Ольга Птицева
Двести третий день зимы

© Ольга Птицева, 2024

© Оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2024

* * *

Мы обязательно встретимся, слышишь меня? Прости…

Там, куда я ухожу, весна.

Дельфин, 2004

1

Снег сыпал мелко и вразнобой. То под острым углом к земле, то вовсе параллельно ей, будто в воздухе была еще одна плоскость, по которой тот скользил в сторону от окна. Нюта смотрела через стекло. Снаружи висели серые сумерки – стылые и тягучие. Бесконечные серые сумерки. Ничего, кроме серых сумерек. Зато в комнате под абажуром горел торшер, Нюта зажигала его, когда возвращалась домой. Он не разгонял полумрак, но создавал посреди него островок теплого света. Достаточно, чтобы чуть расслабились плечи.

Нужно было вернуться на кухню, бросить на сковородку кусок масла, а сверху – вчерашнюю гречку, слипшийся комок отваренной крупы с прожилками куриного мяса, дождаться, пока прогреется, и нормально поесть. Но Нюта продолжала смотреть на снег, и внутри у нее разливалось что-то жгучее – то ли изжога от дневной сухомятки, то ли пустая злость.

– Нюточка, такой снежок славный выпал, – говорила мама, пока Нюта шла домой по заваленному тротуару. – Ты видела, какой снежок? Передавали, что обязательно выпадет, и выпал! Не обманули!

Нюта прижимала телефон плечом, так как руки слишком быстро коченели во влажном холоде. Не мороз, а не пойми что.

– Выпал, да, – только и смогла она ответить, а дальше уже молчала и слушала о хлебе, который в магазин опять привезли сыроватым, но ничего, его подсушить слегка – и нормальный будет, хороший хлеб, можно есть. Такой хлеб, рыхлый, со скользким мякишем, быстро покрывался плесенью. В желудок он падал тяжелым комком и лежал там, никак не перевариваясь, сколько ни ворочайся без сна.

– Мам, так обещали же нормальный хлеб привезти. Меньше, но нормальный!

Ноги вязли в снежной каше, Нюта с трудом через нее пробиралась. Мама квохтала в телефоне, мол, обычно им все привозят, просто сейчас обстоятельства, сама понимаешь, но если надо немножко потерпеть, они потерпят, не страшно, и не такое терпели, а тут осталось-то, Нюточка, осталось совсем чуть-чуть, вон какой снежок выпал.

Снежок падал восьмые сутки – отупляющей, бесконечной манкой сыпался из низких туч. И в крепкий мороз, и в сопливые минус два. Это раньше холодные дни были яркими и бесснежными, а теперь снежный покров восстанавливался вне зависимости от циферок после минуса. Лучше бы правда падала манка. Нюта попыталась вспомнить, когда в последний раз ела манную кашу. Перед внутренним взором возникла детсадовская столовая с длинными рядами в холодном зале. Строй одинаковых тарелок, а в них – белая жижа с масляной лужицей. Возможно, это было не настоящее воспоминание. Коллективная память формировалась исподволь, так сразу и не разберешь, что происходило на самом деле, а что просто нужно помнить, потому что у всех так было.

– А еще дядя Володя приходил. Вчера. Я забыла тебе сказать.

Нога увязла еще глубже, холодное посыпалось в ботинок. Нюта остановилась. Перехватила телефон рукой.

– Зачем приходил? – спросила она, заранее зная ответ.

Мама что-то залепетала, но Нюта не стала ее жалеть. Повторила с нажимом:

– Зачем приходил?

– Ну зачем, Нюточка? Ну? Сама понимаешь… Рассказать приходил.

– Что рассказать, мам?

Это было жестоко. Требовать от мамы сказать словами через рот, зачем дядя Володя пришел к ней вчера вечером. Описать, как он сел в коридоре на обувницу, сложил большие ладони на коленях, откашлялся и просипел прокуренным голосом: «Забрали Димасика нашего, повезли уже, небось. Как теперь узнать, добрался, нет?»

– И заплакал, Нюточка, – зашептала мама, а Нюте показалось, что та стоит рядом и горячо дышит ей в ухо. – А я, дура, даже чаю не предложила. Как-то стушевалась, понимаешь? Он еще посидел и ушел. Надо к нему сходить, наверное. Как думаешь?

Нюта никак не думала. Она вспоминала, как смешно топорщились волосы на макушке у Димасика, и как он усмирял их мокрой ладонью, и как от него пахло мятными конфетами, и как он умел скручивать язык в трубочку, а Нюта смущалась от этого, сама не понимая почему. И как потом, классе в девятом кажется, этот язык оказался у нее во рту, пока руки Димасика гладили ее по спине и плечам, и она не знала, что делать с этим его горячим языком, и укусила легонько, а Димасик отскочил, откинул волосы и рассмеялся. И снова начал ее целовать. Сколько они не виделись? Лет пять, наверное. И не увидятся теперь.

– Мам, я пришла, надо ключи в сумке найти, – соврала Нюта, до дома было еще два квартала через снег и серость. – А ты хлеб сырой не ешь. Слышишь меня?

– Да куда ж я его? – возмутилась мама. – Выкидывать, что ли? Пока наши там голодают, я тут хлеб выбрасывать буду? Так?

Заводилась мама с пол-оборота, только повод дай. Ноги окончательно промокли. Нюта выдохнула через зубы и ответила спокойным голосом:

– Сухари насуши. И пойди к дяде Володе чай пить.

Мама тут же успокоилась. На том и порешили, распрощались и одновременно нажали на отбой. Нюта вырвала ногу из снежной ловушки, огляделась по сторонам – никого. И перескочила с заметенного тротуара на расчищенный асфальт. Натянула шапку пониже, спрятала лицо в воротник куртки. Авось успеет проскочить так, чтобы ни одна камера не распознала.

Дома было тихо, только лампочка потрескивала под абажуром. Не часто, но тревожно. Если перегорит, то вот такую же, с теплым уютным светом, уже не получится купить. Когда они начали пропадать из магазинов, Нюта схватила восемь штук, сколько поместилось в руках. Потом она себя, конечно, ругала. Могла бы взять тележку и наполнить ее до краев теплыми лампочками. Не додумалась. А Славик и над восьмью штуками хохотал, мол, кто-то гречку хватает, пармезан тертый, а эта дурацкими лампочками затарилась.

Гречку можно было не хватать, она-то никуда не делась. От пармезана Нюта быстро отвыкла. Сначала перешла на простой твердый сыр, затем в магазинах закончился и он, остался лишь мерзкий колбасный, копченым духом которого пропитывался весь дом, стоило принести кусочек. Так что сыр Нюта исключила. И ничего, не страдала особо. Нормальных макарон, чтобы посыпать сыром, давно уже не было. И черного сладкого кофе, чтобы пить с кусочком сыра вприкуску, тоже.

Нюта оттолкнулась от подоконника, хлопнула по бумажному боку абажура, лампочка мигнула и перестала трещать. Тянуть за ниточку от исчезнувшего к исчезнувшему – опасно. Сама не заметишь, как окажешься лежащей на полу, с прижатыми к груди коленями, чтобы не рыдалось в полную силу. Не из-за кофе с сыром, конечно. Слишком уж плотно связывалось друг с другом большое и малое. Вот уже и Славик вспомнился. Нюта растерла лицо ладонями так, чтобы щеки стали горячими, а в носу засвербило. Соберись, давай. И поужинай, наконец. Свет на кухне вспыхнул ледяным. Не хотелось расходовать теплые лампочки на помещение, в котором особенно и делать нечего. Да и привлекать лишнее внимание тоже не стоило. Окна спальни выходили во двор, а кухонные смотрели прямо на дорогу, за которой помигивал белой вывеской дежурный пункт. Теплый свет в окнах, правда, пока не запрещен, это тебе не плакат «СНЕГУ НЕТ», вывешенный с балкона. Но мало ли, вдруг какой ретивый холодовик заинтересуется, отчего в наших снежных краях светится желтым чье-то окошко. Зачем давать лишний повод этому задумчивому взгляду задерживаться на тебе?

– Сиди тихо, очень тебя прошу, – говорил ей Славик, пакуя вещи в самый крохотный рюкзак из всех, которые нашлись в туристическом магазине. – Просто сиди тихо. Твоя задача – дождаться, пока мы тебя вытащим. Понимаешь? Не привлекай внимание. Не отсвечивай. И лампочку эту выверни, господи боже мой.

Он всегда начинал причитать, когда волновался. Нет бы матерился, как социально одобряемый представитель поколения, или заикался, как статский советник Фандорин. А он включал набожную старушку. Где только нахватался?

– Котичек, – успокоила его Нюта, – я самый тихий человек из всех, кто тут остался. Даже в голову не бери.

Славик скривился и принялся запихивать в рюкзак еще одну футболку – полосатую с вышитым маяком на груди. Нюта отобрала ее, сложила аккуратно и втиснула между ноутбуком и папкой с документами.

– Ты хоть свитер положи, – посоветовала она и осеклась.

Славик пожал плечами:

– А зачем? Там-то тепло.

Так что от Славика ей осталась кипа шмотья. Даже пуховик и утепленное пальто. Фигурами они были схожи – оба невысокие и тощие, может только в плечах Нюта ему уступала. Поэтому все его кашемировые пуловеры и шерстяные кардиганы без дела не лежали. Они согревали ее, навевая грусть.

В итоге Нюта обложилась вещами тех, кто уехал. Как-то само собой так получилось.

Первой укатила Вита Просфирина. Она отдала Нюте гигантскую коллекцию пластинок со сказками и старый проигрыватель дедушки, Петра Николаевича. Скрипучие «Бременские музыканты» утешали перед сном, но запасных иголочек для проигрывателя в продаже не оказалось, и Нюта не частила, выбирала особенно мерзкие вечера, выключала повсюду свет и слушала, беззвучно подпевая: «Нам дворцов заманчивые сво-о-оды не заменят никогда свобо-о-оды…» – и начинала плакать уже на второй строчке жизнеутверждающего «ла» сразу перед ослиным «ей-ей».

После Виты поток уезжающих стал таким плотным, что очередность Нюта больше не фиксировала. Просто помогала паковать, засовывать и утрамбовывать. Искала билеты, таскала чужих кошек на прививки, выслушивала причитания их теперь уже бывших хозяев и ободряла. Забирала себе тарелки, пледы, тумбочки и вешалки, наборы чаев, банки с разносолами, гирлянды, термобелье и винные бокалы.

– Ты старьевщица, дорогая, – вздыхая, Славик целовал ее в макушку.

Он похудел за первые недели зимовья, и обнимать его стало неловко, будто не хватало половины знакомого тела. Нюта вдыхала его запах – шерсть свитера, чуть дезодоранта, чуть пота, немного парфюма – и позволяла себе плакать сразу по всем. Головой она понимала, что никто из друзей – ярких, смелых, бесконечно родных людей – не покидал ее лично. Они рвались вслед за весной, как рвутся из холодной воды наружу, чтобы вдохнуть. Но голова слишком быстро переполнялась мыслями и страхами и уже не управляла Нютиными реакциями. На место размышлениям приходили чувства. Все, как одно, жгучие, почти невыносимые. И стыдные. Но рядом со Славиком она могла их не стесняться.

Когда Нюту крыло виной и страхом, Славик наливал ей травяного чая в кружку. Кутал ее в плюшевый халат, который подарила Нюте дочка маминой коллеги по школе. Он подтыкал под ее спину подушку, что досталась им после благотворительного аукциона в помощь тем, кто больше не мог оплачивать счета за отопление. Он брал ее за руки и сидел рядом, пока Нюта засыпала. Уже через сон она слышала, как Славик поднимается с пола и идет в свою комнату, и думала, как же здорово, что он здесь. Посреди бесконечной зимы важно быть с кем-то надежным и теплым. А потом Славику предложили работу там, где весна уже почти стала летом, и он согласился. Да и кто бы нет? Нюта царапнула вилкой дно сковороды, где разогревался комок гречки, и запретила себе вспоминать.

– Поешь, – сказала она себе. – Постой под горячей водой. – Переложила гречку в тарелку. – Налей себе травяного чая. Заберись в плюшевый халат. Подоткни под поясницу подушку. – Гречка была пресной и сухой, Нюта глотала ее через силу. – Ты сама отлично справляешься, ты сама отлично справляешься, ты сама отлично справляешься.

Мама учила, что врать нехорошо, но о самообмане речь не шла. Нюта заставила себя доесть, залила тарелку и сковороду холодной водой и отправилась греться под душем. Горячую воду включали по расписанию – от района к району. Кому-то не везло, и включение выпадало на рабочий день. Дом Нюты вошел в удачный промежуток времени с восьми до половины девятого вечера. За эти тридцать минут она успевала постоять под горячими струями, потереть спину и ноги, хорошенько умыться и даже согреться по-настоящему. Бытовые дела Нюта совершала в ледяной воде, стараясь все полчаса провести в паре и обнимающем тепле.

Правда, ей начало казаться, что день ото дня вода становилась все менее обжигающей. Подтверждений найти было негде, а задать этот вопрос соседям как-то не приходило на ум. Да и все нормальные разъехались: парочка и их толстый мопс с третьего этажа, тетушка в гигантских очках с седьмого, даже семейство, жившее через стенку, растворилось в неизвестном направлении со своими многочисленными орущими детьми. На оставшихся Нюта посматривала с подозрением, мол, чего это вы вообще? А потом одергивала себя: ты-то тоже здесь, дорогая. Разные ситуации бывают. Ну да. Ну да.

Ванная быстро наполнялась паром, стоило только открыть кран. Вода сначала текла ржавая, потом чистая. Нюта вылезла из домашних штанов и трусиков, стянула футболку, переступила через бортик душевой и задвинула за собой дверцу. Кожу обожгло, дыхание сбилось. Нюта закрыла глаза и не открывала их, пока вода не стала холодеть. Стояла в горячем потоке, хватала воздух ртом, на ощупь мылила себя, тут же смывала и опять мылила. От пены ничем не пахло. То есть пахло, конечно, мылом, но не так, как раньше. В этом «раньше» Нюта выискивала самые необычные гели и наслаждалась их ароматами, пока Славка не начинал долбить в дверь: сколько можно вообще, что ты за выдра такая?

Черная смородина, рябина, иланг-иланг, миндаль, цедра марокканского апельсина, розмарин, пудровый ирис и пряности. Нюта выбирала запах, как платье. И ложилась в нем спать. Это помогало ей всецело ощутить себя, и утром она просыпалась с чувством, что почти любит свое тело, каким бы неидеальным то ни было.

Теперь в арсенале имелся только один запах – типового мыла «Морозко». Не хочешь такого, ходи грязной. Зато и претензий к телу почти не осталось. Какая разница, насколько оно избыточно или недостаточно? Какая разница, насколько стало рыхлым то, что раньше было (или должно было быть) упругим? Какая разница, чему рекомендовалось придавать гладкость, если теперь шершавое все, чего ни коснись? Нюта ловила себя на подобных мыслях и лениво думала, что прежде и не мечтала о подобной свободе. Мечты вообще имеют свойство сбываться, вопрос – в каком виде. И какой ценой.

Вода иссякла быстрее, чем Нюта согрелась, но позже, чем закончился обмылок. Завтра придется стоять за мылом в очереди, отдельной от продуктовой. Супермаркет, где до зимовья можно было лениво прохаживаться с тележкой, разделили на два отдела – продовольственный и хозяйственный. В первом – гречка в пакетах по два килограмма, замороженная курица, ледяные полуфабрикаты без срока годности и сырой хлеб. Все от единого поставщика – ООО «ХолПродХоз». Во втором – мыло, порошок, прокладки и зубная паста от ООО «ХолПромХоз». Просьба не путаться и не путать.

Нюта еще немного постояла в теплом влажном воздухе душевой кабины, потом вылезла в прохладную ванную, а из нее перешла в холодный коридор и совсем уж стылую комнату. Выжала полотенцем волосы, в очередной раз подумала, что надо бы постричься совсем коротко, чтобы не обрекать себя на ежевечерние мокрые водоросли, в которые превращались ее лохмы после душа. Натянула широченную футболку Славика – он в ней спал – и носки, связанные для Нюты его бабушкой, Ниной Михайловной.

За окном продолжал сыпать снег. Он замедлился и в полете собирался в белые комки. Свет фонарей заострился. Тени удлинились. Стало тихо – официально комендантский час начинался в девять, но все знали, что после восьми к прохожим могут возникнуть вопросики. Граждане зимующие не должны мешать естественному процессу восстановления снежного покрова. Нюта задернула штору и погасила торшер. На цыпочках вышла в коридор, потянула дверь гардеробной, нырнула в ее темноту и щелкнула выключателем.

Розовый свет заполнил маленькую комнату без окон. Он смягчал углы, оставлял в тени полки и коробки, вешалки и гладильную доску, но высвечивал стол, над которым и висела лампа. Розовая фиалка дала два новых бутона. А белая выстрелила свежим отросточком – нежно-зеленым, бархатным. Нюта пощупала землю в ближайшем горшке, пару раз ткнула в нее зубочисткой, разрыхлила немножко. Потрогала пальцем воду в банке – теплая, отстоявшаяся. Отлично. Перелила ее через край в лейку с длинным носиком и осторожно начала поливать – так, чтобы не намочить листья и соцветия. Первый горшок, второй, третий – Нюта обходила каждый. Затем следовало подождать минут пятнадцать и слить остатки из поддонов.

Нюта легла на пол под столом с фиалками. Пол был еще теплый – под ним проходила труба горячего водоснабжения, и теперь она медленно остывала. У ящика с летней обувью отодвигалась боковая стенка. Раньше Нюта складывала туда запасные шнурки, чистящий крем для белых кед и ароматизатор для стелек. Теперь там лежал телефон. Не тот, с которым она ездила в теплицы и институт, покорно демонстрируя свои подписки на официальном новостном портале по первому же требованию холодовиков. Не тот, который выдавал Нюте вечерние брифинги Партии холода о состоянии снежного покрова. Не тот, по которому Нюта вела беззубые разговоры с мамой. А тот, в котором уезжающий Славик настроил точку удаленного доступа в другой мир – где весна, солнце и зелень на деревьях. Где нет нужды прятать выводок фиалок в гардеробной комнате.

«Как ты?» – написала Нюта.

Славик тут же появился в сети.

«Вджобывал весь день, как проклятый. Теперь на балконе сижу, пью пивас. А ты как?»

«Совершаю диверсию в отдельно взятом домохозяйстве».

«Фиалки свои дурацкие поливаешь?»

Нюта приподняла и сфоткала розовые бутоны.

«Мощь! – ответил Славик. – Скучаю очень. По тебе и фиалкам».

Нюта легла обратно, прислонилась лбом к ножке стола.

«Они же дурацкие».

«Ты тоже. Это не мешает скучать».

Нюта набрала: «Есть новости?» Но стерла. Если бы были, Славик не стал бы тянуть.

«Надела сегодня носки твоей ба. Теплые!»

«Ха! У нас тут уже + 25 было днем, вот бы моя ба умела вязать кондиционеры».

«Не выдали пока?»

«Куда там! И даже если выдадут, счет за электричество и так адовый, я не потяну».

«Зато тепло», – хотела написать Нюта, но передумала. Не только ей позволено жаловаться.

«Как там ваш цветочный мститель?» – спросил Славик.

Его веселила эта история, но Нюта воодушевления не разделяла.

«Еще два эпизода в черте города. Из теплицы теперь хрен выйдешь. Хорошо, я не курю».

Славик прислал ржущий смайлик.

«Ботаники-террористы. Часть вторая. Возмездие».

«Вообще это все не так смешно, как тебе кажется, – не выдержала Нюта. – Нас на КПП теперь так шмонают, что можно застрять часа на полтора. Сегодня не успела в магазин, дневные карточки сгорели».

Славик тут же ответил:

«Извини. Иногда забываю, что это все на самом деле происходит».

«Да, мне тоже не всегда верится».

Разговор затух. Нюта полежала еще немного, придумывая, что бы такое написать. Но телефон пискнул оповещением – трафик заканчивался. Опять забыла выключить автоматическое обновление.

«Пойду спать, – написала она. – Сфоткай мне зеленушку какую-нибудь. Завтра вечером загружу».

«Хорошо. Береги себя».

Нюта закрыла глаза – их предательски начало резать. Продышалась. Открыла. Набрала бодрое: «Беречь и не отсвечивать, я помню».

Славик прислал сердечко. Она ответила таким же. Выключила телефон и засунула за боковую стенку ящика с кожаными босоножками и резиновыми сланцами, которые ей больше не пригодятся. Поднялась, проверила поддоны – воды почти не осталось. В гардеробной было слишком сухо даже для фиалок. Нюта вернулась в спальню, забралась под одеяло и начала старательно думать о бесхозном увлажнителе, стоявшем на работе. Но больше думалось о холодном пиве, которое можно пить на балконе после душного дня. И о Славике. Больше всего думалось о нем.

2

Люди на КПП толпились, недовольно переговаривались, курили и постоянно дергали стоящих рядом:

– Начали пускать, не?

– А чего не пускают-то?

– Можно как-то побыстрее?

– Опоздание засчитано будет?

– Уточните там у кого-нибудь, что с опозданиями?

– Але, гараж?

Правда, все это вполголоса, ворчливо – да, но не дерзко. В будочке проверяющего виднелись сразу два силуэта. Один – в привычной телогрейке и шапке на меху, а второй – незнакомый, зато в узнаваемой белой куртке со светоотражающими полосками. Холодовик. Нюта сунула руки поглубже в карманы пуховика. Славик оставил в правом упаковку жвачки с вишневым вкусом, а в левом – проездной на метро. Проездной оказался просроченным, жвачка – твердой настолько, что зубы сломаешь. Но Нюта таскала с собой и то, и другое. Просто чтобы сжимать в кулаках, пока идешь через снег. Жвачка с вишневым вкусом – беречь себя. Просроченный проездной – не отсвечивать.

Не отсвечивать временами становилось тяжело. Например, когда толпа научных сотрудников биолого-почвенного института получала метку об опоздании в табелях учета рабочего времени. Толпа, пришедшая вовремя. И как тут себя беречь? Нюта сжала кулаки еще крепче, но очередь впереди наконец ожила. Спустя еще минут десять Нюта зашла в пропускную будочку. Ноги успели окоченеть. Знакомый охранник в меховой шапке кивнул, она кивнула в ответ, просканировала карточку, аппарат вспыхнул зеленым.

– Продлили вход на полчаса, чтобы все успели! – гордо объяснил охранник.

Нюта кивнула еще раз.

Холодовик смотрел на нее через прорезь в балаклаве. Глаза у него были серые, ресницы белесые, взгляд равнодушный. Нюта выдохнула. Значит, не полноценный шмон, а так, для галочки. Миновала внутреннюю дверь и оказалась во дворе института.

Снег падал редкими острыми катышками. Они цеплялись за кожу и царапали. Щеки от них чесались. После отметки на КПП можно было не особенно спешить – прогуляться у высоких окон оранжереи, заглянуть в теплицы, вдохнуть влажный запах почвы, посидеть под навесом с лампой искусственного солнечного света. Хоть какое-то развлечение. Но у дверей в основной корпус стоял Радионов. Он смотрел прямо на Нюту и комкал в пальцах сигарету. Ничего хорошего это не предвещало.

– Доброе утро, Глеб Палыч, – поздоровалась Нюта, подходя ближе.

Тот кивнул.

– Все в порядке? – осторожно спросила Нюта.

Радионов поморщился.

Нюта скинула рюкзак с плеча и начала искать ключи от кабинета. Нащупала ежедневник, термокружку, запасную футболку и дополнительные носки. На дне дребезжал бесполезной мелочью кошелек и валялась пара ручек. Ключи нашлись во внутреннем кармашке, рядом с паспортом. Пока Нюта рыскала, Радионов продолжал смотреть на нее и мять вконец измочаленную сигарету.

– Вы поговорить хотели? – не выдержала Нюта.

Радионов развернулся, приложил свою карточку к входной двери и пропустил Нюту вперед. В лифт они зашли вместе, ехать было недолго – до седьмого этажа, но Радионов молчал так выразительно, что Нюта уперлась взглядом в экран на стене. Все время, что она здесь проработала, там крутили один и тот же ролик: неизвестный мужчина поедал борщ прямо из блестящей кастрюли. Нос у него был абсолютно характерный, цвета спелой свеклы. И ел он со знанием дела. Ложку за ложкой. Ложку за ложкой. Этот процесс сопровождала лаконичная подпись: «Мы выращиваем, чтобы они ели». Почему Нюта должна лично заботиться о пищеварении незнакомого мужика, объяснять никто не спешил.

Поговаривали, что в начале зимовья герои в ролике менялись. То мальчишка без переднего зуба ел оладушки с вареньем. То тетушка с химической завивкой жевала салат из свежих овощей. То рыжая девочка грызла яблоко. Обновлять картинку перестали на персонаже, вызывающем максимальное количество вопросов, но кому теперь было до этого дело? Вот бедный мужик и хлебал борщ все рабочие дни с девяти утра до семи вечера, пока институт не обесточивали в целях экономии.

На седьмом Нюта вышла из лифта, Радионов последовал за ней. Они прошагали по коридору до кабинета. Он стоял молча, пока она копошилась с замком. А потом зашел внутрь и прикрыл дверь.

– Все-таки хотите поговорить, – вздохнула Нюта и присела на краешек стола. – Давайте.

Радионов оперся спиной о дверной косяк и сложил руки на груди. Пиджак на локтях и лацканах лоснился, да и рубашка выглядела несвежей. Обычно Глеб Палыч придерживался строгости во всем, что касалось внешнего вида. Идеально чистый и выглаженный. Выбритый, пахнущий чем-то древесным. Нюта не спрашивала, но ходили слухи, что жена Радионова уехала почти сразу, как объявили зимовье. Кольцо он больше не носил. И пахло от него теперь зубной пастой, а следы от нее временами белели на брюках.

– Ладно, Синицына, – начал он. – Давай без расшаркиваний тогда, сразу к делу. – Но все равно замялся.

Нюта не выдержала:

– Опять?

Радионов вздохнул, поправил очки и ответил:

– Опять. – Но мог бы и не отвечать.

Нюта со стоном оттолкнулась от стола, обошла его и опустилась в продавленное кресло в углу. Кабинет был маленький, без окна. Стол, стул, шкаф и кресло. Ничего персонального, ничего идентифицирующего. Только таблица морозостойких почв на стене, да и та с номенклатурным номером.

– Утром был звонок, – уже без пауз заговорил Радионов. – На съезде с кольца, прямо у входа в парк. Там сейчас каток установили трехъярусный, видела?

Нюта хотела кивнуть, но решила, что не стоит. Хотя Радионову она доверяла. До зимовья он ни разу ее не подводил. Ни во время учебы, ни во время практики. И даже дипломную работу принял с воодушевлением. А что в аспирантуре отказал – так не его это было решение, а деканата, мол, нецелесообразно выделять бюджет на ваши зимостойкие разработки, Синицына, кому они нужны, когда потепление глобальное? Утритесь, уважаемые. Вот только удовлетворения Нюта совсем не испытывала. Лучше бы все они оказались правы.

– Не видела я ваш каток, – ответила она. – Я тут сижу с утра до вечера. У меня карточки сгорают, какой каток вообще?..

– Ладно, ладно. – Радионов расцепил руки и спрятал их в карманах брюк. – Фотографии мне еще не прислали. Но по описанию – снова семейство амариллисовые. Стебли безлистные, листья плоские лентообразные, собраны у основания стеблей, цветки одиночные, сидят на верхушках…

– Короче, нарциссы. Вот же ж…

– Синицына! – Радионов сам испугался своего окрика, снял очки, потер глаза. – Нарциссы при отрицательных температурах не растут!..

– Они морозостойкие.

– Не растут!

– И с многолетним корневищем.

– Не растут! И точка!

Нюта сцепила пальцы, прикусила костяшку. Кожа на вкус отдавала железом. Захотелось сплюнуть.

– Ладно, допустим, это не нарциссы. Что тогда?

– Это ты мне скажи! – Без очков глаза у Радионова стали беззащитными. – Сначала мне, а потом тем, кто сегодня заявится. А они обязательно заявятся! И начнут задавать вопросы.

Нюта попыталась разозлиться, но вместо злости пришел страх. Даже в животе заурчало. Допросы холодовиков бывали разной степени пристрастности. От частной беседы до официального дознания в морозильной камере. В фокус их повышенного интереса автоматически попадал любой оказавшийся в списке. И живи потом с этим как хочешь. Скорее всего, недолго и тревожно. Вот тебе и не отсвечивай.

– На какие вопросы я могу ответить? – Нюта поднялась с кресла, нервно одернула край блузки, выглянувший из-под свитера. – Что ни одно из известных науке растений не может продуцировать и сохранять цветение при отрицательных температурах?

Радионов надел очки и тут же собрался, даже горбиться перестал.

– И чем же вы тогда тут занимаетесь, Синицына? – спросил он нарочито официальным тоном. – И ладно вы. Чем тогда занимается целый отдел селекции зимостойких растений, если науке такие неизвестны?

– Ролевые игры эти ваши, – отмахнулась Нюта и начала перекладывать на столе бумажки. – Мы занимаемся изучением возможности селекции растений, способных цвести и плодоносить при низких температурах. Низких. Не отрицательных. Чтобы теплицы перестали сжирать остатки бюджета нашей великой страны, выделенного на поддержание адекватных температур. Чтобы хватало меньшего. Нам же всем должно хватать меньшего, так?

– Нюта… Не кричи.

Она и не заметила, как Радионов оказался рядом, только почувствовала его ладонь на своем плече. Дернулась, скидывая ее. Обернулась. Радионов смотрел озабоченно, но без раздражения.

– Я в порядке, – успокоила его Нюта.

Радионов, кажется, не поверил, но отступил обратно к стене.

– Карточки сгорели, да?

– Ничего. – Теперь ей стало неловко, даже уши потеплели. – Я успела отовариться на той неделе. Мне хватит.

– Если что, сразу говори. Разберемся.

Нюта кивнула. Смахнула в мусорную корзину сломанную скрепку и огрызок карандаша.

– Давайте работать, – хрипло проговорила она. – Если придут, скажем как есть. Это не наша разработка. Мы такое просто не умеем.

Радионов хмыкнул, постоял немного, разглядывая таблицу почв на стене. Проговорил задумчиво:

– Но как красиво, да? Прямо из сугроба выросли, черти. На улице минус двенадцать, а они цветут. Желтые и белые. Будто и нет никакой зимы…

Нюта достала из рюкзака ежедневник и термокружку. Села наконец за стол. Времени натикало достаточно, а она даже почту еще не проверила.

– Вот так им точно не говорите, Глеб Палыч, – попросила она.

Радионов перевел взгляд с плаката, растерянно моргнул, потом понял.

– Конечно, Нюта, так им говорить не надо, – согласился он и вышел из кабинета.

До вечера Нюта прислушивалась к шагам в коридоре. Угадывала по ним коллег. Вот тяжело шаркает подошвами Николай Станиславович, специалист по наземной биоте Восточной Азии. Вот бодро шлепает кроксами Павловский из отдела биоразнообразия. Каблуки Нины Анатольевны из бухгалтерии. Мягкие тапочки Кеши Ясминского – он почти выехал из страны, но его работы по биоресурсной коллекции кого-то заинтересовали, и Кешу сняли с самолета.

Все они ходили по этажу, заваривали чай, обменивались бумажками, ждали лифт, чтобы подписать бланки на третьем этаже. В их совместном шуршании, шепотке и звяканье ложек о чашки она легко различила бы скрип ботинок холодовика. Но когда около шести в дверь осторожно постучали, Нюта вскочила со стула и сердце сделало рывок из груди в горло. Стук повторился. В кабинете даже окна не было, чтобы вышагнуть из него и рухнуть в сугроб, на палисадник. Нюта сглотнула и просипела натужно:

– Войдите.

Дверь приоткрылась, в щелочке показался Кеша. Тонкий нос в черных точках. На подбородке – воспаленный прыщ. Ногти обкусаны до мяса. Никогда еще Нюта не была так рада его видеть.

– У тебя сахарку не найдется? – спросил он. – Кофе закончился, а цикорий без сахара – блевота какая-то.

Мог бы сразу весь месячный набор карточек попросить. Сахар в них за все время зимовья появлялся дважды. И то достался далеко не всем. А дополнительное финансирование селекции технических культур с повышенным содержанием сахарозы особых результатов пока не дало.

– Сахара нет, Кеш, – покачала головой Нюта. – Попробуй гречишный чай пить. Он сам по себе сладковатый.

Кеша сморщился и исчез за дверью. Нюта опустилась на стул, положила лоб на скрещенные ладони. Посидела так немного, закрыв глаза. Голова гудела – низко и ровно, как масляный радиатор. Такие раскупали в первые дни зимовья, когда свободная торговля еще была разрешена. Потом ее запретили. Чтобы не кормить перекупщиков, разумеется. Славик успел притащить домой раздолбанный обогреватель, но тот сгорел на вторую ночь, еще и шторку подпалил.

– Спишь? – Голос Кеши вырвал Нюту из дремоты. – Гречишный чай – тема вообще!

Выглядел он куда счастливее, чем в прошлый раз. Нюта изобразила улыбку и начала собираться домой. Весь день она составляла отчет по результатам опытных высаживаний. И за пространными формулировками «стрессовое воздействие низкими температурами нанесло радикальный ущерб корневищам и стеблям испытуемого сорта картофеля» пряталось злорадное: «ничего у нас не получается, и у вас ничего не получится, ничегошеньки не получится, и хорошо». Радионов потом, конечно, запорет все ироничные замечания в части выводов, но в целом придраться будет не к чему. Картофель умирал, стоило снизить обогрев теплицы на два градуса ниже критического. Значит, картофеля скоро не станет. И черт с ним.

– Вы сегодня рано, – заметил охранник на КПП – уже другой, не утренний в шапке, а с мерзенькой бородкой.

Нюта посмотрела на стену за его спиной: часы на ней показывали без пятнадцати семь. Еще чуть, и на КПП снова начнет толпиться народ. Валидатор вспыхнул зеленым, и Нюта вышла из будки на мороз. За день снова потеплело и навалило влажного снега. Он налип на голые ветки и козырьки подъездов, осел на скамейках и обочинах дорожек. От снега город будто оглох – все звуки смягчились, стали тише и невнятнее. Нюте захотелось крикнуть. Схватиться за облепленную ветку липы и потянуть, чтобы посыпались белые комья. Однако нарушение целостности снежного покрова грозило арестом до пятнадцати суток. Или семьюдесятью часами исправительных работ. Нюта прошла под ветками, пригнув голову, стараясь не задеть.

Продуктовые карточки обновлялись автоматически в восемь часов утра, а сгорали в восемь вечера. Не успел – значит, сиди без еды до завтра. К хозяйственным карточкам отношение было помягче – они обновлялись раз в неделю и не сгорали: ходи сколько угодно. Вот только товары по ним заканчивались раньше, чем все желающие успевали закупиться. Кроме мыла, Нюте требовались прокладки и зубная паста. И если без пачки чая и дубовых пряников еще можно выжить, то с грязными зубами и трусами, мокрыми от крови, – практически нельзя.

Нюта зашла в магазин. Старую вывеску с входа сняли и оставили здесь же, прислонив к стене: ярко-красная, с фигурной цифрой пять, она выглядывала из сугроба длинной перекладиной буквы «П» и двумя точками над «ё». В новом формате манкая вывеска казалась неуместной. Нюта прошла через автоматические двери, взяла корзинку. По продуктовому отделу слонялись мрачные покупатели: тетка в дутом пуховике, парочка в пальтишках и вязаных шапочках, мужик в дубленке с мехом и старушка в лыжном костюме.

Нюта приучилась автоматически отмечать, в чем ходят люди возле нее, – будто боялась пропустить момент, когда все сменят зимние одежки на плащи, джинсовые куртки и ветровки. Тогда она тоже расстегнет пуховик, вылезет из него, как из старой кожи, и бросит прямо на обочине. Хотя пуховик, конечно, ни в чем не виноват. Они со Славиком покупали его в модном шоуруме и долго спорили, кому он достанется. От Славика тогда ушла очередная девица, и он страдал. Так что Нюта ему уступила. А теперь таскалась в пуховике и думала иногда: а где сейчас та девица? Уехала, наверное. Какие еще варианты?

В хозяйственном отделе тоже копошился народ. Две юные девочки уныло рассматривали ряд баночек с кремами – одного вида, для кожи лица и тела. Ни сывороток, ни мультимаскинга. Мужик в черной кожаной кепке вытаскивал с нижней полки упаковку туалетной бумаги. Не знал, видимо, что больше трех рулонов по одной карточке не пройдет.

– Мужчина! – уже неслась к нему сотрудница отдела. – Мужчина, тащите куда? Положите на место, мужчина!

Нюта проскользнула мимо еще до того, как они сцепились. Зубную пасту она схватила с полки не глядя. Да и что на нее глядеть? Вариантов мало – либо морозная свежесть, либо ледяное дыхание. И то, и другое на вкус – как пережеванная жвачка, которую прилепили к обратной стороне стула и оставили, чтобы хорошенько высохла. Взяв мыло, Нюта почти побежала к ящику с упаковками прокладок, а навстречу ей уже шли довольные обладательницы заветных пачек. Значит, завоз сегодня был. И товар еще не закончился. А Нютины запасы исчерпались в прошлом месяце.

– Да вам не пробьют столько, понимаете? – Из отдела женской гигиены раздался звонкий и чуть насмешливый голосок.

– А я тебя не спрашиваю! – отвечал другой, более низкий и скандальный.

– Я же объясняю, одна пачка в месяц по карточке, вам же их потом назад нести.

– Пройти дай!

Нюта обогнула пустую витрину и зашла в закуток, куда от греха подальше спрятали богомерзкие прокладки и станки для бритья. Звонкая стояла к Нюте спиной. На ней была косуха, подбитая мехом, черная шапочка и неуместно яркий шарф – такой зеленый, что резало глаза. Напротив нее топталась женщина лет пятидесяти в дорогущем пальто с меховым воротником. Упаковки с прокладками она прижимала к груди, но при этом так оттопыривала мизинцы, что презрение ко всему происходящему считывалось с первого взгляда. Нюта присмотрелась: звонкая точно не была сотрудницей магазина – кто бы разрешил ей так наряжаться, – но тетку она отчитывала, как заправский менеджер.

– Дамочка, послушайте, – внушала звонкая, загораживая выход из закутка. – Это абсолютно дебильные правила, согласна. Я обычно сама на них плюю. Но вы забрали последние упаковки. – Она принялась считать: – Раз, два, три… Шесть штук! Это же на полгода вперед. Зачем вам столько?

Скандальная запыхтела, тщательно завитые волосы прилипли к потному лбу.

– Я что, перед тобой отчитываться должна? Пройти дай!

– Вы уверены, что у вас еще полгода будут идти месячные? – вкрадчиво спросила звонкая.

И этим спровоцировала взрыв. Дама в пальто взмахнула руками, упаковки посыпались на пол.

– Ты что думаешь, сука? Что я старая, думаешь?

По тому, как отчаянно она потела и шла пятнами, можно было предположить, что климакс в ее случае вполне реален. Но дама уже двинулась на звонкую, сжав кулаки. И Нюта поспешила вмешаться.

– Мы сейчас все переживаем стресс, – начала она скучным голосом научного сотрудника. – Месячные и правда могут уже не быть регулярными.

Дама замерла, глянула на Нюту с интересом.

– Думаешь?

– Конечно. – Нюта подняла с пола упаковку прокладок и положила на дно ящика. – Нервы, однообразное питание, недостаток солнца. Это влияет на все процессы.

Дама утерла лоб, жалобно сморщилась.

– И что ж теперь? Делать-то что?

Нюта подобрала еще две упаковки, одну положила в ящик, вторую протянула даме.

– Регулярно питаться, бывать на воздухе, не нервничать по пустякам. И все нормализуется. Вот, возьмите. Еще пригодится.

Дама приняла из ее рук прокладки, будто это был дар небесный.

Нюта покосилась на звонкую: та с трудом сдерживала смех. Но расхохоталась, только когда скандалистка ушла к кассам, унося с собой пачку отвоеванных прокладок.

– Я думала, она мне врежет.

Нюта закусила губу. Выудила из ящика одну упаковку себе, а вторую протянула звонкой.

– Могла. Такие перепады случаются, когда менопауза, что мама не горюй.

– Надеюсь, я не доживу.

Глаза у нее были, будто загустевший мед. А на щеках проглядывали веснушки, совсем бледные, какие бывают под конец зимы. Или зимой без конца. Звонкая улыбалась, разглядывая Нюту в ответ. Передний зуб у нее был чуть сколот с краешка.

– Мне не надо, спасибо, – сказала она, возвращая Нюте упаковку. – Или давай я по своей карте пробью и тебе отдам. Про запас.

Подобные предложения не принято было делать незнакомцам в общественных местах. Но звонкая смотрела так ясно, а улыбалась так искренне, что Нюта расслабилась.

– Что? Тоже перерыв от недоедания? – спросила она.

Звонкая рассмеялась.

– А может, я беременная, не?

Еще одна неприемлемая шутка. С начала зимовья в стране не родился ни один здоровый ребенок. Об этом, конечно, не трубили на каждом углу. Но у любого находились знакомые знакомых, готовые подтвердить, что все беременности закончились вместе с надеждами на весну. И новых пока не случалось. Ни беременностей, ни надежд. Над этим, наверное, уже ломали голову сотрудники какого-нибудь перинатального центра, которых не выпустили из страны в силу их невероятной необходимости государству. Нюта отшатнулась. Звонкая тоже перестала улыбаться.

– Прости, глупость ляпнула, – пробормотала она. – У меня просто чаша есть. Менструальная. Юзаю ее второй год. И горя не знаю.

Нюта завистливо вздохнула. В жизни до зимовья она пыталась перейти с прокладок на чаши, но милейшая гинекологиня после осмотра покачала головой, мол, нет, дорогуша, с твоим строением их нельзя, такое редко, но бывает, уж прости.

Пока Нюта вздыхала, счастливая обладательница более подходящего строения уже вышла из закутка и зашагала к кассам. Кроме упаковки прокладок, в руках она несла гель для мытья посуды с ароматом снежного утра. На кассах они разделились. Нюта пробила зубную пасту, мыло и легальную упаковку прокладок. Нелегальную звонкая передала ей в темном дворике магазина.

– Здесь слепое пятно у камер, – сказала она, затягиваясь сигареткой. – Хоть задницей голой тряси, не увидят.

– Холодно для голой задницы, – ухмыльнулась Нюта. – Они того не стоят.

– И то верно, – кивнула звонкая. – Будешь? – протянула сигаретку.

– Не курю.

– Ну и правильно, одна труха, – и потушила окурок об угол магазина. – Нормальное курево у них закончилось раньше кофе.

– Душистый табак достаточно устойчив к холоду, – сказала Нюта, пряча замерзающие руки в карманы. – Может, научимся выращивать в теплицах. А вот кофе – нет. Вообще без шансов.

Звонкая посмотрела на нее с интересом.

– Ну ладно, растения всякие, овощи там, фрукты. Но прокладки какого черта дефицитом стали?

Такие разговоры обычно велись шепотом на кухне. Или вообще не велись. А звонкая продолжала быть звонкой. И шарф у нее оставался зеленым. То ли бесстрашная, то ли безумная – сразу и не поймешь. Либо спрашивает не просто так.

– Логистика поломалась, скоро наладят, – осторожно ответила Нюта. – Для самолетов погодные условия плохие, для судов плотность льда слишком большая. Ну, ты сама знаешь, наверное. Чего объяснять.

– Ну да. – Звонкая растянула губы в улыбке. – Прямо по методичке, молодец. – Натянула шапку пониже, спрятала витой локон. – Не мерзни. – И пошла к освещенной части дороги.

А Нюта поспешила домой – до начала комендантского часа оставалось минут пятнадцать. Вечер можно было считать удачным, но ее мучила досада. Из-за тона этой звонкой девицы, из-за ее уверенности. И почему-то из-за витого локона, бесстрашно выбившегося из-под шапки.

«Сумасшедшая какая-то», – написал Славик, когда Нюта перед сном наговорила ему всю историю в сообщении.

«Зато две пачки!»

Славик помолчал, потом все-таки ответил:

«Бедная моя девочка. Ненавижу их всех».

Тут Нюта наконец-то заплакала. И пошла прятать нелегальные прокладки в шкафчик с нижним бельем.

3

– Сухари хорошие получились! – отчитывалась мама, пока Нюта искала опечатки в отчете. – Я хлебушек, значит, порезала, но не меленько, чтобы не крошился. На противень выложила и в печку. Она сейчас больше ста двадцати не греет, да мне и не надо.

Ограничение силы подаваемого тока официально не вводили, но, судя по барахлящим приборам, все было очевидно. Вероятно, именно их бессмысленные опыты в теплицах и забрали у мамы возможность приготовить нормальные сухари.

– Ты к дяде Володе сходила? – спросила Нюта, добавляя пропущенную запятую между «если» и «то». – Как он?

– Сходила, сходила. – Мама вздохнула. – Ну как? Места себе не находит. Димасик звонил один раз – позволили им, чтобы родители не волновались… – Она оживилась. – Все-таки молодцы, правда? Человечно подходят…

– Кто молодцы? – не поняла Нюта и отстранилась от монитора. Все равно под мамину трескотню сосредоточиться не удавалось.

– Начальство его, Димасика!

Нюта сжала зубы, чтобы ответ не выскочил сам собой. Что-то жесткое, может, даже жестокое. Молодцы, да, мам? Молодцы! Конечно, молодцы! Димасик там, наверное, уже отморозил пальцы так, что ногти почернели, зато позвонить дали. Молодцы! Но это они уже проходили. В ответ мама обязательно начнет кричать о цели, о благе и снежном покрове, который сам себя не восстановит. А закончится все высоким давлением и горестными слезами, мол, как же так вышло, что Нюточка, дочка ее дорогая, выросла совсем чужим человеком? Ответов у Нюты не было, так что и начинать не стоило.

– Так что Димасик сказал, когда звонил? – спросила Нюта максимально нейтральным тоном.

– Холодно, сказал. Но выдали рукавицы плотные. И куртки у них новые почти. И лопаты. Ничего, сказал, можно служить.

– А дядя Володя как? – осторожно уточнила Нюта.

– Плачет, – коротко ответила мама и поспешила распрощаться.

Если уж у кого и был повод свалиться с высоким давлением, так это у дяди Володи. Он вообще не слишком приспособлен даже к обычной жизни, а уж к зимовью и подавно. Вечно подвязывал поломанные ветки у дворовой сирени, таскал котов в ветеринарку и учил ребят играть в подкидного, но только на интерес. Димасик у него потому и вырос такой – славный, понятный и без перегибов. Идеальный для того, чтобы насмерть замерзнуть на снежных работах.

Нюта встала, прошлась из одного угла кабинета в другой – четыре широких шага. В хорошие дни это пространство казалось ей успокаивающе маленьким. Как нора, как закуток, куда просто не додумаются заглянуть. Как комнатка под лестницей, где можно вырасти в настоящего волшебника. В плохие дни стены начинали сдвигаться – миллиметр за миллиметром, – скрипеть и давить, сжиматься и схлопываться. Сразу все. Тогда Нюте становилось нечем дышать, и она выходила в коридор, а из него – на основную лестницу. Если никто вокруг не шатался, можно было сесть прямо на ступеньку, закинуть голову и смотреть на высокий потолок и белые колонны. Это успокаивало.

Но сегодня в институт нагнали посторонних: комиссию из администрации холодовиков, представителей торговой палаты и журналистов с официального канала. Нюта слышала, как они ходят, переговариваются и даже смеются. Фуршетный стол накрыли в фойе на первом этаже, но здесь, на седьмом, был особенно хороший вид из панорамных окон – прямо на застекленный купол оранжереи, где сегодня пройдет пресс-конференция. Так что гости поднялись сюда. Толкаться среди них Нюте не хотелось. Она потуже перехватила волосы резинкой и отправила отчет Радионову на рабочую почту. Тот ответил почти сразу, но в сообщении:

«На фуршете была?»

«Нет».

«Зря! Тарталетки привезли с икрой. Отменные».

Есть хотелось еще с утра, но после маминого звонка Нюту подташнивало. Димасик там, наверное, стоит в очереди за остывшей похлебкой. Или уже не стоит, потому что ноги отморозил. А они тут икру жуют в честь успешно выращенного чего-то там. Тему сегодняшнего открытого доклада Нюта не узнавала.

«На Савушкину смотреть пойдешь?» – словно услышал ее Радионов.

С Савушкиной у него были давние терки. Хотя судачили, что не терки, а роман. Только Радионов решил остаться с женой, чего Татьяна Викторовна Савушкина ему так и не простила.

«Тема какая?» – все-таки уточнила Нюта. Фуршет можно и пропустить, а шанс погреться в оранжерее выпадает не каждый день.

«Пасленовые. Черт бы их побрал».

Нюта хмыкнула. Отношения с пасленовыми у Радионова складывались даже сложнее, чем с Савушкиной. Вероятность прижиться и размножиться при низких температурах у пасленовых была куда выше, чем у бобовых, на которые ставил Радионов. Вникать в их бесконечный спор Нюта не спешила. Все это проблемы из прошлой жизни. Из той, когда институт кипел активностью. Как им всем – бывшим преподавателям, а теперь научным сотрудникам, доцентам, лаборантам и профессорам – удается функционировать, есть тарталетки и проводить открытые доклады, Нюта никак не могла понять. И перестала пытаться.

«Анна Степановна, отчет я посмотрел. Но выводы печальные. Можно их как-то пооптимистичнее сформулировать?» – спросил Радионов уже по почте.

Нюта выключила монитор. Ничего оптимистичного она не видела. Все замерзло, покрылось ледяной коркой и стало частью снежного покрова. Если у Радионова хватает совести притворяться, будто это не так, пусть сам добавляет оптимизм туда, где его нет и быть не может. От злости у Нюты даже живот свело. Или от голода. Нюта прислушалась – на этаже стало тихо. Видимо, гости налюбовались оранжереей издалека и пошли внутрь.

Нюта спустилась на лифте, в котором мужик продолжал поедать борщ, – ей даже показалось, что нос у него стал еще краснее. На первом этаже пахло коньяком. У витражного окна, выходившего во внутренний дворик, стояла девушка в ослепительно-белой меховой шубке. Она выковыривала из пресловутой тарталетки икру: подцепляла красные зернышки ногтем и отправляла в рот. Нюту затошнило еще сильнее. На ходу она натянула пуховик и шапку и рванула к дверям, пока оставшиеся гости еще фланировали между столами. И оказалась на морозе.

С тропинок утром раскидали снег, и двор теперь напоминал снежный лабиринт – сугробы по бокам доходили Нюте до пояса. Она постояла немного, вдыхая холодный воздух, – он не обжигал, но притуплял все ощущения. Как спрей с анестезией в кабинете стоматолога. Вот так больно? Да вы не говорите, просто головой покачайте. А вот так? Терпимо, да? Хорошо! Мы сегодня без укольчика, быстренько.

Обезбола хватило, чтобы оглянуться на здание института и вспомнить, как эта громадина – с главным корпусом, простоявшим полтора века, и с пристройками помоложе, со всеми арками, колоннами и витражами, – заставила Нюту сразу после школы подать сюда документы. А потом переводить дух после вступительного экзамена, сидеть во дворике, где еще журчал округлый фонтанчик и шелестела листьями акация, сжимая кулаки до белых костяшек: лишь бы взяли, лишь бы взяли. Взяли. На пять счастливых лет. А затем выперли. Когда же объявили зимовье, вуз быстро переквалифицировали в стратегически важный НИИ. Были кафедры, а стали отделы. Были преподаватели, а стали научные сотрудники разной величины. И Нюта снова оказалась во дворике. Всех, кто выпускался в недавнем прошлом, пригласили на собеседование. Возможности отказаться не предусматривалось. Фонтан тогда уже заколотили, акацию срубили, чтобы не занимала место. А костяшки на кулаках побелели уже от холода. И мысли метались другие: лишь бы не взяли, лишь бы не взяли. Взяли. Ходи теперь тут, запинайся о снежные заносы, таскай отчеты, грей дыханием опытные саженцы. Ты же этого хотела. Нет, не этого. Но кто теперь спросит?

Нюта пересекла двор, потянула тяжелую дверь оранжереи и после мороза оказалась в раю. Температуру внутри продолжали поддерживать сносную. Пусть не дозимовные двадцать шесть градусов, но двадцать два точно. Воздух был густой и плотный, а земля в кадках – маслянистая и ноздреватая, как свежий хлеб – не тот, который с трудом превращался в сухари у мамы на кухне, а настоящий, из хорошей муки. Хотелось зачерпнуть одной рукой этот запах (листвы, перегноя, нежданно зацветшего вереска), а другой – землю, перемешать в ладонях и приложить к лицу. И стоять так, покачиваясь, окунувшись лицом в живое, и не видеть все то, что оставалось снаружи.

У тропической экспозиции выставили ряд стульев и стойку для выступающего. Савушкина уже красовалась там, демонстрируя гостям, что возраст не мешает ей носить трикотажные платья в облипку. Нюта повесила пуховик на крючок у входа, поискала глазами Радионова – тот сидел у прохода, уткнувшись в папку с документами. Сзади было видно, что лысина расползлась по всей его макушке, а уши на просвет – розовые, какие-то трогательные.

Он будто почуял Нютин взгляд, обернулся и закатил глаза, мол, еще не началось, а уже скукотища, – и похлопал по стулу рядом с собой. Садиться не хотелось. Когда Савушкина откашлялась и заговорила, Нюта свернула на соседнюю дорожку и спряталась за громадной масличной пальмой. Та уже переросла высоту оранжереи, и ее подрезали, чтобы не лопнули потолочные стекла. Нюта погладила пальму по шершавому боку, теплому и шерстистому – на ощупь напоминавшему старую корову. На жестких волокнах древесины собиралась влага.

– Экспериментальные виды пасленовых выдерживают температуры ниже установленной границы, – вещала Савушкина, пока Нюта ходила между деревьями влажных субтропиков.

Куст фейхоа покрылся кожистыми листочками; драцены в кадках подросли и выпустили новые стрелки; по насыпному холму расползлись рододендроны. Нюта присела рядом с горшком, в котором силился распуститься еще один белый цветок спатифиллума. До зимовья такие росли на подоконниках у клиентов, и Нюта умоляла их закрывать цветы от прямого солнца: ну, сожжете же, вон какие пятна на листьях желтые, им нужны тень и полив, полив и тень! Кто-то ее слушал, но заливал корни, и цветок приходилось пересаживать. Кто-то не слушал, и цветок отправлялся на переработку. Обычная жизнь консультанта по домашнему цветоводству.

Из-за комка в горле стало сложно дышать. Но, возможно, это произошло от влажности и тепла. Или из-за белого бутона, набухшего среди сочной зелени. Либо от того, как быстро пальцы вспоминали, какими бывают на ощупь рыхлая почва, сухая листва и бугристые корни, выглядывающие из-под земли.

– Методы понижения температуры мы сможем обсудить после окончания доклада, а пока обратите, пожалуйста, внимание на раздаточные брошюры… – Голос Савушкиной пробивался через листву. – На третьей странице приведена примерная смета дальнейших опытных работ по селекции…

Нюта и не заметила, как обошла оранжерею по кругу. Влажные субтропики сменились сухими, под лампами грелся выводок суккулентов. А сразу за ними виднелась железная дверь – раньше из оранжереи легко можно было попасть в теплицы, теперь же проход закрыли, чтобы не смешивать щедрое тепло и тепло скудное, необходимое для экспериментов. Смотреть на чахлые кустики сои Нюта, однако, не хотела.

Она собиралась сделать еще один круг, уже в обратном направлении, и выйти из оранжереи, пока гости слушают бубнеж Савушкиной. Но у колонны возле суккулентов заметила столик на колесиках. Подсвеченный длинной и узкой лампой, он походил на витрину модной табачной лавки. Нюта подошла ближе, оглянулась – никого. Оно и понятно: доклад Савушкиной хотя и назвали открытым, но пригласили послушать его только своих. Зачем сторожить выкладку экспериментальных образцов, если для пришедших ее и приготовили?

Нюта не сомневалась в том, что тоненькие самокрутки и перемолотый в труху нюхательный табак, собранный в аккуратные горки и пронумерованный, выставлены для публики. Нужно же показать уважаемым инвесторам из Партии холода, что мы не просто так растрачиваем бюджет.

– Внутренний рынок табачных изделий мы планируем восстановить не позднее третьего квартала следующего года, – разливалась обещаниями Савушкина.

У Нюты даже зубы свело. Рассчитывают они, да? На такие временные промежутки? Пока полным ходом идут восстановительные работы, пока снег валит и валит, пока Димасик отмораживает руки и знает, что никто не даст ему согреться, потому что тепла нет и не предвидится, они тут рассчитывают больше года восстанавливать табачный рынок. Лучше бы смену времен года восстановили, идиоты. За такие мысли, оформленные в слова, Нюту посадили бы в морозильную камеру на срок от трех до пятнадцати лет. Благо, за мысли без слов пока не сажали. Но к третьему кварталу следующего года вполне могут начать.

Нюта потянулась к столику, схватила крайнюю тонкую самокрутку и сунула в карман. Просто назло. И направилась к выходу. Взяла куртку, накинула на плечи. Нырять из оранжереи в мороз было мучительно. Разгоряченные щеки тут же защипало. Вот и ветер поднялся. Пуховик зашлепал пустыми рукавами по Нютиным ногам – будто досматривал. Еще чуть-чуть, и попросит строгим, сдержанным тоном: карманчики выверните, пожалуйста, ага, это что у нас, откуда это у нас? А это у нас из биопочвенного института вынесено. Безо всяких на то оснований. Снег снова начал сыпать мелкой колючей крошкой. Нюта шла через него и улыбалась. Сделать что-то назло оказалось очень приятно.

Она поднялась к себе, сунула самокрутку в пузатый ежедневник – кармашек для ручки стал идеальным тайником, – а ежедневник положила в рюкзак. Время только перевалило за пять вечера, но Нюта закрыла кабинет на ключ и вернулась в фойе на первом этаже. Схватила три маленьких тарталетки с икрой – уже чуть подсохшей, но все равно роскошно соленой и жирной, – отправила в рот, запила бокалом выдохшегося шампанского и, дожевывая на ходу, двинулась к пропускной будке.

– Хорошего дня, – бросила она охраннику. На его мерзкой бородке сегодня красовалась белоснежная бусина.

Тот промямлил что-то неразборчивое, но валидатор вспыхнул зеленым, и Нюта покинула институт, утирая рот варежкой. От шампанского в голове сразу стало легко и чуть зыбко. Нюта не пила с начала зимовья. Точнее, со второго дня. На первый они со Славиком выжрали три бутылки красного на двоих, а потом Нюта блевала в унитаз бордовой жижей, но не от отравления «Риохой», а от страха, которому алкоголь помог прорваться через оцепенение.

– Потому что бухло – депрессор, – говорил утром Славик, жадно глотая кофе. – Если начнем пить, в окошко выйдем.

– А смысл? – спросила Нюта, прижимаясь лбом к стеклу этого самого окошка. – Там таких сугробов наметет, что не разобьемся.

– Не сугробов наметет, а снежный покров восстановится, – поправил ее Славик. – Привыкай к официальной риторике партии.

И они засмеялись от нелепости того, как это прозвучало. Тогда им еще было смешно. Но больше они и правда не пили. До самого отъезда Славика. А пить одной Нюте не хотелось. Теперь же организм, истосковавшийся по легкому головокружению и сглаженным углам, жадно всосал в себя шампанское. Нюта шла сквозь снегопад, и ей казалось, будто она убежала со скучной пары и сейчас прыгнет в такси, поедет по пробкам в центр, сядет в кафешке, закажет еще игристого и станет пить, лениво перебирая контакты тех, кого можно позвать к себе – разделить половину дня, вечер, а может, и еще чуть-чуть; но спать отправится домой, иначе завтра будет неловко возвращаться на пары в той же одежде, да еще и с размазанной тушью.

Такси запретили вместе с личным автотранспортом, остались только служебные машины и немногочисленные автобусы. Нечего кататься и лишний раз портить снежный покров. Если уж не можете ножками, то утрамбуйтесь в автобус и езжайте по скудным маршрутам. Нюта, однако, предпочитала ходить пешком. Это полезно – на свежем-то воздухе. В автобусах всегда тесно и душно, обычно они еле тащатся, а тормозят исключительно на остановках. На этот раз она снова отчаянно не захотела ехать в толпе таких же несчастных. Внутри еще разливалось тепло от еды и злости, его должно было хватить на сорок минут быстрой ходьбы.

Нюта накинула капюшон и зашагала. Через две улицы она уже растворилась в слабой метели, потеряла границы тела – не понимая, где заканчивалась ее кожа, упрятанная от мороза под слой одежды, а где начиналась молочная пелена, в которой пропадали и звуки, и цвета. Нюта широко размахивала руками на ходу, чтобы чувствовать – она еще есть. Перебежала дорогу на запрещающий красный, толкнула плечом фонарный столб. Хотелось кричать, но губы замерзли, и зубы замерзли, только язык оставался теплым, да и жалко впускать в рот морозный воздух.

Навстречу двигались лишь несколько безликих фигур – без черт и подробностей, растворенных в снегу. Нюта считала их мысленно: первый, второй, третий. Решила, что пятому обязательно что-нибудь скажет. Подойдет поближе, прикоснется краем своего капюшона к краю чужого, чтобы отгородить лица от снега, и выдохнет прямо в незнакомца какое-нибудь слово. Она все не могла придумать, какое именно. Так что пятого пришлось пропустить.

Нюта шагала и перебирала слова: весна? тепло? подсолнух? оттепель? Последнее – совсем уж запрещенное, выдыхать его в лицо прохожему сродни акционизму. Она представила, как ее отталкивают, валят на снег и начинают пинать тяжелыми ботинками. Может, ее злость тогда превратится в простую и понятную боль? С болью не так уж сложно обходиться.

Когда Нюта дошла до ближайшей к дому остановки, ноги окончательно закоченели. Зато по спине стекал пот. Она сдвинула шапку, вытерла влажный лоб – между ним и заледеневшим носом пролегала четкая линия. Хотелось пить и свежий круассан. Он оставлял бы на пальцах жирные следы и распадался на слои прямо во рту. А Нюта запивала бы его апельсиновым соком, потом горячим шоколадом. И снова соком. Простые недоступные радости.

Недели две назад Славик прислал короткий видос: он сидит на веранде кафе, ест булочку с лимонным курдом, а под ногами у него топчутся голуби. Нюта пересмотрела видео трижды. И плакала затем так, что наутро болели глаза. Почему-то именно голуби ее добили. Надоедливые грязные птицы. Они какое-то время еще жались по проводам, а после исчезли. Незаметно и тихо. То ли улетели, то ли замерзли. В городе вообще не осталось живности. Ни бездомных псов, ни бесхозных кошек. Булочек с лимонным курдом тоже не осталось, но эту потерю пережить было легче. Впрочем, Нюта быстро поняла, что пережить можно практически все. Пока ты сам жив, разумеется.

– Эй! – Голос пробился через снег, посыпавшийся гуще и быстрее. – Эй, ты!

Рядом – никого. Нюта только свернула с основной дороги во дворы. Справа начинался парк, но тот и разглядеть-то было сложно – так сильно его замело, лишь черные остовы деревьев виднелись. Слева тянулись многоэтажки спального квартала. Там еще происходило слабое шевеление. Кто-то в темной куртке тащил по дорожке санки с таким же темным кулем, наверное ребенком. А может, там был мешок с пожитками. Поговаривали, что за неуплату счетов за отопление уже начали выселять.

– Эй! – не унимался голос позади.

Оборачиваться Нюта не решилась, ускорила шаг и двинулась к дому, из последних сил стараясь не перейти на бег.

– Постой! – крикнули ей в спину, и она почти уже побежала, тяжело перескакивая с одного широкого шага на другой.

За что? За что? За что? Платежка оплачена. Отчет сдан. Никаких лишних разговоров, кроме вчерашнего. У магазина. Но там она держала лицо. Все как по методичке. Ни слова запрещенного. Так за что? Фиалки, что ли? Ерунда. Никто не знает. За что? За что? Неужели за самокрутку? Как могли о ней узнать? И так быстро? Невозможно.

– Да погоди ты! – удивленно, почти обиженно воскликнули за спиной.

От еще одного окрика Нюта побежала бы. А тут почти остановилась и глянула через плечо. Снег оседал на вьющихся волосах вчерашней звонкой. Шапку та сняла и сунула в карман кожанки. И смотрела широко распахнутыми глазищами, под которыми расползлась тушь, – видимо, мазнула по мокрому лицу ладонью.

– Ты чего орешь? – только и нашлась Нюта. Сердце продолжало биться в районе горла, даже затошнило от напряжения. – Совсем поехавшая?

Звонкая смотрела все так же и чуть улыбалась. Потом закусила губу. Достала шапку из кармана и натянула поверх темных завитков, собранных в неряшливый пучок.

– Вот мы зашуганные стали, да? Быстро как.

И Нюта будто увидела себя со стороны: вспотевшая, с обветренным лицом, перепуганная до смерти сущей ерундой. Рассказал бы ей кто в прошлом году, как отчаянно будет тянуть поблевать от страха, просто потому что на улице ее кто-то окликнет, она не поверила бы, конечно. Да и кто поверил бы? Желчь поднялась из желудка по пищеводу и драла горло.

– Пиздец, да, – выдохнула Нюта и сглотнула. – Ты чего хотела?

Звонкая пожала плечами. Шарф у нее сегодня был небесно-голубой. И откуда только берутся такие теперь? ТЦ стоят заколоченные, старые шмотки отдают за еду. А она меняет шарфы каждый день. Да еще настолько яркие. Сумасшедшая.

– Ничего не хотела, – сказала она. – Поздороваться. Привет.

– Привет. – Нюте стало холодно и неловко.

– Снег опять валит. – Звонкая обернула шею еще одним кольцом шарфа. – А я рада! Загадала сегодня: если до вечера не начнется – пойду на работу устраиваться. Обошлось!

Она говорила громко и четко, снег глушил звуки, но голос ее разносился по всей улице. Или Нюте так казалось. Она отступила ближе к дороге. Нужно было повернуться и уйти. Никто в здравом уме и без желания подставить собеседника не стал бы разглагольствовать о безработице. Тем более собственной. За такое могли отправить на исправительные работы. Они мало чем отличались от восстановительных. И никакой яркий шарф там не спасет – его отберут на первом же фильтре.

– Да ладно тебе, – рассмеялась звонкая. – Не бледней. Нормальной работы у меня нет, это правда. Но общественно приемлемую выполняю. Мне даже справку выдали, хочешь покажу?

Нюта не хотела, но звонкая уже полезла во внутренний карман и достала мятую карточку. Шагнула ближе, сунула в руки, мол, смотри. К нижнему углу карточки была приклеена фотография звонкой – нечеткая, черно-белая. Без яркого шарфа звонкая на себя не походила. Обычная девушка двадцати трех лет, о чем свидетельствовала дата рождения, выбитая под именем. Ларина Таисия Игоревна.

Такие карточки выдавали на бирже труда. Нюта читала о них на канале ЗИМ – «Заметки информационного министерства». Если не можешь работать по специальности, работай там, куда поставят. Самый низкооплачиваемый труд, еще и посменный. Неделю на заводе смешиваешь незамерзайки, неделю шлифуешь сугробы, неделю раскладываешь зубные щетки и коробки с порошком по полкам магазина, неделю нарезаешь продуктовые карточки на допотопном аппарате в городской типографии. А в конце месяца получаешь новые направления. И все за право отовариться по половине продуктовой нормы. Муторно, голодно и тяжело, зато остаешься членом общества. И плевать, что до зимовья ты был классным спецом в сфере, которую отменили. Не вспоминай даже. Шлифуй сугроб и оформляй выкладку хозяйственного мыла.

– Сочувствую, – пробормотала Нюта.

– Да норм. Я свои переводы уже ненавидела люто. А тут разнообразие. – И снова засмеялась. – Тая, – протянула она красную от холода руку.

Нюта стянула варежку и коснулась ее пальцев.

– Нюта.

– Теплые, – проговорила Тая, обхватила протянутую ладонь, чуть покачала и отпустила. – Погуляем?

И Нюта послушно двинулась за ней следом. Даже в варежке рука горела чужим холодом. От этого было щекотно и тревожно. Но больше приятно. Да, все-таки больше приятно.

4

К началу седьмого окончательно сгустилась серость. Снег замедлился, потом совсем перестал падать. Однако ветер поднимал его с верхушек сугробов и швырял прямо в лицо, как Нюта ни пыталась заслониться капюшоном. Она совершенно закоченела, но почти не чувствовала ни холода, ни усталости. Разве что в нижней челюсти – отвыкшей от такого количества разговоров и смеха.

– Нет, ты только представь: я, значит, к нему подхожу и говорю, мол, так и так, у меня нет возможности сейчас выдать вам два куска хамона и бутылку коньяка, простите, любезный, – без устали трещала Тая. – А он на меня выпучился и спрашивает: «Почему? Случилось чего?» А я не знаю, что ему ответить, понимаешь? В голове сразу пронеслось, что он, наверное, лежал в коме все это время, очухался, тут же захотел хамона с коньячком и побежал в магазин. И мне ему теперь все рассказать придется! – Она замолчала и взмахнула руками. – Ну представь? Прям вывалить на него это! С ходу вывалить!

Нюта расхохоталась и закрыла рот варежкой, чтобы не наглотаться снега. Она вообразила и мужика этого коматозного, и растерянную Таю, и пустые полки, на которых мужик пытался отыскать закусь и выпивку, а нашел консервированный горошек и две буханки серого хлеба.

– И чего? – выдохнула Нюта, уворачиваясь от снежного вихря, выскочившего из-за угла.

– Да ничего в итоге. Я ему сказала, что в стране с хамоном напряженка. А он помялся, взял банку куриного паштета и ушел.

– Это ему еще повезло! Сейчас паштет уже хрен отыщешь.

Тая закивала, натягивая шапку до самых глаз.

– Так я и не поняла, прикалывался он или правда не знал.

– А может, знал, но вытеснил. Ну, бывает же такая невыносимая информация, что лучше сделать вид, будто ничего не знаешь.

Тая остановилась, дернула Нюту за рукав. Та приблизилась. Даже запах чужого дыхания различила – чуть мятной пасты, чуть горькости кофе. Хотя откуда кофе? Цикорий, наверное.

– Так оно все и случилось, да? – тихо проговорила Тая. – Мы долго-долго вытесняли плохие новости, делали вид, что их нет. А потом… Сама знаешь, что потом.

Нюта не нашлась что ответить и просто кивнула. Да и что тут скажешь? Все так и было. Мы жили свои прекрасные жизни, напрягались из-за ерунды, ездили в отпуск, трахались, пили вино и читали умные книжки. А затем весна не настала. И пришлось прекратить – напрягаться, читать и трахаться. И заняться другим. Например, стоять в очереди за продуктами по дневной карточке.

– Ладно, – вздохнула Тая. – Что-то я задубела вкрай.

Нюта сразу почувствовала, что мороз давно пробрался через брюки и термоколготки, а колени окостенели и почти не сгибаются. Нужно было идти домой. Дом как раз выглянул из-за угла соседнего. Окна светились на всех этажах. А ее, Нютино, выпадало, как битый пиксель.

– Пойдем ко мне кофе пить? – спросила Тая.

Так легко и просто, будто в этом – позвать к себе незнакомку из магазина – нет ничего особенного. Случайных людей и в обычное-то время домой не звали, а уж посреди зимовья и подавно: любой может оказаться достаточно глазастым, чтобы вызнать о нарушениях устройства домохозяйства и донести куда следует.

– Я тут рядом, – не унималась Тая. – Буквально через дорогу. А кофе настоящий! Прям настоящий! Почти хамон, только кофе! – Она рассмеялась и пошла к перекрестку, утягивая за собой Нюту. – До комендантского времени полно, не дрейфь.

И Нюта сдалась. Идти за кем-то таким уверенным, чувствовать чужую руку в своей, да еще и предвкушать настоящий кофе… Чем не повод вернуться домой попозже? Уж фиалки ее точно дождутся.

Жила Тая на втором этаже. В узкой прихожей было натоптано, и под подошвами хрустело, пока они стаскивали ботинки. Тая перепрыгнула с коврика сразу на порог ванной, щелкнула выключателем и скрылась внутри. Оттуда зашумело. Нюта осталась стоять в полумраке.

– Чистые полотенца в комнате лежат, – перекрикивая шум, сообщила Тая. – Но руки можно и не вытирать, да? Или вообще не мыть. В этой холодрыге никакая зараза не прилипает.

Нюта не успела ответить. Растрепанная голова появилась в дверях.

– Ты проходи, я сейчас.

Единственная комната была крохотной и заваленной вещами. Шмотки свисали со спинки стула, лежали на подоконнике. Все – цветастые и обескураживающе легкие. Нюта не удержалась и потрогала тоненькую блузку. Та висела на плечиках, прицепленных к спинке кровати. На ощупь блузка казалась августовским вечером – когда выходишь из театра в первую прохладу и поводишь плечами, чтобы на них тут же опустился пиджак, пахнущий чужим парфюмом.

– Прости за срач. – Тая появилась в комнате и зажгла фонарики, протянутые по гардине. – Это я шкаф продала, когда все началось. Помнишь, магазины закрывались, люди мебель скупали по сумасшедшим ценам? Ну вот я и вписалась. Думала, потом все уляжется, куплю себе такой же, а на разницу в цене еще и шмотками затарюсь. Ага, как же.

– Деньги хоть успела потратить? – Сама Нюта в движухе с перепродажами не участвовала, а вот Славка успешно продал два кресла и вырученный нал перевел в валюту. У него вообще был нюх на правильное вложение средств.

– Как же! Через два дня ввели карточки. Так что я осталась без шкафа, зато с пачкой денег. Ну как денег? Бумажек, – задумалась, тряхнула головой. – Да и хрен с ними! Кофе, да?

– Кофе.

Тая принялась колдовать с кофемолкой, а Нюта придвинула стул к высокому подоконнику. Стол был завален посудой и тетрадками. Да и все остальное – кухонный уголок, кровать, два стула и шторы в фонариках – выглядело неопрятно, но уютно. Кухню хотелось разглядывать. Особенно стопку книг, придвинутую к окну. Нюта провела пальцем по корешкам. Два тома Макса Фрая – она читала его в старших классах и почти влюбилась в героя, но к финалу отпустило. Три тоненькие книжки в мягкой обложке: «Детство», «Юность», «Зависимость». Нюта улыбнулась своему отражению в окне: да, так оно и бывает – на смену юности приходит либо смерть, либо зависимость. Увесистый том Донны Тартт, пара графических романов о Ленинграде и коммунальных квартирах, учебник по креативному письму.

Пока Нюта разглядывала корешки, из кухонного уголка потянуло кофейным духом. Настоящим. Не спитым жмыхом, не растворимой кислятиной. Пахло молотым кофе. Нюта с трудом оторвалась от книг и обернулась на запах. Тая варила кофе в джезве с длинной ручкой и казалась предельно сосредоточенной на процессе. Широкий ворот свитера обнажал ее левое плечо. Все – в мелких веснушках. Нюта поджала пальцы – по ногам от щиколоток вверх побежали мурашки – и вернулась к книгам. С книгами безопаснее.

А потом она увидела ее. Белая обложка с выпуклым цветочным орнаментом. И если присмотреться, можно различить, что это не просто какие-то цветочки – нет, это пазушные цветки с пятью зелеными чашелистиками и яркими лепестками. И короной внутри двойного околоцветника, конечно. Один раз увидишь и запомнишь. Любимый цветок европейских оранжерей. Пассифлора. А если по-простому, то страстоцвет.

– Самая странная книжка на свете, – сказала Тая, усаживаясь рядом.

Две тоненькие кофейные чашки она донесла, не расплескав ни капли. Нюта наклонилась над своей, вдохнула поглубже. От крепкого кофейного запаха чуть закружилась голова. И заурчало в животе – то ли от предвкушения, то ли от голода.

– У меня есть галеты из сухпайка, – услышала ее страдания Тая. – А больше ничего толкового нет, карточку обновят послезавтра только.

Разнорабочим ограничивали доступ к продовольственной корзине, но раз в месяц выдавали армейские наборы из старых запасов. Тая заглянула под стул, сняла крышку с плетеной коробки и достала оттуда упаковку бледных галет.

– Они безвкусные, но с кофе ничего, сойдет.

Тонкое пресное печенье крошилось во рту, а таять не желало, терлось о язык, пока Нюта не проглотила его волевым усилием. Глотнула еще кофе. Рот наполнился благословенной горечью. От нее сердце начало биться быстрее. И даже видеть Нюта будто бы стала четче. Она потянулась к книжке и положила перед собой.

– И откуда у тебя такая, а? – Осторожно провела пальцем по лепесткам на обложке. – Я за ней бегала, когда все началось. Хотела купить, спрятать. Но куда там! Даже у букинистов не нашла.

– Вот уж точно, дается тому, кому и не надо, – улыбнулась Тая, засовывая в рот две галеты сразу. – Я эту стопку забрала на книжном развале, когда обмен еще свободный был. Парниша прямо на снег вывалил, а я пожалела – промокли бы. Я ему пачку сигарет, а он мне книжки. Короче, опять прогадала.

Нюта ее почти не слушала. Она листала белые мелованные страницы, жадно вчитывалась в названия глав: «Лесной апостол», «Кулич и роза», «Чахлый кактус», «Теплицы среди леса»… Трогала строгие линии иллюстраций – пальмы в горшках, тигровые лианы, нарциссы и сценки из райского сада. Радионов умер бы от восторга, окажись у него этот сборник, где тексты о домашнем садоводстве переплетались с антологией поэзии начала двадцатого века. Да и у Нюты покалывало в груди от восторга. Или это от наспех проглоченного кофе?

– Да что ты так в нее вцепилась? – не удержалась Тая.

Первым порывом было прижать книгу к груди, но Нюта выдохнула и оторвала взгляд от страницы, где приводились цитаты из «Жизни растений» Марилауна о восточном языке цветов – средстве выразить чувства без их явного выражения.

– Извини, я немного повернута на растениях, – постаралась она перевести все в шутку. – Только дай возможность обсудить чахлые кактусы. А тут целая глава о них!

Тая отодвинула от себя пустую чашку.

– Тяжело, наверное?

– Что тяжело?

– Ну… – Либо веснушки на ее щеках стали темнее, либо Тая чуть побледнела в поисках правильных слов. – Когда запрещают то, что любишь.

Нюта смешалась, сцепила пальцы на чашке. Кофе остыл, и только гуща на донышке маслянисто поблескивала. Глаза защипало.

– Это хреново, да, – проговорила она. – Но мы все как-то справляемся, правда? Значит, жить можно.

– Как-то справляться и жить – это разные вещи. – Тая помолчала, потом хлопнула по подоконнику ладонью. – Забирай.

Распотрошенная пачка галет скрипнула, крошки посыпались на пол. Нюта смахнула парочку с обложки, уточнила:

– Что именно? От печенья откажусь, спасибо. А вот если ты мне чуть кофе отсыплешь, я тебе благодарна буду до конца жизни, правда.

– Книгу забирай, – Тая улыбалась, веснушки снова стали почти прозрачными. – Все равно я в ней ни черта не понимаю. Стихи только. А ты вон как приклеилась.

Пальцы сами собой стиснули обложку, Нюта с трудом их разжала и отодвинула книгу от себя.

– Не дури. Ты ее можешь обменять и на новый шкаф, и на новое шмотье. Да вообще на что захочешь. Надо просто знать, кому предложить, я тебя познакомлю… Что?

Тая внимательно смотрела на нее, чуть склонив голову. Потом потянулась и дотронулась до Нютиного лба. Между бровями. Так неожиданно, что Нюта замерла.

– Когда ты умничать начинаешь, у тебя морщинка собирается, – сказала Тая. – Забирай книжку, пожалуйста. И меняй, если захочется. Хоть на шкаф, хоть на автомобиль. Я за нее отдала сигареты. А другого мне ничего не нужно.

Сигареты! Нюта со скрипом отодвинула стул, бросилась в коридор, распотрошила рюкзак и вытащила ежедневник. Экспериментальная самокрутка мирно покоилась в кармашке для ручки.

– Держи! – Нюта протянула раскрытую ладонь. – Свежая партия. Настоящий табак!

Тая вскочила со стула и замерла, разглядывая самокрутку. Потом осторожно взяла ее двумя пальцами, поднесла к лицу, вдохнула. Постояла так, зажмурившись. А когда распахнула глаза, то начала хохотать и не могла остановиться, пока по щекам не пошли красные пятна.

– Так вот на каких растениях ты повернута!.. – через смех лопотала она. – А это точно табак? Может, что поинтереснее есть? А такая вся из себя положительная!..

– Ничего интереснее пока нет, – пыталась объяснить Нюта, но смех оказался заразительным, и она тоже с облегчением рассмеялась. – Я, может, и хотела бы, но, извини, не растет.

– Ага, и крокодил не ловится. – Тая потерла глаза, вернулась на стул и принялась рассматривать самокрутку.

– Ну вообще… – Нюта зачем-то решила защитить институт. – Картофель и помидоры – они, как и табак, пасленовые. Если табак вырос, то и у них есть шанс…

– Ненавижу помидоры, а от картошки задница растет, – задумчиво проговорила Тая. – Лучше уж табак. – Подняла глаза: – Спасибо тебе огромное. Правда. Это чудо какое-то. По нашим-то временам. И ты – чудо.

От этих слов внутри у Нюты стало тепло и щекотно. Достаточно неуместная реакция, так что пришлось срочно схватить книгу с подоконника и прижать к груди, чтобы сменить тему.

– Результат ботанических изысканий за книгу о ботанических изысканиях, – сказала она, нагнулась за рюкзаком и спрятала свою добычу в отделение на молнии, чтобы не выпала случайно. – Если табак еще можно вырастить, то издать такую книженцию, да на такой бумаге… Ни единого шанса!

– Значит, квиты. – Тая отложила самокрутку на край подоконника. – Еще кофейку?

– Не, стемнело уже совсем, – вздохнула Нюта. – Комендантский скоро. Надо идти.

Тая поджала губы и стала почти сердитой.

– Идиотизм. Радуемся тайной сигаретке и следим, как бы не опоздать домой. Я и в пятнадцать такой жалкой не была. А теперь приходится.

И снова Нюта не нашлась что ответить. Пожала плечами, мол, все так.

– Тебя это не бесит?

В голосе Таи промелькнули опасные нотки, будто ей хотелось кого-то обвинить прямо сейчас, а вариантов не так уж и много – остывающая джезва на плитке и новая знакомая с нейтральной позицией. «Я ведь ничего о ней не знаю, – успела подумать Нюта. – Вдруг она сейчас как бросится?..» Бросаться Тая не стала, лишь тяжело вздохнула:

– Ладно, пойдем, закрою за тобой. А то и правда опоздаешь.

И Нюта начала собираться. На прощание Тая сжала ее локоть. Через пуховик это и прикосновением было не назвать, но Нюта ощутила, что ее собственная кожа потеплела там, где чужие пальцы стиснули ткань куртки.

Она шла через серость, почти растворившуюся в темени, снег скрипел под ботинками, щеки обжигал мороз. Но тепло от локтя медленно растекалось по всему телу. Нюта шла и злилась на себя. Это как надо оголодать, чтобы легкий интерес и пара прикосновений вызвали горячую пульсацию в висках и животе? Стыдно даже.

Дома было темно и тихо. Нюта вытащила книжку из рюкзака, на ходу стянула с себя одежду, осталась в одних трусах, умылась холодной пока водой. Ноги заледенели на кафеле в ванной. Одинаково сильно хотелось спать, есть и забраться под одеяло. Но больше всего – поделиться радостью со Славиком.

В гардеробной полыхнуло розовым. Нюта наскоро проверила фиалки – живые, чуть вялые, надо бы вынести их на солнце. Если будет солнце. Присела у ящика с сандалиями, достала телефон. Голые коленки уперлись в пол, по спине побежали мурашки. Пока срабатывал мудреный механизм обхода блокировок, Нюта нашарила старый плед – весь в катышках и затяжках, – стянула его с полки и завернулась. Сразу стало колюче и тепло.

Подгрузились дневные сообщения от Славика.

«Нюта, познакомься, это олеандр, – писал он, прикрепив фотографию куста с роскошными белыми цветами. – Олеандр, познакомься, это Нюта».

Она увеличила снимок. Да, точно олеандр. Листья узкие и кожистые, а цветки крупные с пятью лепестками. И разросся же! Вон как вымахал. И пахнет, наверное, так, что голова кружится. У Нюты она тоже немножко кружилась. Но, скорее, от смены температур и голода.

«Красавец, – написала она Славику. – Главное, не жуй его. Сок токсичный. Блевать будешь дальше, чем видишь».

«Учту, – тут же откликнулся Славик. – Ты чего так долго сегодня?»

Нюта зажмурилась, подбирая слова. Напечатала, почти не глядя:

«Помнишь вчерашнюю девицу с прокладками? Она живет в соседнем доме. Сегодня ходила к ней на кофе. Смотри, что она мне подарила!»

В розовом свете светлая обложка книги стала, скорее, малиновой. Цветки страстоцвета налились трагической синевой. Но узнаваемость сохранилась. Славик прислал ряд восклицательных знаков.

«Офигеть! Это же та самая, да? Которая о цветах и стихах?»

«О да. – В пальцах даже покалывало от предвкушения. – Сейчас погреюсь в душе и буду ее читать».

«Откуда она вообще взялась у девицы этой?»

«Говорит, выменяла в самом начале на сигареты. Да без разницы, если честно».

Славик что-то набрал, потом удалил и снова набрал.

«Странно, конечно. Что вот так совпало».

«Повезло страшно, ага. Но у кого-то же они лежат, книжки эти. Теперь одна будет лежать у меня. Ну как лежать? Читаться. И потом еще. И еще раз двадцать подряд, пока я не ослепну от старости».

«Все равно странно. Книжка редкая. Ты ее так хотела. И вдруг – раз! Соседская девица тебе ее дарит».

«Слав, не нуди», – раздраженно набрала Нюта.

От его сообщений под пледом стало жарко, спина зачесалась от прикосновения колючей шерсти. У Славика был нюх не только на покупку валюты. Он перестал выходить на митинги против Партии холода ровно в тот момент, когда за них начали отправлять на восстановительные работы. Отказался от личного блога за неделю до того, как запретили высказываться на общесоциальные темы в публичном пространстве. И уехал из страны прямо перед тем, как покинуть ее стало фактически невозможно. Лишь начало зимовья Славик не смог предугадать. Да и никто не смог.

«Просто. Блин. Будь подозрительней, пожалуйста, – попросил он. – И осторожней. Незнакомая девушка дважды дарит тебе ценные вещи и ничего не просит взамен. Разве так бывает?»

«Всякое бывает».

«Обычно это всякое – плохое всякое. Сама знаешь. Всем что-то нужно. И этой девице тоже что-то нужно».

«Тая, – раздраженно напечатала Нюта. – Не девица, а Тая. Ничего ей от меня не нужно».

«Даже сигареты взамен не попросила? – Славка подумал немного и дописал: – Ладно. Я просто волнуюсь. Со стороны еще страшнее все видится, чем изнутри».

Нюта прислушалась. В ванной загудели трубы. Горячая вода уже поднималась в квартиры истосковавшихся по теплу жителей. Еще минут пятнадцать – и можно будет войти в горячий пар. Согреться наконец-то. Раздражаться на Славика больше не хотелось.

«Ничего. Я знаю, что ты волнуешься. Но я не высовываюсь, правда».

Отправила и поняла, что это не так. Сегодня она высунулась. И абсолютно бесцельно, просто назло. Большая удача, что ее не заметили. И будет еще бо́льшая, если кража самокрутки так и не всплывет. Телефон вспыхнул новым сообщением. Славик продолжал извиняться, и от этого стало стыдно. Он там волнуется, кусты цветущие фоткает, а она подставляется, как последняя дура.

«Слушай. – Обычно Нюта не страдала приступами излишней честности, но от Славика у нее тайн не было, и заводить их не хотелось. – Вообще я с ней расплатилась».

«Только не говори, что натурой». – Славик прислал разбитое сердечко.

«Нет. – Нюта задержала дыхание и напечатала: – Я стырила из института экспериментальный табак. И отдала его за книжку. Не специально. Просто так совпало».

Отложила телефон, встала, не спеша полила землю в подсохшем горшке, ножницами отрезала пару увядших листиков, поправила лампу, чтобы свет падал на фиалки равномерно. Все это время телефон нервно вибрировал:

«Что?»

«Ты с ума сошла?»

«Нюта, блядь!»

«В смысле – стырила? Ты шутишь?»

«Ладно. Ты шутишь. Окей».

«Идиотская шутка. Но окей».

«Или не шутишь?»

«Нюта! Ты не шутишь?»

«Так. Стоп. Если это не шутка, то это пиздец».

«Ты понимаешь, что натворила? Она же тебя сдаст!»

«Тая эта чертова. Обязательно сдаст».

Нюта присела у телефона, набрала одним пальцем:

«Не черти».

Тут же получила ответ:

«Да пошла ты».

«Перестань истерить, – попросила Нюта. – Никого она не сдаст. И ничего страшного я не сделала. Табак был в раздаточных материалах. Это не преступление».

Славик помолчал. Потом набрал:

«Иногда мне кажется, что ты не понимаешь, в какой стране живешь».

Дневная злость, оставшаяся на дне пустого желудка после давно переваренных тарталеток и шампанского, скрутила Нюту приступом жгучей изжоги. Ей захотелось тут же ответить. Не буквами, а голосом. Лучше – стоя напротив, глядя в глаза, а не в дурацкий экран. Вот тогда она нашла бы силы и слова. Сказала бы: «Это ты ничего не понимаешь. Это ты свалил еще до того, как все по-настоящему началось. С тобой мы только играли в карточки, очереди и комендантский час. А потом я осталась одна, и все игры закончились. Это моя жизнь – бояться, прятаться и сто раз думать перед тем, как что-то сказать. Это моя жизнь – снег, гололед и серость вместо густых южных сумерек, в которых ты сидишь и пьешь пиво, пока я тут жду, когда из крана пойдет горячая вода. И нет, дорогой мой, снаружи не может быть страшнее, чем изнутри. И если я не кричу каждый день в окно от страха и безнадеги, так это лишь потому, что боюсь простудиться. Лекарства у нас заканчиваются так же быстро, как кофе, сахар и надежда на то, что все это когда-нибудь прекратится. Так что нет, я понимаю, в какой стране осталась. А вот ты уже представления не имеешь о той, из которой уехал».

С каким же наслаждением она сказала бы все это. А набирать долгий и злой монолог по буковкам сил в себе не нашла. Нюта отключила соединение с внешней сетью, задвинула телефон под полку и вышла из гардеробной. У соседей уже вовсю шумела вода. Нюта скинула колючий плед и пошлепала в сторону ванной.

Трескучий сигнал дверного звонка догнал ее на пороге.

5

Одежда дает иллюзию безопасности. Трусы и лифчик, футболка, свитер, плотные колготки, шерстяные брюки, носки. Теплая, сухая, местами колючая. Пахнет порошком, покрывается катышками. Нюта лет в десять узнала, что ни любимый комбез, ни толстое одеяло не генерируют тепло сами, а только не дают рассеиваться ее собственному. Она тогда засунула ладошку под кофту, сравнила температуру кожи там и снаружи. И подумала: ого, как тепло я умею. Потом одежда начала скрывать – излишнюю округлость и избыточную угловатость, недостаточность и чрезмерность тела. Поставила синяк на коленку – надень платье подлиннее, что ты как пацанка? Переела чипсов на ночь и отекла? Натяни широкую толстовку с капюшоном. Будешь поздно возвращаться домой? С утра подумай, во что закутаться, чтобы вечером не привлечь внимания. Прячущая одежда, одежда со смыслом, теплая одежда, одежда подчеркивающая. Да любая, позволяющая не стоять посреди коридора голой и покрытой колючими мурашками.

– Анна Степановна, открывайте! Мы из Управления по сохранению снежного покрова.

Нюта прижалась спиной к стене и сползла по ней на пол. Коленями заслонилась от двери. Снаружи топали и требовали открыть. Сердце колотилось так громко, что почти заглушало трель звонка. И даже привычная картинка перед глазами – коридор, тумбочка, пуховик на вешалке, пустая коробка из-под летних кроссовок Славика – стала зыбкой. Нюта ясно и отстраненно поняла, что сейчас потеряет сознание. Представила, как дверь выламывают и находят ее – голую, неловко раскинувшую руки и ноги. Первым заходит холодовик в тяжеленных ботинках и пинает ее в бок, чтобы проверить, не прикидывается ли гражданка Синицына. Хрен ему! Нюта зажмурилась, прогоняя спасительное небытие, открыла глаза. На звонок больше не жали, зато начали долбить в дверь.

– Анна Степановна, у нас повестка. Открывайте!

Бежать было некуда. Разве что из окна сигануть. И обороняться тоже нечем. Не ринешься же с кухонным ножичком на толпу холодовиков. Нюта судорожно перебирала варианты: прикинуться глухой дурой, спрятаться в шкафу, открыть дверь – и будь что будет, позвонить Радионову и начать рыдать сразу, как тот ответит… Под нестихающий грохот кулаков об дверь Нюта ринулась в комнату, вытряхнула рюкзак, нашла телефон. В аппарате заскрипело – связь говняная, оборудование мерзнет, работает плохо. Только бы соединилось, только бы отозвался. Под первые гудки Нюта вернулась к двери, прижалась спиной к косяку. В подъезде стихло, потом она услышала знакомую мелодию звонка. Раньше Радионов менял рингтон по концертам Вивальди четыре раза в год – от зимы к осени и по кругу. С начала зимовья смена прекратилась. Остались лишь тревожные скрипки и тянущая виолончель. Эти-то звуки – рингтона и самого Радионова – Нюта и различила. Кажется, рыдания отменялись.

– Дайте же мне пройти, – требовал он. – Что тут сразу начинается? Нюта! Нюта! Это Глеб Павлович, все хорошо. Открывай.

Нюта прижалась лбом к холодной обивке двери. Перевела дух. Сердце стало биться ровнее. Если снаружи Радионов, то повестка точно не обвинительная. С такими приходят без сопровождения работодателя.

– Сейчас! – крикнула Нюта, подбирая с пола плед. – Мне нужно одеться.

Она забежала в гардеробную, убедилась, что полка-тайник плотно задвинута, отыскала свежие трусы, носки и майку, сверху натянула кардиган, с трудом попала в штанины серых треников, пригладила волосы. Вдохнула поглубже и вернулась в коридор.

– Долго еще? – переговаривались там.

– Одевается она, вы же слышали.

– Голая, что ли? Так бы и открыла, делов-то.

И тупой хохоток. Нюта щелкнула замком, отодвинула цепочку. Выглянула наружу. Трое холодовиков в белой форме и Радионов – смотрит напряженно, но улыбается, мол, ничего страшного, все под контролем. Разумеется, под контролем. Вопрос – под чьим.

– Голая, да. Воду горячую дали только что, – объяснила Нюта, глядя только на него. – Или голой мыться теперь нельзя?

– Нюточка, ты уж извини… – начал было Радионов, но его перебил холодовик с серой нашивкой на рукаве:

– Старший лейтенант Скоровяжин. Мобилизуем вас по срочному делу. Вот повестка.

Серая бумажка мерзко подрагивала в пальцах, пока Нюта пыталась разобрать, что на ней напечатано. Казенные слова отдавали жеваным картоном и собираться в предложения не спешили: «В соответствии с приказом № 372… обязана явиться… по вопросам профессионального консультирования… при себе иметь… разрешено покидать… на срок не более трех часов». Нюта оторвала взгляд от повестки и посмотрела на Радионова. Тот пожевал губы и сухо проговорил:

– Нас просят дать консультацию по одному вопросику, Нюта. Поехали.

И первым начал спускаться по лестнице. Нюта дернулась было в квартиру – взять пуховик и шапку, выключить свет, захлопнуть дверь. Но на плечи уже заботливо опустилась куртка, свет погасили чужие руки, второй безмолвный холодовик ухватил с тумбочки ключи и аккуратно щелкнул замком, а старший лейтенант Скоровяжин махнул ладонью в сторону лестницы, мол, пройдемте.

– Не волнуйтесь, в машине тепло, – сказал он, когда Нюта натянула на голову капюшон толстовки.

От его заботы в животе заледенело. Нюта послушно спустилась на первый этаж, вышла в морозную темноту и зашагала на свет фар. В машине было тесно и душно. Пахло химозной ягодой – то ли клубникой, то ли вишней. Нюту тут же затошнило. Один из безмолвных холодовиков сел вместе с ней на заднем сиденье. Радионов впереди, рядом со вторым. Нюта оглянулась – проверить, следует ли за ними машина со старшим лейтенантом Скоровяжиным. Следует. По пустынной дороге ехали только они. Комендантский час, метель. Даже мигалку можно не включать. Но холодовик включил. Снег на обочине окрашивался сначала в красный, потом в синий, потом опять в красный. От мельтешения цветов Нюту замутило еще сильней.

– Можно я окно приоткрою? – спросила она спину Радионова.

Тот повернулся к водителю. Голова в белой балаклаве нехотя качнулась. Нюта нажала на кнопку, стекло поползло вниз.

– Дубак, – недовольно сказал тот, что сидел рядом с ней. – Закрой.

«А чего вдруг? А почему дубак? А что случилось?» – почти вырвалось у Нюты, но она сглотнула вопросы вместе с тошнотой, подняла стекло и уставилась на дорогу в просвете между Радионовым и водителем. Из Нютиного спального района машина направлялась в центр. Они немного попетляли по узким улицам и выехали на мост. По одну сторону замерзшей реки Нюта увидела небольшой храм и набережную, названную в его честь, по другую – парк и стену Кремля. Нюта отвернулась, когда в окне мелькнули знакомые купола и багровые звезды.

Дальше ехать было некуда, дороги к площади перекрыли в первый день зимовья. И там, где раньше слонялись туристы, теперь рос и всячески культивировался снежный покров. Наверное, он вот-вот сравняется с крепостными стенами. И вероятно, когда это произойдет, зимовье будет не отменить. Нюта уставилась на свои руки, напряженно сцепленные, с белыми костяшками. Последний раз на площадь она ходила с симпатичной японкой. Та смешно коверкала английский, тихонько смеялась и все время поправляла короткую челку. Как позже выяснилось, она приехала на конференцию, организованную посольством. На кассе в кафе девушка не могла объяснить, какое именно альтернативное молоко предпочитает, и Нюта пришла на помощь. А потом они гуляли по дурацким туристическим маршрутам и долго целовались у отеля. Теперь же и смешная японка, и альтернативное молоко стали одинаково невозможными. Чужими воспоминаниями из чужой жизни.

– На выход, – буркнул холодовик, когда машина остановилась у парковых ворот.

Нюта толкнула дверцу, снаружи пахнуло ледяной ночью. И нервный озноб тут же сменился другим – крупным и болезненным. Нюта постаралась вдохнуть поглубже.

– На выход! – повторил холодовик и вылез из машины через другую дверь.

Ноги почти не слушались. Ветер кидал в лицо острую снежную крошку. Нюта подтянула завязки капюшона, но уши все равно ломило, пока Скоровяжин неразборчиво бубнил в рацию.

– Возьми. – Радионов протянул ей свою вязаную шапку. – Задувает же.

– А вы как? – спросила она, но шапку взяла, скинула капюшон, охнула от холода, натянула шапку, потом подумала и капюшон тоже натянула.

– А у меня вот, – ответил Радионов, оборачивая вокруг головы шарф. – Получше?

Они стояли совсем близко друг к другу. Скоровяжин продолжал бурчать и вслушиваться в трескучие ответы, так что Нюта решилась задать вопрос, который мучил ее последние минут сорок:

– Какого хрена?

Сформулировать лучше не получилось, язык плохо слушался, но Радионов понял и проговорил почти беззвучно:

– Опять он! Видимо, прямо здесь! Прямо напротив!

– Кто? – От холода мысли в голове стали густыми, как вода с мелким льдом.

– Он! – Радионов потешно поднял брови и округлил рот.

Нюта засмеялась бы, но перехватила острый взгляд холодовика и потупилась.

– Сюда идите! – прикрикнул на них Скоровяжин, пряча рацию в карман. – Ждут уже.

– Цветочный мститель, – на ходу шепнул Радионов и поспешил за холодовиками.

Нюта поплелась следом. Энтузиазма она не разделяла. Ночная вылазка по повестке Управления по сохранению снежного покрова точно не соответствовала принципу «не высовываться». Освещение в парке было плохое. Редкие работающие в половину накала фонари давали тусклый свет, который отражался на снегу слабым мерцанием. Ярче всего на фоне общего полумрака выделялись нашивки холодовиков. И Нюта шла через темноту, ориентируясь на размашистые движения Скоровяжина. Тот больше не бубнил в рацию, а молча шагал по утоптанной тропинке куда-то наверх. «По насыпи идем, к ледяной пещере», – поняла Нюта. Она занималась озеленением маленького ресторана в парке – одного из многих когда-то расположенных здесь. В ледяную пещеру Нюта никогда не заходила. Прочитала в отзывах, мол, «большая морозильная камера, два из десяти, не советую», и решила не проверять. Сэкономила на билете.

Теперь в ледяной пещере проводили торжественные съезды Партии холода. И каждый ответственный гражданин мечтал хоть одним глазком увидеть эти промороженные стены. И мама ее мечтала. Надеялась, что однажды обязательно выстоит очередь и попадет внутрь. Расписание, однако, было мудреное: только в ранние часы, только по предварительной записи с получением одобрения на посещение.

– Мам, – не выдержала как-то Нюта очередного акта мечтаний. – Загляни в морозилку, увидишь то же самое. Я тебя, между прочим, могу в оранжерею института сводить.

– Что я в твоей оранжерее не видела? – оскорбилась мама.

«Цветов ты давно не видела. Листьев зеленых. Жизни, мам. Мы все очень давно не видели жизни», – конечно, этого Нюта не сказала вслух, промолчала, сменила тему.

А теперь шла, вспоминала и злилась. Не сильно, просто чтобы согреться.

– Твою ж… – вырвалось у Радионова, и Нюта тут же перестала мысленно костерить маму. – Ты только посмотри!..

Смотреть и правда было на что. Весь склон пещеры огораживала защитно-сигнальная лента. Красные ромбы мотались на ветру, заключая место происшествия в торжественную рамку. У дальнего края стояли люди в белом камуфляже. Яркий свет прожектора выхватывал из темноты снег, покрывающий склон. И сквозь этот снег – плотный, зашлифованный ветром, колючий даже на вид – проросло что-то немыслимое. Нюта сбилась с шага, присмотрелась, не доверяя глазам со слипшимися ресницами. Но рядом изумленно сопел Радионов. Двоим привидеться не могло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.