# Короткая память

Вера Александровна Колочкова

Долгое время Павел жил в собственной семье словно в заложниках. Его жена Нинель – красивая, но избалованная, инфантильная женщина. Они сошлись против его воли: мать Павла надавила на него, когда узнала, что Нинель ждет ребенка. Дочурка Ниночка стала единственным лучиком света в этом непроглядном тёмном царстве.

Когда Павел встречает женщину, в которую по-настоящему влюбляется, он встает перед непростой дилеммой: остаться в семье из чувства долга или уйти, чтобы попытаться наконец построить счастливые отношения. Павел прислушивается к своему сердцу и уходит от жены, но не догадывается, чего ему это будет стоить. Нинель настраивает дочь против отца, и та отвергает его. Сможет ли Павел когда-нибудь примириться с Ниночкой или его выбор в пользу любви потребует жестокой расплаты?

Библиография Веры Колочковой насчитывает более 40 романов, некоторые из которых уже воплощены на экране. Любовь к автору вполне объяснима, ведь она пишет об обычных людях, которые стремятся к лучшей жизни и борются за собственное счастье. Простые и чувственные, увлекательные и романтичные, романы Колочковой задевают за живое, заставляя сопереживать и радоваться героям как собственным знакомым.

© Колочкова В., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

> Детей своих рабски порой любя,

> Мы их превращаем в своих мучителей.

> Когда же родители любят себя,

> То дети молятся на родителей.

> Э. Асадов. «Детей своих рабски порой любя…»

> Уехал папа навсегда…

> Да что грустить о нем?

> Сказала мама:

> – Ерунда,

> Без папы проживем.

> Сидит девчонка во дворе,

> Ей неохота к детворе.

> Девчонка, дождик и скамья,

> Девчонка с мамой – вся семья…

> А дождик с крыши:

> Кап, кап, кап,

> Промокло платье,

> Тапочки.

> Девчонка шепчет:

> – Слышишь, пап,

> Ты возвращайся,

> Папочка…

> О. Бондур. «Девчонка, дождик и скамья»


## Часть I

– Елена Михайловна, погодите! Погодите, не уходите!

Голос консьержки прозвучал выстрелом в спину, и даже сердце трепыхнулось болью и прошептало тихо, с досадой – черт тебя подери, старательная ты наша… Ну что тебе в своей конторке не сидится, чего опять выскакиваешь? Если объявление есть, так напиши на листочке да на входной двери повесь. Кому надо, прочитают. И нечего к людям лишний раз приставать. Или она думает, что кто-то оценит ее старания? Вот заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. В данном случае – не дурака, дуру-консьержку… Как ее зовут? Ларисой вроде… А может, и не Ларисой, теперь уж все равно. Хотела мимо прошмыгнуть мышкой, да не тут-то было.

А Лариса, или как ее там, уже выстроилась впереди тяжелым изваянием, сверкает любопытными глазками. Сейчас допрашивать начнет, что да как. Сколько ей лет, интересно? Шестьдесят? Семьдесят? Пора бы уж остепениться с неуемным интересом к чужой жизни. Или наоборот? Чем старше консьержка, тем больше возникает интереса?

– Ну? Что вы хотели? Спрашивайте скорей, я тороплюсь вообще-то! – проговорила не очень вежливо, грубо даже.

– Да я ничего, Елена Михайловна… Я только предупредить хотела, что сегодня лифт не работает, что-то у них там сломалось. Но к вечеру уже обещали сделать! А я смотрю, у вас пакеты тяжелые… Может, я помогу вам их на шестой этаж поднять?

– Нет, спасибо. Я сама. Позвольте пройти…

– Да, конечно, конечно… Я только спросить хочу… Как там Нинель? Боже, какая семья чудесная была… Прям загляденье, я просто налюбоваться не могла… Такая у вас доченька красавица, такая внученька милая! Кто ж мог подумать, что ваш зять так поступить сможет, Елена Михайловна… А с виду такой приличный мужчина… Вы-то сами как? Небось очень переживаете, да?

– С чего вы взяли? И вообще… Откуда у вас такая информация? Все нормально у нас…

– Да как же нормально, я разве не вижу? Вон опять вчера скорая к вам приезжала… Что, Нинель сильно переживает, да? Заболела на нервной почве? Я уже больше недели ее не вижу… Совсем из дома не выходит, да? Что с ней, Елена Михайловна?

Боже, противная какая… Так и сыпет, так и сыпет горохом. Не остановишь, слово не вставишь. И голос такой притворно сочувствующий! Будто этим обманным сочувствием можно скрыть пресловутую жажду информации. Почему, почему людям так интересно, как протекает чужое горе? На бережку хочется посидеть, полюбоваться?

– А у Нинель все хорошо, знаете ли. Все нормально. Зря вы так беспокоитесь, совершенно зря! – произнесла бодро, глянув с улыбкой на консьержку. – Пустите-ка, я пройду…

– Да как же зря, Елена Михайловна, как же зря! Вон и соседка по вашей лестничной площадке говорила, что давно Нинель не видела… И будто бы она слышала, как Нинель плакала. Вы думаете, я ничего не понимаю, что ли? Еще как понимаю… Сама такое пережила. Меня ведь тоже муж бросил… Уж десять лет с тех пор прошло, а как вспомню, так сердце болью заходится! Ох, как мне плохо тогда было, как плохо… Когда сама такое переживешь, лучше понимаешь чужое горе, чужую боль.

Ах, вот оно в чем дело… Решила чужой болью свою немного перешибить, понятно. Если у меня коровы нет, то пусть у соседа тоже корова сдохнет, чтоб не обидно было. Понятно…

– Да говорю же вам, все хорошо! – произнесла Елена Михайловна со злостью и даже сделала шаг вперед, будто пытаясь тем самым оттеснить возникшее на пути препятствие. – Нинель просто немного простудилась, потому из дома не выходит, и все! Никакого горя у нас нет, все замечательно!

– Ну зачем же вы так, Елена Михайловна… – произнесла консьержка, уступая ей дорогу. – Я ж понимаю, я от души сочувствую… Может, я вам и впрямь помогу с пакетами, а?

– Да я же сказала, не надо!

Отмахнулась и начала быстро подниматься по лестнице, будто боялась, что консьержка догонит ее и снова начнет мучить своим любопытством. Уже на третьем этаже сердце запрыгало, дыхание перехватило, пришлось передышку сделать. И впрямь пакеты тяжелые. Да еще этот наглый допрос из себя вывел… Все людям надо знать, что ж такое? И кто этих консьержек придумал, зачем? Чтобы сплетни про жильцов собирать? Не дом, а большая деревня, ей-богу…

Хотя чего она сердится – дом-то хороший в самом деле. Планировка шикарная, квартиры просторные. Как-то Нинель ей сказала, почем нынче квадратные метры в их доме продают, так у нее просто глаза на лоб от удивления вылезли! Хотя и приятным было это удивление – мол, счастье какое, что дочка в таких прекрасных условиях живет. Повезло с мужем…

Да, Павел эту квартиру купил сразу после свадьбы, привел туда Нинель. Она еще девчонка совсем была, ничего в жизни не понимала. Но ее-то материнские глаза сразу все увидели, все оценили! Шикарная квартира, просто шикарная! Мечта! А Нинель… Что Нинель? Ее тогда только собственное отображение в зеркале интересовало да количество красивых модных тряпочек. А их тоже в достатке было, тряпочек этих. Павел не жадный был, тут ничего не скажешь. Да и вообще… Нет к нему претензий, кроме одной, самой главной… Зачем, зачем Нинель бросил, к другой ушел? Чем она ему не угодила? Верная была, преданная… Да, много ума бог не дал, но разве это для женщины главное? Тем более для жены…

Вздохнула горько, дальше потащилась по лестнице. А мысли не отпускают, им ведь только волю дай… А самое обидное – так все это неожиданно на голову обрушилось! Жили себе да жили, и хорошо жили, Нинель такой счастливой была… Порхала как бабочка. Крылышками нарядными трепетала. Никаких забот, одно чистое счастье. Жить бы да жить, господи! Хотя чего уж теперь-то… Теперь все в прошлом. Оборвал Паша ей крылышки-то. Как есть оборвал. Бессовестный. Да разве ж так можно было… Ведь знает, какая она… К жизни не приспособленная…

С каждым шагом обида и злость на зятя росли, хотя вроде и расти больше некуда. А как иначе, как? Ведь все сердце изболелось уже за доченьку драгоценную! Бабочку легкокрылую, белокурого ангела ясноглазого! Вся ее жизнь – в доченьке… Вся душа в нее вложена, все силы материнские. Смысл всей неказистой жизни… Растила ее, как нежный цветок, а теперь вынуждена смотреть, как тот цветочек сломали безжалостно.

Наверное, сама виновата, если по большому счету. Недодала доченьке чего-то главного. Стойкости в ней не воспитала, как сейчас модно говорить – стрессоустойчивости. Наверное, зря даже именем таким нежным назвала – Нинель?

Хотя чего уж теперь сожалеть – поздно. Только сердце зря рвать. Нельзя его рвать, пригодится еще. Жить надо, сильной быть надо. Хоть и возраст уже не обманешь, силы не те, не те… Но все равно – нельзя о покое думать! Какой такой покой? Это ж как в стихах – покой нам только снится… Нет, нет! Где покой, там и смерть близко. А умирать ей никак нельзя – Нинель же совсем одна останется. И свою дочку поднять не сможет…

А все-таки странно – почему Нинель дочку Ниночкой назвала? Что за путаницу такую придумала – Нинель да Ниночка? Получается, теперь обе Ниночки… Спросила ее однажды – зачем так? А Нинель ответила капризно – ничего ты не понимаешь, мам… Я так хочу, я так специально сделала. Пусть Паша теперь всегда говорит про нас – мои Ниночки… Пусть мы будем для него неразделимы – дочка и я. Двойное счастье. Красиво же, правда?

Вот вся в этом Нинель и есть – пусть будет красиво, а остальное не важно. Красивое личико, красивая одежда, красивые семейные фотографии в интернете… Ох, как она любила себя с дочкой фотографировать, как любила выставлять напоказ красоту! И подписывать при этом хвастливо, вроде «мы папины радости», «две папины Ниночки», «ждем нашего папочку»… А папочка взял да бросил, и нечем теперь хвастать, выходит! Дохвасталась…

Так ушла мыслями в досаду, что не заметила, что поднялась на лишний этаж. На шестой надо, а не на седьмой! Вот же ворона старая… Только зря силы израсходовала.

Прежде чем открыть своим ключом дверь, постояла, отдышалась немного. Попросила мысленно – господи, дай мне сил… Дай сил не расплакаться, не усугубить дочкино состояние. Как сказал недавно врач скорой помощи – опасно пограничное…

* * *

Встретить ее вышла Ниночка, проговорила совсем взрослым для восьмилетнего ребенка голосом:

– Хорошо, что ты пришла, бабушка. Я тебе звонила, ты не ответила. Хотела, чтобы ты быстрее пришла…

– Прости, я не слышала. Телефон в сумке был. А что такое, Ниночка?

– Да маме совсем плохо… Я ей воды принесла, а она даже стакан взять не может, руки сильно дрожат. И с утра ничего не ела. И молчит… Я разговариваю с ней, а она не отвечает. Я боюсь, бабушка…

– Чего ты боишься? Не бойся. Пусть мама молчит. Хоть не плачет и не кричит, и то ладно. А таблетки она пила, не знаешь?

– Нет… Только одну воду пила. Лежит, отвернулась к стене и молчит. Может, еще пусть врачи приедут, а?

– Да уж надоели мы врачам-то… Уж сколько раз вызывали… Нет, не надо, я думаю. Боюсь, только хуже сделаем. Еще маму в психушку заберут, не дай бог…

– А что это – психушка, ба?

– Ну, это больница такая… Особенная… Кому очень плохо или у кого горе какое, того туда увозят…

– Так ведь маме как раз плохо! У нее горе! Папа нас бросил!

– Ну, я не такое горе имела в виду… И это не горе вовсе… Это у мамы пройдет, Ниночка. Само пройдет…

– И тогда папа вернется, да?

Елена Михайловна только вздохнула, отводя глаза. И поймала себя на мысли, что разговаривает сейчас с Ниночкой как со взрослым человеком. А так ведь нельзя, нельзя… Она ж маленькая еще, не понимает ничего. Но на вопросы все равно отвечать надо, никуда не денешься. Знать бы еще, как на них отвечать… Ну как, как объяснишь ребенку, что происходит? И Нинель тоже хороша – позволила себе расклеиться. Лучше бы Ниночку пожалела!

– Так он вернется или нет, ба? – тихо и требовательно повторила Ниночка.

Опять вздохнула. Вместо ответа произнесла строго:

– А ты сама-то ела сегодня что-нибудь? Или голодом сидишь?

– Ела. Бутерброд с колбасой.

– И все? А обедать? Я же вчера борщ сварила! И котлеты в холодильнике, в кастрюльке… И картофельное пюре…

– Я не хочу. Мама ничего не ест, и я тоже не буду. Пусть меня вместе с ней в ту больницу отвозят! В психушку!

– Ох, Ниночка, Ниночка… Ну что ты такое говоришь, сама не понимаешь! Ну нельзя же так, Ниночка! Давай я тебя в деревню к тете Тамаре отвезу… Уж сколько раз предлагала… Там хорошо, там лес и речка, там грибы с ягодами… А? Давай?

– Да отстань ты от меня, ба… Не поеду я к твоей тете Тамаре. Мама тут болеет, а я уеду, что ли? Скажешь тоже!

– Так я же как лучше хочу, Ниночка… Чтоб тебе не глядеть на все это… А потом, знаешь… Ведь маме так даже лучше будет! Она быстрее поправится и тоже к тебе приедет! И вместе будете в речке купаться, в лес ходить…

– Вот когда поправится, тогда и поедем, – сухо произнесла Ниночка, глядя исподлобья. – И не приставай ко мне больше, ба.

– Ладно. Не буду. Я уж знаю, какая ты упрямая.

– Тем более папа все равно скоро вернется к нам. Я знаю, что он вернется. Я ему сегодня звонила.

– Да? И что он сказал?

– Да то же самое, что и раньше. Что они с мамой больше не будут жить вместе. И что будто бы для меня это ничего не значит, все равно он меня любит… Ерунда какая-то, правда? Я так ему и сказала – не говори ерунды! Как это можно – не жить вместе и все равно любить? Так же не бывает, бабушка! Ведь правда? Он сам поймет, что ерунду говорит, и вернется! А иначе… Иначе он мне и не папа вовсе!

– Да как же, Ниночка… Зачем ты так говоришь? Он все равно твой папа! Так навсегда твоим папой и останется.

– А мама? Как же тогда мама? Ведь она без папы не может, не может! Ты что, сама не видишь, что ли? И пусть он тоже приедет и посмотрит, как маме без него плохо! Как она без него умирает! И тогда он поймет… И никуда не уйдет! Или… Или я тоже заболею, как мама… И мы вместе тогда умрем…

– О господи, Ниночка! Что ты говоришь! Не пугай меня! Чтобы я больше таких ужасных слов от тебя не слышала! Если тебе обидно – ты лучше поплачь… После слез всегда лучше становится!

– Ага, лучше… Вон мама сколько плакала, а лучше не стало! Теперь уж и не плачет…

– Ну тогда поешь хотя бы… Давай я тебе борща разогрею?

– Не хочу! Сказала же! – скривила губы в недовольной гримаске Ниночка. – Ты лучше маму уговори поесть, а я не буду! И вообще, не хочу больше с тобой разговаривать, потому что ты не понимаешь ничего! Папа нас бросил, а ты его защищаешь! Да как ты можешь вообще?

Повернулась, ушла. Елена Михайловна осталась стоять посреди кухни, разведя руки в стороны. Ну что за характерец у внучки, а? Упрямая, себе на уме! Ни в мать, ни в отца. Что из нее вырастет – один бог ведает…

Почему-то на цыпочках она вошла в спальню, встала у изножья большой кровати. Та же картина, ничего со вчерашнего дня не поменялось. Лежит доченька, скукожилась, коленочки к животу подтянула. И снова сердце ожгло жалостью-безнадегой – ангел мой, кровиночка, звездочка ясная, чем же тебе помочь-то?

Очень хотелось заплакать, завыть в голос, но пересилила себя, произнесла нарочито бодренько:

– Ну все, доченька, хватит лежать! Залежишься! Ну впрямь, нельзя же так… Мало ли, что в жизни бывает! Ничего, проживем как-нибудь! Я тебя вон одна растила, твой отец тоже меня бросил… Тебе тогда еще и годика не было… И ничего, вырастила! И ты тоже Ниночку вырастишь, ничего!

Нинель чуть приоткрыла глаза, и тут же пробежала по ее лицу гримаса насмешливой брезгливости. Елена Михайловна даже испугалась – что это с ней? И вздрогнула, когда зазвучал голос дочери – тоже с брезгливо-трагической ноткой:

– О, какие новости, мам… Оказывается, у меня был отец? Насколько я знаю, ты и замужем-то никогда не была! Даже меня на свою фамилию записала, на девичью! А сейчас вдруг заявляешь – меня отец бросил! И что? Думаешь, мне от твоего вранья легче стало?

Нинель распрямилась пружиной, села на кровати, глянула на мать. Глаза были сухими, злыми, и Елене Михайловне даже показалось – ненависть в них плещется. Отчаянная, жесткая, неожиданная:

– Зачем, ну зачем ты врешь, мам? С какой целью? Отца какого-то придумала, надо же! Не было у меня никакого отца, никогда не было! Да ты и сама не знаешь наверняка, от кого меня родила, ведь так?

Ох, как больно… Как больно бьют по сердцу слова дочери… Но надо терпеть. Ничего не сделаешь, надо терпеть. Помоги мне, господи, дай сил…

– Да, доченька, правду ты говоришь, да. Не было у тебя отца, правда. Я тебя для себя родила, признаюсь. То есть был отец, конечно… От святого духа ведь дети не рождаются, это понятно. Да только он и не знает про тебя, я ведь ничего ему не сказала. В командировке была, когда мы с ним… А потом уехала, и все. И тебя родила. А он так и не узнал…

Говорила и сама не узнавала своего голоса – льется елеем, спокойненько так, словно водичка бежит по камушкам. Видать, господь услышал, дал сил да терпения. И дальше льется голос, не умолкает:

– Но я ведь старалась, доченька! Я так старалась, чтобы ты в любви росла, в нежности… Все только для тебя, моя доченька… Вся моя жизнь для тебя…

– И что? Я теперь в ноги тебе упасть должна, так, что ли?

– Нет… Зачем ты так… В чем я перед тобой виновата… Я люблю тебя, как умею, я жизнь могу для тебя отдать…

Лицо Нинель снова исказилось судорогой, и словно перевернуло его в обратную сторону – вместо злобы и ненависти появилось на нем выражение прежнего тоскливого отчаяния. Снова глаза стали пустыми, безжизненно повисли плечи, и снова она улеглась в ту же позу эмбриона – обхватила колени руками, подтянула к животу. И проговорила тихо и тускло:

– Извини, мам, но у меня сил нет… Даже с кровати встать сил нет… И жить… И дышать нет сил… Я так больше не могу, не могу… Уйди, пожалуйста, мам…

– Доченька, да как же так-то! Ну чего ты так расклеилась, милая моя! Все образуется, вот увидишь! Проживем! Я всегда, всегда буду рядом!

– Да при чем здесь ты, мам… Что мне с того, что ты рядом? Подумаешь, какое счастье… Ты же сама понимаешь…

– Конечно, понимаю! Да только в чем уж такое горе, сама подумай! Ну, муж ушел… С кем не бывает? Что теперь, не жить? В любом случае надо жить!

– Надо. Наверное. Но я не могу. Просто не могу, и все. Я не хочу такую жизнь, мама. Не хочу.

– Ну, мало ли, чего мы хотим, чего не хотим… Жизнь – она в любом случае жизнь. Как бы ни сложилась, а жить ее надо. Ну же, Нинель, пересиль себя… Прими, смирись. В конце концов, у тебя ребенок! У тебя есть ответственность за Ниночку! Она ведь тоже переживает… Ну хотя бы Ниночку пожалей! Ты ей нужна, ради нее вставай и живи!

– Мам, ну чего ты от меня хочешь? Отстань! Ты же видишь, я не могу… Мне плохо, у меня все внутри болит…

– Я понимаю, доченька. Но все равно надо себя пересилить.

– Как? Как, я не понимаю? Как?

– Так я ж тебе говорю – хотя бы поднимись для начала. Поешь. Выйди с Ниночкой погуляй. Ну вспомни ты о дочери, в конце-то концов! Может, ей сейчас еще хуже, чем тебе! Она же все дни около тебя сидит, караулит. Не по силам ей такая ноша, пойми. Как бы с ней чего совсем плохого не приключилось…

– А почему Павел ее не пожалел? Почему, объясни? Ведь он должен был понимать, что будет с его ребенком! Что будет со мной! Почему?!

– Ну знаешь… Мужики, они ж по-другому устроены. Чего под них подстраиваться-то? Женщина все видит по-своему, а мужик – по-своему. И вообще… Он ведь не с Ниночкой разводится, а с тобой. Ты, может, ее даже больше страдать заставляешь, чем он…

– И что? Мне теперь умереть надо, чтобы никто не страдал? Так и оставьте меня в покое тогда! Дайте умереть нормально!

– Ну что ты говоришь такое, милая… Ну, попробуй же встать… Давай я тебе помогу? Сядем, пообедаем все вместе… Потом погуляем… На улице так славно, такой август теплый стоит! Ну хочешь, я вам с Ниночкой платьица наглажу? Те, которые у вас одинаковые? Голубенькие такие, с широким подолом? Или те, которые в клеточку… Ты же любишь, когда вы с Ниночкой выходите из дома в одинаковых платьицах?

– Да, любила… Раньше любила… А сейчас это будет смешно выглядеть, мам. Уже смешно.

– Да почему?

– А сама не понимаешь почему? Одинаковые платья – это же из той жизни… Из нормальной жизни. Когда у меня муж был. Семья была. А сейчас никакой жизни нет, вообще никакой. Нет ее, нет, понимаешь? Ну зачем, зачем ты мне сердце рвешь? И без того у меня в голове все время эта картина крутится! Как мы выходим с Ниночкой из подъезда в одинаковых платьях, как идем к машине… Как Павел нас ждет, как открывает двери машины… И все на нас оглядываются и так смотрят, будто картинку из журнала видят! И завидуют нам… Такая семья… Я знала, что нам все завидуют… А теперь все злорадствуют, наверное. В ладоши хлопают – была картинка, да кончилась!

Елена Михайловна вздохнула незаметно – не станешь же спорить, что не строится жизнь из картинок. Не терпит она их. Что она всякие другие картинки своей волей может подкинуть, и некрасивые тоже. Да чего уж там – некрасивых картинок в жизни больше бывает. Надо уметь все принимать… А не обманывать саму себя вот этими глупыми желаниями – чтоб все смотрели и завидовали. При чем тут все, если даже и завидуют? Жизнь-то твоя…

Да, спорить не станешь. Только хуже сделаешь. Не поймет доченька, не услышит. Привыкла лететь по жизни бабочкой, трепетать крылышками. Лучше уж молчать…

– Ты иди, мам… Устала я с тобой разговаривать. Ты ничего, ничего не понимаешь! Не могу больше. Уйди…

– Ладно, доченька. Пойду Ниночку заставлю что-нибудь горячее съесть. Да и погулять ее отправлю… Ну что она все время дома сидит? Еще заболеет, не дай бог… Отдыхай, доченька, отдыхай…

Ей и самой вдруг стал неприятен этот свой елейно звучащий голос. Довольно странное чувство – с чего бы вдруг? Будто заскреблось что-то внутри обидою – ты, мол, всю жизнь перед доченькой так и этак выплясываешь гопака, а она… Она тебе – зачем ты врешь, мам? Не было у меня никакого отца, родила меня от проезжего молодца? И это вместо «спасибо» за то, что вообще родила, жизнь подарила? Ты глупая мать, а я умная дочь? Уйди, разговаривать с тобой не хочу? Господи, да как же это вынести все… Ладно, благодарности не дождешься, так хоть пожалела бы мать…

Пришла на кухню, втянула в себя слезно воздух, ухватилась за горло. Нет, нет, плакать нельзя. Чего это вдруг на нее нашло? А главное – как не вовремя…

Так! Так… Что же она сделать хотела? Ах да, Ниночку борщом накормить… Надо уйти в суету, занять руки чем-то. Иначе с ума сойдешь. Еще не хватало, чтобы и она расклеилась!

Засуетилась по кухне – дел сразу много нашлось. Но обида не отпускала, так и скреблась внутри, подсовывала давно забытые картинки из прошлого. Даже лицо дочкиного отца вдруг всплыло – вполне себе симпатичное. Он тоже был командировочный, Сережей звали. Номера в гостинице были напротив… Постучал к ней спросить, нет ли кипятильника, очень уж чаю хочется, мол… А она ему и предложила неожиданно для себя – да вы заходите, я как раз воду вскипятила и чай уже заварила! Заходите, я вас угощу!

Он и зашел. И чаю попили, поговорили. У нее и в мыслях не было ничего такого… предосудительного. Как-то все само собой вышло, уж больно у него руки были нежные, глаза ласковые.

Потом лежали в темноте на узкой гостиничной кровати, обнявшись. Он ей про свою жизнь рассказывал, она слушала. Потом про свое житье рассказала. Говорили наперебой, будто прорвало их на откровения. Иногда ведь человек и сам себе не может признаться, что жизнь его не так складывается. А произнесет вслух наболевшее – и легче ему станет. Он жаловался – неудачно женат, мол… А она – что ее дома парализованная мама ждет. Уже несколько лет этот крест тяжкий нести приходится, да и она не ропщет, что поделаешь – судьба такая. И все годы женские на это ушли, и семьи своей не создала, и гнезда не свила. Так и будет куковать всю жизнь в одиночестве. Это еще большая удача, что двоюродная сестра Тамара приехала за мамой присмотреть, пока она в командировке! Какой-никакой, а передых! Она и не мечтала из дома вырваться, а тут вдруг начальник на работе вызвал да и говорит – поезжай, Лена, смени обстановку. Да если б она знала тогда, что и жизнь ее круто изменится…

В общем, всю душу излила первому встречному, и сразу легче стало. Нет, не жаловалась, потому что привыкла так жить. Человек ко всему привыкает, смиряется. Хоть и уговаривали ее многие – отдай, мол, маму в интернат, что ты жизнь свою гробишь? Света ведь белого не видишь, только одну дорогу и знаешь – работа да дом. Дом да работа. И мама ее тоже уговаривала – не хочу, мол, жизнь твою совсем убивать, тяжко мне это. Самое большое наказание для родителей – детям обузой быть. А она только сердилась на маму за такие слова. И бежала дальше по кругу – дом да работа, да снова дом…

Но когда Сереже все это про себя рассказывала, вдруг поняла – а ведь жалеет она себя, ой как жалеет. И даже поплакала у него на плече, отвела душу. Не знала еще, что утром ей на гостиничной стойке телеграмму вручат – мол, умерла мама, выезжай срочно. И опять заплакала, запричитала – как же так-то, ни раньше, ни позже! Будто судьба услышала, да и сделала все по-своему. Жалеешь, значит, себя? Плачешь? Ну так и быть – отпущу… По другому кругу теперь побежишь!

Собралась в тот же час, уехала. И Сережу больше не видела. Да и зачем бы его видеть? Подумаешь – одна грешная ночь в гостиничном номере… Для одинокой сорокалетней бабы вполне простительно.

Это уж потом она про свою беременность догадалась, после маминых похорон два месяца прошло. Сначала подумала, что климакс ранний пришел, даже к врачу не пошла. А потом догадалась… Да так испугалась – что делать-то? Не девочка ведь уже, пятый десяток разменяла! Сумеет ли выносить, неизвестно…

Ничего, выносила. Как молодая. Может, потому, что счастлива была. Очень счастлива! Ходила и всем улыбалась, и комплиментам радовалась – мол, как же ты расцвела, Леночка! Любо-дорого смотреть на тебя! Потому и доченька родилась такая… Ангелочек. Беленькая, аккуратненькая, как яичко. Есть кому себя отдать, жизнь посвятить…

Вот как так баба устроена, что обязательно ей себя кому-то отдать нужно? И так отдать, чтоб самой себе ни капельки не оставить? А главное – чем больше отдаешь, тем счастливее себя чувствуешь. И откуда только силы брались, непонятно… Вкалывала на двух работах, подъезды ночами мыла. Все для того, чтобы дочку достойно поднять. Чтобы у нее все было не хуже, чем у других. А может, и лучше. Хотя где там лучше… Разве приходится о лучшем мечтать, живя в коммуналке на окраине города? Одно счастье, что комната большая была, в ней и кухоньку свою можно устроить, чтобы не бегать за всяким пустяком на общую кухню. И уголок для Нинель отгородить, все красивенько там обставить. А самой можно и на старой тахте спать, ничего страшного. Все, все только для доченьки…

Вот только выучить толком дочку не получилось. Но это уж не ее вина, что у Нинель способностей к учебе особых не было. Школу окончила кое-как, пошла на курсы секретарей. Потом ее в приличную фирму на работу взяли… С виду-то она и впрямь будто ангелочек: беленькая, ладненькая, как улыбнется – ямочки на щечках. Может, Владимир Аркадьевич, директор фирмы, на эти ямочки и польстился, когда она на собеседование к нему пришла. Хороший этот Владимир Аркадьевич, сватом ей потом стал. Павел-то, сын его, тоже на фирме работал. Начальником какого-то там отдела, название такое мудреное, и не выговоришь. Да теперь-то уж какая разница… Теперь-то уж разницы никакой, если так вот все повернулось…

В общем, праздник у них там был. Корпоратив. На этом корпоративе у Павла с Нинель все и получилось. Выпившие оба были, головами не думали. А только Нинель через три месяца ей объявила со слезами – я ведь беременная, мам… Что теперь делать, не знаю… Врач говорит, аборт уже нельзя делать…

Ох, как вспомнишь то времечко, так мороз по коже идет! Сколько она сил приложила, сколько набегалась, сколько унижений натерпелась, прежде чем Павел сподобился на Нинель жениться! Поворачивалась, как вор на ярмарке! Но своего добилась-таки…

И как теперь думать, правильно ли добилась? Если все рушится в одночасье? Может, не надо было…

Хотя как – не надо? Ведь Нинель так счастливо жила! И свадьба была шикарная, и квартиру эту Владимир Аркадьевич для сына купил… Павел-то еще не в силе был, это уж потом он заматерел, когда вместо отца встал во главе фирмы. А Владимир Аркадьевич помер, царствие ему небесное…

Нет, как ни крути, а замужество для Нинель можно назвать удачным. Жила – как сыр в масле каталась. И женой была неплохой, все у нее только Паша да Паша, пылинки с него сдувала, заботилась. И дочка Ниночка всегда при ней… Хозяюшка, одним словом. Ну чего, чего еще этому Павлу надобно, а?! Все молчком с женой, все куда-то в сторону смотрит. И дома редко бывал… Говорил, на работе очень занят. Да Нинель и не требовала вовсе, чтобы он около нее сидел! У нее и своих забот хватало!

Хотя заботы эти… Уж больно они смешные были, честное слово. Игрушечные какие-то. Очень уж любила Нинель все фотографировать и в интернет отправлять. Сколько раз ей говорила – зачем ты это делаешь, зачем… Ведь счастье тишину любит, а ты хвастаешься! И дом свой фотографируешь, и Ниночку, и даже еду… Ведь правда – смешно! Какое людям дело до того, как ты живешь? А она в ответ только сердилась – ты ничего не понимаешь, мам! Сейчас все так делают! Это модно, понимаешь? Хотя… что ты в принципе можешь понять, мам…

А однажды вообще ее очень сильно обидела. Позвонила и говорит – приди, мам, накрой красиво на стол, пока я в салон схожу. И с Ниночкой посиди. У меня вечером гости будут. Подружки.

Ну, гости так гости… Ей тоже хотелось на подружек дочкиных поглядеть, сроду их живьем не видела. Принарядилась, подкрасилась, пошла. Стол красивый накрыла. А Нинель прибежала и говорит быстро так – все, мам, а теперь уходи, уходи скорее… Сейчас уже подружка придет! Уходи!

Она обиделась – почему ты меня гонишь, дочь? Ну подружка… И что? Если я с ней познакомлюсь – что такого? А Нинель топнула ножкой, рассердилась – ну как ты не понимаешь, мам! Это же не совсем подружка, это бьюти-блогер известный! Она согласилась ко мне в дом прийти! А тут ты… Нет-нет, мам, тебе лучше уйти…

Ох и наревелась она тогда, как домой пришла. Душу слезами отвела. А потом ничего – отряхнулась. Главное – чтобы Нинель была счастлива, чтобы у нее все хорошо было… Да может, она как мать и впрямь ничего уже не понимает в сегодняшней жизни? Время вперед быстро бежит…

Ой, да все бы она вытерпела, чего уж там! Только не это вот… Когда разом все рухнуло. Месяц назад Павел объявил, что будет с Нинель разводиться. Что встретил женщину, которую полюбил по-настоящему.

Почему-то это «по-настоящему» больше всего было обидно услышать. А что, с Нинель не по-настоящему было, что ли? Ну да, жениться пришлось по залету, это понятно… Но ведь хорошо все было, семья была, Ниночка в любви да в заботе росла! Тем более он Ниночку очень любит… Как так – взять и все бросить? Да как он может, ей-богу… Совести совсем нет…

Так разошлась внутренним возмущением, что не заметила, как на кухню пришла Ниночка. И вздрогнула, когда та спросила сердито:

– Бабушка, что это?

– Что, Ниночка? – обернулась испуганно.

– У тебя на плите что-то горит… Воняет на всю квартиру!

– Ой, это ж я котлеты для тебя разогреваю! И борщ… Ой, он уже кипит давно…

– Я же сказала, что есть не буду! Ты что, не слышала?

– Да слышала я, Ниночка. Слышала. Только знаешь… Есть такое слово – надо. Не хочешь, а надо. Если есть не будешь, красивой не вырастешь. Ты же не хочешь быть некрасивой, Ниночка?

– Что, правда?

– Конечно… Когда я тебя обманывала? Ну давай, хоть немножко… Хотя бы одну котлетку…

– Так они ж горелые! Смотри, все черные уже!

– А я тебе другие разогрею… В холодильнике еще есть… А ты пока борща покушай горяченького! Слава богу, не весь выкипел… Садись, садись… Вот я тебе сметанки положу…

– Только немного!

– Конечно, немного! Ешь… Вон какая бледная, и глаза совсем провалились. Больно на тебя смотреть…

Ниночка с недовольным лицом съела пару ложек, потом отвернулась, посмотрела в окно. Выражение ее лица сделалось совсем взрослым, задумчивым. Тоскливым даже. И вздохнула тоже по-взрослому, проговорила тихо:

– У меня и правда внутри все болит, бабушка… Вот ты думаешь, что я еще маленькая и ничего не понимаю, да? А я все понимаю. Наш папа полюбил другую тетю, а маму разлюбил, ведь так получается? Правильно? Если на словах – ведь так?

– Это папа тебе сказал, да?

– Нет… Он все по-другому говорит. Он не может мне ничего толком объяснить. Я ему – про маму, а он твердит, что меня любит. Я ему говорю – мама плачет, ей плохо, а он мне – потерпи, она скоро успокоится, и все будет хорошо. Да как хорошо может быть, если он с нами жить не будет? Как он меня тогда будет любить? Вот как?

– А ты с ним все время общаешься, да? – спросила она осторожно, чтоб не спугнуть откровения. – Каждый день он тебе звонит?

– Да я ж тебе рассказывала уже, бабушка! Что ты опять спрашиваешь!

– Ну я забыла… Так общаешься или нет?

– Нет! Еще чего! – тут же огрызнулась Ниночка. – Только два раза разговаривали, и все! Я потом не стала на его звонки отвечать! Он же предатель, он нас бросил! Мама сама так говорит – он предатель!

– Ну зачем же ты так…

– А как? Как надо говорить, бабушка? Что он молодец, что ли?

– Но ты же сама только что сказала, что он пытался тебе что-то объяснить… Сказал, что любит тебя…

– А я ему больше не верю! Если он так… Не верю, и все! И вообще… Зачем он разговаривает со мной как с маленькой!

– Так ведь и не больно ты велика, Ниночка…

– Между прочим, мне скоро уже девять лет исполнится! Я большая уже!

– Ладно, ладно, согласна. Конечно, большая. И умная. Вон как по-взрослому рассуждаешь. Только ты одно пойми – не надо тебе на папу обижаться. Как они с мамой разберутся – это их дело, кто кого любит, не любит… А ты все равно его дочка, он всегда тебя будет любить.

– Да как это – не надо обижаться? Что ты говоришь, бабушка?

– Как есть, так и говорю.

– А мама все не так говорит, не так… Она говорит, что папа и меня тоже предал… И кому теперь верить, скажи? Папа небось не плачет, его не жалко… А маму жалко. Мне ведь все равно надо выбирать, на чьей я стороне, правда?

– Не надо выбирать, Ниночка. Потому что мама и папа тебя одинаково любят.

– Ну да… Вот и папа так же говорит – одинаково… А еще говорит, что это же я с мамой развожусь, а не с тобой. Что я всегда буду для тебя папой, а ты всегда будешь моей любимой дочкой. И что между нами все по-прежнему будет…

Ниночка вздохнула, задумалась. Потом опомнилась будто, встрепенулась, проговорила сердито:

– В общем, несет всякую ерунду, честное слово!

– Да отчего ж ерунду?

– А разве нет, ба? Как, как может быть все по-прежнему, ну сама подумай? Мама будет лежать и плакать, и болеть, а я к папе пойду? А потом снова к маме? Думаешь, ей это не обидно будет, что ли? Хочешь, чтобы и я тоже предательницей была, да? Чтобы мама еще больше плакала и на меня обижалась? Нет уж… Я так не хочу. Если он маму бросил, значит, и меня бросил. Я так ему и сказала. И все, все! И не говори мне больше ничего, бабушка! Иначе я твой борщ есть не буду! И вообще, я уже большая, понятно? Мне скоро уже девять лет! Сколько тебе можно это повторять?

– Ладно, ладно, молчу… Давай ешь, потом за хлебом в магазин сходишь. Я хлеба забыла купить. И с подружками погуляешь… Я видела, там Даша из соседнего подъезда на качелях качается. Ты же с ней дружишь, правда?

– Нет. Не пойду я к подружкам. Еще чего.

– Ну почему, Ниночка? Ну что ты все дома сидишь… Надо же отвлекаться как-то!

– Сказала же, не пойду!

– Но почему?

– Потому… Они меня жалеть будут, не понимаешь, что ли? Противно же, когда тебя жалеют… Раньше завидовали, а теперь… Еще и обрадуются…

– Чему обрадуются? О чем ты?

– Ну как же! У Дашки ведь никакого папы никогда не было, а у меня был! А теперь нет папы! Тоже нет, понимаешь? Как и у Дашки…

– А… Теперь поняла. Надо же, как у вас… По-взрослому все прям…

– А может, он к нам вернется, ба? Как думаешь? Ну что, что плохого мы ему сделали? Вот я… Что я ему плохо сделала, что?

– Ниночка, Ниночка… Ну что ты все от себя пляшешь, нельзя так… Ничего плохого ты папе не сделала, просто все так получилось, что… Что папа и мама…

– Да ты и сама не можешь ничего объяснить, бабушка. Ты бы лучше пошла к нему на работу да все и спросила бы. И рассказала, как маме плохо… Может, он тебе тогда поверит? Если мне не верит… Может, ему стыдно станет, а? И тогда он вернется? И скажи ему – пусть сам посмотрит на маму, какая она стала… И что мы все время врачей к ней вызываем… Сходи, бабушка, а? Он тебя послушает…

Ниночка будто задохнулась своей же скороговоркой, выдохнула и расплакалась, и повторила уже со слезным отчаянием:

– Сходи, бабушка, сходи! Ну пожалуйста!

– Ниночка, не плачь… Успокойся, милая, что ты… – кинулась она к ней испуганно. – Ладно, Ниночка, я схожу! Я прямо сейчас пойду, хочешь? Вот соберусь прямо сейчас и пойду!

– Правда? Ты не… Не обманешь?

– Нет, нет… Я и сама об этом думала, и сама хотела… Надо ведь и впрямь выяснить, что у него за намерения. Глаза в глаза выяснить, а не по телефону… Вдруг он квартиру делить будет? Отнять совсем не отнимет, права не имеет, но вдруг… Хотя вроде не должен, я думаю. Нет, он не такой… Он порядочный человек. Но все равно – про квартиру спросить надо…

Она и не заметила, как сердито глядит на нее Ниночка – даже плакать вдруг перестала. И очнулась, когда услышала ее возмущенный голос:

– Да при чем тут квартира, бабушка! Ты что! Я тебе о маме говорю, а ты – квартира! Ты ему про маму скажи, что ей плохо! Пусть ему стыдно станет!

– Хорошо, Ниночка, хорошо… Я поняла, Ниночка… Только ты не плачь так больше, ладно? Не пугай меня… Только ведь я не знаю, куда идти-то… Павел ведь говорил, они в новый офис переехали!