Анатолий Леонов
Отец Феона. Тайна псалтыри

ОТЕ́Ц ФЕО́НА

Моему́ а́нгелу, мое́й жене́, посвяща́ется э́та кни́га!

Кни́га втора́я.

«Та́йна псалты́ри»

Проло́г

Ле́та 7042 от Сотворе́ния Ми́ра , зима́ на Устю́жской земле́ вы́далась осо́бенно суро́вой и до́лгой. В апре́ле ме́сяце ещё треща́ли лю́тые моро́зы. Снег лежа́л в два арши́на и не сошел да́же по́сле Вели́кого поста́, а ре́ки стоя́ли ско́ванные льдом до са́мой Тро́ицы. Старики́ кача́ли голова́ми и проро́чили беду́. По весне́ дозо́рные на́чали сообща́ть о ко́нных тата́рских разъе́здах, ма́лыми отря́дами ры́скающих по окру́ге. Ска́зывали, что иска́ли они́ та́йные тро́пы в леса́х и бро́ды на ре́ках, а помога́ли им ме́стные зыря́не не ши́бко «моско́вских» люде́й жа́ловавшие.

Па́ру лет наза́д каза́нцы уже́ приходи́ли к У́стюгу, нежда́нные. На Дымко́ве сожгли́ тогда́ две це́ркви и бо́лее семи́десяти крестья́нских дворо́в. Поглуми́лись тата́ры весьма́ свире́по. Пресы́тившись же кро́вью и добы́чей домо́й возвраща́лись уже́ че́рез Вя́тскую зе́млю. Но на реке́ Моломе под го́родом Коте́льничем угоди́ли в заса́ду ру́сского во́йска, перекры́вшего у́стье э́той реки́. Се́ча была́ жесто́кая. Из четырёх ты́сяч тата́р не уцеле́л никто́. Всех поруба́ли разъярённые вятча́не, помина́я им и пре́жние оби́ды, и ны́нешние преступле́ния. Убежа́ть удало́сь то́лько луговы́м череми́сам, бы́вшим с тата́рами, кото́рые леса́ми ушли́ к реке́ Пи́жме, в Каза́нские преде́лы.

Два го́да о тата́рах в э́тих края́х бы́ло не слы́шно, но их жда́ли. Понима́ли, что приду́т и принима́ли ме́ры. В счи́танные ме́сяцы подня́лись над го́родом но́вые сте́ны. Мо́щные и непреступные. Брать таки́е города́ тата́ры про́сто не уме́ли, но остава́лись ещё беззащи́тные поса́ды и многочи́сленные сёла, отстоя́щие от го́рода поро́й на со́тни вёрст. На́до бы́ло реша́ть, как спаса́ть крестья́н. А вре́мени остава́лось ма́ло. Зимо́й они́ не напа́ли. Ра́нней весно́й не пришли́, зна́чит пережида́ли конца́ полово́дья на ре́ках, когда́ больша́я вода́ бу́рным пото́ком поднима́лась на не́сколько са́женей, смыва́я на своём пути́ це́лые дере́вни со все́ми жильца́ми, ска́рбом и животи́ной. Идти́ в набе́г в тако́е вре́мя могли́ то́лько глупцы́, а тата́ры мо́жет и бы́ли сумасше́дшими, но уж глупца́ми не́ были то́чно.

Они́ приду́т ле́том. Как саранча́, заполня́я собо́й всё простра́нство. Обходя́ стороно́й непристу́пные города́, не вступа́я в бой с ру́сскими воево́дами, выжига́я поса́ды и дере́вни. Гра́бя, наси́луя и убива́я.

Ещё до́лгих два деся́тка лет Моско́вское прави́тельство не могло́ усмири́ть свою́ мяте́жную, отложи́вшуюся «каза́нскую украи́ну», так сча́стливо замирённую не́когда вели́ким кня́зем Васи́лием III . Лишь по́лное присоедине́ние Каза́нского ха́нства смогло́ измени́ть обстано́вку на ю́жных и восто́чных рубежа́х ру́сского госуда́рства. Еди́ный строй вражде́бных ханств был разо́рван; за Каза́нью после́довала А́страхань, по́сле чего́ Ру́сское госуда́рство смогло́ наконе́ц сосредото́чить основны́е си́лы для борьбы́ с Кры́мским ха́нством. Но всё э́то бу́дет пото́м, а пока́…

Глава́ пе́рвая

Устю́жский наме́стник, степе́нный, ту́чный князь Михаи́л Дани́лович Щенятев сиде́л в све́тлой го́рнице за больши́м обе́денным столо́м и, ва́жно раздува́я щёки, стро́го смотре́л на свои́х домоча́дцев. По пра́вую ру́ку, ря́дом с ним, скро́мно сложи́в ладо́ни ло́дочкой сиде́ла его́ жена́ Мари́я Ива́новна, урождённая княжна́ Горба́тая-Шу́йская. Же́нщина была́ чем-то расстро́ена и́ли озабо́чена и не си́льно обраща́ла внима́ния на показну́ю суро́вость супру́га. Впро́чем, и сам он, отхлебну́в из сере́бряной ча́рки ста́вленого, сорокале́тнего мёда, разгла́дил седы́е усы́ и, кря́кнув от удово́льствия, рассла́блено отки́нулся на ла́вке, прислони́вшись к тёсаным и я́рко вы́крашенным до́скам стены́. Морщи́ны на его́ лице́ разгла́дились и от было́й суро́вости не оста́лось и сле́да.

– А́нгел за тра́пезой – пробаси́л он, осени́в себя́ разма́шистым кре́стным зна́менем.

– Предстои́т! – неро́вным хо́ром отозва́лись домоча́дцы перекрести́вшись гля́дя на бога́тый иконоста́с в кра́сном углу́ по́сле чего́ за́мерли с ло́жками в рука́х ожида́я разреше́ния главы́ семе́йства приступи́ть к засто́лью. А князь вме́сто э́того с хи́трым прищу́ром посмотре́л на дочь, сидя́щую чуть поо́даль от него́ и как бы ме́жду про́чим спроси́л:

– Ну что, Катька, за́муж-то пойдёшь? Впро́чем, чего́ тебя́ спра́шивать? – тут же махну́л он руко́й и, взяв в ру́ки резну́ю ло́жку, запусти́л её в просто́е деревя́нное блю́до с дымя́щейся я́чневой ка́шей «глазу́хой», гу́сто обло́женной парны́м черносли́вом и смо́квой.

– Го́споди, благослови́! – перекрести́лся он ещё раз и кивко́м головы́ предложи́л собра́вшимся за столо́м нача́ть тра́пезу.

Семнадцатиле́тняя де́вушка, зарде́вшись от смуще́ния, закры́лась пёстрым платко́м.

– Ой, ба́тюшка, сты́дно-то как! – запричита́ла она́, не открыва́я лица́.

Тринадцатиле́тний Пе́тька и восьмиле́тний Ва́ська, сиде́вшие от отца́ по ле́вую ру́ку, переве́сившись че́рез край стола́, ста́ли смея́ться и дразни́ть сестру́, броса́я в неё хле́бные ша́рики. Князь облиза́л ло́жку от ка́ши и, не меня́я выраже́ния лица́, сма́чно тре́снул ка́ждого из расшали́вшихся сыно́в э́той деревя́нной ло́жкой по вихра́стым лбам. Раска́тистые сло́вно бараба́нная дробь уда́ры вмиг верну́ли поря́док в тра́пезной. Озорны́е о́троки ра́зом зати́хли, прижа́вшись к стене́, и, испу́гано морга́я, тёрли ладо́нями покрасне́вшие лбы.

Не счита́я ну́жным что́-то объясня́ть сыновья́м, князь то́лько погрози́л им па́льцем и весо́мо изрёк:

– За столо́м сиди́те, и́роды. Поря́дком дом стои́т, непоря́дком – содо́м!

По́сле чего́ поверну́лся к жене́ и, сло́вно продолжа́я уже́ на́чатый ра́нее разгово́р, произнёс степе́нно, огла́живая бога́тую бо́роду:

– К Катьке на́шей, князь Ива́н Фёдорович Бе́льский сва́тается. Пи́шет, гото́в хоть за́втра под вене́ц. Что ду́маешь, мать? Отдади́м де́вку?

Мари́я Ива́новна взмахну́ла пу́хлыми рука́ми и воскли́кнула высо́ком срыва́ющимся от трево́ги го́лосом:

– Поми́луй, Михал Данилыч, корми́лец ро́дненький! Слы́шала я, его́ на ю́жные рубежи́ посыла́ют. На тата́р окая́нных. В са́мое пе́кло! А неро́вен час убью́т?

Князь нахму́рился, удивлённо посмотре́л на жену́ и пророни́л сквозь зу́бы:

– Пусто́е, мать, городи́шь! Ива́н Фёдорович, по́сле кончи́ны Вели́кого кня́зя Васи́лия опя́ть при дворе́ в расположе́ние вошёл. Ленка́ Гли́нская , хоть и ку́рва лито́вская, прости́ Го́споди, а в лю́дях разбира́ется. Князь тепе́рь на Москве́ Гла́вный воево́да, и в Сове́те Верхо́вном при малоле́тнем Ива́не чин не после́дний име́ет, так что жени́х он отме́нный. А опа́сно тепе́рь везде́. У нас чоли ти́хо? Я заче́м весь У́стюг переры́л? Сте́ны но́вые в четы́ре ряда́ мастерю́? По́сле того́ как в Каза́ни кры́мский царе́вич Сафа́-Гире́й сел, поко́я нигде́ нет. От Влади́мира до Перми́ го́рода за́ново стро́им. Оборо́ну крепи́м.

Княги́ня пожа́ла плеча́ми и, не гля́дя на му́жа, проворча́ла, упря́мо поджа́в гу́бы:

– Тебе́, оте́ц, коне́чно видне́е, но Бе́льские род не надёжный, случи́сь чего́, на́ша Катька ни за што, ни про што, под разда́чу попадёт…

Михаи́л Дани́лович озада́ченно почеса́л бо́роду и отве́тил, с осужде́нием гля́дя на жену́

– Вы Шу́йские, Бе́льских всегда́ недолю́бливали…

– Коне́чно, зато́ вы, Гедими́новичи, свои́х завсегда́ примеча́ли и на вы́ручку спеши́ли! – пари́ровала та, мо́жет быть да́же сли́шком ре́зко, что́бы каза́ться просты́м проявле́нием матери́нского беспоко́йства.

Почу́вствовав э́то, князь оби́женно засопел.

– Ну ведь неле́пость говори́шь, Ма́ша! Мы с тобо́й два́дцать лет в супру́жестве, трои́х дете́й вы́растили. Си́льно нам меша́ло?

Княги́ня бро́сила бы́стрый взгляд на испу́ганную дочь, насу́пила бро́ви и в сердца́х махну́ла руко́й:

– Ты, Михал Дани́лович себя́ с роднёй-то не пу́тай. У нас с тобо́й по любви́ всё сла́дилось. Не забы́л, как под мое́й светёлкой ноча́ми окола́чивался, а пото́м у отца́ выма́ливал? Катька, отрокови́ца ещё, жениха́ в глаза́ не ви́дела. А женишку́ пятьдеся́т годко́в сту́кнуло!

– Я всё по́мню. – произнёс князь в сердца́х хло́пнув ладо́нью по столу́ – То́лько не го́же ба́бе му́жу при де́тях пере́чить. Не вводи́ меня́ в грех, Ма́ша. Не согла́сна – молчи́. От Катьки мно́го не тре́буется. Вся́кая неве́ста для своего́ жениха́ роди́тся. Сперва́ сте́рпится, пото́м слю́бится. А князь Ива́н – хоро́ший челове́к. Зря не оби́дит…

Прислу́живавшая за обе́дом клю́чница, ма́ленькая, суха́я как вя́ленная во́бла, ба́бка лет девяно́ста о́т роду, сопровожда́я слугу́ несу́щего большу́ю, дымя́щуюся кастрю́лю с юрмой , по́сле слов кня́зя да́же кря́кнула с доса́ды.

– Ты Ми́шка, чего́ расхорохо́рился? – закрича́ла она́, подступа́я к кня́зю и тряся́ ма́ленькими кула́чками|кулачка́ми покры́тыми ста́рческими пя́тнами – Не коня́ продаёшь, а до́чку за́муж выдаёшь. Тут обду́мать всё|все тре́буется. Чай не на войне́!

Уви́дев пе́ред собо́й неожи́данного проти́вника, князь на удивле́ние споко́йно и миролюби́во пробаси́л:

– Ты, ба́ба Ду́ня, не лезь, тебя́ э́то не каса́ется. Са́ми разберёмся…

– Как э́то не каса́ется? – всплесну́ла рука́ми бо́йкая стару́шка – ты, Мишаня, чего́ говори́шь-то? Я у кня́зя Дани́лы Васи́льевича , поко́йного, ца́рствие ему́ небе́сное, почита́й полвека служи́ла. Тебя́ ча́душком голожо́пым на рука́х носи́ла, а пото́м дете́й твои́х пе́стовала, так что оксти́сь, го́лос свой я здесь по пра́ву име́ю…

Услы́шав слова́ стару́хи Пе́тька с Ва́ськой, давя́сь от сме́ха, захрю́кали в рукава́ кафта́нов, но уви́дев стро́гий взгляд отца́ и деревя́нную ло́жку в его́ по-крестья́нски кре́пкой руке́ они́ тут же смени́ли выраже́ния лиц с безу́держного весе́лья на смире́ние и по́лное приня́тие неизбе́жного.

Ба́ба Ду́ня меж тем подошла́ к Катьке и, погла́див её по голове́, доба́вила, гля́дя на кня́зя ста́рческими слезя́щимися глаза́ми – Ты не спеши́ Ми́ша. Тут де́ло ва́жное. Не ошиби́ться бы!

Князь Михаи́л уста́ло махну́л руко́й, бро́сил на стол ло́жку, встал и́з-за стола́ и подошёл к откры́тому на́стежь окну́.

– Тут ду́мать не́чего. Всё уже́ решено́. – твёрдо произнёс он, – Как сказа́л, так и бу́дет и, ты ба́ба Ду́ня, мне во́ду не мути́, а то в дере́вню отпра́влю, бу́дешь ко́шкам о моём голоза́дом де́тстве расска́зывать.

Упря́мая стару́ха попыта́лась что́-то ещё возрази́ть, но князь останови́л её же́стом, заме́тив, как в воро́та, гарцу́я на разгорячённом скакуне́, влете́л взволно́ванный сын бо́ярский Дани́ла Загрязский, отвеча́вший в го́роде за строи́тельство но́вых укрепле́ний. Вы́прыгнув из седла́, он стремгла́в пронёсся по двору́ и, стуча́ сапожи́щами по деревя́нным ступе́ням крыльца́, вбежа́л в дом.

– Чего́-то Дани́ла примча́лся сам не свой. Вида́ть, случи́лось чего́? – произнёс встрево́женный князь, идя на встре́чу го́стю.

Молодо́й челове́к влете́л в го́рницу, едва́ не вы́бив лбом ни́зкую при́толоку две́ри. Округли́в глаза́ от бо́ли, и почёсывая уши́бленный лоб, он, поспе́шно перекрести́лся на иконоста́с пробубни́в скорогово́ркой:

– Го́споди, поми́луй и прости́ мя гре́шного!

По́сле чего́, отве́сив ни́зкий покло́н кня́зю и княги́не, произнёс взволно́ванно:

– Мир до́му сему́! С пра́здничком вас, с Нико́лой Ле́тним!

– С ми́ром принима́ем! Спаси́ Христо́с, Данилка! – отве́тила княги́ня Мари́я, забо́тливо прикла́дывая к ши́шке на лбу па́рня свинцо́вую сто́пку, взя́тую со стола́, – голова́-то цела́?

– Да цела́, чего́ ей бу́дет-то? – отмахну́лся Загрязский и, поверну́вшись к засты́вшей за столо́м как соляно́й столб Катьке, поклони́лся ей учти́во и ка́к-то по-осо́бому любе́зно:

– До́брого здоро́вья, Катери́на Миха́йловна! Давне́нько не ви́делись!

– Вчера́ то́лько, – нахму́рившись, проворча́л князь Щенятев, обрати́в внима́ние, как вспы́хнули щёки и загоре́лись глаза́ до́чери при ви́де ста́тного широкопле́чего краса́вца Загрязского.

– Что? – рассе́яно переспроси́л Дани́ла, отсу́тствующим взо́ром погляде́в на кня́зя.

– Я говорю́, вчера́ то́лько расста́лись, – повтори́л Щенятев, возвраща́я своего́ помо́щника в настоя́щее, – ты лу́чше скажи́, при́став, заче́м с две́рью бода́лся? Чего́ у тебя́ случи́лось?

Встрепену́вшись, Загрязский вдруг вспо́мнил цель своего́ прихо́да и, освободи́в го́лову от пусты́х мечта́ний, взволно́ванно доложи́л:

– Беда́, Михал Данилыч! Арте́ль мастеро́в, кото́рая на Гледенской горе́ в монастыре́ рабо́тала, наткну́лась на что́-то. Копну́ли поглу́бже, обва́л случи́лся. Пя́теро провали́лось в я́му сажени на три. Двои́х на́смерть завали́ло. Остальны́е вро́де жи́вы.

– Что зна́чит – вро́де, – возмути́лся Щенятев, поспе́шно набра́сывая себе́ на пле́чи мали́новую одноря́дку, подби́тую ку́ньим ме́хом, – а то́чно знать кто бу́дет?

– Так спеши́л ведь, – опра́вдывался Дани́ла, сле́дуя за Щенятевым по пята́м.

– Спеши́л, – передразни́л помо́щника князь, дви́гаясь к двери́, – ла́дно на ме́сте разберёмся, пое́хали…

– Ба́тюшка, – закрича́л тринадцатиле́тний Пе́тька, броса́ясь и́з-за стола́ наперере́з отцу́, – возьми́ меня́ с собо́й!

– Заче́м? – спроси́л оте́ц, удивлённо гля́дя на Пе́тьку.

– Я уже́ взро́слый!

Князь Михаи́л поду́мал и согла́сно кивну́л голово́й.

– Ла́дно, пое́хали. В конце́ концо́в, я в твоём во́зрасте с отцо́м у литви́н Вя́зьму брал и на шве́да под Вы́борг ходи́л.

– А я? А меня́? – заны́л мла́дший Ва́ська, порыва́ясь вы́браться и́з-за стола́.

– А тебе́ ра́но! – отве́тила мать уса́живая его́ обра́тно.

Пе́тька, поспе́шно на ходу́ надева́я о́хабень, не удержа́лся и, поверну́вшись к мла́дшему бра́ту, показа́л ему́ язы́к. От оби́ды Васька́ завы́л пу́ще пре́жнего разма́зывая бры́знувшие из глаз слёзы по упи́танному по-де́тски румя́ному лицу́, но ста́рший брат уже́ скры́лся за две́рью, сбега́я вниз по ле́стнице, перепры́гивая че́рез три ступе́ньки. Внизу́ их жда́ли осёдланные ло́шади и кома́нда городски́х казако́в.

Глава́ втора́я.

Лет за сто допре́жь того́ стоя́л в полуто́ра верста́х от У́стюга на невысо́кой, пло́ской как блин горе́, у слия́ния реки́ Юг с ре́чкой Шарденьгой го́род Гледен, осно́ванный здесь в незапа́мятные времена́ Вели́ким кня́зем влади́мирским Все́володом Большо́е Гнездо́ . Исто́рия го́рода оказа́лась коро́ткой и печа́льной. Река́ Су́хона, до́лгое вре́мя подмыва́вшая и затопля́вшая пра́вый бе́рег, на кото́ром располага́лся Гледен, от весны́ к весне́ приноси́ла его́ жи́телям нема́ло бе́дствий. Бесконе́чные набе́ги чу́ди, новгоро́дцев и вятча́н де́лали жизнь горожа́н невыноси́мой. Наконе́ц до́лгая междоусо́бная война́ ме́жду моско́вскими и звенигоро́дскими князья́ми оконча́тельно разори́ла дре́вний го́род, и он прекрати́л своё существова́ние. Часть жи́телей перебрала́сь на Чёрный Прилу́к, в бо́лее уда́чливый и счастли́вый У́стюг. Друга́я часть чуть поо́даль бро́шенного го́рода постро́ила се́ло Морозовицу. На само́й же горе́ оста́лся стоя́ть то́лько Тро́ице-Гледенский мужско́й монасты́рь с полусо́тней насе́льников, посвяти́вших себя́ Бо́жьему служе́нию.

С опа́ской перебра́вшись на друго́й бе́рег Су́хоны у Коромысловской За́пани по ры́хлому с водяны́ми пропле́шинами льду, небольшо́й ко́нный отря́д кня́зя Михаи́ла вдоль лугово́й по́ймы бы́стро добра́лся до монастыря́. Подня́вшись на го́рку, они́ уви́дели большо́й проём в стене́ у Святы́х врат, о́коло кото́рого суети́лись лю́ди. К тому́ вре́мени арте́льщики и мона́хи уже́ разобра́ли часть зава́лов, образова́вшихся по́сле обру́шения сторожево́й ба́шни и ча́сти огра́ды монастыря́, извлекли́ из я́мы тела́ поги́бших и отнесли́ в лазаре́т пострада́вших. Игу́мен монастыря́, оте́ц Ника́ндр стоя́л, опира́ясь на по́сох, и печа́льно смотре́л на огро́мную дыру́ в земле́, зава́ленную би́тым кирпичо́м и штукату́ркой, под кото́рыми скоре́е уга́дывались не́жели ви́делись могу́чие ка́менные сво́ды зага́дочного подземе́лья.

Получи́в благословле́ние, поцелова́в ру́ку и намётку клобука́, свиса́вшую с пра́вого плеча́ игу́мена, князь Щенятев с опа́ской прибли́зился к прова́лу, всё ещё осыпа́ющемуся вниз больши́ми куска́ми и́звести и штукату́рки. Посмотре́л в я́му и спроси́л, не повора́чивая головы́:

– Как ду́маешь, отче, что э́то?

– Не ду́маю, княже, а зна́ю – отве́тил тот глухи́м скрипу́чим го́лосом, отвора́чиваясь и уходя́ прочь от зава́ла.

– Опа́сно тут – поясни́л он Щенятеву, – на́до бы люде́й в охране́ние поста́вить. Неро́вен час – да́льше осы́плется.

– Так что осы́плется, оте́ц Ника́ндр?

– Про подземе́лья Гледена слы́шал?

– А кто не слы́шал? Ду́мал ба́йки наро́д ме́лет…

– Не ба́йки, как ви́дишь. Тут вся гора́ та́йными хода́ми изры́та. То́лько хо́ды те забы́ты давно́. Сам про них знал, да ви́жу вперво́й. Выставь охра́ну, Михаи́л Дани́лович, от греха́ пода́льше. Всем споко́йней бу́дет.

Князь Щенятев согла́сно кивну́л голово́й и помани́л руко́й стоя́щего ря́дом каза́чьего деся́тника, но пре́жде, чем дать распоряже́ние, оберну́лся и ещё раз бро́сил взгляд на прова́л. Непосе́дливый Пе́тька стоя́л на деревя́нной ба́лке, вися́щей над про́пастью и беспе́чно раска́чивался на ней, с любопы́тством гля́дя вниз.

– А ну пога́нец, пошёл вон отту́да! – заора́л не на шу́тку испу́ганный князь, грозя́ сы́ну уве́систым кулако́м.

– Да чего́ тако́го, тя́тенька? Тут же безопа́сно. Ба́лка плито́й прида́влена. Пятеры́м не сдви́нуть. – отве́тил удивлённый Пе́тька, продолжа́я раска́чиваться на ста́ром гнило́м брусе.

– Я тебе́ вожжа́ми по дристалищу сейча́с объясню́, где тут безопа́сно. А ну жи́во слеза́й отту́да – рассерди́лся оте́ц.

– Изво́ль ба́тюшка, уже́ иду́… – поспеши́л успоко́ить отца́ бесстра́шный мальчи́шка, развора́чиваясь, что́бы идти́ обра́тно.

В э́тот моме́нт ба́лка, каза́лось кре́пко зажа́тая ме́жду двумя́ пли́тами, неожи́данно просе́ла и разверну́лась в сто́рону. Не удержа́вшись на бревне́, Пе́тька сорва́лся вниз и с ди́ким кри́ком полете́л в прова́л. Сле́дом одна́ из плит с гро́хотом сошла со своего́ ме́ста и соскользну́в по стене́ прова́ла на́глухо заку́порила щель, подня́в при э́том большо́е о́блако из пы́ли, штукату́рки и ме́лкого ще́бня. Пыль стеля́сь как тума́н клуба́ми распространя́лась по всем закоу́лкам монасты́рского двора́ ме́дленно оседа́я на изры́тую зе́млю и разворо́ченные сте́ны. Наступи́вшую вслед за но́вым обва́лом гнету́щую тишину́ взорва́л отча́янный вопль кня́зя Щенятева:

– Пе́тька-а-а, паску́дник… убью́!

Пе́тька откры́л глаза́ и не уви́дел ничего́. Кроме́шный мрак. От наполня́вшей во́здух пы́ли бы́ло тяжело́ дыша́ть. Стра́шно садни́л лоб и боле́ло пра́вое коле́но. Приподня́вшись на локтя́х, па́рень вы́тащил и́з-под себя́ кусо́к би́того кирпича́, бо́льно вре́завшийся в спи́ну, прока́шлялся и закрича́л, задра́в го́лову вверх.

– Эй, кто-нибу́дь, я здесь! На по́мощь! Спаси́те!

Прислу́шался. Тишина́. То́лько давя́щий звон в уша́х и негро́мкое шурша́ние со всех сторо́н, от кото́рого у па́рня всё похолоде́ло внутри́. От стра́ха хоте́лось пла́кать, бежа́ть сломя́ го́лову прочь из э́того ме́ста. Но бежа́ть бы́ло не́куда. Остава́лось наде́яться на тех, кто оста́лся наверху́.

– Ба́тюшка! Дани́ла! Вы́тащите меня́ отсю́да!

Сло́вно вняв его́ мольба́м с ве́рху послы́шались приглушённые то́лстыми сте́нами голоса́, разда́лся шум па́дающей о́сыпи и в лицо́ уда́рил я́ркий со́лнечный лу́чик.

– Сыно́к, э́то ты? – послы́шался све́рху взволно́ванный го́лос кня́зя.

– Я ба́тюшка!

– Цел?

– Цел, то́лько но́гу кре́пко уши́б. Ка́жется, кровь течёт.

– Сиди́, не дви́гайся – приказа́л оте́ц – Мы тебя́ вы́тащим. Ты гла́вное не шевели́сь, а то неро́вен час ещё чего́ обва́лится. Тут всё давно́ истле́ло в труху́, одно́ гнильё круго́м. Подожди́ немно́го мы ско́ро.

Ви́димо оте́ц отошёл. Го́лос его́ стал глу́ше. Слы́шно бы́ло как он распека́ет и подгоня́ет рабо́тников, расчища́вших зава́л. Успоко́енный, немно́го прише́дший в себя́ Пе́тька поудо́бней устро́ился на ку́че би́того кирпича́ и доста́л из ко́жаной калиты́, вися́щей на по́ясе голла́ндский шпанхан, обме́нянный по слу́чаю на ста́рый тата́рский саада́к у Афоньки, сы́на воево́ды Тере́нтия Забелы. У мушке́тного замка́ был обло́ман курко́вый винт, но э́тот недоста́ток не меша́л ему́ испра́вно рабо́тать. Ударя́я кремнём об огни́во Пе́тька вы́сек я́ркий сноп искр, разлете́вшихся как поте́шные огни́ в ночно́м не́бе на мгнове́нье освети́в мра́чные сте́ны подзе́много казема́та. Сколь не скороте́чна была́ вспы́шка све́та, но ма́льчик успе́л заме́тить, что сиде́л он на небольшо́й ку́че ка́менного кро́шева и строи́тельного му́сора, осы́павшегося то ли со стены́ – то ли с большо́й коло́нны, подпира́вшей свод подземе́лья. Ещё и ещё раз высека́я и́скры из кремнёвого замка́ он смог рассмотре́ть ка́менную ни́шу и челове́ческий скеле́т, прико́ванный к стене́ ржа́вой це́пью. Покры́тый пы́лью че́реп каза́лось внима́тельно следи́л за ма́льчиком, пуга́я его́ бездо́нной глубино́й свои́х пусты́х глазни́ц. Суеве́рный и впечатли́тельный как все де́ти, Пе́тька урони́л шпанхан на зе́млю, зажму́рил глаза́ и зачасти́л гро́мкой скорогово́ркой, су́дорожно глота́я слова́ и осеня́я себя́ кре́стным зна́менем:

Ма́тушка, бро́шенная изба́,

Нет у тебя́ хозя́ев,

Но есть у тебя́ четы́ре угла́.

На тех угла́х есть стена́ без еди́ного окна́.

Как нет окна́ на стене́,

Так что́бы не́ было и прокля́тья на мне.

Ключ, замо́к, язы́к. Ами́нь.

Ами́нь. Ами́нь.

Све́рху с лёгким шурша́нием посы́палась порохня из ме́лкой га́льки, песка́ и и́звести. Лу́чик све́та расши́рился до разме́ров церко́вного пило́на и в образова́вшуюся дыру́ в потолке́, че́рез кото́рую уже́ мо́жно бы́ло наблюда́ть голубо́е не́бо, просу́нулась патла́тая голова́ Дани́лы Загрязского.

– Пе́тька, ты чего́ надрыва́ешься, как диа́кон на амво́не ? Чего́ там у тебя́?

– Тут поко́йник в око́вах! – нело́вко переступа́я с ноги́ на но́гу отве́тил Пе́тька, ука́зывая на скеле́т в ни́ше стены́.

– Ста́рый?

– Кто?

– Поко́йник твой?

– Чего́ он мой? Ста́рый коне́чно. Костя́к оди́н. Да́же ру́хляди на оста́лось.

– Ну и чего́ тогда́ вопи́шь? Не уку́сит чай? Мертвяко́м хоть забо́р подпира́й, всё нипочём.

При́став исче́з в проёме, но че́рез мгнове́ние опя́ть появи́лся и ободря́юще произнёс:

– Потерпи́ ма́лость. Мы сейча́с плиту́ сковырнём и прохо́д очи́стим.

– Ла́дно – махну́л руко́й Пе́тька и бро́сил опа́сливый взгляд на ни́шу в стене́. Свет из откры́того проёма рассе́ял кроме́шный мрак подземе́лья. Во мгле почти́ сли́тый с окружа́ющим ме́стом че́реп уже́ не каза́лся таки́м злове́щим, каки́м каза́лся ещё совсе́м неда́вно. Скоре́е он разжига́л любопы́тство. Беспоко́йный Петькин ра́зум уже́ иска́л отве́та на вопро́с, кем мог быть э́тот несча́стный, что у́мер здесь столь ужа́сной сме́ртью, не оста́вив по́сле себя́ ничего́ кро́ме гру́ды полуистле́вших косте́й? Что соверши́л, в чём провини́лся? Каку́ю та́йну унёс с собо́й?

Присмире́вший от мы́слей о бре́нности бытия, ю́ный князь, в ожида́нии вызволе́ния из неча́янного пле́на, встал на коле́ни и рука́ми поша́рил вокру́г в по́исках упа́вшего с о́сыпи шпанхана. Он нащу́пал что́-то гла́дкое и прохла́дное, но уже́ в сле́дующий моме́нт нахо́дка с угрожа́ющим шипе́нием вы́скользнула из руки́, в то же мгнове́ние с ближа́йшей коло́нны с глухи́м сту́ком на плечо́ упа́ло пло́тное и ги́бкое как плеть те́ло. Заде́в пра́вую щёку оно́ шурша́ соскользну́ло на зе́млю. Охва́ченный безу́держным у́жасом Пе́тька подскочи́л на ме́сте и исто́шно заголоси́л, задра́в го́лову к проёму в потолке́.

– Данилаааа, вы́тащи меня́ скоре́й!

В проёме опя́ть появи́лась голова́ приста́ва.

– Ну чего́ опя́ть? – спроси́л он недово́льно, – Усо́пший куроле́сит?

– Тут зме́и! Мно́го змей! – дрожа́щим го́лосом прошепта́л мальчи́шка, не сме́я да́же пошевели́ться.

Загрязский кри́кнул что́-то свои́м рабо́тникам и че́рез мгнове́ние просу́нул в дыру́ горя́щий фа́кел.

– А ну Пе́тя, посторони́сь! – кри́кнул он па́рню и бро́сил фа́кел вниз. Сле́дом бро́сил и второ́й чуть в сто́рону от пе́рвого.

Свет впервы́е за сто лет освети́л мра́чное подземе́лье, представля́вшее собо́й большо́й зал с ни́зким сво́дчатым потолко́м, подпёртым кря́жистыми коло́ннами двух са́женей в обхва́т. Из за́ла во все сто́роны вели́ многочи́сленные коридо́ры, не́которые из кото́рых бы́ли откры́ты, други́е закры́ты то́лстыми давно́ сгни́вшими и покоси́вшимися дверя́ми. А не́которые бы́ли про́сто на́глухо зало́жены кирпичо́м и приро́дным ка́мнем. Но гла́вное, что уви́дел Пе́тька в подземе́лье, бы́ли не мра́чные сте́ны из красно́-се́рого кирпича́, не гря́зные зава́ленные му́сором полы́, не коло́нны, поро́сшие то́лстым мхом, а обита́тели э́того угрю́мого ме́ста. Змеи́. Со́тни гадю́к устила́ли собо́й пол, вы́боины стен и тре́щины сво́дов. Они́ собира́лись в огро́мные подви́жные клубки́ в ни́шах и рассе́линах, свиса́ли с гнилы́х попере́чин покоси́вшихся двере́й, по́лзали по капите́лям коло́нн. Копоши́лись у подно́жья о́сыпи на кото́рой стоя́л он едва́ живо́й от стра́ха. До́брый деся́ток ползу́чих га́дов снова́л и среди́ оста́нков челове́ка в ни́ше.

– Мать честна́я! – воскли́кнул Дани́ла – Го́споди, помоги́! Вида́ть у змей здесь зимо́вье бы́ло, а обва́л их потрево́жил. Скве́рное де́ло.

– А мне что де́лать, Дани́ла? – ныл Пе́тька, утира́я теку́щие слёзы гря́зным рукаво́м по́рванного в клочья оха́бня, – Я бою́сь!

– Стой сми́рно, дружо́чек, е́жели жизнь дорога́. Да́же не шевели́сь. Они́ сейча́с злы́е. Мы тебя́ вы́тащим, гла́вное не сходи́ с ме́ста.

Загрязский исче́з. Слы́шно бы́ло как он ора́л на мастеровы́х заставля́я их пошеве́ливаться, а те отвеча́ли нестро́йными голоса́ми. На пол сы́палась штукату́рка и кирпичи́. У проёма как живо́й скрипе́л и шевели́лся потоло́к, но пока́ не поддава́лся уси́лиям рабо́чих. Фа́келы пога́сли. Пе́тька стоя́л в темноте́ как истука́н вры́тый в зе́млю. Зу́бы его́ выбива́ли бараба́нную дробь. Су́дорожно сжа́тые кулаки́ онеме́ли. Он чита́л «Отче наш» и Си́мвол ве́ры . Ему́ каза́лось, что зме́и ползу́т по нога́м, ле́зут на пле́чи и ли́жут щёки свои́ми раздво́енными язычка́ми. Наконе́ц, когда́ каза́лось сил уже́ не оста́лось во́все, разда́лся стра́шный скре́жет и треск. Огро́мная плита́, разверну́вшись бо́ком ру́хнула вниз с высоты́ трёх са́женей, осы́пав мальчи́шку гра́дом ме́лкой щебёнки и би́того кирпича́. В подземе́лье прони́к я́ркий дневно́й свет, от кото́рого Пе́тька дово́льно до́лго находи́вшийся в темноте́ нево́льно зажму́рился. Не успе́ла уле́чься пыль от ру́хнувшей плиты́ как вниз полете́ли горя́щие фа́кела и кульки́ тле́ющей мате́рии, а сле́дом поле́зли мужики́, вооружённые па́лками, ко́сами и деревя́нными кия́нками. Они́ убива́ли зазева́вшихся змей. Впро́чем, большинство́ их успе́ло расползти́сь по укро́мным места́м сра́зу, как то́лько ру́хнула кры́ша.

Дани́ла Загрязский, давя́ гадю́к каблука́ми сапо́г, пе́рвым спусти́лся в подземе́лье и, дово́льно улыба́ясь шёл к Пе́тьке, раскры́в ему́ свои́ объя́тья. Пе́тька облегчённо вы́дохнул, утёр сопли́вый нос рукаво́м и по-де́тски всхли́пывая, уткну́лся в могу́чую грудь при́става.

– Ну, дружо́чек, и натвори́л ты дел! – произнёс Дани́ла гла́дя свое́й огро́мной ручи́щей по голове́ ма́льчика, – Ду́маю, так, что быть тебе́ сего́дня дра́ным! Иди́, оте́ц на верху́ ждёт. Повини́сь пе́ред ним.

Пе́тька вы́брался из подземе́лья и огляде́лся. Князь Щенятев стоя́л на краю́ Гледенской горы́, спино́й к сы́ну и смотре́л на исто́к Се́верной Двины́ у слия́ния рек Су́хоны и Ю́га. Смотре́л с удовлетворе́нием как снима́лись леса́ с белосне́жных стен городски́х укрепле́ний, золоты́х куполо́в монасты́рских хра́мов и поса́дских церкве́й. Князь любова́лся де́лом рук свои́х. Он смог. Он спра́вился. Го́роду У́стюгу отны́не суждено́ бы́ло стать Вели́ким. Тепе́рь он знал э́то наверняка́. Год наза́д он взя́лся за перестро́йку, а по су́ти строи́тельство но́вого го́рода, он торопи́лся мо́жет быть да́же бо́льше чем того́ тре́бовали обстоя́тельства. Его́ подгоня́ли ве́сти о надвига́ющейся войне́ с мяте́жной Каза́нью, кото́рая всё ча́ще и ча́ще беспоко́ила се́верные рубежи́ Росси́и. Сего́дня он по́нял вдруг, что к той трево́ге бы́ло подме́шено ещё одно́ чу́вство, о кото́ром он ра́ньше стара́лся не ду́мать. Когда́ сын провали́лся в подземе́лье, князь Михаи́л почу́вствовал о́струю резь в груди́, кото́рая смени́лась до́лгой но́ющей бо́лью во всём те́ле, то́чно кто-то схвати́л его́ се́рдце рука́ми и накрути́л на рёбра. Закружи́лась голова́ и вдруг ста́ло тру́дно дыша́ть. Пото́м боль отпусти́ла, но наве́рно впервы́е за всю свою́ жизнь князь поду́мал о свое́й сме́рти. Ведь жизнь она́ одна́ на всех, она́ о́бщая, а смерть всегда́ то́лько твоя́! С чем ты придёшь к после́днему вздо́ху? Не бу́дет ли сты́дно за прожи́тые го́ды? Не заму́чает ли со́весть на поро́ге ве́чности?

– Со́весть моя́ с молото́чком хо́дит: и посту́кивает и наслушивает – ухмыльну́вшись поду́мал князь, гля́дя на мо́щные сте́ны Вели́кого У́стюга, – Сла́вно что я успе́л! Ах как э́то сла́вно!

– Ба́тюшка, гре́шен я! Прости́ меня́, Христа́ ра́ди! – разда́лся за его́ спино́й ка́ющийся го́лос сы́на, – я бо́льше так не бу́ду, вот тебе́ крест!

Князь оберну́лся. Пе́тька стоя́л на коле́нях в трёх шага́х от него́ гря́зный, без ша́пки в рва́ном оха́бне че́рез проре́хи кото́рого видне́лась испа́чканная кро́вью соро́чка. Он помани́л сы́на руко́й, кре́пко обня́л его́ за пле́чи и произнёс утомлённым го́лосом:

– Бог тебя́ прости́т, а я тебя́ проща́ю! Пое́дем-ка, сын, домо́й, к ма́тушке на́шей. Уста́л я что́-то сего́дня.

Они́ уже́ пошли́ вниз с горы́, к речно́й по́йме, где их поджида́ли стрено́женные городски́ми казака́ми ко́ни, как три больши́х во́рона с гро́мким ка́рканьем пролете́ли над их голова́ми и се́ли на покоси́вшийся забо́р монасты́рского ско́тника. Князь Михаи́л посмотре́л на них до́лгим заду́мчивым взгля́дом, пото́м перевёл взгляд на го́род и произнёс сде́ржанно и невозмути́мо:

– Ничего́, тепе́рь уже́ мо́жно. Тепе́рь не стра́шно.

Глава́ тре́тья.

Во́семьдесят шесть лет спустя́.

Сквозь окно́ с раскры́тыми ста́внями с реки́ проника́л бодря́щий ветеро́к, несу́щий за́пах смолы́, све́жей ры́бы и вя́ленного се́на. Из окна́ за во́дной гла́дью сли́вшихся в еди́ный пото́к рек Су́хоны и Ю́га, на отло́жистом берегу́ Се́верной Двины́ ви́делись серова́тые, небре́жно побелённые сте́ны городски́х укрепле́ний, изря́дно полиня́вшие золоты́е купола́ собо́ров и обша́рпанные, ла́танные вме́сто до́брого тёса коро́ткой дра́нкой и соло́мой, кры́ши домо́в. Вели́кий У́стюг сто́йко пережи́вший все тя́готы после́дних десятиле́тий вы́глядел не са́мым лу́чшим о́бразом, но с гла́вной зада́чей он спра́вился отме́нно. Ни оди́н враг так и не смог взять его́ тверды́нь, возведённых здесь почти сто лет наза́д моско́вским боя́рином и кня́зем Михаи́лом Дани́ловичем Щенятевым.

Оте́ц Фео́на, сто́я у окна́, заложи́в ру́ки за спи́ну, отстранённо гляде́л, как под сте́нами У́стюга, в споко́йной Коромысловской за́пани брига́ды арте́льщиков ло́вко вяза́ли плоты́ из необрабо́танной корабе́льной сосны́. Скла́дывали тёсаные брёвна на исполи́нские, сорокасаженные ло́дки -«беля́ны» , и́здали похо́жие на плыву́щие по воде́ ска́зочные дворцы́. Горла́стые арте́льные ши́шки, скверносло́вя и богоху́льствуя че́рез сло́во, тем не ме́нее руководи́ли рабо́той столь уме́ло, что верени́цы плото́в и гру́женные доне́льзя беля́ны выходи́ли из за́пани почти́ беспреры́вно. Они́ спе́шно сплавля́лись вниз по тече́нию ми́мо У́стюга и Ко́тласа к са́мому Арха́нгельскому го́роду, что́бы непреме́нно успе́ть туда́ до ледоста́ва. В проти́вном слу́чае рискова́ли спла́вщики встать на зимо́вье затёртые льда́ми посреди́ се́верного безмо́лвия у пе́рвой попа́вшейся на пути́ Бо́гом забы́той помо́рской дереву́шки. Случа́лось тако́е под зи́му нере́дко. И тогда́ остава́лось мужика́м до ледохо́да руби́ть и́збы, стро́ить це́ркви, торгова́ть пушни́ну и во́рвань у зыря́н и самое́дов , а заодно́ ненаро́ком повыша́ть коли́чество новорождённых христиа́н в ме́стных прихо́дах, на что дереве́нские ба́тюшки смотре́ли снисходи́тельно. Севе́р, поня́тное де́ло!

За спино́й Фео́ны учени́к приходско́й шко́лы без запи́нки, разме́ренно и ну́дно, го́лосом церко́вного дьячка́, повторя́л уро́к, изу́ченный накану́не. Фео́на, размышля́я о своём, внима́л ему́ вполслу́ха. Де́лал он э́то не и́з-за небреже́ния к свои́м обя́занностям учи́теля, а совсе́м наоборо́т, из безусло́вной уве́ренности в свои́х воспи́танниках, не дава́вших ни одного́ по́вода усомни́ться в своём благомыслии и ре́вностном усе́рдии к нау́кам. Знал же он бо́льшую часть свои́х ученико́в уже́ без ма́лого два го́да. С тех са́мых пор как настоя́тель оби́тели, игу́мен Илларий дал ему́ в послуша́ние учи́тельский труд.

Игу́мен Илларий давно́ мечта́л преобразова́ть нача́льную, церко́вно-приходску́ю шко́лу, откры́тую при монастыре́ сто лет наза́д ещё отцо́м Ника́ндром, в шко́лу второ́й ступе́ни, где воспи́танники могли́ по́сле прохожде́ния первонача́льного образова́ния приступи́ть к изуче́нию «семи́ свобо́дных худо́жеств», под ко́ими подразумева́лись: грамма́тика, диале́ктика, рито́рика, му́зыка, арифме́тика и геоме́трия. Хоте́л он научи́ть не́дорослей возвы́шенному иску́сству виршеслогательства, дать зна́ния о ри́фмах, целебрах и силлоги́змах, а бу́дет на то во́ля Бо́жья, то и обучи́ть иску́сству звездознания, называ́емого в Евро́пе астроно́мией.

Церко́вное нача́льство высо́ких стремле́ний отца́ Иллария не подде́рживало, заявля́я, что об том пусть в Москве́ голова́ боли́т, а окра́ине ли́шние зна́ния то́лько во вред пойду́т. Во мно́гой му́дрости мно́го печа́ли, – говори́ли они́ слова́ми Соломо́на, – кто умножа́ет позна́ния, умножа́ет и скорбь. Доста́точно уже́ того́, что в госуда́рстве на́шем ещё со времён благослове́нного царя́ Ива́на Васи́льевича, любо́й обшмыга голошта́нный мо́жет гра́моте обучи́ться.

Но не тако́в был оте́ц Илларий, что́бы бе́гать от тру́дностей. Помо́рская кровь дава́ла о себе́ знать.

– Сты́дно, – говори́л он, го́рестно потряса́я кулака́ми пе́ред церко́вным синкли́том – сты́дно мне смотре́ть, как держа́ва на́ша год от го́да любому́дрием скуде́ет. Есть ли кто на Руси́ по мо́щи ра́зума своего́ и кре́пости ду́ха сравни́мый с митрополи́том Моско́вским Фили́пом ? Есть ли кто ра́вный преподо́бным Ио́сифу Волоцкому и Ни́лу Сорскому ? Не ви́жу! Мудрецы́ ушли́, а но́вых не́ту. И не бу́дет, пока́ мы о́троков, что сего́дня псалты́рь на па́мять постига́ют, к вы́сшим зна́ниям не приведём. Что нам меша́ет? Всё же есть. У нас любо́й монасты́рь – акаде́мия. Библиоте́ки дре́вними кни́гами и стари́нными докуме́нтами зава́лены. Кла́дезь земно́й му́дрости, от кото́рой просвещённые ромеи зави́стливую слюну́ глота́ли пыли́тся в сундука́х! В ста́рые времена́ е́здили к нам с за́пада папи́сты-лазу́тчики за зна́ниями та́йными. В рот смотре́ли, све́дения собира́ли о дре́вних стра́нах и наро́дах. Стари́нные ка́рты ворова́ли. Вида́ть собра́ли? Тепе́рь, по́сле сму́ты уже́ они́ к нам в учи́теля набива́ются. Дожи́ли. Я́йца ку́рицу учи́ть ста́ли…

Тру́дно сказа́ть, убеди́л ли оте́ц Илларий церко́вное нача́льство го́рькими слова́ми, и́ли те про́сто махну́ли на него́ руко́й, не жела́я свя́зываться с я́ростным спо́рщиком, име́вшим покрови́тельство при патриа́ршем дворе́, одна́ко разреше́ние на учи́лище он получи́л. Разуме́ется, что, как то́лько два го́да наза́д в оби́тели появи́лся оте́ц Фео́на, обра́дованный игу́мен без вся́кого испыта́ния и, не дожида́ясь разреше́ния, назна́чил ему́ послуша́нием преподава́ние три́виума , а чуть по́зже, сосла́вшись на го́ды и сла́бое здоро́вье, переда́л ему́ и своё заня́тие квадривием . Возраже́ние Фео́ны, говори́вшего, что он никогда́ не́ был «ма́стером гра́моты» и не име́л в э́том де́ле никако́й сноро́вки, настоя́телем, хорошо́ изучи́вшим про́шлое но́вого по́слушника, бы́ло оста́влено без внима́ния. Так поми́мо свое́й во́ли оте́ц Фео́на стал учи́телем монасты́рской шко́лы.

Учени́к за спино́й зако́нчил бормота́ть пройдённый уро́к. Мона́х оберну́лся и осмотре́л свою́ «дружи́ну». Больша́я шко́льная ко́мната была́ хорошо́ освещена́. Де́вять дете́й от семи́ до пятна́дцати лет: три де́вочки и шесть ма́льчиков сми́рно сиде́ли на ла́вке за гру́бо по-дереве́нски сколо́ченным столо́м и смотре́ли на учи́теля во все глаза́, заворожённо и пре́дано. Ря́дом с ни́ми, на резно́м сту́ле во главе́ стола́ восседа́л ма́ленький, сухо́й и жёлтый как осе́нний лист и́нок, помога́вший Фео́не с нау́ками. Учи́л он чте́нию, письму́ и зако́ну Бо́жьему, а бо́льшего от него́ и не тре́бовалось. Чуть поо́даль прислони́вшись к стене́ дрема́л на высо́ких ко́злах, сто́рож Некрас, превы́ше всего́ в шко́льном обуче́нии цени́вший церко́вное песнопе́ние. Все остальны́е дисципли́ны мгнове́нно погружа́ли его́ в глуху́ю тоску́ и трево́жный, угнетённый сон. Вот и сейча́с, слу́шая школяро́в, откры́в рот и запроки́нув го́лову, он и́зредка похра́пывал, слегка́ ударя́ясь заты́лком о кра́шенные до́ски сте́ны.

– Спаси́ Христо́с! – сказа́л Фео́на, перекрести́вшись, – Ви́жу усе́рдие ва́ше, де́ти мои́. А тепе́рь по обы́чаю да́бы продо́лжить заня́тия, сотвори́м моли́тву Го́споду!

Все находи́вшиеся в ко́мнате, включа́я второ́го учи́теля и ра́зом пробуди́вшегося Некраса, вскочи́ли на но́ги, поверну́лись к иконоста́су и хо́ром на ра́зные голоса́ затяну́ли:

– Го́споди Исусе Христе́ Бо́же наш, содетелю вся́кой тва́ри, вразуми́ мя и научи́ кни́жного писа́ния и сим увем хоте́ния Твоя́, я́ко да сла́влю Тя во ве́ки веко́в, ами́нь!

Три́жды сотвори́в кре́стное знаменье на потемне́вшую от вре́мени ико́ну Спа́са Пантократора , ученики́, вы́строившись в заты́лок, гусько́м пошли́ к ста́росте шко́льной дружи́ны, жи́листому и поджа́рому с рука́ми как за́ступы по́слушнику, кото́рый со слова́ми: «Го́споди благослови́» выдава́л ка́ждому кни́ги, по кото́рым предстоя́ло сего́дня учи́ться. Поблагодари́в ста́росту, де́ти шли на зара́нее определённые места́м за дли́нным учени́ческим столо́м и степе́нно расса́живались, гото́вясь к уро́ку. Ритуа́л э́тот был привы́чен и соблюда́лся неукосни́тельно изо дня в день на протяже́нии мно́гих лет и вряд ли обеща́л поменя́ться в обозри́мом бу́дущем. Шуме́ть, толка́ться и производи́ть други́е «неустро́йства» шко́льникам запреща́лось категори́чески.

Впро́чем, сего́дня наруши́телем поря́дка, неожи́данно вы́ступил тот, кто был при́зван за ним следи́ть. Шко́льный ста́роста Дими́трий со всем полага́ющимся к тому́ благочи́нием откры́в тяжеле́нный око́ванный ме́дью «Шестоднев» , сра́зу округли́л глаза́ то́чно уви́дел в кни́ге не́что крамо́льное, от кото́рого потеря́л дар ре́чи. Ме́жду страни́ц лежа́ло резно́е указа́тельное «древцо», находи́ться кото́рому здесь бы́ло реши́тельно невозмо́жно, но ви́димо э́тим преступле́ние про́тив шко́льного уста́ва не ограни́чивалось. Ста́роста расте́рянно вгля́дывался в жёлтые страни́цы стари́нного фолиа́нта и мыча́л не́что нечленоразде́льное.

– Что там у тебя́, брат Дими́трий, стрясло́сь? – с любопы́тством спроси́л Фео́на, подходя́ к ста́росте.

Вме́сто отве́та по́слушник мо́лча поверну́л к не́му разворо́т кни́ги, в кото́рой не́сколько абза́цев бы́ло обведено́ жи́рным черни́льным ова́лом, а на поля́х нетвёрдой де́тской руко́й вы́писано: «А так ли о́ное на са́мом де́ле есть?»

– О́чень интере́сно! – невозмути́мо произнёс Фео́на, прочита́в вы́деленные абза́цы кни́ги.

– Ну и кто столь просвещён в иску́сствах, что риску́ет бро́сить вы́зов авторите́ту свято́го Иоа́нна Экза́рха болга́рского ? – спроси́л он, оки́нув взо́ром прити́хших ученико́в. Де́ти молча́ли, стара́тельно пря́ча глаза́ в пол. Оте́ц Фео́на понима́юще покача́л голово́й.

– Ну я так и ду́мал. Доно́счиков нет. В тако́м слу́чае вы зна́ете, что де́лать.

Ученики́, винова́то опусти́в го́ловы, вы́шли и́з-за стола́ вста́ли на коле́ни и хо́ром загнуси́ли жа́лостливыми голоса́ми:

«В не́которых из нас есть вина́,

Кото́рая не пе́ред мно́гими дня́ми была́,

Вино́вные, слы́шав сие́, лицо́м рдятся,

Поне́же они́ на́ми, смире́нными, гордя́тся»

Не успе́ли они́ зако́нчить покая́нные ви́рши, как с коле́н подня́лся четырнадцатиле́тний Сёмка Дежнёв .

– Прости́, отче, – обрати́лся он к мона́ху с ни́зким покло́ном, – моя́ то вина́!

– Ты? – с сомне́нием в го́лосе переспроси́л оте́ц Фео́на.

– Я.

Сёмка угрю́мо насу́пился и с вы́зовом посмотре́л на учи́теля. В уголка́х глаз отца́ Фео́ны заигра́ли озорны́е и́скорки.

– Ну тогда́ объясни́ нам, чем тебя́ не устра́ивает Аристо́тель и учёные мужи́-перипате́тики?

– Меня́-то? – шмы́гая но́сом переспроси́л Сёмка. Лицо́ его́ вы́тянулось в расте́рянной и дово́льно глу́пой грима́се.

– Тебя́, – утверди́тельно кивну́л Фео́на, – ведь ты же не согла́сен?

– Я-то? – опя́ть переспроси́л па́рень, глаза́ми му́ченика гля́дя по сторона́м.

– Э́то не он. Э́то я сде́лала! – разда́лся за спино́й то́нкий, деви́чий голосо́к.

Оберну́вшись, Фео́на удовлетворённо улыбну́лся. Ю́ная воспи́танница городско́го головы́ Ю́рия Я́ковлевича Стромилова , кра́сная от стыда́ стоя́ла за его́ спино́й и не́рвно тереби́ла жемчу́жное ожере́лье. На́стя была́ кру́глой сирото́й. Два го́да наза́д её взя́ли в дом воево́ды, по́сле того́ как умерла́ от сухо́тки его́ двою́родная сестра́, бы́вшая На́сте приёмной ма́терью.

Освобождённый от необходи́мости врать, благоро́дный Сёмка с ви́димым облегче́нием плю́хнулся на коле́ни ря́дом со свои́ми това́рищами.

– Влюби́лся, жени́х! – процеди́л сквозь зу́бы стоя́щий ря́дом Пе́тька Бе́кетов, – а ещё друг, называ́ется!

Стреми́тельный и ре́зкий Сёмка отве́сил прия́телю зво́нкую замакушину.

– Сам ты жени́х! – не сдержа́вшись закрича́л он, хвата́я Пе́тьку за грудки́, – кто запи́ски писа́л? Кто но́жичком на де́реве и́мя нацара́пал? Я всё ви́дел!

– Ах, ты гад! – зарыча́л вы́данный с потроха́ми Пе́тька и дви́нул Сёмке кулако́м в нос.

Парни́ тут же сцепи́лись и покати́лись по по́лу, колотя́ друг дру́га рука́ми и нога́ми под глумли́вый смех однокла́ссников. Разня́л дра́ку закады́чных дружко́в ста́роста Дими́трий. Огро́мными ручи́щами он сгрёб их в оха́пку, приподня́л над землёй и встряхну́л так, что у драчуно́в ко́сти захрусте́ли, а на пол с одноря́док посы́пались свинцо́вые пу́говицы.

– Ай… ой… бо́льно! – дру́жно завопи́ли вмиг опа́мятовавшееся парни́, бы́стро приведённые в чу́вства дю́жим по́слушником.

– Отпусти́, брат Дими́трий, – махну́л руко́й Фео́на, – а то неро́вен час, ду́шу вы́трясешь, а им за соде́янное ещё лозанов по филе́йным частя́м получа́ть!

Ста́роста осла́бил кре́пкие объя́тья, освобожда́я драчуно́в. Оте́ц Фео́на оки́нул их ирони́чным взгля́дом и нарочи́то мя́гко произнёс:

– Ну что же, де́ти мои́, ми́лости прошу́ взойти́ на козла́ для получе́ния досто́йного ва́ших дел воздая́ния!

Сёмка и Пе́тька, исподло́бья перегляну́вшись, спусти́ли порты́ и мо́лча улегли́сь на ла́вку сверка́я го́лыми я́годицами. Шко́льный сто́рож Некрас, приободрённый со́бственной зна́чимостью в предстоя́щей по́рке, в смущённом томле́нии стоя́л пе́ред ведро́м с больши́м пучко́м ро́зог, не зна́я каку́ю из них вы́брать для́ нача́ла. Наконе́ц и́щущий взгляд его́ останови́лся на са́мом то́нком и ги́бком и́вовом пру́те. Стря́хивая ка́пли воды́ Некрас, рассека́я во́здух стегану́л пруто́м по свое́й руке́. Зашипе́л от бо́ли и весьма́ удовлетворённый результа́том, назида́тельно произнёс, гля́дя на прити́хших дете́й:

– Как говори́тся, ро́зга ум востри́т и возбужда́ет па́мять!

– Ну каса́тики, – доба́вил он, гля́дя на провини́вшихся, – Бо́гу помоля́сь, начнём, пожа́луй.

Некрас лупи́л Пе́тьку и Сёмку изобрета́тельно, со вку́сом, по́сле ка́ждого уда́ра чита́я ви́рши из шко́льного Азбуко́вника:

– Благослови́, Бо́же, о́ные леса́,

И́же ро́зги родя́т на до́лгие времена́…

Дружки́ мыча́ли от бо́ли, в кровь куса́ли су́дорожно сжа́тые кулаки́, но к че́сти свое́й по́рку вы́держали му́жественно, без слёз и стена́ний, не пророни́в ни сло́ва. Получи́в по деся́тку уда́ров по то́щим, вихля́вым седа́лищам они́, оби́женно сопя́ и не гля́дя друг на дру́га, подтяну́в порты́ напра́вились на свои́ места́. Но сиде́ть у них получа́лось тепе́рь исключи́тельно бо́ком и то́лько по́сле мучи́тельного по́иска удо́бного положе́ния.

Реши́в вопро́с с драчуна́ми, оте́ц Фео́на обрати́л наконе́ц своё внима́ние на На́стю всё ещё стоя́щую ря́дом с ним, и смущённо отводя́щую глаза́ от ме́ста распра́вы над бесшаба́шными, но незада́чливыми свои́ми «жениха́ми».

– Ну, дочь моя́, что же тебя́ смуща́ет в писа́нии досточти́мого Иоа́нна Экза́рха? – спроси́л он с интере́сом гля́дя на двенадцатиле́тнюю де́вочку.

Де́вочка бро́сила на учи́теля сме́лый взгляд и упря́мо сжав гу́бы пророни́ла:

– Расска́зывая об устро́йстве Земли́ и Мирозда́ния, кни́га сия́ говори́т, что Земно́й шар поко́ится в це́нтре сфери́ческого небе́сного сво́да.

– С чем же ты не согла́сна? С тем что Земля́ – шар? – развёл рука́ми Фео́на.

– Нет, – реши́тельно замота́ла голово́й де́вочка, – С тем что Земля́ нахо́дится в це́нтре мирозда́ния.

– Вот тебе́ раз, – воскли́кнул учи́тель слове́сности, ёрзая на сту́ле – а что же там, по-тво́ему, нахо́дится?

– Со́лнце! – поверну́вшись к не́му с наи́вной улы́бкой отве́тила де́вочка.

От тако́го отве́та гла́за ма́ленького мона́ха вы́лезли из орби́т. От возмуще́ния ему́ не хвати́ло во́здуха, и он глота́л его́ раскры́тым ртом как я́щерица на весе́нней зава́линке.

– Ты где набрала́сь э́тих бре́дней? – прохрипе́л он наконе́ц, встава́я со сту́ла. Во всех его́ движе́ниях чита́лось я́вное жела́ние скоре́йшим о́бразом распра́виться с де́рзкой девчо́нкой, осме́лившийся оспа́ривать раз и навсегда́ узако́ненные це́рковью И́стины.

– Погоди́, оте́ц Никола́й, – успоко́ил его́ Фео́на, же́стом усади́в обра́тно в кре́сло, – успе́ешь ещё ана́фему возложи́ть, – любо́е утвержде́ние предполага́ет до́воды. Мо́жет они́ у неё есть?

Оте́ц Фео́на хо́лодно посмотре́л на расте́рянную На́стю и доба́вил, обраща́ясь к ней:

– Е́сли ска́занное тобо́й э́то то́лько мне́ние, ты мо́жешь оста́вить его́ при себе́, так как оно́ никого́ не интересу́ет, но, е́сли э́то зна́ния они́ должны́ быть безусло́вно дока́заны. Начина́й, дочь моя́!

– Я не зна́ю, – отве́тила На́стя, от волне́ния покры́вшись кра́сными пя́тнами.

– Я кни́гу чита́ла. Там напи́сано, что Со́лнце нахо́дится в це́нтре Вселе́нной, а Земля́ и плане́ты враща́ются вокру́г. А ещё в кни́ге напи́сано, что есть така́я зри́тельная труба́, че́рез кото́рую мо́жно смотре́ть на звёзды и ви́деть го́ры на Луне́!

– И чья э́то кни́га? – спроси́л у неё Фео́на

– Како́го-то Галиле́я.

– Жидовин, что ли? – встрепену́лся оте́ц Никола́й подозри́тельно прищу́рившись.

– Нет. Италья́нец.

– Италья́нец! Папи́ст! – закрича́л оте́ц Никола́й я́ростно крестя́сь на ико́ны, – Е́ресь! Околёсина ерети́ческая! Ска́занное противоре́чит Би́блии. Кни́гу э́ту тре́буется сжечь, а на отрокови́цу наложи́ть стро́гую епитимью́ …

– Погоди́ че́стной оте́ц, всё бы тебе́ жечь – раздражённо одёрнул помо́щника Фео́на, но пре́жде чем он успе́л продо́лжить свою́ мысль, На́стя, насу́пив бро́ви неожи́данно вы́палила пря́мо в лицо́ отцу́ Никола́ю:

– А ещё там напи́сано, что Свяще́нное Писа́ние отно́сится то́лько к спасе́нию души́ и в нау́чных вопро́сах большо́го ве́са не име́ет.

В кла́ссе воцари́лось гробово́е молча́ние, слы́шно бы́ло как жужжа́т то́лстые осе́нние му́хи под потолко́м и че́шет за у́хом блоха́стый щено́к прижи́вшийся в подкле́ти у сто́рожа Некраса.

Оте́ц Фео́на заду́мчиво прошёлся по ко́мнате гу́лко стуча́ подко́ванными сапога́ми по тёсаным до́скам по́ла. Останови́вшись напро́тив На́сти, он положи́л ладо́ни на её ма́ленькие о́стрые пле́чи и внима́тельно посмотре́л в глаза́.

– И́щущие Зна́ния, – сказа́л он, – давно́ по́няли, что окружа́ющий мир не ограни́чивается лишь его́ ви́димой стороно́й ― он куда́ бо́лее широ́к и значи́тельно многообра́знее, чем при́нято ду́мать. Сдаётся мне, что све́тской нау́ке и богосло́вию не́зачем вступа́ть в конфли́кт друг с дру́гом и́бо позна́ние ми́ра их о́бщая цель, про́сто изуча́ют они́ ра́зные его́ сто́роны. Одни́ духо́вную, други́е материа́льную. И́стина одна́, и она́ боже́ственна во всех свои́х проявле́ниях.

Произнося́ э́ти му́дрые слова́, мона́х подвёл де́вочку к шко́льному ста́росте и зако́нчил свою́ мысль просты́м силлоги́змом, ника́к не вытека́вшим из всего́ вышеска́занного:

– То, что ты, дочь моя́, в столь ю́ном во́зрасте и́щешь отве́ты на сло́жные вопро́сы мирозда́ния – э́то хорошо́, но то, что от пытли́вого любому́дрия твоего́ по́ртятся кни́ги, э́то никуда́ не годи́тся. Поэ́тому, справедли́во бу́дет е́жели оста́ток дня ты проведёшь в заточе́нии и покая́нии.

Ста́роста Дими́трий мо́лча откры́л дверь кла́сса и взяв На́стю за́ руку увёл её в «ка́рцер», роль кото́рого за неиме́нием ничего́ лу́чшего с успе́хом исполня́л шко́льный "нужно́й чула́н". Тепе́рь по́сле торжества́ правосу́дия и наказа́ния всех провини́вшихся норма́льное тече́ние шко́льного дня должно́ бы́ло нала́дится, но ви́димо сего́дня был для э́того не подходя́щий день. Не успе́л Фео́на отойти́ от две́ри, как за ней послы́шался до бо́ли знако́мый слегка́ бле́ющий го́лос, чита́ющий моли́тву:

– Моли́твами святы́х оте́ц на́ших, Го́споди Исусе Христе́ Сы́не Бо́жий, поми́луй нас!

Оте́ц Фео́на тяжело́ вздохну́л. Оки́нул сокрушённым взгля́дом ти́хо сидя́щих ученико́в и уны́ло произнёс в отве́т:

– Ами́нь. Заходи́, брат Маври́кий.

Глава́ четвёртая.

С тех пор как неугомо́нный ста́рец Проко́пий был отпра́влен в Бо́гом забы́тую глухома́нь, на ре́ку Пи́негу, в кро́хотный Богоро́дицкий монасты́рь, оказа́вшийся по́сле сме́рти игу́мена Мака́рия без архиере́йского наме́стника, у молодо́го по́слушника оста́лся в оби́тели то́лько оди́н челове́к, име́вший на него́ осо́бое влия́ние. Нетру́дно догада́ться что челове́ком э́тим был оте́ц Фео́на. А поско́льку пытли́вый ум и приро́дное любопы́тство то и де́ло вступа́ли у Маври́кия в противоре́чие с несура́зностью и бестолко́востью нра́ва, то му́дрый сове́тчик был ему́ про́сто необходи́м, что́бы огради́ть от превра́тностей жи́зни, кото́рые он сам себе́ обеспе́чивал с превели́ким усе́рдием.

Оте́ц Фео́на был для Маври́кия не про́сто наста́вник. Он представля́лся по́слушнику существо́м наделённым сверхъесте́ственными спосо́бностями, ста́вившими его́ в оди́н ряд с легенда́рными полубога́ми и эпи́ческими геро́ями. Он буква́льно не отходи́л от своего́ куми́ра ни на шаг, сле́дуя за ним «хвосто́м» как привя́занный. Э́то ча́сто доставля́ло отцу́ Фео́не нема́ло хлопо́т, но отве́тственность за неле́пого не́доросля переве́шивала все бытовы́е неудо́бства, тем бо́лее, что монасты́рский уста́в был дово́льно строг и Маври́кий, как пра́вило, не мог досажда́ть Фео́не сверх того́, что позволя́ли ему́ предписа́ния.

Впро́чем, сего́дня, ви́димо, произошло́ не́что, что заста́вило молодо́го и́нока пойти́ на наруше́ние пра́вил. Появле́ние его́ на уро́ке ника́к не соотве́тствовало распоря́дку оби́тели, но как бы там ни́ было, получи́в разреше́ние войти́, Маври́кий суту́лясь от усе́рдия положи́л три покло́на пе́ред ико́нами и еле́йным го́лосом попроси́л у Фео́ны разреше́ния оста́ться в кла́ссе. При э́том вне́шний вид его́ выража́л восто́рг и ликова́ние челове́ка, сде́лавшего потряса́ющее откры́тие, кото́рое не в си́лах был уде́рживать в себе́. Оте́ц Фео́на позво́лил Маври́кию оста́ться, с усло́вием что тот бу́дет сиде́ть ти́хо, но вот его́ вне́шний вид оста́вил мона́ха соверше́нно равноду́шным. Э́то обстоя́тельство вы́нудило Маври́кия му́читься до са́мого обе́да, он ёрзал на ла́вке, не́рвно чеса́лся, грыз но́гти и гро́мко шмы́гал но́сом, остава́ясь для учи́теля скоре́е предме́том ме́бели, чем объе́ктом живо́го интере́са. Тру́дно сказа́ть, как до́лго он смог бы ещё вы́нести э́ту пы́тку, но наступи́л долгожда́нный переры́в на обе́д, во вре́мя кото́рого все ученики́ гусько́м за ста́ростой напра́вились в монасты́рскую тра́пезную, а Маври́кий наконе́ц получи́л возмо́жность подели́ться свои́м откры́тием. Впро́чем, слова́ его́ не несли́ в себе́ никако́й определённости, он про́сто проси́л наста́вника отпра́виться с ним в монасты́рскую библиоте́ку, и́бо там и находи́лась та́йна, кото́рую он хоте́л пове́дать. Фео́на реши́л бы́ло стро́го отчита́ть по́слушника, прише́дшего к не́му на уро́к со столь неле́пой про́сьбой, но глаза́ Маври́кия лучи́лись наде́ждой и жела́нием столь отча́янно и по-де́тски наи́вно, что мона́х не смог отказа́ть, предупреди́в, впро́чем, что де́лает э́то в после́дний раз. Маври́кий с ра́достью закива́л голово́й.

Оста́вив шко́лу на отца́ Никола́я, оте́ц Фео́на напра́вился в кни́жное храни́лище, в душе́ осужда́я себя́ за изли́шнюю мя́гкость, подви́вшую его́ подда́ться угово́рам нескла́дного и смешно́го по́слушника, увлечённого земны́ми та́йнами бо́льше, чем святы́м писа́нием. Как бы то ни́ было, но жи́зненный о́пыт подска́зывал мона́ху, что любо́е да́же са́мое случа́йное на пе́рвый взгляд собы́тие мо́жет име́ть скры́тое обоснова́ние, пренебрега́ть кото́рым бы́ло бы весьма́ неразу́мно. Сам Фео́на называ́л э́то внима́нием к мелоча́м.

И́ноки пересекли́ Собо́рную пло́щадь и подошли́ к галере́е, примыка́вшей к пала́там бра́тского ко́рпуса. Для кни́жного храни́лища там была́ отведена́ специа́льная ко́мната в соро́к арши́н дли́нной и двена́дцать ширино́й, со мно́жеством небольши́х о́кон, сквозь кото́рые в помеще́ние це́лый день проника́л со́лнечный свет.

Вдоль вы́беленных и́звестью стен с глубо́кими ка́менными ни́шами стоя́ли деревя́нные шкафы́, откры́тые по́лки кото́рых бы́ли заста́влены кни́гами в тяжёлых, дороги́х переплётах. Книг бы́ло мно́го, не ме́ньше пяти́ со́тен томо́в, что, учи́тывая большо́й пожа́р, уничто́живший оби́тель не́сколько лет наза́д, мо́жно бы́ло счита́ть по́двигом монасты́рской бра́тии, суме́вшей бы́стро восстанови́ть библиоте́чное собра́ние.

В основно́м кни́ги бы́ли богосло́вские, но име́лись здесь и труды́ «ерети́ческого» содержа́ния, све́тская литерату́ра и рабо́ты анти́чных а́второв. Храни́лись они́ в осо́бых я́щиках, сундука́х и ларя́х, отде́льно от рабо́т благочести́вых сочини́телей и посторо́нним как пра́вило не пока́зывались. Осно́ву библиоте́ки составля́ли ру́кописи, но коли́чество печа́тных книг год от го́да неукло́нно возраста́ло со вре́менем угрожа́я похорони́ть почте́нный труд перепи́счиков, ко́ему в земле́ ру́сской с превели́ким рве́нием тя́гу име́ли поголо́вную от просто́го чернеца́ до госуда́ря.

Книгохрани́лище подкупа́юще умиротворённо па́хло во́ском, ки́новарью и вишнёвым кле́ем. В скрипто́рии , наполови́ну отделённом от чита́льни масси́вной перегоро́дкой склони́вшись над разлино́ванными то́нким зату́пленным ши́льцем листа́ми, среди́ пусты́х столо́в и анало́ев корпе́л один еди́нственный перепи́счик – молодо́й мона́х Епифа́ний. По́льзуясь послабле́нием отца́-наме́стника, мно́гие перепи́счики предпочита́ли рабо́тать в одино́честве, в ти́ши свои́х ке́лий и то́лько Епифа́ний, день за днём, год за го́дом, неукосни́тельно и неизме́нно приходи́л в скрипто́рий, устана́вливал на анало́й образе́ц, а на столе́ раскла́дывал пи́сьменные принадле́жности: черни́льницу, песо́чницу, пе́рья и ки́сти, перочи́нный нож и лине́йку и труди́лся от зари́ до зари́, прерыва́ясь лишь на моли́тву и тра́пезу. Рабо́тал он и сейча́с, не обрати́в внима́ния на вновь прише́дших.

В отли́чии от Епифа́ния, кни́жный храни́тель, оте́ц Дасий отложи́л в сто́рону неда́вно пода́ренный оби́тели ре́дкий спи́сок «Мириобиблиона» патриа́рха Фо́тия и с удивле́нием посмотре́л на Маври́кия, нело́вко пря́тавшегося за широ́кой спино́й отца́ Фео́ны. В э́том взгля́де сквози́ли раздраже́ние и доса́да, кото́рые он да́же не пыта́лся скрыть. Фео́на вну́тренне усмехну́лся тако́му поведе́нию кни́жного храни́теля, и́бо по себе́ знал, что его́ учени́к несмотря́ на всю свою́ безоби́дность спосо́бен был вы́вести из себя́ да́же а́нгела, приведи́сь ему́ слу́чай тако́го обще́ния.

Обменя́вшись ве́жливыми приве́тствиями и узна́в, что прише́дшим не нужна́ его́ по́мощь, Дасий предпочёл на вре́мя уйти́ из библиоте́ки, сосла́вшись на сро́чные дела́ с монасты́рским уста́вщиком по пути́ ещё раз бро́сив на Маври́кия суро́вый взгляд, кото́рый по́слушник при́нял смущённой улы́бкой и стыдли́во поту́пленными глаза́ми.

– Ну, Маври́кий, – спроси́л оте́ц Фео́на у по́слушника, как то́лько за библиоте́карем закры́лась дверь, – так что ты хоте́л мне показа́ть?

По́слушник момента́льно встрепену́лся, сде́лал успока́ивающий жест и, суту́лясь бо́льше обы́чного, на цы́почках, ска́чущей похо́дкой прошёлся по кни́жному храни́лищу. В са́мом да́льнем углу́, в неглубо́кой ка́менной ни́ше ме́жду двумя́ о́кнами он взял одну́ из не́скольких лежа́щих там книг и, зага́дочно улыба́ясь, верну́лся наза́д. Всем свои́м ви́дом изобража́я торжество́, он мо́лча протяну́л кни́гу отцу́ Фео́не.

– Вот! – сказа́л удовлетворённо.

Мона́х сел, положи́л кни́гу на чита́льный стол и полиста́л жёлтые от вре́мени страни́цы. Э́то была́ рукопи́сная Сле́дованная псалты́рь , су́дя по осо́бенностям уста́ва , напи́санная приме́рно лет сто наза́д. Кни́га была́ бога́то и краси́во офо́рмлена, но никако́й осо́бенной це́нности из себя́ не представля́ла. Впро́чем, це́пкий взгляд Фео́ны обрати́л внима́ние на не́сколько поздне́йших, зашифро́ванных вста́вок, вкле́енных под переплёт лет че́рез шестьдеся́т по́сле написа́ния, но интере́са у него́ они́ не вы́звали никако́го. Ви́дя равноду́шие учи́теля к его́ нахо́дке, Маври́кий испыта́л разочарова́ние, но постара́лся не пода́ть ви́ду, хотя́ э́то у него́ получи́лось как всегда́ нело́вко.

– Ну как? – спроси́л он у мона́ха, лихора́дочно сверка́я глаза́ми.

– Что как? – споко́йно и равноду́шно переспроси́л Фео́на, закрыва́я псалты́рь.

Маври́кий нетерпели́во потяну́л кни́гу к себе́ и вновь откры́л разворо́т с зашифро́ванными вста́вками.

– Э́то? – произнёс он, ткнув па́льцем в страни́цу.

– А ты сам-то как ду́маешь? – улыбну́лся Фео́на, гля́дя на горя́чность воспи́танника.

– Я ду́маю, э́то та́йнопись! – возбуждённо зашепта́л по́слушник, заче́м-то огля́дываясь по сторона́м.

– Ну, пра́вильно ду́маешь, – кивну́в голово́й, поддержа́л его́ Фео́на, поднима́ясь и́з-за стола́.

Мона́х подошёл к ближа́йшей кни́жной по́лке, покопа́лся среди́ фолиа́нтов, стоя́вших вряд и, взяв оди́н из них, верну́лся обра́тно.

– Э́то, как ты ве́рно заме́тил, та́йнопись – произнёс он, отодвига́я псалты́рь в сто́рону и раскры́л принесённую кни́гу где́-то в са́мом её конце́.

– И э́то то́же – показа́л он Маври́кию откры́тую страни́цу.

– В на́шей библиоте́ке ты найдёшь два деся́тка книг, где что-нибу́дь зашифро́вано. Э́то Росси́я, сын мой. Здесь, как то́лько лю́ди научи́лись писа́ть, так сра́зу ста́ли шифрова́ть напи́санное. Ни то, что́бы в э́том был осо́бый смысл, а скоре́е из просто́го озорства́ и́ли тщесла́вного самодово́льства посвящённого неофи́та.

– Что, пря́мо всё? – недове́рчиво покоси́лся на мона́ха Маври́кий, разгля́дывая причу́дливые «закорю́ки» на после́днем листе́ раскры́той кни́ги.

– Не всё, но мно́гое, – пожа́л плеча́ми Фео́на, садя́сь обра́тно за стол, – зна́ешь, что тут напи́сано?

– Что?

– На́чато в Солове́цкой пусты́ни, тож де на Костроме́, под Москво́ю во Ипатской че́стной оби́тели, тем же первостранником в ле́то миробытия 7101.

– И всё?

– И всё.

– Заче́м же шифрова́ть тако́е?

Фео́на улыбну́лся кра́ешком губ и развёл рука́ми.

– Бою́сь, друг мой, нам э́того уже́ не узна́ть.

Расстро́енный мона́хом по́слушник стал походи́ть на скуча́ющего в сто́йле ме́рина. Глаза́ми по́лными слёз и глубо́кой тоски́ он смотре́л на Фео́ну и мо́лча проси́л чу́да.

– Маври́кий, ну чего́ ты от меня́ хо́чешь? – спроси́л Фео́на сокрушённо гля́дя на по́слушника, – Что ты себе́ наблажи́л с э́той псалты́рью?

– Да как же, оте́ц Фео́на, – при́нялся се́товать Маври́кий подсо́вывая учи́телю раскры́тую псалты́рь, – тут же всё по-друго́му, и шифр ино́й и напи́сано мно́го. А вдруг тут та́йна вели́кая сокры́та, а мы все сиди́м и ничего́ не де́лаем?

– Ну не зна́ю, как все, а у меня́ ты уро́к сорва́л, – ирони́чно заме́тил Фео́на и ещё раз бро́сил взгляд на псалты́рь.

– Та́йна, говори́шь? Ду́маю, перепи́счик про́сто записа́л свои́ силлоги́змы от переизбы́тка сужде́ний, смуща́вших его́ созна́ние. Тако́е ча́сто случа́ется.

Водя́ па́льцем по пе́рвой стро́чке зашифро́ванного те́кста, Фео́на запина́ясь едва́ прочита́л вслух:

– Ковепшфсдзо кчфсрег…

Полиста́л псалты́рь, закры́л её, посмотре́л на обре́з проведя́ по не́му па́льцем и переда́л Маври́кию, кото́рый затаи́в дыха́ние наблюда́л за де́йствиями наста́вника.

– Э́то о́чень про́сто, – сказа́л оте́ц Фео́на, отвеча́я на немо́й вопро́с по́слушника, – То, что чита́л тебе́ ра́нее, напи́сано хи́трой мона́шеской «четвероконечной» та́йнописью. А э́то ви́димо разнови́дность дре́внего «ши́фра Це́заря» . Наско́лько я понима́ю, где́-то тут до́лжен быть цифрово́й ключ. Найдёшь его́ – прочита́ешь посла́ние. Зада́чка для начина́ющего диале́ктика. Е́сли бы ты ходи́л на мои́ уро́ки по ло́гике, то понима́л бы, о чём я говорю́.

Оте́ц Фео́на усмехну́лся, ви́дя безме́рно печа́льное лицо́ Маври́кия, и оберну́вшись че́рез плечо́, обрати́лся к отцу́ Дасию, верну́вшемуся в библиоте́ку с больши́м типогра́фским типико́ном под мы́шкой:

– А скажи́, оте́ц Дасий, не могли́ бы мы взять э́ту псалты́рь с собо́й на пару́ дней? За сохра́нность руча́юсь тебе́ свои́м сло́вом!

Кни́жный храни́тель мо́лча прошёл че́рез ко́мнату, стуча́ по деревя́нному по́лу ме́дными подко́вками сапо́г. Положи́л типико́н на по́лку ря́дом со свои́м столо́м и оберну́вшись отве́тил с лёгким раздраже́нием в го́лосе:

– Ты же зна́ешь, оте́ц Фео́на, уста́в запреща́ет нам держа́ть в ке́лье посторо́нние предме́ты, в том числе́ и кни́ги.

– Как же так, оте́ц Дасий? – изуми́лся тако́му отве́ту Фео́на, – Мы же говори́м о псалты́ри, а не о све́тской кни́ге. Как же псалты́рь мо́жет быть посторо́нней в ке́лье мона́ха?

– Всё так, – отве́тил библиоте́карь, опра́вившись от нево́льного смуще́ния, вы́званного неудо́бным вопро́сом, – но по́сле того́, как у нас пропа́ло не́сколько летопи́сных сво́дов и «Диале́ктика» преподо́бного Иоа́нна Дамаски́на , пода́ренная оби́тели патриа́рхом Филаре́том , оте́ц-наме́стник стро́го указа́л кни́ги в ке́льи мона́хам дава́ть то́лько с его́ ли́чного благословле́ния. Возьми́ разреше́ние у игу́мена, и я с ра́достью отда́м тебе́ псалты́рь.

– Прости́, Маври́кий, не в э́тот раз, – развёл рука́ми Фео́на, – Я спрошу́ отца́ Иллария!

Как у́мный челове́к он сра́зу по́нял, что разгово́р око́нчен, и учти́во откла́нявшись, напра́вился к вы́ходу из библиоте́ки, же́стом маня́ за собо́й своего́ подопе́чного. Согбе́нный Маври́кий, му́чимый вдруг напа́вшими на него́ желу́дочными ко́ликами, проскользну́л в дверь впереди́ отца́ Фео́ны и засемени́л в направле́нии «ну́жного чула́на», затра́вленно озира́ясь по сторона́м и шепча́ под нос каки́е-то моли́твы.

– До́брого здоро́вья, оте́ц Дасий! – с поро́га попроща́лся Фео́на закрыва́я за собо́й тяжёлую дверь библиоте́ки.

– Спаси́ Христо́с! – заду́мчиво отве́тил библиоте́карь и, оберну́вшись, пойма́л внима́тельный и хму́рый взгляд и́нока Епифа́ния, исподло́бья бро́шенный на него́.

Глава́ пя́тая.

Ца́рский двор уже́ неде́лю пребыва́л в «Угрешском похо́де» . Ча́стые вы́езды молодо́го госуда́ря на богомо́лье в скро́мную по столи́чным ме́ркам Николо-Угрешскую оби́тель весьма́ изумля́ли лука́вых и чо́порных царедво́рцев, но поско́льку от Москвы́ до неё бы́ло не бо́лее 20 вёрст, то мно́гим вы́бор царя́ о́чень нра́вился. Для изря́дно страда́вших в да́льних госуда́ревых пало́мничествах ту́чных, преиспо́лненных степе́нной ле́ни вельмо́ж бы́ло э́то что́-то вро́де лёгкой прогу́лки за го́род.

Нача́льник Зе́мского прика́за , кре́пкий и жи́листый как драгу́нский конь, Степа́н Матве́евич Проестев торопли́во прошёл Святы́е воро́та монастыря́. Обогну́в с восто́чной стороны́ Госуда́ревы пала́ты он, стреми́тельно перепры́гивая че́рез ступе́ньки, забежа́л на крыльцо́ и скры́лся за масси́вной входно́й две́рью. Не остана́вливаясь, он подня́лся по у́зкой ка́менной ле́стнице на верх, в Успе́нскую це́рковь. Два вы́борных стрельца́ из госуда́рева стремя́нного полка́ попыта́лись бы́ло бердыша́ми перекры́ть ему́ доро́гу, но узна́в, мо́лча расступи́лись, пропуска́я внутрь. С неда́вних пор Проестев получи́л осо́бое пра́во заходи́ть к госуда́рю без докла́да в любо́е вре́мя дня и но́чи. Привиле́гия подо́бного ро́да мно́гих при дворе́ раздража́ла, но пока́ с э́тим мо́жно бы́ло то́лько мири́ться.

Молодо́й царь стоя́л пе́ред алтарём на коле́нях и приле́жно, сло́вно школя́р, отбива́л покло́ны гро́мкой скорогово́ркой произнося́ псало́м:

Бо́же в по́мощь мою́ вонми, Го́споди, по́мощи ми потщися.

Да постыдя́тся и посрамя́тся и́щущие ду́шу мою́.

Да возвратя́тся вспять и постыдя́тся мы́слящие ми зла́я…

Проестев, не дойдя до Михаи́ла пяти́ шаго́в, широко́ троекра́тно перекрести́лся и плю́хнувшись на коле́ни приложи́лся лбом к деревя́нным до́скам по́ла. Разда́лся звук сло́вно вскры́ли бочо́нок с мёдом. Царь нево́льно вздро́гнул и, не донеся́ персто́в до лба, удивлённо оберну́лся.

– А, э́то ты, Степа́н Матве́евич!

– Я, госуда́рь. Посы́льный от игу́мена Пафну́тия приходи́л. Ска́зывал, ты иска́л меня́?

Михаи́л заду́мался.

– Та́к, то у́тром бы́ло! – произнёс он озада́ченно.

– Прости́, госуда́рь, как узна́л, так сра́зу поспеши́л.

– Ла́дно. Не суть, – ми́лостиво махну́л руко́й царь.

Он нату́жно подня́лся с коле́н и, слегка́ подвола́кивая но́гу, напра́вился к скаме́йке, стоя́щей у стены́ напро́тив алтаря́. Присе́в на край, он хло́пнул ладо́нью по зелёным, кра́шенным до́скам, приглаша́я Проестева сесть ря́дом.

– Жа́луются на твои́х при́ставов купцы́ англи́йские. Говоря́т, обложи́ли их по́шлинами, а они́ со времён царя́ Ива́на Васи́льевича беспо́шлинно в госуда́рстве на́шем торгу́ют. Я сам два го́да наза́д привиле́гии им подтвержда́л. И́ли забы́л?

– Всё по́мню, госуда́рь! – удручённо развёл рука́ми Проестев, – Так ловча́т же, пройдо́хи! С моше́нниками де́ло име́ем! У них по догово́ру привиле́гии у со́тни купцо́в, а по́льзуются все, кому́ не лень. Оби́дно, пра́во сло́во!

Михаи́л молча́л, заду́мчиво ковыря́я па́льцем све́жее восково́е пятно́ на подо́ле своего́ станово́го кафта́на . Ободрённый его́ молча́нием, Проестев продо́лжил уже́ бо́лее твёрдо и уве́ренно:

– Вели́кий дед твой, царь Ива́н Васи́льевич почему́ англича́нам беспо́шлинную торго́влю дарова́л? Потому́, что други́х не́ было. Сейча́с ино́е вре́мя. Не́мцы, францу́зы, датча́не, голла́ндцы все здесь и все пла́тят, а англича́не нет. У них ви́дишь ли на то иско́нное пра́во! Тро́нешь вы́жигу – визжи́т как сви́ньи на бо́йне, а про́ку с него́ как с коня́ кумы́су! Голла́ндцы, госуда́рь, за год по шестьдеся́т судо́в к нам шлют, а англича́не и двух деся́тков не наберу́т, а по́шлину не пла́тят. Несправедли́во э́то…

Нача́льник Зе́мского прика́за не на шу́тку разошёлся. Предста́вив себе́ на́глую ры́жую ря́ху ве́чно пья́ного англи́йского фа́ктора, он да́же зашипе́л от возмуще́ния.

Михаи́л никогда́ не повыша́л го́лоса. Никто́ никогда́ не слы́шал, что́бы он крича́л и руга́лся гря́зными слова́ми, но при э́том он мог одно́й-двумя́ фра́зами, ска́занными в сво́йственной ему́ споко́йной да́же усыпля́ющей мане́ре, образу́мить са́мые горя́чие го́ловы в своём окруже́нии. Вот и сейча́с царь, положи́в ру́ку на плечо́ Проестева сказа́л ти́хо:

– Охолони́сь, Степа́н! Ты ду́маешь, я того́ не зна́ю? Мне купцы́ на́ши все у́ши прожужжа́ли. Несправедли́во? Да несправедли́во! Но всему́ своё вре́мя. Сейча́с оно́ са́мое не подходя́щее. Я с королевусом и́хним Я́ковом догово́р сою́знический подпи́сываю. Страну́ из разру́хи поднима́ть на́до. Зе́мли, поля́ками и шве́дами захва́ченные, освобожда́ть. Враги́ вокру́г. Без сою́зников в Евро́пе ника́к не обойти́сь. Англича́не по́мощь обеща́ют. На догово́р согла́сны. Ору́жие и специали́стов ра́зных шлют. И э́то хорошо́! Так что ты, Степка, ли́шний раз англича́н не зли. Ну́жны они́ мне пока́. По́нял и́ли нет?

– По́нял, госуда́рь! – хму́ро гля́дя в пол, отве́тил Проестев.

Михаи́л удовлетворённо кивну́л и попыта́лся встать с ла́вки, но Проестев удержа́л его́ вопро́сом:

– Так чего́ де́лать-то? – спроси́л он расте́рянно, – то что уже́ взя́ли, отда́ть им что ли?

– Заче́м? – удиви́лся Михаи́л, – что взя́ли, то взя́ли. Почём кста́ти?

– Да не до́рого, госуда́рь, – как от чего́-то несуще́ственного отмахну́лся Степа́н, – Мало́й по́шлиной обошли́сь. Всего́ по 8 де́нег с рубля́.

– Ну и ла́дно. Казне́ люба́я копе́йка прибы́ток, – хи́тро улыбну́лся Михаи́л, – а вот не подпи́шет Я́ков догово́р, тогда́ с англича́нами совсе́м друго́й разгово́р бу́дет. По справедли́вости!

Полага́я, что разгово́р око́нчен, царь встал с ла́вки и, прихра́мывая, тяжёлой по́ступью напра́вился к алтарю́, жела́я продо́лжить пре́рванную моли́тву. Проестев, нело́вко ка́шлянув в ладо́нь, ти́хо произнёс:

– Госуда́рь, позво́ль мне ещё заня́ть немно́го твоего́ вре́мени?

– Что́-то ва́жное? – спроси́л Михаи́л, возвраща́ясь обра́тно на ла́вку и внима́тельно гля́дя в глаза́ нача́льнику Зе́мского прика́за.

– Ду́маю, да! – отве́тил тот, достава́я и́з-за высо́кого голени́ща сапога́ бума́жный сви́ток с болта́ющимися на верёвке двумя́ сло́манными кра́сными печа́тями.

– Что там? Так говори́, – покриви́лся царь, отодвига́я протя́нутую Проестевым гра́моту.

– Наш челове́к из Ри́ма сообща́ет что в Росси́ю та́йно вы́ехал изве́стный иезуи́т Пётр Аркудий, ко́ему по́сле Сму́ты путь в страну́ зака́зан. Пе́ред пое́здкой име́л он до́лгую бесе́ду с генера́лом иезуи́тов Муцио Вителлески и аудие́нцию у и́хнего понти́фика, па́пы Па́вла V. О чём говори́ли, вы́ведать не удало́сь, одна́ко по́сле встре́чи Аркудий собра́лся в путь со всей поспе́шностью, вы́ехав под покро́вом но́чи. Осведоми́тель проследи́л его́ до Сандомира, где след иезуи́та затеря́лся. Спустя́ неде́лю че́рез Пути́вль на на́шу сто́рону прошли́ четы́ре боге́мских торго́вца с това́ром, но в Курск из них пришли́ то́лько тро́е. Лю́ди ку́рского воево́ды Семёна Жеребцо́ва кре́пко допроси́ли негоциа́нтов, и они́ кляну́тся, что не зна́ют, куда́ де́лся четвёртый. Заявля́ют, что до того́ дня, как приби́лся он к обо́зу в Коното́пе, они́ вообще́ его́ никогда́ не ви́дели. По слове́сному описа́нию, кото́рое купцы́ да́ли при́ставам, торго́вец э́тот и есть Пётр Аркудий. Где́ он сейча́с и что де́лает- никому́ неве́домо.

– Кто э́тот Аркудий? – спроси́л царь, недоумённо подня́в бро́ви, – чем он опа́сен?

– Иезуи́т, госуда́рь, всегда́ опа́сен, – хму́ро отве́тил Проестев, убира́я сви́ток обра́тно, за голени́ще своего́ сапога́.

– А у э́того, – доба́вил он, – я слы́шал, есть не́кая та́йна, свя́занная с почи́вшей дина́стией. Она́ де́лает его́ вдвойне́ опа́сным челове́ком.

– Что за та́йна? – насторожи́лся Михаи́л подозри́тельно гля́дя на нача́льника Зе́мского прика́за. Молодо́й царь, совсе́м неда́вно и́збранный и утверди́вшийся на Ру́сском престо́ле для мно́гих сооте́чественников, име́л на него́ не бо́льше прав, чем заре́занный тата́рским мурзо́й Петро́м Уру́совым Ту́шинский вор и́ли пове́шенный в Москве́ на городски́х воро́тах его́ трёхле́тний сын Ива́н, про́званный «Воронёнком».

Михаи́л отча́янно би́лся с любы́м проявле́нием крамо́лы в свой а́дрес. Воровски́е дела́ выделя́ли в отде́льное произво́дство, исполне́ния кото́рого бы́ли лишены́ о́рганы ме́стного самоуправле́ния и церко́вные вла́сти. То́лько воево́ды на места́х име́ли пра́во вести́ сле́дствие с примене́нием всех возмо́жных спо́собов дозна́ния, ча́сто включа́я пы́тку и исключа́я из него́ всё остально́е. Но и они́ не могли́ верши́ть суд, и́бо пригово́р над вора́ми выноси́ли в са́мой Москве́.

Страх о́бщества за Сло́во и Де́ло госуда́ревы отны́не ли́пким сли́знем запо́лз в ду́шу ка́ждого из них, от никуды́шного мужика́ до ва́жного воево́ды и надме́нного царедво́рца, и́бо в фо́рмуле той не́ было осо́бой ра́зницы ме́жду «непристо́йными слова́ми» о госуда́ре и злоупотребле́нии ме́стных власте́й, когда́ воево́ды на́гло присва́ивали себе́ не подоба́ющие им права́. Всё э́то тепе́рь счита́лось госуда́рственным преступле́нием, а публи́чный полити́ческий изве́т игра́л роль скры́той челоби́тной, пусть и с больши́ми неприя́тностями для тако́го «челоби́тчика».

Михаи́л не счита́л для себя́ возмо́жным игнори́ровать да́же мале́йшие поползнове́ния на зако́нность своего́ пребыва́ния на тро́не. Э́то каса́лось да́же ка́жущихся мелоче́й, таки́х как оши́бки в произноше́нии и написа́нии ца́рского ти́тула, отка́з присоедини́ться к здра́внице в честь госуда́ря и́ли не произнесе́ния моли́твы за его́ здоро́вье. Чего́ уж говори́ть о его́ боле́зненной тя́ге к многочи́сленным та́йнам, оста́вленным по́сле себя́ уше́дшими в небытие́ про́шлыми дина́стиями, в ка́ждой из кото́рых могла́ скрыва́ться реа́льная угро́за для него́ ли́чно и его́ бу́дущих пото́мков.

– Кака́я та́йна? – повтори́л он вопро́с.

Проестев то́лько развёл рука́ми.

– Госуда́рь, – сказа́л он как мо́жно мя́гче и вкра́дчивей, – та́йна – та же сеть: ни́точка порвётся – вся расползётся. Свою́ сеть Аркудий бережёт и тща́тельно пря́чет. Он вообще́ челове́к зага́дочный. Отку́да он, и как его́ настоя́щее и́мя, никто́ не зна́ет. Учи́лся в гре́ческой колле́гии в Ри́ме, там же был рукоположён в сан свяще́нника. На де́ле же он – оди́н из гла́вных организа́торов Бре́стской у́нии и я́рый враг всего́ правосла́вного и ру́сского. Пе́рвый раз появи́лся в Москве́ при царе́ Бори́се в сви́те по́льского посла́ Я́на Сапе́ги . Привёз Годуно́ву посла́ние па́пы, а взаме́н вы́просил каки́е-то бума́ги из ли́чного храни́лища царя́ Иоа́нна Васи́льевича. Каки́е и́менно бума́ги, неизве́стно. Ско́ро благоволе́ние Годуно́ва зага́дочным о́бразом смени́лось на гнев, и наш иезуи́т был вы́дворен из страны́, погова́ривают за уби́йство. Верну́лся он уже́ с пе́рвым самозва́нцем и опя́ть что́-то иска́л, уже́ не име́я никаки́х запре́тов и ограниче́ний, но, ви́димо безуспе́шно. Сле́дующий раз он появи́лся уже́ с поля́ками. Ви́дели его́ в Су́здале и под Вели́ким У́стюгом. Он опя́ть что́-то и кого́-то иска́л. Мы не зна́ем, что и кого́. Аркудий не оставля́ет живы́х свиде́телей, кото́рые могли́ проясни́ть суть его́ по́исков.

Семь лет наза́д его́ могли́ схвати́ть. Дьяк мой, Шестак Голышкин, вспо́мнил что сын бо́ярский Афана́сий Зино́вьев, ве́давший тогда́ зе́мским дворо́м, посла́л его́ в У́стюг для пои́мки и сле́дствия над злоде́ем. Но тот неожи́данно бро́сил по́иски и поки́нул не то́лько на́шу держа́ву, где ему́ грози́ла ви́селица, но и Речь Посполитую, где его́ ничего́ кро́ме по́честей не жда́ло. Объяви́лся он в Ри́ме, стал це́нзором в па́пской ку́рии и ника́к не проявля́л себя́ до неда́внего вре́мени, а тепе́рь вдруг сорва́лся с ме́ста и тайко́м прони́к на на́шу сто́рону.

Ви́дя, что Степа́н зако́нчил говори́ть царь помолча́л в разду́мьях, пото́м посмотре́л на Проестева с пытли́вым прищу́ром и ме́дленно, сло́вно подбира́я ну́жные слова́, произнёс:

– Стра́нная исто́рия. Непоня́тная. От меня́, Степка, ты что хо́чешь?

– Ничего́, госуда́рь, – отве́тил Проестев, реши́тельно махну́в голово́й, – всё что ну́жно уже́ сде́лано. Во все разря́ды, уе́зды и города́ напра́влены слове́сные описа́ния. Все воево́ды и городски́е го́ловы извещены́. Мои́ лю́ди иду́т по сле́ду и ра́но и́ли по́здно найду́т лазу́тчика. А рассказа́л я, потому́ что та́йна его́ такова́, что и нам её узна́ть непреме́нно на́до. Не бу́дет челове́к столь изощрённо и изобрета́тельно рискова́ть свое́й голово́й ра́ди несуще́ственной ерунды́. Не ста́ли бы с ним та́йно говори́ть ни ри́мский па́па, ни гла́вный иезуи́т, е́сли бы зада́ние не каса́лось их интере́сов. А е́сли э́то та́к, то та́йна стано́вится уже́ госуда́рственной и тре́бует осо́бого внима́ния и береже́ния…

– Ну зна́чит найди́ мне э́того Петра́ Аркудия, Степа́н Матве́евич и та́йну его́ узна́й, – тре́бовательно произнёс Михаи́л и доба́вил, – кста́ти, отве́ть заодно́ на вопро́с, почему́ об иезуи́те мне не доложи́ли из Посо́льского прика́за , а сообща́ют из прика́за Зе́мского?

– У ка́ждого свои́ осведоми́тели, госуда́рь, – не моргну́в гла́зом, бесстра́стно отве́тил Проестев, – про́сто так получи́лось, что мои́ лю́ди, бо́лее осведомлённые, чем лю́ди Ива́на Грамотина . Он в инозе́мцах всех бо́лее учителе́й и́щет, а я по слу́жбе свое́й одни́х прохво́стов ви́жу.

– Ла́дно, – махну́л руко́й Михаи́л, ухмыля́ясь и повора́чиваясь к алтарю́ – иди́ уже́, сы́щик, ищи́ своего́ иезуи́та. О результа́тах доложи́сь ли́чно. Я бу́ду ждать.

Проестев ни́зко поклони́лся ца́рской спине́ и, перекрести́вшись на образа́, ти́хо вы́шел прочь.

Глава́ шеста́я.

По у́зкой лесно́й тропе́, задева́я кре́пкими плеча́ми ко́лкие ла́пы мохна́тых е́лей, е́хал вса́дник лени́во подёргивая уздцы́ свое́й ло́шади. Вса́дник был заку́тан в светло-зелёную епанчу́ с глубо́ким капюшо́ном, по́лностью скрыва́вшем его́ лицо́ от посторо́нних глаз. Су́дя по ста́тной венге́рской кобы́ле чи́стых крове́й, бога́тому ру́сскому седлу́, обтя́нутому вишнёвым ба́рхатом с золото́й и сере́бряной вы́шивкой, и весьма́ дороги́м жёлтым сафья́новым сапога́м, пу́тник был не просты́м челове́ком, тем бо́лее удиви́тельно бы́ло не уви́деть у него́ ни пистоле́тов в седе́льных ольстрах , ни са́бли под епанчо́й ни палаша́ под седло́м.

На пе́рвый взгляд пу́тник был соверше́нно безору́жен. Сей удиви́тельный факт заставля́л сомнева́ться в здра́вом уме́ челове́ка, отпра́вившегося в ночно́й лес, когда́ туда́ и днём без охра́ны не рискова́ли сова́ться те, с кого́ бы́ло, что взять и кому́ бы́ло, что теря́ть. Не споко́йно бы́ло на доро́гах. Сму́та в стране́ зако́нчилась. Во вся́ком слу́чае, о том бы́ло торже́ственно зая́влено. Поляко́в «лисовчиков» поби́ли, запоро́жских черка́сов переве́шали, свои́х казачко́в доморо́щенных, кто под госуда́реву ру́ку не перешёл, под нож пусти́ли, но поря́док в держа́ве навести́ у но́вой вла́сти пока́ ни сил, ни средств не хвата́ло. От того́ и шали́ли лихи́е люди́шки по леса́м да просёлкам. Упра́вы на них у госуда́ревых люде́й подча́с про́сто не́ было.

Ле́та 7128 аугуста в 12 день на реке́ Су́хоне, ме́жду ре́чкой Юрменьгой и дере́вней Копылово, разбо́йниками бы́ло огра́блено су́дно, на кото́ром из Сиби́ри в Москву́, по дела́м госуда́рственным, плыл бо́ярский сын Фе́дька Пу́щин со това́рищи. Разбо́йники взя́ли у них де́нег 326 рубле́й, пла́тья, мехо́в да ра́зной ру́хляди на 257 рубле́й 30 копе́ек. Де́ньги зна́тные! Просто́й стреле́ц за год пять рублёв жа́лования име́л. Да, ла́дно стреле́ц, со́тник от ца́рской казны́ 12 рублёв получа́л, а стреле́цкий голова́ не бо́льше тридцати́. Хоро́ший у та́тей уло́в получи́лся! Фе́дька в У́стюг в одно́м испо́днем яви́лся, бо́роду на себе́ рвал. По́мощи проси́л. Крича́л де́ло за ним госуда́рево. Воево́да Стромилов с полусо́тней городски́х казачко́в бро́сился бы́ло в пого́ню, да вата́ги воровско́й и след просты́л. Одни́ голове́шки от просты́вшего костра́ и ни души́. Тайга́ круго́м.

С тех пор с безопа́сностью в окру́ге ничего́ не поменя́лось. Ма́ло кто отва́живался да́же днём е́здить по лесны́м тро́пам без хорошо́ вооружённого сопровожде́ния, а когда́ наступа́ли су́мерки, то́лько за городски́ми сте́нами мо́жно бы́ло чу́вствовать себя́ в относи́тельной безопа́сности. И вдруг по едва́ различи́мой но́чью лесно́й тропе́ дви́гался вса́дник, как бу́дто соверше́нно не пережива́ющий за свою́ жизнь! Подо́бное безрассу́дство, как пра́вило, не остава́лось безнака́занным. Не ста́ла исключе́нием беспе́чность и э́того пу́тника, де́рзко презре́вшего опа́сности ночно́й доро́ги.

Среди́ дере́вьев замелька́ли спо́лохи ра́зом зажжённых фа́келов. Послы́шались голоса́, а над са́мым у́хом пу́тника разда́лся лихо́й банди́тский по́свист, от кото́рого в жи́лах сты́нет кровь и душа́ христиа́нская ухо́дит в пя́тки. Тропу́ перегороди́ли две мра́чные фигу́ры в бесфо́рменных балахо́нах, ре́зко взя́вшие под уздцы́ испу́ганно пряду́щую уша́ми ло́шадь.

– Ну всё, раб Бо́жий, прие́хал… – сказа́л оди́н из них с лёгким по́льским вы́говором, – Слазь. Суму́ вытряса́й. Мы тебя́ гра́бить бу́дем!

– Dobry koń! – чу́вственно, как про жела́нную же́нщину, произнёс второ́й разбо́йник, успока́ивающе гла́дя не́рвную ло́шадь по тре́петной, ба́рхатной ше́е.

Между те́м ря́дом уже́ собра́лось два деся́тка вооружённых до зубо́в голодра́нцев, оде́тых в рва́ные по́льские кунтуши́, ру́сские о́хабни с чужо́го плеча́ и крестья́нские домотка́ные зипуны́. Вы́глядело э́то пёстрое во́инство то́чно сво́ра голо́дных соба́к, затрави́вших кро́лика в чи́стом поле́. Обще́ние с ни́ми не сули́ло пле́ннику ничего́ хоро́шего про́сто потому́, что поня́тие «всё хоро́шее» у э́тих «ми́лых» люде́й ника́к не включа́ло доброду́шие и человеколю́бие.

– Ну чего́ ждёшь? – нетерпели́во спроси́л пе́рвый разбо́йник, для убеди́тельности напра́вив на вса́дника взведённый пистоле́т, – Вот сде́лаю в тебе́ ды́рку, тогда́ по́здно бу́дет.

Вса́дник слез с ло́шади что сде́лать ему́ бы́ло непро́сто, и́бо был он весьма́ небольшо́го ро́ста и вла́стным движе́нием, как господи́н слуге́, бро́сил поводья разбо́йнику, говори́вшему по-по́льски.

– Uwaga, Żołnierz! – сказа́л он ему́ надме́нно и вла́стно, – Odpowiadasz swoją głową!

– Co? – растеря́лся от подо́бной на́глости разбо́йник, удивлённо озира́ясь на свои́х това́рищей, но таи́нственный пле́нник, неудосужив голодра́нца отве́том, поверну́лся к тому́, кото́рый заправля́л в э́той пёстрой компа́нии, и негро́мко, но тре́бовательно произнёс глухи́м, привы́кшим кома́ндовать го́лосом:

– Пусть пан отведёт меня́ к команди́ру. У меня́ к не́му де́ло.

Пе́рвый разбо́йник, попра́вив на груди́ мя́тый офице́рский горже́т, с прищу́ром посмотре́л на пле́нника.

– Я здесь гла́вный. Мне говори́, ко́ли есть, что сказа́ть?

На незнако́мца отве́т разбо́йника не произвёл впечатле́ния. Он небре́жно махну́л руко́й и сказа́л ещё бо́лее тре́бовательно, чем в пе́рвый раз:

– Ложь! Твой команди́р – ро́тмистр Голене́вский. Отведи́ меня́ к не́му. Э́то ва́жно.

От незнако́мца исходи́ла кака́я-то стра́нная си́ла и уве́ренность, кото́рая пло́хо вяза́лась с его́ положе́нием пленённого разбо́йниками челове́ка. Вёл он себя́ так, как бу́дто он сам был здесь гла́вный и люба́я попы́тка оспо́рить э́то положе́ние немину́емо влекла́ за собо́й наказа́ние сомнева́ющимся. Его́ собесе́дник заду́мчиво погла́дил свою́ давно́ не зна́вшую хоро́шей стри́жки эспаньо́лку, посмотре́л на за́мерших в ожида́нии кома́нды това́рищей по разбо́йному ремеслу́ и произнёс, ухмыльну́вшись:

– Ну хорошо́, пан что́-то слы́шал про ро́тмистра Голене́вского, кото́рым я не име́ю че́сти быть. Что же помеша́ет мне пристрели́ть па́на, и забы́ть о на́шей встре́че?

– Рассу́док и здра́вый смысл. Вы солда́т, а не банди́т, а я не добы́ча, а спасе́ние. Ну коне́чно при усло́вии, что все здесь жела́ют верну́ться домо́й?

При э́тих слова́х разбо́йник вздро́гнул и нахму́рился. Впро́чем, размышля́л он не до́лго и приня́в реше́ние доста́л и́з-за па́зухи чёрный плато́к.

– Пору́чик Лёшек Буди́ла, к Ва́шим услу́гам – предста́вился он незнако́мцу и доба́вил, су́хо цедя́ слова́ сквозь зу́бы, – Я завяжу́ Вам глаза́. Наде́юсь пан не бу́дет про́тив э́той небольшо́й предосторо́жности?

– Нет, пан не бу́дет про́тив, – с иро́нией в го́лосе отве́тил незнако́мец, ски́дывая капюшо́н и подставля́я свои́ глаза́ под повя́зку, кото́рую пору́чик кре́пко завяза́л у него́ на заты́лке.

– Я проде́лал сли́шком до́лгий путь, что́бы придава́ть значе́ние таки́м мелоча́м.

Буди́ла взял его́ за́ руку и как слепо́го поводы́рь повёл в ча́щу ле́са по тропе́, едва́ различи́мой в густо́й, блестя́щей бу́синами вече́рней росы́, траве́. Они́ уже́ почти́ скры́лись за дере́вьями, когда́ сза́ди разда́лся оби́женный го́лос второ́го разбо́йника, оста́вленного незнако́мцем следи́ть за свое́й кобы́лой.

– Co ty jeszcze chcesz? – заора́л он вслед уходя́щему пле́ннику, – рocałuj mnie w dupç!

Поверну́вшись к уходя́щим спино́й и задра́в полы́ своего́ жупа́на , он хло́пал ладо́нями по штана́м, демонстри́руя ме́сто, кото́рое, по его́ мне́нию, сле́довало бы отме́тить ла́ской.

Пору́чик, оста́вив подопе́чного, верну́лся к отря́ду, мра́чно посмотре́л на кривля́ющегося буффо́на и мо́лча приложи́лся нага́йкой к весьма́ сомни́тельным пре́лестям не на шу́тку разоше́дшегося горлопа́на. Мгнове́нно прочу́вствовав всю си́лу «аплодисме́нтов» мра́чного пору́чика, весельча́к воструби́л как сигна́льный горн и, смешно́ припада́я на ле́вую но́гу, затруси́л по кру́гу под забо́ристый смех това́рищей.

– Odwal się, Leszek… – исто́шно причита́л он, потира́я уши́бленное ме́сто.

– Zamknij się ty, bydłaku chamski! – отве́тил Буди́ла, пожа́в плеча́ми, и вме́сте с таи́нственным го́стем скры́лся в ча́ще, бо́льше не пророни́в ни сло́ва.

В кро́хотной охо́тничьей заи́мке, от ста́рости, вро́сшей в зе́млю почти́ по са́мую кры́шу, на ла́вке из берёзовых до́сок, небре́жно покры́той черке́сской бу́ркой, сиде́л одногла́зый по́льский офице́р в оде́жде ро́тмистра гуса́рской хору́гви. Впро́чем, ба́рдовый жупа́н, жёлтый плащ, ко́жаные штаны́, и поясна́я су́мка – шабельтаст, по ве́тхости свое́й ма́ло чем отлича́лись от ру́бища, в кото́рое был оде́т весь отря́д, а вот ору́жие и амуни́ция офице́ра, сло́женные тут же на ла́вке, находи́лись в безупре́чном состоя́нии. Гуса́рский шиша́к , кира́са с напле́чниками, венге́рская са́бля и жуткова́того ви́да буздыган , в своё вре́мя проломи́вший нема́ло черепо́в, бы́ли начи́щены, сма́заны медве́жьим жи́ром и пра́зднично поблёскивали при све́те большо́й ослопной свечи́ , позаи́мствованной разбо́йниками в одно́й из окре́стных церкве́й.

Пору́чик снял повя́зку с глаз незнако́мца и, подойдя к сидя́щему офице́ру, что́-то прошепта́л ему́ на у́хо. По́льзуясь па́узой незнако́мец с холо́дным прищу́ром огляде́л ро́тмистра, то́чно це́лился в него́ из мушке́та. У ро́тмистра не хвата́ло двух па́льцев на пра́вой руке́ и одного́ на ле́вой. Одно́ у́хо у него́ бы́ло разру́блено попола́м, а на второ́м отсу́тствовала мо́чка. Лицо́ его́ бы́ло изры́то о́спой и глубо́кими са́бельными отме́тинами. Отсу́тствующий ле́вый глаз заро́с безобра́зным о́бразом, представля́я собо́й наро́ст гря́зно-кирпи́чного цве́та, кото́рый ста́рый воя́ка да́же не пыта́лся скрыть под повя́зкой, справедли́во полага́я, что в компа́нии ви́сельников гала́нтные мане́ры после́днее, что сле́довало соблюда́ть. В о́бщем, воя́ка был изве́стный и о́пытный, и незнако́мец удовлетворённо улыбну́лся, ви́димо, удостове́рившись, что не ошиба́лся, предпринима́я своё опа́сное ночно́е путеше́ствие.

Внима́тельно вы́слушав пору́чика Будилу, ро́тмистр кивну́л голово́й и, посмотре́в на незнако́мца свои́м еди́нственным пронзи́тельным гла́зом, произнёс си́плым от простре́лянного лёгкого го́лосом.

– Вы ка́жется иска́ли встре́чи со мной? Я Голене́вский. С кем име́ю честь?

Незнако́мец качну́л голово́й в знак согла́сия и ти́хо по-коша́чьему прибли́зился к Голеневскому, на ходу́ снима́я с руки́ то́нкую перча́тку из бе́лой ко́жи.

– Пре́жде, чем предста́вится, я хочу́ показа́ть Вам одну́ вещи́цу, кото́рая безусло́вно облегчи́т нам дальне́йшее обще́ние, – произнёс он вкра́дчивым го́лосом и поднёс к лицу́ озада́ченного ро́тмистра ру́ку, на безымя́нном па́льце кото́рой поблёскивала золота́я печа́тка с вы́резанной на ней замыслова́той моногра́ммой.

– Узнаёте э́тот пе́рстень? – спроси́л незнако́мец, не отводя́ взгля́да от Голене́вского.

– Узнаю́, – отве́тил тот не моргну́в гла́зом, – Э́то пе́рстень Муцио Вителлески, генера́ла о́бщества Исуса.

Незнако́мец удовлетворённо улыбну́лся и бро́сил красноречи́вый взгляд на пору́чика Будилу. Ро́тмистр пожа́л плеча́ми и кивко́м головы́ указа́л помо́щнику на дверь. Пору́чик, повину́ясь прика́зу команди́ра мо́лча вы́шел, на проща́ние сме́рив незнако́мца неприя́зненным взгля́дом.

– Не бу́дем ходи́ть круга́ми – произнёс незнако́мец, как то́лько за пору́чиком закры́лась дверь, – Мы о́ба принадлежи́м о́рдену и понима́ем каки́е полномо́чия име́ет облада́тель э́того ка́мня. Я Пётр Аркудий, це́нзор генера́льной конгрега́ции и с э́той мину́ты весь ваш отря́д перехо́дит в моё подчине́ние.

– Как любе́зно, что в Ватика́не сочли́ возмо́жным извести́ть меня́ об э́том! – ехи́дно произнёс Голеневский, презри́тельно ухмыля́ясь, – Дава́йте-ка я ко́е-что объясню́ Вам, господи́н це́нзор. Ещё два го́да наза́д у меня́ была́ лу́чшая со́тня крыла́тых гуса́р и три со́тни головоре́зов из рее́стровых казако́в. Форту́на улыба́лась нам. Мы би́ли москале́й везде́, где встреча́ли. Жгли и разоря́ли Буй, Солига́лич, Судай и Чухлому́. Но пото́м что́-то разла́дилось в на́шем механи́зме и бить уже́ ста́ли нас, причём уме́ло и со вку́сом. Связь с други́ми отря́дами оказа́лась поте́ряна, путь домо́й отре́зан. Нас гоня́ли по леса́м как ди́ких звере́й. Мы теря́ли люде́й деся́тками. Пе́рвыми ста́ли ропта́ть запоро́жцы. Э́то ха́мское бы́дло вообще́ спосо́бно то́лько гра́бить и убива́ть. Они́ отли́чные палачи́, но честь, досто́инство и ве́рность до́лгу нахо́дятся вне поля́ их ску́дного созна́ния. Я пове́сил на пе́рвой оси́не па́рочку подстрека́телей, а в отве́т одна́жды но́чью они́ сня́лись с бивуа́ка и ушли́ на юг. Ду́маю, по доро́ге крестья́не ре́зали их как свине́й. Ли́чно ви́дел одного́, с кото́рого живьём спусти́ли ко́жу. Он валя́лся на сва́лке похо́жий на большо́й кусо́к окрова́вленной говя́дины, и соба́ки поеда́ли э́ту ещё живу́ю, трепе́щущую плоть. У ру́сских, говоря́ открове́нно вы́рос большо́й зуб на всех нас. Не могу́ сказа́ть, что зуб э́тот вы́рос у них без ве́ских на то причи́н. На войне́ как на войне́. Здесь убива́ют ча́ще, чем ды́шат. Полго́да наза́д я посла́л хору́нжего Я́на Заре́мбу с оста́тками его́ по́чета за фуражем в большо́е село́. Свире́пые холо́пы взя́ли их в плен. Заре́мбу живо́го запихну́ли в ме́дный чан и свари́ли в мёду, заста́вив отря́д его́ съесть. Кста́ти мёд им пона́добился для того́, что́бы мя́со ле́гче отделя́лось от косте́й. Как Вам, исто́рия? – ро́тмистр мра́чно погляде́л на иезуи́та и не дожида́ясь отве́та продо́лжил говори́ть.

– На чистоту́, брат Пётр! Мне открове́нно плева́ть, что в Ватика́не ду́мает генера́льный препозит и, каки́е реше́ния принима́ет конгрега́ция . У меня́ два деся́тка опусти́вшихся, потеря́вших наде́жду и ве́ру оборва́нцев, бы́вших не́когда солда́тами. Мне их не́чем взбодри́ть и обнадёжить. Мы обречены́. Мы умрём здесь. Како́го дья́вола нам для э́того ну́жен посла́нник Ри́мской ку́рии , я не понима́ю. Зна́ете, есть ста́рый вое́нный обы́чай: когда́ умира́ет гуса́р в разга́р отпева́ния в костёл на коне́ въезжа́ет его́ боево́й това́рищ и разбива́ет гуса́рское копьё пе́ред алтарём. В глубине́ души́ ка́ждый из нас своё копьё уже́ разби́л и, посре́дничество орде́на нам не ну́жно. Убира́йтесь по добру́-по здорову туда́, отку́да пришли́…

Голене́вский вдруг заду́мался и удивлённо воскли́кнул, хло́пнув себя́ ладо́нями по то́лстым ля́жкам, вти́снутым в изря́дно потёртые ко́жаные штаны́:

– Кста́ти, а как Вы вообще́ сюда́ пришли́? Отку́да узна́ли о нас?

Аркудий в отве́т хо́лодно усмехну́лся и пророни́л нарочи́то ме́нторским то́ном:

– Ну вот наконе́ц я и дожда́лся вопро́са, с кото́рого сле́довало начина́ть на́шу бесе́ду. Вое́нные лю́ди всегда́ оста́нутся для меня́ зага́дкой. Всё де́ло в том, любе́зный мой брат, что не все про́клятые ва́ми запоро́жцы уси́лиями ру́сских преврати́лись в по́льский би́гос . Как ми́нимум одному́ удало́сь вы́браться живы́м и добра́ться до земе́ль кня́зя Константи́на Вишневе́цкого. Черка́сский ста́роста посчита́л све́дения, принесённые казако́м ва́жными для Орде́на и, вот я здесь, что́бы попыта́ться спасти́ ва́ши бесце́нные для коро́ны жи́зни.

Ро́тмистр Голене́вский недове́рчиво покача́л голово́й.

– Наде́юсь брат, Вы не счита́ете меня́ столь наи́вным, что́бы пове́рить в исто́рию о лучеза́рном ры́царе креста́, спеша́щим за ты́сячи миль на по́мощь попа́вшим в беду́ единове́рцам, кото́рых ви́димо уже́ и до́ма не ждут?

Пётр Аркудий ве́жливо улыбну́лся кра́ешком губ и охо́тно согласи́лся с собесе́дником:

– Вы пра́вы ро́тмистр. Де́ло, кото́рое привело́ меня́ сюда́ сто́ит мно́го доро́же на́ших с Ва́ми жи́зней. Но случи́лось так, что Вы ну́жны мне, а я вам. Помоги́те вы́полнить ми́ссию, и гаранти́рую, что не поздне́е Рождества́ счастли́вая па́ни Голене́вская обни́мет му́жа на поро́ге родово́го за́мка.

– Интере́сно, каки́м о́бразом Вы э́то сде́лаете? – с сомне́нием произнёс Голене́вский, но го́лос его́ преда́тельски дро́гнул.

– То моя́ забо́та, пан ро́тмистр. Пусть она́ Вас не беспоко́ит. Ва́ше де́ло – неукосни́тельно выполня́ть мои́ поруче́ния. Ду́маю, для Вас как вое́нного челове́ка э́то не соста́вит осо́бого труда́?

– А е́сли ру́сские Вас раскро́ют? Их нельзя́ недооце́нивать. Они́ кова́рны и хитры́ и сыскно́е де́ло у них поста́влено хорошо́.

– Не раскро́ют. У меня́, как говоря́т юри́сты в Лати́нском кварта́ле, безупре́чная леге́нда. Мне не́чего опаса́ться.

Пётр Аркудий встал с ла́вки, подошёл к кро́хотному око́шку, затя́нутому бы́чьим пузырём, и, наклони́вшись посмотре́л в него́. Снару́жи цари́ла непрогля́дная ночь. Иезуи́т вы́тащил из ко́жаного кошелька́, пристёгнутого к по́ясу, стра́нную коро́бочку разме́ром с ладо́нь восьмиле́тнего ребёнка. Предме́т был похо́ж на пло́ский золото́й бараба́н, укра́шенный изя́щной гравиро́вкой по торцу́. Ве́рхняя его́ часть представля́ла собо́й пло́скую кры́шку из чернёного серебра́ с напа́янными по кру́гу золоты́ми ри́мскими ци́фрами и одно́й большо́й стре́лкой, засты́вшей где́-то о́коло XII.

– Ско́ро по́лночь, – сказа́л Аркудий, непроизво́льно потро́гав стре́лку па́льцем, – мне пора́. Вели́те пода́ть мне мою́ Беатрикс. И вот ещё, любе́зный брат, да́йте мне Ва́шего бра́вого пору́чика с па́рой надёжных пахоликов , уме́ющих держа́ть язы́к за зуба́ми. Сего́дня но́чью они́ мо́гут мне пона́добится.

Ста́рый воя́ка пону́ро посмотре́л на Аркудия и сокрушённо махну́л руко́й.

– Изво́льте, – произнёс он мра́чно, – де́лайте, что счита́ете ну́жным.

Не встава́я со скамьи́, покры́той черке́сской бу́ркой, он гро́мко кри́кнул в непло́тно прикры́тую дверь ста́рой избёнки.

– Leszek, wejdź do chaty.

Снару́жи зазвене́ли шпо́ры и послы́шались поспе́шные шаги́. Дверь со скри́пом отвори́лась.

Глава́ седьма́я.

По́сле скро́мной вече́рней тра́пезы, состоя́вшей из горо́хового кулешика, гре́чневой ка́ши и мя́гкого сы́ра с жиря́нкой вся монасты́рская бра́тия в стро́гом поря́дке, согла́сно чи́ну, с пе́нием псалмо́в, напра́вилась на Повече́рие к хра́му для того́, что́бы соверши́ть пе́ред его́ сте́нами моли́тву и разойти́сь до Полуношницы по ке́льям. Стро́гий монасты́рский уста́в не допуска́л для бра́тии никаки́х отклоне́ний от заведённого поря́дка ни зимо́й ни ле́том, ни в зной, ни в сту́жу.

Полуношница прошла́ та́кже споко́йно и бла́гостно. Вся монасты́рская бра́тия, кро́ме трёх больны́х и́ноков прису́тствовала в хра́ме от нача́ла до конца́. Возвраща́ясь к себе́ по́сле коро́ткой слу́жбы, оте́ц Фео́на заме́тил суту́лую спи́ну долговя́зого Маври́кия, засты́вшего в терпели́вом ожида́нии у двере́й его́ ке́льи. Услы́шав сза́ди шаги́ приближа́ющегося мона́ха, Маври́кий жи́во оберну́лся, и лицо́ его́ вы́тянулось в по́стной грима́се услу́жливого почте́ния, сквозь кото́рую открове́нно чита́лось невы́сказанное жела́ние.

– Ну что же ты ещё хо́чешь, друг мой? – сокрушённо спроси́л Фео́на, открыва́я дверь и пропуска́я насты́рного ученика́ в свою́ ке́лью.

– Оте́ц Фео́на, – проси́тельно загнуси́л Маври́кий, – научи́ меня́ та́йнописи, о́чень хочу́ я сокрове́нное в псалты́ри прочита́ть. А вдруг там зага́дка спря́тана? Я тепе́рь спать не смогу́.

Фео́на улыбну́лся пы́лкости ю́ноши и спроси́л с иро́нией:

– А не грех ли рясофо́ру , проходя́щему послуша́ние, тако́й интере́с к чужи́м секре́там име́ть?

В отве́т Маври́кий то́лько покрасне́л, мо́лча отвёл глаза́ в сто́рону, но жела́ния уйти́ из ке́льи Фео́ны не прояви́л.

Фео́на усмехну́лся в бо́роду и же́стом пригласи́л по́слушника сеть на ла́вку, слу́жащую ему́ посте́лью.

– Ла́дно, Маври́кий, что с тебя́ взять, упря́мца? Научу́ тому́, чего сам зна́ю. Мо́жет, действи́тельно нау́ка в прок пойдёт?

Оте́ц Фео́на взял из ни́ши за ико́нами то́лстую тетра́дь с пи́сьменным прибо́ром и сел на колчено́гий табуре́т ря́дом со столо́м, представля́вшим собо́й три стру́ганные до́ски, поло́женные ме́жду кирпи́чными вы́ступами в стене́.

– Ну, сын Бо́жий, а́збуку-то хорошо́ по́мнишь? – спроси́л он у по́слушника.

Маври́кий бро́сил озада́ченный взгляд на наста́вника, пожа́л плеча́ми и отве́тил зану́дливой скорогово́ркой как бу́дто повторя́л зау́ченный уро́к.

– По́мню, отче: Аз; Бу́ки; Ве́ди; Глаго́ль; Добро́; Есть; Живе́те; Зело́; Земля́; И́же; И; Ка́ко; Лю́ди; Мысле́те…

– Ла́дно… ла́дно, – замаха́л рука́ми Фео́на, остана́вливая ю́ношу, собра́вшегося ви́димо перечи́слить все 43 бу́квы алфави́та .

– Ви́жу – преуспе́л ты в гра́моте! Раз так, тогда́ пиши́… – протяну́л он по́слушнику тетра́дь с пи́сьменным прибо́ром.

– А чего́ писа́ть-то, отче? – спроси́л ю́ноша, охо́тно открыва́я черни́льницу и про́буя но́гтем остроту́ гуси́ного пера.

– Напиши́ для́ нача́ла все согла́сные в две стро́чки по 12 в ряд.

– А́га, – кивну́л голово́й Маври́кий и стал усе́рдно выполня́ть зада́ние, да́же не поинтересова́вшись у мона́ха, заче́м он э́то де́лает.

Прикуси́в от усе́рдия язы́к, он каллиграфи́ческим подчерком выпи́сывал на бума́ге бу́квицы алфави́та, нату́жно сопя́ и счита́я их в уме́ из опасе́ния ошиби́ться. Вози́лся он с поруче́нием дово́льно до́лго. Оте́ц Фео́на в э́то вре́мя неспе́шно листа́л страни́цы «Геогра́фии» Помпония Мелы , пода́ренной ему́ когда́-то ста́рцем Проко́пием. Наконе́ц Маври́кий зако́нчил и показа́л наста́внику результа́ты свои́х уси́лий:

Б, В, Г, Д, Ж, Ѕ, З, К, Л, М, Н, П,

Р, С, Т, Ф, Х, Ц, Ч, Ш, Щ, Ѯ, Ѱ, Ѳ

– Молоде́ц! – похвали́л его́ Фео́на бе́гло оки́нув взгля́дом рабо́ту по́слушника, – а тепе́рь напиши́ своё и́мя меня́я ве́рхние бу́квы на ни́жние и наоборо́т.

Маври́кий жи́во заскрипе́л пером, бубня́ себе́ под нос:

– Кси… сло́во… бу́ки…

Зако́нчив, он придви́нул тетра́дь Фео́не и вопроси́тельно посмотре́л на него́. На листе́ бы́ли стара́тельно вы́ведены два сло́ва МАВРИКIЙ и ѮАСБИШIЙ

– Поздравля́ю, мой друг, – улыбну́лся мона́х, – ты то́лько что написа́л свою́ пе́рвую «тараба́рскую гра́моту» .

– И всё? Так про́сто? – воскли́кнул Маври́кий и го́лос его́ задрожа́л от восто́рга и нахлы́нувшего вдруг чу́вства сотворе́ния чего́-то досе́ле ему́ неподвла́стного и неве́домого.

Фео́на сде́ржанно потрепа́л по́слушника по плечу́ и ещё раз бро́сил взгляд на зашифро́ванную им на́дпись.

– Про́сто, говори́шь? Нет брат Маври́кий, э́то не про́сто! Ты осво́ил тараба́рскую гра́моту, а есть ещё му́драя литоре́я и монокондил, та́йнопись «решётка» и та́йнопись в квадра́тах . Вообще́ «зате́йным письмо́м» на Руси́ уже́ лет четы́реста удиви́ть нельзя́. Существу́ют деся́тки, а мо́жет и со́тни спо́собов сде́лать посла́ние поня́тным лишь тем, кому́ оно́ предназна́чено, но э́то зна́чит, что есть и те, кто с э́тим душе́вно не согла́сен. В на́ше вре́мя секре́ты до́лго не живу́т. Глаза́ и у́ши, охо́чие до чужи́х тайн, найду́тся всегда́.

– А е́сли приду́мать таку́ю та́йнопись, кото́рую никто́ не разгада́ет и да́же не поймёт, что э́то тако́е? – прошепта́л наи́вный и́нок, с наде́ждой гля́дя на наста́вника.

Оте́ц Фео́на ладо́нью разгла́дил седе́ющую бо́роду и, закры́в тетра́дь, посмотре́л на Маври́кия с неожи́данным интере́сом.

– Лу́чшее ме́сто для хране́ния тайн – со́бственное неве́дение, – сказа́л он, убира́я тетра́дь обра́тно за ико́ны, – впро́чем ты догада́лся о гла́вном: как пра́вило, надёжно сокры́тое – многокра́тно лу́чше, хорошо́ зашифро́ванного. Лет сто наза́д оди́н мона́х-бенедикти́нец по и́мени Иога́нн Тритемий назва́л сей спо́соб стеганогра́фией .

Маври́кий, чья ве́ра в беспреде́льность зна́ний наста́вника была́ сродни́ религио́зному поклоне́нию, не мог удержа́ться от вопро́са.

– А что э́то, оте́ц Фео́на? – спроси́л он, ёрзая на ла́вке.

– Как тебе́ сказа́ть, что́бы ты по́нял? – заду́мался мона́х, подбира́я ну́жные слова́, – ну вот е́сли та́йнопись скрыва́ет содержи́мое посла́ния, то стеганогра́фия скрыва́ет сам факт его́ существова́ния. Понима́ешь? Его́ как бы нет.

– Ишь ты! – восхити́лся Маври́кий, – вида́ть голова́стый мужи́к был э́тот Тере́нтий?

– Тритемий – улыбну́лся Фео́на, – он приду́мал то́лько назва́ние, а самому́ спо́собу уже́ ты́сячи лет. Чита́л я у Геродо́та в его́ «Исто́рии», что хитроу́мные гре́ки писа́ли сообще́ние на бри́той голове́ раба́, а когда́ во́лосы отраста́ли то отправля́ли его́ получа́телю, кото́рый вновь его́ брил и чита́л доста́вленное сообще́ние.

– Вот ведь протобе́стии! – всплесну́л рука́ми изумлённый по́слушник, – а как ещё?

– Пи́шут пи́сьма черни́лами из лимо́нного со́ка и артишо́ков. Их пока́ у свечи́ не поде́ржишь, не ви́дно. Мно́го чего́ приду́мано! По́мню во вре́мя оса́ды Смоле́нска задержа́ли мы торго́вку лито́вскую с корзи́ной сыры́х яи́ц. Шла она́ в ла́герь Велижского ста́росты па́на Гонсевского, несла́ ему́ посла́ние от осаждённых ля́хов. О ней челове́к с той стороны́ зара́нее сообщи́л. Торго́вку э́ту мы, прости́ Го́споди, ра́зве что шку́ркой внутрь не вы́вернули и ничего́ не нашли́. А она́ тверди́т, что ничего́ не зна́ет. Кабы́ не лазу́тчик, отпусти́ли бы с ми́ром, а так подня́ли на ды́бу, тут она́ и призна́лась. Посла́ние ля́хи в сыро́м яйце́ спря́тали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.