Яир Лапид
Шестая загадка

Моей дочери Яэль

Yair Lapid

THE SIXTH RIDDLE

Ha-Chida Ha-Shihit

Copyright © Yair Lapid

Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2023

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2023

1
Суббота, 4 августа 2001, поздний вечер

Небо затянуто августовским туманом, и в окне, перед которым стоит телевизор, я вижу собственное отражение. Это не та картинка, которую стоило бы показывать детишкам в воспитательных целях. Здоровенный лоб развалился на кровати, подложив под спину три подушки, и в двадцать пятый раз смотрит «Клан Сопрано». Рядом со мной – пакет бейглов с кунжутом, открытая упаковка хумуса и банка оливок. Эта комбинация – плод многолетнего труда, а пропорции – мой секретный рецепт: на каждые три бейгла с хумусом – всего одна оливка.

На улице тридцать два градуса жары, поэтому из одежды на мне только баскетбольные трусы с эмблемой «Чикаго Буллз», своим элегантным кроем обязанные лучшим кутюрье сектора Газа. Плечи и руки пока в порядке – воспоминание о тех далеких днях, когда я планировал стать чемпионом мира по боксу в полутяжелом весе. А вот пониже плеч остался один вес. Кстати, официально я на диете. Это означает, что в течение дня я питаюсь куриной грудкой и свежими огурцами, а по ночам брожу по местным лавочкам, скупая арахис, кешью и прочую высококалорийную снедь, и заливаю продавцам про неожиданно нагрянувших гостей. Как будто кому-то есть до этого дело.

Тренированным движением я погрузил в хумус еще один бейгл, и в этот момент где-то в районе гостиной запищал мой пейджер.

– Не верь ему, – посоветовал я Тони Сопрано, который как раз встречался со своим сумасшедшим дядюшкой. Я точно не помню, когда начал вслух разговаривать с телевизором, но, видимо, это одна из тех симпатичных привычек, которые позволяют мне в мои сорок шесть лет спать, если заблагорассудится, поперек кровати.

Разумеется, пока я вставал, пейджер умолк. Я решил было не обращать на него внимания, но в большинстве случаев те, кто посылал сообщение на пейджер, были клиентами, которые позвонили в офис и нарвались на автоответчик: «Вы позвонили в частное детективное агентство “Ширман и Егошуа”. В экстренных случаях вы можете оставить сообщение на пейджер, номер абонента 1199. Мы перезвоним вам в ближайшее время». Кстати, и Ширман, и Егошуа – это я. Мое полное имя – Егошуа Ширман. Как поется в песне: «Этого мало, но это мое». С годами я понял, что большинство людей предпочитает обращаться в большое детективное агентство, занятое сотней дел, а не к одному человеку, сидящему на диване и наблюдающему, как растет его пузо.

Спустя десять минут мне удалось разыскать пейджер, который спрятался в подставке для газет. Вещи, подобно птицам, частенько перелетают с места на место в поисках мест для гнездования, вот только ориентируются в пространстве они значительно хуже, чем птицы. На сером экране высветилась электронная надпись: «Агарь Яари-Гусман. 03-5445652. Перезвоните». Имя показалось мне знакомым, но привязать его к конкретному лицу никак не удавалось. Сперва я решил не отвечать. Не люблю, когда мне посылают сообщения, в которых отсутствует слово «пожалуйста». Помнится, двадцать пять лет назад, за две недели до демобилизации из элитного пехотного подразделения «Голани», я отправлял на центральную базу в Тель-Авиве свою медицинскую карту и, воспользовавшись случаем, ее пролистал. В графе «Психологическая экспертиза» было написано: «Склонен к неподчинению». В переводе с профессионального языка на общечеловеческий это означает, что я терпеть не могу, когда мне приказывают.

С другой стороны, финансовое положение не позволяло мне отказываться от клиентов. По правде говоря, финансовое положение не позволяло мне даже обронить на улице монету в полшекеля. Шесть месяцев назад я взял в банке ссуду для погашения предыдущей ссуды, и теперь проценты пожирали меня, как болезнетворные бактерии. Но все-таки причина, по которой я поднял телефонную трубку и стал набирать номер, не имела отношения к области экономики. Просто это имя – Агарь – пробудило во мне смутное чувство ностальгии. Ничего конкретного. Как будто стоишь на платформе лондонского метро, и вдруг издалека до тебя доносятся звуки любимого израильского шлягера.

Ее голос только усилил это чувство. Я был уверен, что уже слышал его, но не мог вспомнить где. У меня есть правило: я запрещаю себе воображать, как выглядит человек, слыша его голос. Самым эротичным на моей памяти голосом обладала Рина Амар, в конце семидесятых дежурившая по ночам на телефоне в полицейском участке Ашкелона. Она говорила с легким акцентом, свойственным франкоязычным марокканцам и подчеркнутым прокуренной хрипотцой. Он навевал мысли о горячем вине с корицей, черных шелковых простынях и бархатных наручниках. В те годы в Ашкелоне находились граждане, которые имитировали ограбление собственного дома, лишь бы услышать в телефонной трубке ее голос. Но выглядела Рина так, что ее не стыдно было бы выставить против Шакила О’Нила в матче по борьбе в грязи.

– Джош?

– Да.

– Спасибо, что перезвонил.

Тот факт, что она обратилась ко мне как к Джошу, подтвердил мое предположение, что мы уже встречались, но не более того. Наверное, последним, кто называл меня полным именем – Егошуа, – был моэль, который делал мне обрезание. Все остальные зовут меня Джош. Наверное, я откликнулся бы и на «господина Ширмана», попробуй кто-нибудь назвать меня так, но это обращение тоже не пользовалось популярностью. Удивила меня скорее ее реплика: «Спасибо, что перезвонил». Люди обычно звонят частным детективам, как и зубным врачам, когда уже слишком поздно. Ко мне они приходят, если их жизнь начинает рушиться, и ненавидят меня уже за то, что им нужна помощь. В большинстве случаев хорошие манеры не входят в меню.

– Вы хотели со мной поговорить?

– Ты меня не помнишь, правда?

– У меня хорошая память на лица и плохая – на имена.

– Я дружила с твоей сестрой. Мы вместе служили в армии.

Мы оба замолчали. Моя сестра, Рони, вот уже больше десяти лет как прописалась в подземной квартире на кладбище Кирьят-Шауль. Продажный полицейский по фамилии Гольдштейн убил ее, испугавшись расследования, которое я вел. Гольдштейна с нами тоже больше нет. В нашу последнюю встречу мое колено прижимало его к земле, а в руке у меня был нож. Туда ему и дорога. Я не люблю тратить серое вещество на размышления об этом.

Напротив меня висят деревянные настенные часы. Я купил их потому, что они похожи на подарок от благодарного клиента. Сейчас я сжимал в руке телефонную трубку, смотрел, как бегут секунды, и ждал. На свете есть много людей, которые знают больше меня. Есть дети, которые лучше меня знают таблицу умножения, и домохозяйки, способные обыграть меня в шахматы. Но мало кто лучше меня умеет ждать.

– Зря я про это сказала.

– Зачем ты звонишь?

– Я думала, ты меня вспомнишь. Сама не знаю почему.

– Еще раз: зачем ты звонишь?

– Тебе о чем-нибудь говорит такое имя – Яара Гусман?

На контрольной панели моей памяти зажглась новая красная лампочка, но картинка все еще оставалась расплывчатой.

– Это твоя мать?

– Это моя дочь. О ней писали в газетах два года тому назад.

– Почему?

– Она пропала.

К нам присоединился еще один собеседник, хотя слышать его мог только я. Его беспокойный голос зазвучал у меня в голове, резонируя от стенок черепной коробки и постепенно переходя в вопль: «Отвечай односложно! Будь решителен! Будь холоден! Не задавай лишних вопросов! А главное, не связывайся с этим делом!»

– Ничем не могу тебе помочь.

– Ты меня даже не выслушал.

– Это дело не для частного детектива, а для полиции.

– Полиция его бросила.

– Так не бывает. Дела об исчезновении детей не закрывают.

– Нет, не закрывают. Они стоят в архиве открытые, и раз в месяц их переставляют с полки на полку.

Она разозлилась. Нет, не так. Когда она мне позвонила, она уже была на взводе. На самом деле она пребывала в этом состоянии уже много месяцев. Она растила в себе чувство злости и подогревала его, чтобы использовать в качестве движущей силы. Гнев, в отличие от радости, со временем не выдыхается. Не находя отдушины, он кристаллизуется.

– Я понимаю твои чувства.

– Избавь меня от этой пошлости.

Формально ее ответ не был криком, но за исключением громкости, в нем присутствовали все его элементы крика.

– Ладно, – признал я, – я сморозил глупость.

– У тебя есть дети?

– У меня даже аквариумных рыбок нет.

– Ты так и не женился?

– Я пытаюсь донести до тебя, что очень хотел бы тебе помочь, но мне нечем.

– Ты не знаешь всех подробностей. Ты даже имя моей дочери не вспомнил.

– Лишнее доказательство того, что я прав.

– Именно это Рони всегда про тебя говорила.

– Что говорила?

– Что ты себя недооцениваешь.

Я проиграл в нашем споре еще до того, как он начался, просто не сразу это понял. Силы были неравные. Я старался не вляпаться в серьезные неприятности, она – спасти свое дитя.

– Давай начнем с начала. Чего ты хочешь?

– Сперва – поговорить с тобой. Дай мне полчаса. Это ни к чему тебя не обяжет.

– У меня в офисе. Мапу, дом семнадцать, первый этаж. Завтра в десять утра.

– Хорошо.

– Я ничего не обещаю.

– Не ты первый.

– Давай сразу внесем полную ясность: я даже не обещаю, что возьмусь за это дело.

– Я поняла. До завтра.

– Пока.

Я остался стоять посреди гостиной с прижатой к бедру телефонной трубкой, как Харрисон Форд с лазерным пистолетом в «Звездных войнах». Потом согнул колени и рухнул в свое кресло для размышлений – «америкэн комфорт» двенадцатилетней давности, с обивкой морщинистой и мягкой, как кожа борца сумо на пенсии. Я купил его за полцены в мебельном магазине на Бен-Йехуда, где оно пять лет пылилось в витрине с сидящим в нем манекеном высотой в человеческий рост. Я хотел заодно купить и манекен, но продавец отказался с ним расставаться, и в глазах его при этом мерцал какой-то странный огонек.

Напротив меня на столе стояло мое главное в новом тысячелетии приобретение и один из виновников моего плачевного финансового положения: ноутбук F.I.C. Pentium III с оперативной памятью в двенадцать гигабайт и сверхскоростным встроенным модемом. Такой компьютер способен управлять монетарной политикой Государства Израиль и между делом найти время для запуска пары-тройки спутников-шпионов, а днем еще часок вздремнуть. Лично я использую его главным образом в качестве пишущей машинки. Он неплохо справляется с этой задачей, пусть и не так хорошо, как пишущая машинка. Но один фокус я с ним проделывать все-таки научился. Подтянув ноутбук к себе, я открыл его крышку и подключился к интернету.

На главной странице поисковика висело сообщение о ликвидации еще одного террориста в Газе. Я не стал утруждать себя чтением текста и принялся искать необходимую информацию, как всегда проплутав по ненужным сайтам. Тот факт, что я освоил Всемирную паутину, наполняет меня законной гордостью. Полагаю, это связано с кризисом среднего возраста. Большинство мужчин после сорока покупают дорогой автомобиль, а я вот побаловал себя интернетом. Первым делом я, как, впрочем, и все остальные пользователи, обнаружил, что пресловутая сеть – это, в сущности, большой фотоальбом с изображениями голых девиц, которых почти поголовно зовут Верониками. Они в полном одиночестве бродят по квартире, присаживаясь на всякие странные предметы, не предназначенные для сидения. Довольно скоро выяснилось, что желающих дать своей незамужней кузине телефон сорокашестилетнего мужика, по вечерам гоняющего шершавого перед 14-дюймовым экраном, почему-то не находится. Не скажу, что я совсем бросил это занятие, нет, – я перешел на следующий уровень и открыл для себя, какую пользу может принести интернет. Как, например, сейчас, когда я с триумфом ворвался на страницу архива газеты «Гаарец». Уплатил виртуальную монетку и через десять минут ожидания увидел на экране искомую статью.

Как всегда, текст появился раньше картинок. Это было журналистское расследование, опубликованное в субботнем приложении через три недели после исчезновения девочки. Статья называлась просто: «Яара?»

Я встал, пошел на кухню и приготовил себе чашку чая. Стараясь пока не смотреть на экран, поставил ее на стол и через всю гостиную двинулся к своей персональной волшебной шкатулке – хьюмидору «Савинелли» с встроенным гигрометром и губками, смоченными в дистиллированной воде. После минутного колебания я достал свою любимую «Прайвет-сток № 11», изготовленную в Доминиканской Республике. Последние четыре года я не прикасался к сигаретам, и теперь меня тянет на «Мальборо» не чаще шестидесяти-семидесяти раз в день. Я раскурил толстенькую доминикану при помощи длинной спички, что, на мой взгляд, делало меня очень похожим на Черчилля времен Ялтинской конференции.

Когда я вернулся в кресло, уже появилась картинка, занимавшая почти весь экран. Это была любительская фотография из семейного альбома. На заднем фоне виднелась игровая площадка с двумя качелями, сделанными из подвешенных на цепи старых автобусных покрышек. Перед ними стояла девочка и без улыбки, как будто ее застали врасплох, смотрела в камеру. На вид я дал бы ей лет восемь-девять, но в этом возрасте трудно сказать определенно. Красивая, с длинными каштановыми волосами и тонкими руками. На ней были синие штаны и голубая футболка с красно-желтым Винни-Пухом посередине. На левой коленке темнело маленькое пятнышко с несколькими прилипшими травинками. Почему-то именно это пятнышко тронуло меня больше всего, может быть, потому, что свидетельствовало о проказливости, отсутствовавшей на слишком серьезном личике. Я взял со стола желтый блокнот и стал делать заметки.

Статья была написана два года назад и содержала факты, изложенные подробно и сдержанно, как принято в «Гаареце». Яара Гусман, девяти лет от роду, вышла из своего дома, расположенного в тель-авивском районе Бавли, в воскресенье, 10 августа 1999 года, в половине девятого утра. Она сказала матери, Агари Гусман, что идет к подружке, живущей через два дома от них. С начала летних каникул она ходила к ней почти каждое утро. Соседи, отмечал автор статьи, единодушно отзывались о госпоже Гусман как об очень заботливой матери, которая воспитывала дочь одна. Между ними был уговор, что, придя к подружке, девочка сразу позвонит домой. Спустя два часа мать забеспокоилась. Через три на ногах была уже половина полиции, включая особые подразделения следственного отдела. Они прочесали местность до самого парка Яркон, но ничего не обнаружили. В сущности, если в этой истории и было что-то из ряда вон выходящее, так это то, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Никто ничего не видел. Ни одна любопытная соседка не заметила кого-нибудь подозрительного. Никто не парковался в запрещенных местах. Все оставалось в точности как обычно. Но без Яары.

Продолжение статьи было посвящено результатам полицейского расследования, вернее сказать, полному их отсутствию. Как и многие другие газетные материалы подобного типа, она была ужасно затянута. Только в финале журналист по имени Ави Барель позволил себе отказаться от нарочитой сдержанности. «В семидесятые годы, – писал он, – вся страна искала маленького Орона Йардена, светлая ему память, похищенного Цви Гуром. Яара Гусман пропала всего две недели назад и уже сгинула в дебрях полицейской статистики, превратившись в лучшем случае в строчку на экране компьютера, с которого исчезнет с той же легкостью, с какой исчезла со своей улицы. Возможно, мы так никогда и не узнаем, что с ней случилось. Но что, черт возьми, случилось с нами?»

– Хороший вопрос, – сказал я компьютеру, доказывая, что лишен предрассудков, мешающих расширить свой круг электронных друзей. Следующие сорок минут я целиком посвятил интенсивной умственной деятельности. Иногда мне кажется, что только из-за этого я и стал детективом. На свете не так много профессий, в которых платят деньги только за то, что ты сидишь на диване и жжешь табак. По завершении сеанса я почти полностью убедил себя, что ни один из известных мне и полиции злоумышленников, замешанных в преступлениях на сексуальной почве, к этому не причастен. Мало кто знает (а кто знает, предпочитает помалкивать), что Бени Села, печально знаменитый серийный насильник, однажды уже подвергался аресту и даже отсидел шесть месяцев за попытку изнасилования несовершеннолетней родственницы. В следственном отделе на него имелось досье, содержавшее образцы его ДНК и его домашний адрес; он жил меньше чем в двадцати минутах ходьбы от квартала Адар-Йосеф, где и произошло большинство изнасилований. Причина, по которой никто в полиции не обратил внимания на тот факт, что как только его упекли за решетку, серия прекратилась, а как только он вышел на свободу, возобновилась, заключается в том, что как раз в это время проводился полицейский турнир по счету ворон.

Именно поэтому я усомнился в том, что здесь действует кто-то, уже засветившийся в аналогичных преступлениях. Мне не верилось, что подобная небрежность со стороны полиции может повториться, да еще так скоро. Полиция ведет себя как дрессированный медведь: однажды ступив на горячие угли, в следующий раз будет смотреть под ноги. Потратив несколько минут на изучение пространства перед собой, я вспомнил о еще одной особенности дрессированных медведей: их следует вовремя кормить. Я потянулся к телефону и позвонил Кравицу. Его жена, Айелет, сказала, что он еще на работе. По ее голосу было нетрудно догадаться, что она думает о своем муже, о его работе в субботу вечером, об их семейной жизни, а заодно и обо мне. Было половина двенадцатого вечера, когда я набрал номер Центрального управления полиции.

– Приемная слушает.

– Где он?

– Кто его спрашивает?

Я не ответил. Мы оба знали, что она притворяется, чтобы меня позлить. Бекки, секретарша Кравица, порхала по жизни с обаянием канцелярского шкафа. Она весит 89 килограммов (без связки ключей в кармане), ей 56 лет, и единственным существом, которое она удостаивает эпитета «милый», является ее собака. Как и многие секретари, из-за немыслимого рабочего графика упустившие шанс устроить личную жизнь, она маниакально влюблена в своего босса и, дай ей волю, привязала бы Кравица к ножке своего стола, нацепив на него намордник, сшитый из лифчика размера 85-D. То, что я имел свободный доступ к его величеству начальнику отдела Центрального управления, лишало ее остатков разума.

– Кто его спрашивает? – повторила она, смакуя каждое слово.

– Меня зовут Мадонна. Я – певица.

– Ты прекрасно знаешь, что со мной твои штучки не проходят.

– У меня есть только одна штучка. Если хочешь, могу показать.

Вместо ответа я услышал жужжание зуммера. Воображение дорисовало мне картину: она ломает ноготь, нажимая кнопку селектора.

– Зачем ты дразнишь Бекки?

– Она первая начала.

– Что у тебя стряслось?

На секунду воцарилось молчание. Я представил себе, как он сидит, откинувшись на спинку офисного кресла, сжимая и разжимая руку с зажатым в ней цветным резиновым мячиком. Кравиц ходил с такими, еще когда мы были мальчишками. В те годы мы называли их чудо-мячиками, и тот, кому хватало сил, мог заставить мячик подскочить до второго этажа. К седьмому классу он собрал уже целую коллекцию, которую хранил под кроватью в обувной коробке. Через три дня после того как его семья переехала в наш район, он пригласил меня к себе и показал ее. Порывшись в коробке, я нашел мячик ярко-розового цвета и хладнокровно сообщил ему, что нормальные пацаны с такими не играют. Он набросился на меня с кулаками. Я был выше и сильнее его, но это компенсировала его решимость, уже тогда поразившая меня и надолго оставшаяся в памяти.

Кравиц обладал такой харизмой, что уже две недели спустя вся наша компания стала ходить с чудо-мячиками. По большей части мы использовали их, чтобы бить стекла и издалека кидаться в учителей, а один такой мячик после особенно ожесточенной ссоры даже отправил меня в больницу «Ихилов» с сотрясением мозга средней тяжести. Кравиц, как всегда, поехал туда со мной, дождался, пока меня выпустят, а потом явился к моим родителям и спокойно сказал, что это он во всем виноват. Со временем мы растеряли все свои мячики, а наша компания распалась, и только Кравиц не расстался со своей пестрой коллекцией, которая теперь покоилась в ящике письменного стола в его до блеска надраенном кабинете. В состоянии задумчивости – а Кравиц очень много думает – он обязательно мнет в руке мячик. Многие его друзья воспринимают эту его привычку как безобидное чудачество, но я-то знаю, что для него это – возможность напомнить окружающим, что он не такой, как все.

Вторую возможность воплощаю я. Когда дружишь с человеком тридцать пять лет, то, скорее всего, уже не задаешься вопросом, а что, собственно, вас связывает. «Ты – экологическое бедствие, – сказал он мне в одну из тех редких минут, когда мы затронули эту тему, – но после стольких лет это уже ничего не меняет». Наши жизни так тесно переплетены, что мы оба давно поняли: бессмысленно даже пытаться понять, почему мы дружим.

– Что ты делаешь на работе так поздно?

– Поступил тревожный сигнал. Не исключен теракт.

– Айелет с ума сходит.

– Я уже собирался домой, – раздраженно ответил он, – а тут ты звонишь.

– Яара Гусман.

Он не переспросил: «Кто-кто?» – не потребовал уточнений, просто спросил:

– Кто к тебе обратился?

– Мать.

– Не ввязывайся.

– Почему?

– Если бы ты знал, сколько я провозился с этим делом…

– По-видимому, недостаточно.

– Обижаешь. Не мне тебе объяснять, что без веских оснований я не прекращаю расследование. Но ее похититель попросту испарился.

– Кто вел следствие?

– Сначала специальный отдел уголовной полиции, потом подключились мы. Я все проверил. Они нигде не напортачили.

– А что с отцом?

– Мы и его проверили. Он чист.

– Она придет ко мне завтра утром.

– Вежливо извинись и отправь ее домой.

Время для споров было слишком позднее, поэтому мы оба, не сговариваясь, просто повесили трубки. Мы с Кравицем никогда не прощаемся. Не думаю, что это сознательное решение, но все наши беседы заканчиваются именно так.

В пепельнице лежала выкуренная на две трети погасшая сигара. Я раскурил ее и открыл большое окно. Холщовые шторы вздулись, как щеки тромбониста. Ворвавшийся в комнату воздух был влажный, хоть выжимай. Я задумался. Кравиц не станет врать без особой необходимости. Почему же сейчас он соврал?

2
Воскресенье, 5 августа 2001, утро

Она была в черной майке, открывающей изящные, но сильные плечи, в потертых джинсах и беговых кроссовках на платформе. Серо-голубые глаза, смотревшие на меня с легким беспокойством. Гладкий лоб, словно сошедший с полотна художника эпохи Возрождения. Едва уловимые первые признаки возраста угадывались только на шее, вокруг которой вились очень темные волосы до плеч, подчеркивающие бледность высоких скул. Ее красивый рот чуть кривился, выдавая напряжение. Одна приятельница как-то объяснила мне, что все женщины делятся на две группы: груши и яблоки. У яблок большая грудь и широкие бедра, как у героинь греческих трагедий; у груш – длинные ноги, округлые бедра и тонкая талия. Агарь Гусман, несомненно, принадлежала к породе груш.

Она села и произнесла:

– Я должна перед тобой извиниться.

Я ответил ей улыбкой, призванной скрыть мое удивление. Большинство клиентов приходят ко мне с заранее подготовленной речью, которую обдумывают по дороге, и с годами я научился не давить на них. Они знают, что я на их стороне, но им все равно хочется выглядеть в моих глазах правыми и высокоморальными, в крайнем случае – жертвами, достойными сочувствия. За сто двадцать шекелей в час я счастлив предоставить им эту услугу. Никаких проблем.

Правда, обычно извинения звучат на более позднем этапе.

– Зря я упомянула, что дружила с твоей сестрой, – сказала она. – Это было нечестно.

Я продолжал сидеть молча, но от выражения вежливого интереса, которое я на себя напустил, у меня начали зудеть щеки. Больше десяти лет назад я попросил свою сестру приглядеть за девушкой, которая в итоге стала свидетелем убийства. У меня были свои причины не обращаться за помощью к полиции, но Рони они не волновали. Она знала одно: старший брат никогда не сделает ничего, что подвергнет ее опасности. Через четыре дня к ней пришел Гольдштейн, замешанный в ограблении, и убил ее.

Формально в том не было моей вины.

Я твердил себе это каждое утро, бреясь перед зеркалом. Я твердил себе это, после трех сеансов навсегда прощаясь с психоаналитиком, которого нашел мне Кравиц. Даже когда я узнал, что у моего отца болезнь Альцгеймера, я первым делом подумал: вот и хорошо, теперь он забудет, что его дочь погибла из-за меня. Я так часто повторял себе, что не виноват, что минутами сам почти верил в это.

Агарь смотрела на меня молча, пока не поняла, что ответа не дождется.

– Просто знай, что я очень любила ее, – тихо сказала она.

Я чуть кивнул головой, чтобы не казаться безучастным, но больше ничем ей не помог. Она подняла голову и быстро огляделась по сторонам. Мой офис когда-то служил кладовой всему подъезду. Я снял его после продолжительных переговоров, которые включали в себя шесть заседаний домового комитета и обязательство с моей стороны полностью отремонтировать помещение. Слово я сдержал, и теперь оно выглядело не как кладовка, а как побеленная кладовка.

– Это твой офис?

– Я по большей части работаю на свежем воздухе.

– Я не собиралась тебя критиковать, – сказала она. – Здесь очень мило.

– Ты архитектор?

– Я работаю в министерстве социального обеспечения.

– Кем?

– Психологом.

– Прекрасно. Тогда давай немного поговорим обо мне.

Она рассмеялась. Смех у нее был славный, во все тридцать два белых зуба студентки американского колледжа, отправившейся на свои первые каникулы в Рим. Я попытался вычислить ее возраст. Будь Рони жива, ей было бы 38. По телефону Агарь сказала, что они вместе служили в армии.

– Тридцать пять с половиной, – сказала она.

– Фу, как некрасиво.

– Что?

– Читать мои мысли.

– Не мысли, а взгляд.

– Ты вроде говорила, что вы с Рони вместе служили?

– Она была моим командиром на сержантских курсах. Там мы и подружились.

– Как получилось, что мы никогда не встречались?

– Мы встречались. Я была одной из девчонок, приходивших к ней в гости, а ты – старшим братом, который работает в полиции, иногда появляется дома и даже не видит, что мы строим ему глазки и прихорашиваемся, перед тем как пройти из кухни в гостиную.

– Ты выглядела так же, как сейчас?

Воспоминание явно не доставило ей радости.

– Я весила на пятнадцать килограммов больше и носила короткую стрижку.

Будь у меня фанфара, сейчас я взял бы ее и протрубил. Агарь сидела напротив меня. Она только что описала себя в прошлом, рассказала, где и при каких обстоятельствах мы встречались – и по этим косвенным признакам я все-таки ее узнал.

– Ты была рыжей.

– Ну наконец-то! А то я уже почти обиделась.

– Правильно, что ты перекрасилась. Рыжим идут темные волосы, потому что у них светлая кожа.

– Странно, что мужчина знает такое.

– Знать странные вещи – моя профессия.

Единственное в помещении окно находилось справа от нее, и мне казалось, что в стекло бьется, пытаясь прорваться внутрь, жара. Агарь смотрела на меня спокойно, затем чуть менее спокойно, а потом по ее правой щеке скатилась слезинка, подтверждая мою догадку, что косметикой она не пользуется.

– Что-то ты протекаешь.

– Прости.

– Ну что с тобой делать? Этот стул – фамильное наследство.

Шутка вышла немного тяжеловесной, но сработала. Не то чтобы она расплылась в улыбке, но, по крайней мере, снова овладела своими лицевыми мышцами.

– Видел бы ты меня полтора года назад. Тогда я была как ржавая лейка.

– Даже это не заставило бы меня изменить мнение.

– Ты не знаешь всех подробностей.

– Я вчера вечером навел справки. Это дело не для меня.

– Разве это не твоя работа?

Я ждал этого вопроса. Подавшись вперед, – чтобы ее уж наверняка затопило волной несокрушимой железной логики Ширмана, – я сказал:

– Это совсем не моя работа. Если бы ты хотела, чтобы я разыскал твоего бойфренда, или твою машину, или украденные у тебя серьги, я мог бы чем-нибудь тебе помочь. Но эта история – не моего масштаба. Легче всего заявить, что полиции на все наплевать, но я знаю этих людей. Им не наплевать, а выбор средств у них такой, что мне и не снилось. У них компьютеры и спутники, криминалистические лаборатории и специально обученные люди. Если они ничего не смогли сделать, я тем более не смогу. Прошло два года. Я даже не представляю себе, с чего начинать поиски твоей дочери, и не готов брать с тебя деньги за то, что не принесет результата.

Я откинулся назад. Капелька пота скатилась у меня по спине. За ней еще одна.

– Она жива, – сказала Агарь.

– А я и не говорил, что нет.

– Не говорил, но подразумевал.

– Я не знаю.

– Я видела ее по телевизору.

Обычно я мало кому позволяю застать меня врасплох. Но на этот раз я удивился. У меня тяжелая нижняя челюсть и нос сломан в двух местах, поэтому в минуты изумления я становлюсь похож на морскую черепаху. Не давая мне опомниться, она порывисто заговорила:

– Месяц назад в торговом центре Лода был пожар. Что-то там закоротило, или еще что. Людей эвакуировали через запасный выход, и это снимало местное телевидение. Оператор стоял рядом с полицейским ограждением, и зрители видели всех, кто выходил из здания. Она была там. Шла вместе с низеньким мужчиной в черной рубашке.

– Ты видела ее лицо?

Я бы предпочел, чтобы этот вопрос задал кто-то другой. Похожий на меня, сидящий в моем кресле, только полоумный. Настолько, что дал любопытству завести себя на территорию, от которой следовало держаться подальше.

– Не совсем. Только профиль. Но мне хватило.

– Ты на секунду увидела ее профиль, но уверена, что это она?

– Не на секунду. Я взяла на студии кассету и пересмотрела ее много-много раз. Я уверена: это она.

– Ты не видела ее два года.

– Это она.

– Ты рассказала полиции?

– «Да, госпожа, Гусман», «Мы проверим, госпожа Гусман», «Идите домой, госпожа Гусман», «Чокнутая госпожа Гусман снова явилась. Кто займется ею сегодня?». Да, я все рассказала полиции.

Сарказм на миг обезобразил ее черты, а затем они исказились горем, но она уже выплакала свою утреннюю порцию слез. Прежде чем я успел уйти в глухую оборону, она меня добила:

– Это моя дочь. Ты не веришь, что я узнаю ее с любого ракурса? В лицо, со спины, сверху, снизу. Как угодно. Делай что хочешь, но ответь мне на этот вопрос. Ты мне веришь?

Я ей верил.

В моей черепной коробке назревала драка. Ее заполонила толпа маленьких Джошей с транспарантами. Половина из них скандировала: «Пошли ее куда подальше!» – а вторая молча и напряженно следила за происходящим.

– Это будет дорого стоить.

– У меня есть деньги.

– Сто двадцать шекелей в час плюс непредвиденные расходы. Бонус, если я ее найду. И я не смогу заниматься исключительно этим делом.

– Что за непредвиденные расходы?

– Большинство спрашивает, что за бонус.

– И все же?

– Если мне понадобится нанять человека, чтобы понаблюдал за входами и выходами в торговом центре Лода, это обойдется в семьдесят пять шекелей за смену.

– Я сама могу это делать.

– Прекрасно, а я пока займусь твоими пациентами.

– Я весь последний месяц там болталась.

– Если похититель знает тебя в лицо, он просто исчезнет.

На ее лице мелькнул страх, что она все испортила. Смотреть на это равнодушно было невозможно. Но я и не подумал ее успокаивать. Вместо этого подтянул к себе свой желтый блокнот с плотно исписанной прошлым вечером первой страницей.

– Так. Теперь начнем с начала. Расскажи мне все, что помнишь со дня похищения, включая мелочи, которые кажутся тебе несущественными.

Она заговорила. Поскольку ничего нового я не услышал, то сосредоточился не столько на смысле ее рассказа, сколько на его форме. Если я не ошибаюсь, такие голоса, как у нее, называются контральто или что-то в этом роде. Так или иначе от его низких бархатных звуков мой позвоночный столб готов был превратиться в желе. Спустя двадцать минут энергичного чирканья в блокноте я не сдвинулся с исходной точки ни на йоту.

– А что ее отец?

– Я же тебе уже говорила, что воспитываю ее одна.

– Но он ведь существует? Он что, сбежал и не вернулся? Впал в депрессию и решил, что отцовство не для него?

– Нет, просто он…

Она искала подходящее слово на полу, в стыках керамической плитки, купленной мной на сезонной распродаже, которая последние пять лет без перерыва продолжается в тель-авивском порту.

– …он здесь ни при чем.

– Мне придется с ним побеседовать.

– Я предупрежу его, что ты с ним свяжешься.

3
Воскресенье, 5 августа 2001, день

Хамсин – сухой и жаркий ветер, наполненный песком и пылью, – поделил город на касты. Те, кто могут себе это позволить, сидели по домам, и улицами завладели отверженные. В соседнем дворе два румынских гастарбайтера поливали друг друга из шланга и смеялись. Не как дети, а как взрослые, которые знают, что ведут себя как дети. Мой «Бьюик-Сенчури» стоял в двадцати метрах от дома, но, пока я проделал этот путь, губы и глаза мне будто натерли наждаком.

Через пятнадцать минут я приехал на улицу Шокен и припарковался у ларька с шаурмой, напротив редакции газеты «Гаарец». Возле ларька не было ни души, и я в знак солидарности с пролетариатом съел полторы порции с большим количеством картошки фри. Что мне особенно нравится в шаурме, так это то, что можно не беспокоиться насчет изжоги – она появляется сразу.

Около двух часов дня я вошел в здание редакции и поднялся в почти безлюдный архив. Студенты, подбирающие материалы для дипломных работ, которые никто никогда не станет читать, уже разбрелись по домам, а журналисты, заглядывающие сюда в поисках информации, способной как минимум секунд на десять потрясти мир, еще не явились. Дежурный – молодой парень – сидел на складном стуле и читал компьютерный журнал. Он посмотрел на меня заговорщическим взглядом продавца секс-шопа. Я попросил его принести мне все статьи, касающиеся исчезновения детей.

– На сколько по времени?

– Часа на два-три. Зависит от количества статей.

– Я имел в виду, на сколько времени назад?

– Лет на десять.

– Нужно будет оплатить каждую статью.

– Я знаю.

Первым, кто учил нас с Кравицем следовательской профессии, был шестидесятитрехлетний инспектор Ярослав Кляйн. Он приехал в Израиль из России на волне иммиграции начала семидесятых. За двадцать пять лет службы московская милиция отметила его наручными часами.

– Это часы Троцкого, – как-то, не скрывая иронии, сказал он мне.

– Что значит – часы Троцкого?

– В восемнадцатом году в армии Троцкого солдат вместо орденов награждали часами. Бог знает почему, но они считали, что это намного ценнее.

Кляйн был человеком опытным. На полицейском языке это означает, что за любое расследование он брался, полностью сознавая, что в природе нет зверя хуже человека.

– Всегда исходите из предположения, – повторял он, – что, если кто-то что-то совершил, значит, он либо сделает это снова, либо уже успел сделать. Последнее для вас даже предпочтительнее.

– Почему?

– Потому что в этом случае все доказательства уже есть. Они просто ждут, когда вы найдете между ними связующее звено.

– Какое звено?

Он посмотрел на нас с выражением, которое без слов говорило: ему никогда не постичь, откуда берутся такие идиоты, как мы.

– Общий знаменатель. Ищите общий знаменатель.

– А если он изменит способ действия?

– Не у преступника, Dummkopf! У жертв.

Я не удержался и спросил: «А кто такой Dummkopf?» Кляйн заржал так, что у него запотели стекла очков. Когда мы с Кравицем вышли, он объяснил мне, что Dummkopf – по-немецки «дурак». Я в очередной раз упустил возможность с умным видом промолчать.

Поиск «общего знаменателя» занял четыре часа, хотя он все время маячил прямо у меня перед глазами. Архив постепенно заполнялся журналистами разного пола и возраста, но одинаково суетливыми и словно бы уже несколько утомленными любопытством. Мне они напомнили мелких хищников, которые старательно принюхиваются, пытаясь определить, что их ждет впереди – смертельная опасность или поздний ужин. Я встал и следующие четверть часа провел возле копировальной машины, переснимая все, что показалось мне важным, слегка загипнотизированный движущимся вправо-влево пучком света, исходившим от машины. Закончив, я вернулся к дежурному, который по-прежнему сидел погруженный в изучение того же самого журнала.

– Можно воспользоваться вашим телефоном?

– Полтора шекеля.

– А в кредит нельзя?

Он тихонько хмыкнул и указал на стоящий рядом аппарат:

– Да пошли они на хрен. Учитывая, сколько они мне здесь платят…

Я позвонил Кравицу. К моему громадному облегчению он сам поднял трубку. Бекки, надо полагать, отпросилась для участия в традиционной ежемесячной вечеринке Общества старых зануд.

– Когда ты заканчиваешь?

– И тебе доброго дня. Как здоровье?

– Когда ты заканчиваешь?

– Ночью.

– Тогда завтра в десять утра в пабе «У Амирама».

– Что-то случилось?

– Почему вы не поставили в известность общественность?

– Ты о чем?

Я промолчал. Секунд через десять он пробормотал нечто, что при желании можно было расшифровать как: «Джош – мой самый близкий друг, я очень люблю его и высоко ценю все, что он делает для нашей родины», хотя больше это походило на: «Твою ж мать!»

– В десять «У Амирама»?

– Договорились.

Я снова вышел в хамсин и поехал в Азриэли-центр на встречу с Ихиелем Гусманом. Когда комплекс только начинали возводить, я где-то прочел, что это самый крупный строительный проект на Ближнем Востоке. Две многоэтажные конструкции из стекла и стали – круглая и квадратная – образуют нечто среднее между космической станцией и готическим собором. Первые пять этажей представляют собой обычный торговый центр с кинотеатрами, бутиками и праздно шатающимися подростками, а начиная с шестого, размещаются строгие офисы, в которых богачи обделывают свои делишки.

Прозрачный лифт доставил меня на двадцать четвертый этаж более высокой круглой башни. На площадке красовалась табличка «Адвокатское бюро Гусман и Гусман». Я нажал кнопку звонка, и через секунду дверь мне открыла рыжеволосая секретарша с улыбкой намного моложе своего возраста. Она проводила меня в переговорную – небольшую комнату, размерами чуть уступающую стадиону «Яд-Элияху», – и усадила в кожаное кресло, в котором я мгновенно почувствовал себя очень уютно – примерно как когда на Пурим 1966-го мне пришлось нарядиться пилотом истребителя.

– Господин Гусман сейчас выйдет. Кофе?

– Эспрессо без сахара.

Через три минуты Ихиель Гусман самолично принес мне кофе и сел напротив меня. Секунд двадцать мы потратили на взаимное разглядывание. Он был на пару лет моложе меня, полноватый, со светлыми волосами, беспорядочно свисающими на лоб и шею. За линзами квадратных очков скрывались каре-зеленые глаза. На нем были кроссовки и защитного цвета брюки «Гэп». Я попытался вообразить его рядом с Агарью, но не смог – он казался трусоватым и зацикленным на себе.

– А кто второй Гусман в «Гусман и Гусман»?

– Мой отец, Леон Гусман. Он основал эту фирму.

– Он еще работает?

– По двенадцать часов в день. Иногда даже по субботам.

– Агарь сказала вам, зачем я приду?

– Да. То, что вы берете с нее деньги за дело, из которого, как мы оба знаем, ничего не выйдет, не внушает к вам уважения.

Я внес в первое впечатление некоторые поправки. Как и большинство адвокатов, он обладал природной агрессивностью, которая только и ждала повода, чтобы вырваться наружу.

– Я пришел сюда не за вашим уважением. Мне нужны ответы на несколько вопросов.

– Вы не с того начали. Так вы ничего от меня не добьетесь.

– Могу запереть дверь и лупить вас, пока не получу желаемого.

Мы ненадолго сцепились взглядами, но в этих схватках победителей не бывает. В конце концов он с отвращением махнул рукой:

– Ладно, спрашивайте.

– Когда вы развелись?

– При чем здесь это?

– Понятия не имею. Я двигаюсь на ощупь.

– За год до исчезновения Яары.

– Вы злы на Агарь?

– За что?

– За похищение. Может быть, вы думали, что она недостаточно хорошо за ней следила?

– Нет. Пока вы это не сказали, мне это и в голову не приходило. Хотя, если бы Яару похитили, когда она была со мной, Агарь считала бы именно так.

– Вы ссорились по этому поводу?

Как истинный профессионал, он ответил вопросом на вопрос:

– У вас есть дети?

– Я пытаюсь экономить на алиментах.

– В этом месте нужно смеяться?

– Вы мне не ответили. Между вами были ссоры после похищения Яары?

– Почти наоборот. После того как она исчезла, мы даже на несколько месяцев съехались, но толку из этого не вышло.

– Как вы думаете, что произошло?

Он несколько раз моргнул, снял очки и помассировал пальцами веки.

– Ее убил какой-то педофил.

– Есть и другие варианты.

– Не надо мне рассказывать, я знаю. В восьмидесяти случаях из ста выясняется, что убийцей был близкий родственник.

– Скорее, в девяноста случаях, – уточнил я.

– Вы полагаете, я мог бы убить родную дочь?

– Откуда мне знать? А вы могли бы?

– Вы наглец.

– Может, вы не собирались ее убивать. Хотели ее просто похитить, но произошла накладка. Такое уже бывало.

– У вас есть ровно пять секунд, чтобы убраться отсюда вон.

– Или?

И тут он заорал. Он не сообщил ничего такого, чего я не слышал раньше, поэтому я терпеливо ждал, когда он прокричится. Дверь у него за спиной распахнулась, и в переговорную тихо вошла его постаревшая копия. Гусман-отец был в синем костюме; его светлые волосы давно побелели. Насколько сын демонстрировал слабость, настолько же отец излучал спокойную силу, но все равно ошибиться в сходстве было невозможно.

– Что здесь происходит?

– Это частный детектив. Его наняла Агарь, чтобы он нашел Яару.

Отец на минуту задумался:

– Неплохая идея.

– Этот идиот подозревает, что я убил собственного ребенка.

Не обращая внимания на сына, отец обратился ко мне:

– Это правда?

– Я еще никого не подозреваю. Расследование только началось. Наверняка я пока знаю только одно: ваш сын легко впадает в гнев.

– Как вас зовут?

– Ширман.

– Господин Ширман, когда Яару похитили, мы с Ихиелем были в Брюсселе. С нами были еще шесть человек, и они могут это подтвердить.

– С какой стати ты ему отвечаешь? – вскипятился сын.

– Не знаю, сколько вам платит Агарь, – вступил старик, – но, если вы найдете мою внучку, от меня вы получите премию, и сумма будет с шестью нулями.

Я удержался от вопроса, какая будет первая цифра.

– Зачем ты обещаешь ему деньги? Он ничего не найдет.

Я наклонился к сыну так низко, что почувствовал у себя на щеке его дыхание:

– А что, если девочка жива?

– Что?

– Если выяснится, что она не умерла? Агарь все это время продолжает ее искать, а вы сидите сложа руки. Это явно говорит не в вашу пользу, не так ли?

Пока я спускался в лифте с двадцать четвертого этажа, у меня перед глазами стоял образ старшего Гусмана. Не знаю почему, но мне не хотелось, чтобы он во мне разочаровался.

4
Воскресенье, 5 августа 2001, конец дня

Я вернулся к машине и поехал в район Бавли. Солнце еще не село, но горизонт уже окрасился закатными оттенками и на небе проявились дорожки грядущей ночи, темные, как след чайного пакетика в чашке. Я припарковался на шоссе Бней-Дан, что тянется вдоль парка, и пошел к речке Яркон. На берегу я остановился. Мой взгляд зацепился за ржаво-зеленые сточные воды, над которыми клубились зловонные испарения. Вот типичный для Тель-Авива парадокс: сначала угробили единственную в городе реку, а потом разбили вокруг нее невероятно красивый парк. Между шоссе и речкой был устроен мини-зоопарк. За оградой расхаживали жирные гуси, которых дети кормили чипсами. Под оливковым деревом с густой листвой лежал большой горный козел, время от времени закидывая назад голову, чтобы своими длинными рогами почесать задницу. У меня никогда не было рогов, но, если бы были, думаю, я не нашел бы им лучшего применения. Я развернулся и пошел в сторону жилого массива.

Бавли – один из тех районов, которые возводились как элитные, но начали чахнуть еще до того, как были убраны последние строительные леса. Он все еще выглядел вполне респектабельно, но вместо топ-менеджеров здесь жили немолодые пары и адвокаты, которым никогда не открыть собственную практику. В местном супермаркете обитали домохозяйки, перед выходом из дома не утруждавшие себя даже необходимостью причесаться, а их дети-подростки спешили разъехаться на своих скейтбордах в места поинтересней. Через пять минут я дошел до здания, в котором когда-то располагался кинотеатр «Декель». Теперь оно стояло заброшенным и ждало, чтобы кто-нибудь превратил его в очередной торговый центр. Я повернул налево, потом еще раз налево и оказался перед домом, где жила Агарь Гусман.

Восьмиэтажка была выкрашена в любимый цвет этого района – бело-облупленный. На парковке возле дома стояли две молодые мамаши с колясками. Одна с воодушевлением что-то рассказывала, вторая покорно слушала, явно надеясь, что скоро ее мучениям придет конец. Русский парень с плечами вышибалы подрезал живую изгородь. Почувствовав на себе мой взгляд, он улыбнулся и подмигнул мне. Я ответил ему тем же, хотя и не понял, на что он намекает. Неподалеку остановился фургон с мороженым, из которого неслась радостная мелодия. Мимо торопливо прошли два солдата с автоматами на плече. На автобусной остановке села на лавочку пожилая женщина, по виду домработница. Я уже собирался уходить, когда услышал, как меня кто-то окликнул. Она выскочила из подъезда – похоже, по лестнице спускалась бегом. В руке она держала фотокарточку.

– Я увидела тебя в окно.

– Вот, захотелось получше рассмотреть место происшествия.

– Я принесла ее фотографию.

Это был тот же снимок, что я видел в газете, с качелями на заднем плане. Я разглядывал его, ища сходство между дочкой и матерью. Найти его оказалось нетрудно. Сегодня Агарь снова была в джинсах, но футболку надела белую. Волосы она подвязала голубой бархатной ленточкой, что сделало ее похожей на старшеклассницу, которая, сдав выпускной экзамен, летит навстречу бойфренду, встречающему ее возле школы.

– Я виделся с твоим мужем.

– Не великое удовольствие.

– Почему ты оставила фамилию Гусман?

– Сначала из-за Яары. А потом мне стало все равно.

– Отец у него вполне приличный.

– Да. Леона я люблю. Он до сих пор звонит мне на каждый праздник.

– Сейчас половина седьмого. В котором часу она исчезла?

– В половине девятого утра.

– То есть освещение было примерно такое, как сейчас?

Ей очень хотелось показать себя полезной и наблюдательной помощницей детектива.

– Пожалуй, было чуть светлее.

– Ты видишь парня, который подрезает изгородь?

– Это Юрий. Он тогда здесь не работал.

– Если бы я не спросил, ты обратила бы на него внимание?

Она сосредоточилась и закрыла глаза. К счастью, я не принадлежу к тому типу мужчин, которые, стоит девушке закрыть глаза, начинают пялиться на нее, чтобы выяснить, носит ли она лифчик.

– Я видела тебя. Видела солдат. Еще видела, как проехала машина. Больше ничего не помню.

– А ведь он был здесь. Прямо у тебя под носом.

Она открыла глаза – две серо-голубые жемчужины.

– Не может быть, чтобы это был кто-то из местных.

– Оглянись вокруг. Похитить с улицы маленькую девочку совсем не просто. Тебе нужна машина с тонированными стеклами и включенным двигателем. Нужно, чтобы девочка пошла с тобой и при этом не кричала. Нужно, чтобы вся операция заняла не больше двадцати секунд. Те два солдата, которых ты заметила, были вооружены, а Юрий держал в руках секатор. Она знала, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

– Конечно.

– Тогда как же она исчезла?

Задумайся она над этим вопросом чуть глубже, у нее наверняка взорвался бы мозг. В черном рюкзаке со светло-серым логотипом фирмы O’Neill, висевшем у меня на плече, лежали ксерокопии материалов, найденных в архиве «Гаареца». Неподалеку от нас стояла скамейка, а Агарь была моей клиенткой. Мне следовало сесть и показать ей все, что удалось накопать. Клиентам полагается знать все. «Если с тобой что-нибудь случится, – раздался у меня в голове голос Кляйна, – если тебя задавит автобус или ревнивый муж проломит тебе череп топором, следователь, к которому перейдет твое дело, должен начать не с твоих первых шагов, а с того места, где ты остановился».

– Я тебе позвоню.

– Я давала тебе номер своего мобильного?

– Дважды.

На этом деловая часть беседы завершилась, но мы продолжили болтать о том о сем. Ее интересовала моя работа, поэтому я немного рассказал ей о слежке и о забавных приемчиках, которыми иногда пользуюсь. Потом мы сравнили допрос подозреваемого с сеансом у психоаналитика и пришли к выводу, что они не так уж отличаются один от другого. Правда, заметил я, ее пациенты сильно удивились бы, если бы каждый раз, не дождавшись от них ответа на заданный вопрос, она вставала бы со стула и давала бы им по голове дубинкой. Она рассмеялась, я тоже. Вдруг я сообразил, что уже давно не стоял вот так, просто болтая с женщиной. Тем более с симпатичной женщиной, которая мне нравилась. Мою личную жизнь в последние годы прекрасно описывал заголовок в попавшемся мне на глаза журнале: «Самый короткий научно-фантастический рассказ». Сам рассказ звучал примерно так: «Последний человек на Земле сидел в закрытой комнате, когда вдруг раздался стук в дверь».

Проблема в том, что большую часть времени ко мне в дверь никто не стучит, а если изредка и стучит, то я не открываю. Одиночество, несмотря на его дурную репутацию, – штука очень удобная. Ты ставишь чашку на стол, уезжаешь куда-нибудь на три дня, а когда возвращаешься, она стоит на том же месте и ждет тебя.

Когда мы простились, уже совсем стемнело, что не помешало мне проводить Агарь взглядом, пока она не скрылась в подъезде.

Я вернулся домой, снял рюкзак, переоделся в махровый халат, украденный из отеля в Рош-Пине, и рухнул на диван. Этот диван – мое последнее приобретение, глыба из зеленых подушек и алюминиевой арматуры, заказанная через каталог по такой невообразимой цене, которая заранее отсекала всех других потенциальных покупателей. На картинке обивка была темно-серого цвета, и я наверняка сменю свою на такую же, как только перееду жить в Букингемский дворец. Достав из рюкзака копии газетных вырезок, я разложил их в хронологическом порядке и внимательно перечитал.

На протяжении последних двенадцати лет бесследно исчезли по крайней мере три девятилетние девочки. Одну из них нашли потом мертвой в дюнах близ Ришон-ле-Циона, там, где патрульные машины обязательно останавливаются, заметив, что песок выглядит темнее обычного. Две до сих пор числились пропавшими без вести. Первая – Дафна Айзнер; последняя – Яара Гусман. О девочке, тело которой нашли, – русской по имени Надя Веславская, я никогда не слышал. Между тремя жертвами не было ничего общего – ни в происхождении, ни по месту проживания. Даже их поискам полиция уделила разное время. Зато, если судить по фотографиям, внешне они были похожи. Как сестры или близкие подруги, решившие одинаково одеться на школьную вечеринку. Все три светлокожие, все три с длинными волосами, все три тоненькие и оттого казавшиеся особенно хрупкими.

5
Воскресенье, 5 августа 2001, вечер

В половине девятого я вышел из дому и медленным шагом, пытаясь поймать хоть намек на ветерок, двинулся по улице Бен-Йехуда. На углу улицы Гордон я остановился возле киоска и купил лимонный сорбет, надеясь хоть как-то охладиться. Без десяти девять я добрался до кафе «Гордон», сел за угловой столик и заказал кофе гляссе. Пока я пил, о мои брюки терся карликовый шнауцер, похожий на половую щетку. Не успел я сделать последний глоток, как на стул рядом со мной плюхнулся Гастон, подхватив обеими руками искалеченную ногу и пристроив ее под столом.

– Шалом, профессор.

– Терпеть не могу, когда ты меня так называешь.

Если верить удостоверению личности, Гастону Розенбауму исполнилось 62 года. Его тазовые кости держались вместе только благодаря куче платиновых штырей, а одна нога была из-за неудачной операции короче другой на пять сантиметров. Несмотря на это, если бы меня пригласили выйти против него на ринг, я бы сделал вид, что занят. В 25 лет он входил в сборную Румынии по классической борьбе, а после переезда в Израиль увлекся айкидо и дошел до третьего дана. Об айкидо мне известно очень немного, но как-то раз Гастон предложил мне пробный урок, большую часть которого я провел на земле с застывшим на лице выражением изумления. Кроме того, в том, что касается криминологии, он действительно был профессором. Я познакомился с ним в 1974-м, когда искал одного художника-трансгендера, разрезавшего своего любовника на шесть равных частей. От кого-то я слышал, что в Тель-Авивском университете есть поразительный человек, который «про убийства знает все». Как вскоре выяснилось, это была очень скромная оценка. Над бычьей шеей Гастона располагалось вместилище такого количества информации, которому позавидовал бы не один архив. Он помнил каждый случай и умел находить между разрозненными фактами такие связи, о которых никто другой даже не догадался бы. Но даже с его помощью мое расследование топталось на месте. На протяжении восьми месяцев, что оно продолжалось, я не раз готов был отступиться, зато он ни на секунду не терял терпения. Как-то раз, одной особенно долгой ночью, я позволил себе высказаться на эту тему. Он взглянул на меня со странной полуулыбкой и сказал, что терпению его научила тюрьма. Я отпустил довольно плоскую шуточку типа: «Ну да, каждый знает, что все румыны – прирожденные воры», но он продолжал смотреть на меня в упор, вынуждая спросить, за что все-таки его посадили. Что я и сделал.

– За убийство, – ответил он.

Как у большинства выдающихся спортсменов коммунистической Восточной Европы, в молодости у Гастона была прекрасная квартира. Он жил в центре Бухареста со своей подругой Таней, ватерполисткой национальной сборной. Даже тридцать лет спустя глаза Гастона каждый раз, когда он говорил о ней, заволакивала пелена страсти, заставлявшая меня краснеть. Таня – высокая мускулистая блондинка – выведывала у него самые потаенные фантазии и помогала ему их воплотить. В процессе она с таким исступлением выкрикивала его имя, что соседи, сталкиваясь с ними на лестничной площадке, отводили взгляд. «Это была прекрасная жизнь, – с нехарактерной для него горечью говорил Гастон. – Если не замечать голодных детей на другой стороне улицы».

Однажды, вернувшись с тренировки домой, Гастон обнаружил, что Таня неподвижно лежит в постели, с головой накрывшись одеялом. Он сел рядом и спросил, что случилось. Она сжалась в комок, обхватила руками живот и ничего не ответила. Только через два часа бесконечных уговоров она приподняла голову и произнесла одно слово: «Нику». Дальнейшие объяснения не требовались. Каждый в Румынии знал, что Нику, младший сын диктатора Николае Чаушеску, имел привычку крутиться возле спортсменок, выбирать самых красивых и насиловать. Самым известным стал случай Нади Команечи, которая, чтобы избавиться от него, дважды пыталась покончить жизнь самоубийством. Но и другие, менее известные спортсменки, подвергались тому же унижению.

Гастон замолчал, уставив взгляд в пространство.

– Ты попытался убить Нику? – недоверчиво спросил я.

Он отрицательно покачал головой:

– Я был для этого слишком труслив. Нику ходил с вооруженной охраной. До него было не добраться.

Следующие четыре дня он не отходил от Тани. Прикладывал ей ко лбу влажные полотенца, обнимал ее и упрашивал все ему рассказать. Наконец между двумя приступами рыданий она призналась, что Нику привел к ней ее тренер, Петре. Это он устроил так, чтобы Нику подловил ее в пустой раздевалке, а потом встал на страже возле дверей, чтобы никто не прибежал туда на ее крики. После того как все закончилось и она лежала голая на полу, Петре зашел в раздевалку и хладнокровно объяснил ей, что такова цена: «Если не хочешь назад в деревню, доить коров, будешь время от времени оказывать и такие услуги».

На пятый день Таня сумела без посторонней помощи подняться с постели. Она сидела на кухне, прижав к щеке чашку чая, и невидящим взором смотрела в окно.

– Я возвращаюсь в деревню, к своим коровам, – неожиданно сказала она. – Там, по крайней мере, я знаю, сколько и за что мне придется платить.

Гастон ничего не ответил. Он встал и поехал на спортивную базу на окраине Бухареста. Когда он зашел в кабинет к Петре, тот поднял на него глаза, как будто ждал его визита.

– Не будь идиотом, – сказал он Гастону. – Они же все шлюхи. Ни одна из них этого не стоит.

Гастон взял со стола нож для бумаги, со всей силы всадил тренеру в глаз и держал до тех пор, пока тот не перестал дергаться. Потом снял телефонную трубку и позвонил в полицию.

На его счастье, даже в таких тоталитарных государствах, как Румыния, не любят шумных скандалов. Через час после ареста он уже обо всем договорился с главным прокурором: на суде никто не упоминает имени Нику, а ему дают пять лет за непредумышленное убийство. Когда он вышел из тюрьмы, Таня уже была замужем и растила двоих детей. Встречаться с ним она не захотела. «Каждый имеет право начать новую жизнь, – написала она на последней полученной им открытке, – даже если эта жизнь не так хороша, как прежняя».

– Она была права, – сказал Гастон, привычным движением массируя покалеченное колено. – А я сделал то, что делает каждый еврей, чья жизнь полностью разрушена: стал сионистом и уехал в Израиль. – Он рассмеялся собственной шутке, но смех получился деревянным.

– Ты все сделал правильно. На твоем месте так поступил бы каждый, – сказал я. – Петре получил по заслугам.

Он поднял на меня неожиданно гневный взгляд.

– Нет, неправильно, – твердо произнес он. – Мне просто хотелось кого-нибудь убить. На каждые сто человек найдется пять, которых посещает желание совершить убийство, и двое из пяти на это способны. В то утро я понял, что я – один из этих двоих. Потому-то я и стал криминологом. Чтобы разобраться с чудовищем, живущим во мне. Большинство людей думает, что в экстремальных обстоятельствах они могут пойти на убийство. Например, если кто-то нападет на их детей или изнасилует их жену. На самом деле у них есть сдерживающие центры, которые в последний момент остановят их. Что-то вроде иммунной системы, которая отвечает за здоровое поведение людей. У меня эта система не работала. Я пересадил себе искусственное сердце потому, что мое оказалось дефектным. Если ты этого не понимаешь, ты глупей, чем я думал.

Я наверняка был глупей, чем он думал, но достаточно успешно это скрыл, и в результате мы подружились. Не то чтобы мы общались каждый день – иногда могли месяц не видеться – но если одному из нас нужна была помощь второго, он всегда был на месте.

Сейчас мне понадобилась его помощь.

– Как дела в университете?

– Свора идиотов. Зато в этом году у меня красивые аспирантки.

– Пожалуй, я к тебе загляну.

– Ты же не собираешься жениться на криминалистке? Они все с приветом.

– А кто говорит о женитьбе?

– Сколько тебе лет? Если через два года у тебя не появится детей, ты кончишь жизнь сварливым стариком.

Я хотел ответить чем-нибудь умным, но вдруг не без досады понял, что он и правда волнуется за меня.

– Вообще-то это не твое дело.

– Есть такая румынская пословица: «Если женщина убегает, мужчина должен ее догнать».

– Сам только что придумал?

– Ну и что? Зато придумал на румынском.

Он рассмеялся, очень довольный собой. У Гастона было четверо детей. Старший, Миха, служил инспектором в Иерусалимской уголовной полиции. От отца он унаследовал квадратные плечи, а раскрываемость показывал такую, что некоторые подозревали, что по ночам его дела изучает отец-профессор. От себя я пожелал бы ему, чтобы это так и было. Большинство криминалистов, как и большинство полицейских, относятся к убийствам как к пазлу, который состоит из трупа, волос, частиц ДНК, мотива и преступника. Гастон видел в этой головоломке еще один элемент – людей. Он полагал, что человек – это очень сложный механизм, который может в любую секунду сломаться.

Чаще всего он оказывался прав.

– Можно пару слов о работе?

– Ты знаешь, что ты жалкий трус?

– Конечно.

Я разложил перед ним стопку беспорядочно перемешанных газетных вырезок, давая ему возможность самому установить между ними правильную последовательность. Он заказал колу, достал ручку и, зажав ее в пальцах, погрузился в чтение. Я закурил сигару «Виллигер» – такие продают в старомодных лавчонках упаковками по пять штук. Спустя тридцать пять минут я по его виду понял, что ему все ясно.

– Как давно ты обо всем этом узнал?

– Сегодня утром.

– А я думаю об этом уже десять лет.

– Ты знаешь, кто это?

– Не будь идиотом. Я хочу сказать, что давно жду появления кого-то в этом роде. Я даже прочел на эту тему несколько лекций, но никто не захотел меня слушать.

Я постарался напустить на себя озадаченный вид и, судя по всему, в этом преуспел. Гастон запустил свои толстые пальцы в стакан, выудил кубик льда и принялся задумчиво его посасывать.

– Ты слышал когда-нибудь о Джоне Уэйне Гейси?

– О ком?

– Он был клоуном.

– Цирковым?

– Нет, скорее аниматором. Таких приглашают к детям на день рождения, чтобы развлекали ребятню. Он пользовался большим успехом. Создал персонажа по имени Пого. Детишки принимали его на ура.

– Ты это к чему?

– Он очень тщательно все планировал. Из-под маски клоуна наблюдал за происходящим и выбирал будущих жертв. Увозил их к себе, надевал наручники, насиловал и ломал им кости бейсбольной битой. Когда они, истекая кровью, висели перед ним на крюке, он читал им отрывки из Ветхого Завета. Потом он их душил. В семьдесят восьмом полиция Чикаго наконец добралась до него и нашла у него в подвале тридцать трупов.

Я услышал какой-то странный звук. Оказалось, он шел из моего горла.

– Серийный убийца-педофил? – спросил я.

– Да.

– Здесь, в Израиле?

– Это уже давно не чисто американское явление. Статистика показывает, что мы движемся в эту сторону. Сегодня двадцать три процента серийных убийц орудуют за пределами Соединенных Штатов. У немцев был Бруно Людке, который убил восемьдесят пять человек, в Южной Африке – Мозес Ситхоул, тридцать восемь убийств. В Норвегии – Арнфинн Нессет, осужденный за убийство двадцати двух человек, хотя есть мнение, что на самом деле на его счету около ста сорока жертв. Знаешь, чем он занимался в остальное время?

– Чем?

– Был управляющим дома престарелых.

Я заказал себе еще кофе и помассировал затылок.

– Ты сказал, что ждал его десять лет?

– Подумай о том, где мы живем. Здесь постоянно совершаются насильственные преступления, постоянно присутствует напряжение между разными группами населения: ашкенази и сефарды, религиозные и светские, коренные жители и новые репатрианты. Не утихают разговоры о пытках задержанных со стороны наших спецслужб. Мы слышим о детях, которые не появляются в школе без ножа в кармане, о вооруженных полувоенных формированиях на Палестинских территориях. Это настолько идеальная среда для серийных убийц, что остается только поражаться, почему они не проявили себя до сих пор.

– Ты не считаешь серийными убийцами террористов-смертников?

– Интересная идея, но нет. Для серийных убийц важен фактор времени. Самое значимое их убийство – первое, оно дает им то, что называется определяющим опытом. Все остальные убийства по сути представляют собой повторение пройденного.

– А что они делают между убийствами?

– После каждого преступления наступает период спячки, на протяжении которого они наслаждаются воспоминаниями о том, что совершили. Многие из них хранят сувениры на память о каждом убийстве.

– Какие сувениры?

– Волосы, палец жертвы, лоскут кожи с татуировкой… Все, что служит напоминанием о произошедшем. Если когда-нибудь ты поймаешь одного из них, поищи хорошенько под плитками на полу.

– Они такими рождаются? Или что-то делает их такими?

– И то, и другое. Представь себе старый неразорвавшийся снаряд в поле. Если его не трогать, это просто кусок железа, но, стоит его задеть, он превращается в смертельное оружие.

– И что же может их задеть?

– Во многих случаях они пережили в детстве насилие, в том числе сексуальное, но не обязательно именно оно становится спусковым крючком, толкающим их на убийство. Более девяноста процентов населения Израиля обучено обращаться с оружием и имеет навыки самообороны. По крайней мере треть наших соотечественников принимали участие в боевых действиях. Это люди, которым случалось убивать. Если кому-то из них понравились связанные с этим ощущения, у него может возникнуть желание снова испытать их.

– Думаешь, у него есть армейский опыт?

– Не обязательно. Он мог оказаться поблизости от взорванного автобуса и видеть искалеченные трупы. Находившиеся рядом с ним люди почувствовали то же, что почувствовали бы и мы с тобой: страх, потрясение, ужас. Возможно, внешне он повел себя, как все остальные, даже пытался оказать раненым помощь, но в душе у него творилось нечто совсем иное. Он испытал невероятное наслаждение.

– Но почему именно девятилетние девочки?

– Я не психолог, но это наверняка как-то связано с его прошлым. Пойми, в любом человеческом коллективе есть потенциальные психопаты. Они живут так же, как все, пока не произойдет что-то, от чего они слетают с катушек.

– Сколько в мире серийных убийц?

– Только в Америке, по самым оптимистичным оценкам, одновременно действует около двухсот маньяков. По-видимому, реальная цифра ближе к пятистам.

– Нам известно, что служит им толчком?

– Понятия не имею. У каждого свое. Тед Банди, к примеру, был талантливым студентом юридического факультета и всеобщим любимцем. Он подавал большие надежды, а потом его бросила подружка, и он убил тридцать девушек-брюнеток. Догадайся, какого цвета волосы были у его подруги.

– Естестенно розовые…

– Знаешь, как его вычислили?

– Нет.

– По отпечаткам зубов.

– Зубов?

– Да. Пока его жертвы бились в агонии, он их кусал.

Мы так долго сидели в молчании, что к нам подошла официантка и поинтересовалась, не нужно ли нам чего-нибудь еще.

– Гастон?

– Да?

– С чего бы ты начал поиски?

– С первого случая. Всегда начинай с первого случая. Он даст ключ ко всем остальным.

6
Понедельник, 6 августа 2001, утро

Как ни тянул я время, медленно вставая, читая газету и сидя за чашкой кофе, все равно до встречи с Кравицем оставалось еще два часа. Поэтому я собрался пойти немного потренироваться. Это решение никоим образом не было связано с белой, как у школьницы, футболкой или с серо-голубыми глазами. Просто нечем было заняться. Спортзал «Джеронимо» расположен в подвале здания на улице Арлозоров, как раз под супермаркетом, поставляющим те самые калории, которые надо сжигать. Я зашел, переоделся, кивнул хозяину заведения, низенькому бородатому субъекту, в прошлом – главному спортивному инструктору Армии обороны Израиля. Он поприветствовал меня, воодушевленно поведя бровью. В свое первое посещение два года назад я в порыве дружелюбия рассказал ему, что Джеронимо – последний вождь апачей – был единственным коренным американцем, которого пригласили на похороны Джорджа Вашингтона. Как и следовало ожидать, хозяин понятия не имел, кто такой Джеронимо, но с тех пор относился ко мне с некоторой опаской, как и подобает нормальному человеку при встрече со слегка тронутым.

Я провел двадцать тоскливых минут на беговой дорожке за просмотром репортажа «Си-эн-эн» о саммите Большой восьмерки в Токио, удерживая постоянную скорость девять с половиной километров в час. Почувствовав, что почки у меня вот-вот отвалятся, я перешел к гантелям, которые настроены ко мне гораздо менее враждебно, и тяжко трудился примерно час, в основном над трицепсами и мышцами спины. Только потом, под душем, обнаружив, что дважды намылил одну и ту же руку, я сообразил, что, кажется, слегка напряжен. Приятно, конечно, в конце фильма спасти девушку, но я подозревал, что мне эта история не по зубам. Я пошел в супермаркет и купил морковь, огурцы, сладкий перец и пять стаканчиков обезжиренного йогурта. Глаз эта снедь радовала примерно так же, как должна была обрадовать мой желудок.

Паб «У Амирама» находится в десяти метрах от старого стадиона на улице Усишкин, куда мы ходили смотреть, как баскетболист Барри Лейбовиц колдует с мячом. Толкнув массивную дверь паба, ты попадаешь прямиком в Англию семидесятых: четыре стола темного дерева и пол, посыпанный опилками. На стенах – рекламные плакаты давно исчезнувших сортов пива; за стойкой, в окружении бутылок виски, царит Амирам, считающий дни до того момента, когда закроет заведение и полностью отдастся своему любимому занятию – сплаву на каяках в тех краях, где легко превратиться в обед того, кого планировал приготовить себе на ужин. Я пришел на пять минут раньше и обнаружил, что Кравиц меня уже ждет. Неудивительно. Мы оба воспитанники старой школы: тот, кто явился последним, находится в более слабой позиции. На столе перед ним лежала пухлая папка из коричневого картона, а мячик в руке на этот раз был синим.

– Выглядишь, словно тебя грузовик переехал, – сообщил я.

– Я могу задать тебе один вопрос? – Дожидаться позволения он не стал. – Ты совсем с ума спятил?

Он действительно выглядел неважно, хотя только тот, кто знал его так же хорошо, как я, мог бы заметить новые морщины в уголках глаз, сжатые челюсти и ходившие под кожей желваки. В остальном все было как обычно. Форма отутюжена, словно по ней проехался паровой каток. Все строго по уставу, кроме двух деталей: водонепроницаемых часов «Брайтлинг», предназначенных, по-видимому, для расследований на дне морском, и тонкой золотой цепочки, подаренной моей сестрой в то время, когда они крутили тайную, как казалось только им, любовь. Рост Кравица – метр шестьдесят восемь, но большинство людей, встречающих его впервые, этого обычно не замечают. В нем была какая-то внутренняя собранность, которая притягивала к нему, как магнитом. Когда-то я водил знакомство с девушкой из России, которая изучала физику в университете имени Бар-Илана. Она сравнила Кравица с атомом урана: «Он хоть и маленький, но похож на сгусток энергии».

– Ты хотел мне задать какой-то вопрос?

– Верни госпоже Гусман аванс и не лезь в это дело.

– Потому что?..

– …Потому что я тебе говорю.

– Да ну? Терпеть не могу, когда ты врешь.

– Кому это я соврал?

– Мне.

– Да что ты? В чем же?

Если бы у Амирама был гонг, я попросил бы, чтобы он в него ударил, обозначив конец первого раунда. Так уж между мной и Кравицем повелось еще с тех пор, когда нам было по двенадцать лет. Наш первый раунд – это всегда яростная схватка. Мы в остервенении катаемся по ковру и стараемся засадить друг другу коленом в пах или ткнуть пальцем в глаз. Потом мы иногда обретаем способность к разговору.

Старшему сыну Кравица как раз исполнилось двенадцать. На пасхальные каникулы я взял его в двухдневный рафтинг по Иордану, после чего он заявил, что я – самый крутой чувак на свете. Кравица это нервировало, хотя он это отрицал.

– Она не единственный исчезнувший ребенок.

– Кто тебе сказал?

– Ты.

Он с недоверием уставился на меня. Даже сейчас, когда единственным свидетелем нашей беседы была тарелка жареных колбасок, поставленная перед нами на стол Амирамом, одна мысль о том, что он что-то упустил, заставляла его покрыться холодным потом. С того дня, как кто-то заснял генерального инспектора в джакузи гостиничного номера в Тверии, да еще не одного, а в компании, полицейским под каждым кустом стала мерещиться парламентская комиссия по расследованию.

– Когда это?

– Вчера вечером. По телефону.

– Ничего я не говорил.

– Говорил-говорил. Ты сказал: «Он натворил здесь делов и больше сюда не вернется».

Под колбасками Амирам всегда прячет картошку. Я на минуту забыл, что сижу на диете, выудил ломтик и быстро проглотил.

– И что?

– Тот, кто совершил одно преступление на сексуальной почве, совершит и второе. Это знаешь ты, это знаю я, и каждый постовой в Микронезии тоже это знает.

– И поэтому ты решил, что я лгу?

– Я прочел репортаж об ее исчезновении. Через два с половиной часа после того, как девочка исчезла, полиция вместе со спецслужбами уже прочесывали район.

Он понял. Кравиц вообще быстро соображает. Полжизни он провел, дожидаясь, пока собеседник завершит фразу, об окончании которой он уже догадался. Но я продолжил говорить, чтобы он знал: я не собираюсь отступать.

– И тебе, и мне хорошо известна процедура, применяемая в подобных случаях. Заявление в полицию можно подать не раньше, чем через сутки после исчезновения человека, а его поиски начинаются не раньше, чем через двое. Если речь идет об исчезновении ребенка, к поискам могут приступить сразу, как только принято заявление, но не раньше, и наверняка не с таким размахом. Иначе полиция работала бы исключительно на истеричных мамаш, у которых сынок не вернулся вовремя из школы, потому что решил погонять с приятелями мяч. Есть только одна причина, объясняющая, почему вы примчались туда так стремительно.

Ему очень не хотелось задавать мне вопрос. До того не хотелось, что он продолжал жевать даже после того, как уже проглотил свою копченую колбаску. Но это ему не помогло, и в конце концов он выдавил:

– И что же это за причина?

– Вы ждали чего-то в этом роде. Будешь спрашивать почему?

Он не спросил, но я все-таки ответил:

– Вы ждали этого потому, что такое уже происходило. Маленькая Гусман – третья девочка, исчезнувшая за последние двенадцать лет.

Большинство людей не смотрят друг другу прямо в глаза. Им кажется, что они смотрят прямо, но на самом деле они отводят взгляд на несколько миллиметров вправо или влево. Человеческий взгляд – это, по сути, цветная выпуклая линза, и, если долго в нее вглядываться, потом трудно сосредоточиться на чем-то другом.

– Шестая.

Мы посмотрели друг другу прямо в глаза.

– Шестая?

– За последние двенадцать лет исчезло шесть девочек. Всем было по девять лет. Все исчезли во время летних каникул. Четырех из них мы обнаружили в дюнах близ Ришон-ле-Циона. Судя по количеству крови в песке, там их и убили. Гусман, дочь твоей клиентки, все еще числится пропавшей без вести.

– Это пять девочек. А кто шестая?

– Дафна Айзнер из мошава Гинатон. Она была первой в серии.

– А где это, мошав Гинатон?

– Недалеко от Лода.

– Тело не обнаружили?

– Нет.

– Кто вел следствие?

– Мубарак.

– Он еще работает?

– Полгода года назад вышел в отставку.

Настоящее имя Мубарака было Иаков Сомех, но из-за отдаленного сходства с египетским президентом это прозвище так к нему прилепилось, что он и сам перестал называть себя иначе. То, что именно он вел это дело, меня обрадовало. Значит, всю информацию, включая самые мелкие детали, я найду в одной папке; все будет записано аккуратным почерком и упорядочено. Мубарак был выходцем из Ирака и одним из создателей уголовной полиции; он начинал в те времена, когда самым распространенным преступлением в Израиле была кража кошелька. Но сомневаться в его добросовестности не приходилось. Кравиц подозрительно покосился на меня:

– Почему ты спросил?

– Потому что Гастон мне кое-что посоветовал.

– Ты обсуждал это с Гастоном? Нет, ты правда слетел с катушек.

– По крайней мере, он не врет.

– И что же он тебе сказал?

– Что надо вернуться к первой жертве. Все улики там. Если убийца совершал ошибки, он совершил их тогда. Позже, от убийства к убийству, он только совершенствовался.

– Я тщательно изучил дело Айзнер. Оно похоже на остальные.

– Не оно похоже, а все остальные похожи на него.

– Какая разница?

– Не знаю. Но она есть.

– Я предупрежу Мубарака, что ты будешь звонить.

В нашем с Кравицем мире информация – это товар, такой же, как холодильники и самолеты «Конкорд». Но сдаваться так быстро было не в его правилах. С большим опозданием я уточнил свой диагноз: его мучила не усталость, а беспокойство. Я не заметил этого сразу потому, что Кравиц крайне редко демонстрировал беспокойство. Как если бы банковский служащий вдруг начал показывать клиенту карточные фокусы.

– Как получилось, что ни один журналист не узнал об этом?

– Все девочки исчезли в разное время и в разных местах, поэтому каждый раз этим занимался другой репортер. Он поднимал шум, а через пару дней находилась какая-нибудь другая тема.

– Они что, друг с другом не общаются?

– Журналисты? Они теперь сидят по домам и рассылают статьи по электронной почте. И практически не встречаются с коллегами.

– Но все же…

– Ты хоть знаешь, сколько происходит таких историй?

Он раскрыл лежащую перед ним папку и посмотрел на первую страницу.

– Только в 1998 году в стране было заведено 1868 дел за нападение на детей вне круга семьи. Из них к концу года 1480 все еще оставались нераскрытыми. Тело русской девочки, Нади Веславской, было обнаружено в 1999-м. В том же году в Израиле было убито еще 13 девочек и 43 мальчика. Всех не упомнишь.

– Ты уверен, что эти данные точны?

Его рот скривился в подобии горькой улыбки:

– Это открытая информация. Можешь проверить.

– Как давно вы поняли, что исчезновения девочек связаны между собой?

– Первые подозрения появились как раз после исчезновения Нади. Нам передали ее дело потому, что русские дети иногда сбегают в Тель-Авив и крутятся на площади Дизенгоф в надежде раздобыть наркотики. Но в то время данные об исчезновениях девочек просто тонули в море статистики.

Он закрыл папку и молча накрыл ее ладонью с растопыренными пальцами, словно положил руку на голову сына, не давая ему перебежать дорогу на красный свет.

Я тоже молчал. Он немного расслабился и чуть наклонился ко мне:

– Ты знаешь, что делают в тюрьме с насильниками детей?

Обычно педофилы, попадающие за решетку, надолго теряют способность нормально сидеть. Другие заключенные считают это делом чести.

– Да.

– А знаешь почему? Потому что надзиратели им в этом помогают. На первые два дня их помещают в специальное крыло, где другим заключенным позволено измываться над ними.

– Думаешь, он «четверка»?

«Четверкой» на полицейском жаргоне в Израиле называют психопатов.

– И да, и нет.

– То есть?

– С одной стороны, он больной на всю голову, но с другой, это не значит, что он затаскивает девочек в подземное убежище, а с губ у него капает пена. Честно говоря, для меня эта история – настоящий кошмар. Наш преступник действует обдуманно и методично, не оставляя за собой следов.

– Почему он похищает их именно во время летних каникул?

– Неизвестно. Возможно, потому, что на улицах больше детей.

– Почему вы не привлечете прессу?

– А что нам это даст?

– Люди будут лучше присматривать за своими детьми.

– Все будет не так. Если мы предадим эту историю огласке, вся страна превратится в одну большую тюрьму. Вспомни, какая истерика поднялась недавно, когда мы ловили серийного убийцу, и умножь ее эффект на сто. Люди забаррикадируются по домам.

– Это им решать, а не тебе.

– А как ты думаешь, что он предпримет, если это будет опубликовано?

– Понятия не имею. Да и ты тоже.

– Я как раз имею. Все исследователи, изучавшие эту тему, единодушно заявляют: если сделать ему рекламу, он станет убивать гораздо чаще. Психопаты обожают, когда о них пишут в газетах.

Амирам что-то говорил, официантка что-то говорила, трое мужчин, похожих на членов профсоюза с шарикоподшипникового завода, что-то шумно обсуждали. Только мы с Кравицем молчали. Я думал о фотографии девочки в футболке с Винни-Пухом. Единственным, что я помнил из книги Алана Милна, была история про то, как Винни пошел в гости, а вместо этого попал в безвыходное положение, застряв в кроличьей норе.

– Я хочу посмотреть все дела о пропавших девочках.

– Не валяй дурака.

Я наклонился к нему так резко, что мужчины за соседним столиком прервали разговор и поглядели на нас с опаской.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.