатом с двумя судимостями за воровство, имеет стопроцентное алиби.

Время потрачено безрезультатно. И скорее всего, дело со временем перешло бы в архив, потерялось бы там на полках среди скучных папок себе подобных.

Если бы не одна деталь, о которой так вовремя вспомнил Борис Петрович Андреевский. Фотография. Ее извлекли из-под тела Авакумовой, когда дежурный судмед производил осмотр. Фотография была приложена к делу. Измятый листок размером с обычную книжку, с замятым верхним правым уголком, перепачканный кровью самой убитой.

Лариса была сфотографирована лежащей на полу. Ее руки спокойно лежат на немного рыхлом животе, ничего не прикрывая. Левая нога чуть согнута в колене и прислонена к правой. На груди треугольником рана. Еще свежая, потому что кровь от нее потеками «украшает» плечи и груди Авакумовой. Один, самый широкий и насыщенный, мазок крови идет от острого края раны вниз к пупку, наполненному кровью доверху. Руки женщины будто поддерживают пупок, не давая крови потечь дальше. Жуткая инсталляция, наполненная каким-то дьявольским смыслом. Черный никак не может его разгадать.

Но он прекрасно видит, что пол, на котором лежит жертва, точно такой же, как на фото Алины Браун. Кажется, это даже то же место, вплоть до сантиметра.

– Так, интересно…

Николай возвращается за стол и вынимает из дела фотографии. На снимке, оставленном убийцей, Авакумова испачкана своей кровью. А на снимке, сделанном на месте, она чистая. Даже вокруг разреза нет подтеков. Черный перечитывает протокол осмотра места преступления. Получается, что убийца сначала сделал этот снимок, а уже после привел мертвую женщину в относительный порядок и подкинул на скамейку.

– Что ты хотел этим показать? Для чего это сделал? Почему это тебе так важно? Зачем ты ее вымыл?

За Черным водится привычка бубнить себе под нос, когда требуется над чем-то серьезно подумать.

* * *

– Вонючка! Вонючка! Блохастая вонючка! – дикие крики сопровождают мальчика.

Он давно уже понял, несмотря на юный возраст, что людям некомфортно рядом с ним. Что им откровенно брезгуют. И терпят лишь потому, что деваться некуда. Дети вокруг – его одноклассники, другие ребята – гораздо быстрее поняли, что можно и не скрывать своего отношения. Они дразнят его, швыряют камешки и бумажные комки. Они плюются, а Генка даже умудряется с каким-то залихватским удальством сморкаться так, что сопля летит прямо в цель. Эта цель – он.

Мальчик, давно выросший из своей одежды. И если из-за вечно голодного впалого живота брюки застегиваются, хотя и впритык, то длину их никак не исправить. Свитер тоже становится маловат. Приходится одергивать рукава, ползущие вверх. Это чуть ли не единственные его вещи.

– Фу! – орут ему. – Грязный бомжок!

– Вонючий таракан!

– Иди под дождиком погуляй!

– У него бешенство, он воды боится!

И если дети жестоки, но от них сразу понятно, чего ждать, то взрослые воротят нос как бы невзначай. И по их лицам мальчик прекрасно читает немую просьбу: «Отойди от меня! Не прикасайся! Ты мне противен!»

Что может сделать маленький мальчик, оказавшийся один на один со всем миром? Он закрывает щербатую неровную дверь ванной и стаскивает заскорузлые вещи. Вечно подтекающий кран оставляет на поверхности ванны ржавые отметины. Открывая воду немного сильнее – напора все равно нормального нет, – он принимается стирать. Кусок мыла, каким-то чудом доставшийся ему почти целым, всегда ждет припрятанным на трубах под ванной среди паутины и сухих тараканьих трупов.

Мальчик скоблит свои тряпки и глотает слезы. От обиды на такую судьбу. От жалости к себе. От того, что некому его просто обнять.

* * *

– Ты знаешь, а ведь он хорош, – говорит Смородинова.

– Кто? – не понимает Тихомиров.

Витек только что вернулся от техников и теперь пытается разложить их многостраничный список по порядку.

Пока ему готовили распечатку, капитан успел полистать соцсети Браун. Оказывается, после своей смерти Алина стала активнее, чем была при жизни. От некоторых оборотов, которые она использовала в своих сообщениях, Тихомирову стало неловко. Полицейский понимает, что сама Браун к этому моменту уже ничего не могла написать и выставить, но что говорить о тех, кто был с ней в контакте? Неудивительно, что все страницы Алины завалены негативными отзывами и скабрезными предложениями. Кто-то очень хочет, чтобы про нее думали плохо.

– Николай, – улыбается Катя, отвечая на вопрос.

– Кто? – снова уточняет Тихомиров.

– Черный.

– Черный хорош? Кать, ты чего несешь-то? В каком смысле?

– Да во всех.

Ей было тяжело произносить это вслух, Катя уже успела пожалеть, что вообще начала разговор. Но с другой стороны, ее распирало изнутри чувство беспокойного волнения. Как будто предстояло выйти на огромную сцену и попасть под свет софитов. Оказаться открытой и беззащитной перед любопытной публикой. Но ей – Смородинова отдает себе в этом отчет – хотелось именно этого. Весь день она слишком много думала и прислушивалась к себе. Нет, вопросов больше не осталось. Николай Черный, явившийся из столицы, хмурый и мрачноватый следователь по особо важным делам – ее свет в окошке. Долго ли это продлится? Да какая, собственно, разница, если здесь и сейчас ей хорошо?

Витек морщится.

– Ты влюбилась, что ли? Я знаю этот твой взгляд. Ну ты даешь!

– Ничего не могу с собой поделать, – разводит руками Смородинова. – И он умный.

– Зашибись! Только давай ты не будешь мне о нем ничего рассказывать? Он мне не нравится.

– Знаешь что, Витя? Сиди пиши свои бумажки.

Немного обидно, что ее напарник, самый близкий после отца человек, вот так к ней отнесся. «Да пошел ты, Витенька. Вообще ничего тебе больше не расскажу», – думает Смородинова. И возвращается к своим записям, которые нужно привести в порядок и отнести Николаю Дмитриевичу… Коле.

* * *

– Добрый день, Сергей Алексеевич, – говорит в трубку Черный. – Меня зовут Николай Дмитриевич Черный, я следователь. Мне поручено дело по двум эпизодам.

– Добрый вечер, – отзывается Миронов. – Как же, наслышан о создании специальной группы. Меня ведь в нее включили как главного судебно-медицинского эксперта.

– Да, именно поэтому я вам и позвонил. Вам сейчас удобно говорить?

– Вполне, – слышно, как Сергей Алексеевич улыбается. – Я на сегодня уже закончил с пациентами. А заполнить бумаги всегда успею. Вы звоните познакомиться или появились вопросы?

– И то и другое.

Николаю понравился этот человек. Такое происходит очень редко, практически никогда – чтобы вот так, по нескольким предложениям, произнесенным в телефонную трубку, не видя выражения глаз и мимики, понять, что с этим человеком приятно и интересно разговаривать не только о работе.

– Что ж, это можно. К тому и другому я всегда готов, – говорит Миронов. – Что вы хотите узнать?

– Вы знакомы с делом Авакумовой из Покровского переулка? Я вижу по документам, что вскрытие проводил некто Шурипов.

– Азамат Шурипов, да. Очень хороший эксперт, я в нем уверен, как в себе. Мы общаемся. Знаете ли, у нас очень специфическая профессия, тесный кружок, все про всех все знают. К тому же случай вопиющий.

– Вам и детали известны?

Миронов вздыхает.

– Это, конечно, против этики и морали, но нас можно простить – таков цинизм всех врачей, мы делимся интересными случаями с коллегами. Азамат скидывал мне фотографии тела из Покровского переулка. В детали я не особо вникал, но увечье себе представляю.

– Мне нужно, чтобы вы ознакомились с выводами Шурипова как можно тщательнее. Скорее всего у меня возникнут дополнительные вопросы.

– Сделаю все, что в моих силах. Но вы же видите, что тело было выдано родным для захоронения. Если понадобится, придется запрашивать разрешение на эксгумацию.

– Для вас проблема – работать с подобными телами? – немного напрягается Николай.

– Это для всех проблема, – снова вздыхает на том конце Миронов. – Прошло больше месяца, и труп уже достаточно сильно подвергся гнилостным изменениям. Это всегда дает свою погрешность при исследовании тканей. Но надеюсь, тех образцов, что остались в банке данных, хватит для ответов на ваши вопросы.

Сергей Алексеевич определенно внушает доверие. Черный отмечает про себя, что Миронов еще на работе, хотя время перевалило за шесть вечера.

Сам Николай замечает время только сейчас, когда его взгляд падает в нижний правый угол экрана ноутбука. Осознание того, что уже довольно поздно для пропущенного обеда, заставляет желудок заурчать. Николай поджимает губы – физиология, чтоб ее!

– Но тело Браун все еще у вас, ведь так?

– Чье тело?

– Девушки из парка. Мы выяснили, что ее звали Алина Браун. Ее тело у вас?

– Не совсем. У нас хранятся тела, которые необходимо отработать в ближайшее время или которые были отработаны за день. Понимаю, звучит это крайне цинично и жестоко, но зато правдиво. А вот неопознанные тела, тем более криминальные неопознанные тела, хранят в морге.

– Мне хотелось бы лично осмотреть тело. Как это можно устроить?

Еще со времен учебы Николай вынес для себя правило всегда лично осматривать убитых. И это не блажь. И не воспитание характера. И никакая не пафосная чушь, чтобы потом работать, осознавая, чье именно убийство нужно расследовать. Просто своим глазам Черный доверяет больше. Посмотреть, понять, задать вопросы, которые появляются, и тут же получить ответы.

– Это можно устроить легко. Вот, допустим, чем вы занимаетесь часов в одиннадцать завтра? У меня будет окно, я готов с вами встретиться у себя в царстве мертвых.

– Меня устраивает.

– Тогда буду вас ждать.

* * *

Катя снова разозлилась сама на себя. Мало того что не сдержалась и выложила все Витьку, от которого теперь только и жди тупых шуточек и подколов, так еще никак не может совладать со своими эмоциями.

Признавшись себе, что действительно влюблена в Черного, она словно открыла дверь в хаос. Ее затапливают нежность и желание. Мысли, которые в приличном обществе не «думают», навязчиво липнут, заставляя все естество сладко замирать и ныть. Даже тот мальчик из старших классов, в которого Смородинова влюбилась в первый раз в жизни, не вызывал таких острых чувств. «Да в конце концов! Нужно его просто трахнуть и успокоиться», – Катя специально начинает думать вот так грязно и похабно, надеясь заглушить трепет. Не с их работой надо поддаваться подобным увлечениям.

– Ты долго будешь ручку держать? – спрашивает над ухом Тихомиров. – Я вообще-то домой уже хочу – пожрать и футбол посмотреть.

– Очень сомневаюсь, что ты туда попадешь, – парирует Смородинова и тянет дверь на себя. – Николай Дмитриевич, у нас есть результаты.

– Внимательно вас слушаю, – отзывается Черный, будто только и ждал, когда к нему войдут оперативники.

Светодиодные лампы заливают кабинет неживым резким светом, заставляя тени прятаться по углам. Свет бликует на разложенных в два ряда фотографиях убитых девушек: верхний ряд – Авакумова, нижний – Браун. Одна под другой, будто странный пасьянс, который еще только предстоит прочитать.

Черный сжимает в пальцах самую обычную ручку, Катя замечает на его пальце маленькое чернильное пятнышко. И это почему-то умиляет до невозможности. Смородинова глуповато улыбается.

Николай следит за взглядом капитана. Стол, фотографии жертв, блокнот. Потрепанный блокнот, неизменный его спутник, такая же необходимая часть, как служебное удостоверение. Нет, Черный не отрицает современные технологии и даже любит их, но думать предпочитает, черкая ручкой по бумаге.

– Вас веселит то, что люди умеют писать? – спрашивает следователь, закрывая свои записи.

– Что?.. А, нет, это я о своем, Николай Дмитриевич.

Ей нравится произносить его имя.

Тихомиров решительно выдвигает стул и садится за стол.

– Мы тут выяснили про Гоголева. Вот, смотрите.

Поверх фотографий ложатся распечатки и выкладки техников. Блекло-желтым маркером на них выделены строчки и цифры.

– Это контакты Браун, – продолжает Витек, стараясь говорить четко и по делу – футбол начинается через час, а нужно еще слишком многое успеть. – Там десятки номеров, чаще всего они повторяются. Но звонила она не часто, видимо, в основном общалась в мессенджерах.

– А без телефона у нас к ним доступа нет, – согласно кивает Черный.

– Выделен номер Гоголева. Ему последнему Браун звонила. После – ничего. Во входящих у нее много пропущенных. Со среды она не ответила ни на один звонок. Телефон на данный момент выключен, скорее всего, разрядился.

– СМС у оператора запросили?

– Бесполезная затея, ими пользуются сейчас только рекламщики и банки, если нужно подтвердить действия по карте.

Черный пристально смотрит на Тихомирова.

– Где фиксировался телефон до выключения?

– По адресу Гоголева, – отвечает Смородинова. – Я выяснила про него все в деканате. Живет один, хата досталась от бабушки вроде. Занимается велоспортом, выступает за университет на соревнованиях. У него случаются конфликты из-за вспыльчивого характера, но по учебе замечаний нет и ни в каких неприятностях замешан не был. Такой челик себе на уме, короче.

Катя кладет поверх распечаток свой небольшой отчет. На какой-то миг ей кажется, что она ощущает кожей теплое дыхание следователя.

– Завтра можем взять его с утра пораньше.

Витек поднимается, скрипнув ножками стула по линолеуму. Черный чуть морщится от неприятного звука. Но опера принесли действительно важную информацию.

– У вас есть машина или вам нужно брать патрульную? – спрашивает, также поднимаясь, Николай.

– Вас домой надо подбросить? Я на колесах!

Витек рад, ведь он вполне успевает даже в магазин заскочить за пивом и рыбкой.

– Двух минут вам хватит, чтобы одеться? Мы едем к Гоголеву.

– Что?

– Постановление на задержание и обыск уже не получим, но для обычного разговора оно и не нужно. Остальное я утрясу утром.

– Но не лучше ли сперва получить бумаги и уже тогда взяться за этого типа по-взрослому? – противится изо всех сил Тихомиров.

Это ведь получается, что сейчас им придется ехать на другой конец города, вламываться в квартиру Виталия Гоголева, возможного убийцы двух женщин. А от такого психопата можно ждать чего угодно. И задержание превратится в бойню. Плавали, знаем! А если не превратится и все пойдет гладко, то все равно время будет упущено. Про первый тайм можно уже забыть. А кто смотрит футбол со второго?

– А если он свалит? Или прямо сейчас еще какую-нибудь девку убивает? Витек, ты че? – Смородинова упирает руки в бока.

Тихомиров смотрит на напарницу, как на предателя.

– Вот поэтому мы должны поехать к нему прямо сейчас. Жду вас внизу через две минуты.

Оперативники, шипя друг на друга вполголоса, выходят из кабинета.

Николай педантично собирает бумаги и убирает их в сейф, сует блокнот во внутренний карман и гасит свет. «Хоть бы сейчас это закончилось», – думает Черный, запирая кабинет на ключ. Но внутреннее чутье говорит, что это слишком просто. Слишком много пробелов и вообще. Но вопросы к Гоголеву есть, и ответы на них следует получить как можно скорее.

* * *

– Сергей Алексеевич, я закончил.

Семен Кучер занимает собой все дверное пространство. Огромные, чуть навыкате глаза делают его похожим на сенбернара и сову одновременно. Густые усы и борода скрывают рот. Длинные сильные руки висят вдоль тела. Он больше походит на лесоруба или полярника, чем на санитара судебно-медицинского бюро.

– Я надеюсь, секционный стол готов на завтра? – спрашивает Миронов.

– Ну, Сергей Алексеевич, это всего раз было, че вы?

– Семен, я буду теперь спрашивать об этом каждый раз.

– Семка, ты где? – пищит Вика. – Пошли давай!

Кучер переступает с ноги на ногу. Его белый халат, кажется, скоро не выдержит и треснет под напором мышц.

– Виктория! – зовет лаборантку Сергей Алексеевич.

– А? – девушка протискивается к Семену.

Они стоят так близко, что почти обнимаются. Судя по тому, как напрягся и замер Кучер, Виктория что-то делает ему, пользуясь тем, что одной ее руки не видно.

– Завтра придет следователь, подготовьте тело из парка для осмотра.

– Ой, ну это же завтра. Вы мне напомните утречком, и я все-все сделаю.

Миронов смотрит на своих подчиненных. По-отечески вздыхает и отпускает их.

Ему самому предстоит еще работать час-другой. Но сначала он щелкает кнопкой на чайнике и вынимает из сумки пластиковый контейнер. На кусочках белого хлеба зеленеют салатные листья, краснеют нарезанные кружочками помидоры и лоснится нежно-розовая ветчина. Потянув носом над едой, Миронов улыбается.

Глава 5

– Завали свой поганый рот!

Катю переполняет негодование. От волнения на коже выступают неровные красные пятна. Через раздутые ноздри Смородинова шумно втягивает воздух, но ей его все равно не хватает. Капитан смотрит на Гоголева, и ей страстно хочется вбить тому наглую улыбочку в глотку. Заставить этого индюка выплевывать зубы по одному.

– Че надо? Кто такие? – спросил Гоголев, когда к нему постучали.

Тихомиров не стал даже раскрывать корочку.

– Полиция.

– Следователь по особо важным делам Черный. Мы можем войти?

Виталик оглядел стоящих на пороге. Два мужика, один быдловатый, второй – интеллигент, и баба – старуха какая-то с неряшливым растрепавшимся хвостом на затылке.

– Не вызывал, – ответил Виталик.

– А нас не надо звать!

Витек вроде бы легонько толкнул Гоголева, но тому пришлось отступить внутрь квартиры на пару шагов. Тихомиров ринулся за ним. Внутренне Витьку хотелось, чтобы этот тип начал оказывать сопротивление – очень хотелось дать кому-нибудь в рыло.

– Товарищ капитан… – начал было Николай, не особо приветствующий ненужное насилие.

– Он сам оступился. Хотел дверь нам пошире открыть и упал случайно, да?

– Николай Дмитриевич, входите, сейчас соседи начнут высовываться, – поторопила следователя Смородинова.

Черный поморщился, но вошел. Катя юркнула следом, закрывая дверь.

– Че вам надо? Че происходит? Вы охренели совсем? – вопросы лились из Гоголева, не прекращая.

Виталик машинально встал полубоком, приподняв руки, сжатые в кулаки. Эти трое пришельцев излучали опасность.

– Виталий Гоголев? – уточнил Черный. – Нам необходимо задать вам несколько вопросов касательно Алины Браун.

– А, вы про эту…

Парня как будто подменили. Он расправил плечи, опустил руки, встал уверенно лицом к гостям.

– Че, эта шалава заяву накатала? А ниче, что из-за нее я велик поцарапал? Вы знаете, сколько стоит покрасить раму так, чтобы в тон попасть? И не нашей дерьмовой краской, а фирменной, с завода? Да у этой нищебродки провинциальной столько денег нет! Пусть засунет свое заявление в жопу себе. Ясно? Валите!

Гоголев сделал жест рукой, будто отгонял приставучую осеннюю муху. Из ничего не понимающего, немного испуганного и растерянного парня он на глазах превратился в надменного, заносчивого сноба, знающего цену себе и всем окружающим.

Николай шагнул вперед.

– Мы пройдем в комнату? На наши вопросы вы так и не ответили.

– Я не понял, а где вот эти ваши бумажки? Где ордер? Валите из моей квартиры! Я свои права знаю!

– Слышь, ты!

Тихомирову надоело стоять в тесной прихожей, половину которой занимал велосипед. Под натиском Виталик отступил в комнату, снова став подростком. Он глядел, как чужие люди топчут уличной обувью его вычищенный ковер, как оставляют на нем следы. Его естество вопило, требовало немедленно выставить наглецов, но Гоголев ничего не мог сделать. Пятясь, он дошел до кресла и рухнул в него. В колене что-то хрустнуло, но адреналин, гулявший в крови, притупил боль.

– Где телефон Браун? В последний раз его включали здесь позавчера, – спросил Черный, стоя над Гоголевым.

– Это из-за телефона, что ли? Да он дешевый, как сама Алинка! Вон валяется, на полке, – Виталик мотнул головой на книжный шкаф.

– Виктор, упакуйте, – попросил Черный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.