# Мыс Марии

Гуля Ларина

Страстной бульвар всегда казался Кэт таинственным местом и наводил на нее ужас, поэтому, увидев однажды здесь тело убитой подруги Оли, она не сразу поверила своим глазам. Но, как она ни пыталась все забыть и бежать от реальности, жуткий образ оказался правдой и потянул за собой целый клубок событий, уходящих в далекое детство четверых друзей, отчаянных исследователей. Какую цель преследует убийца и как его остановить? Ответы стоит искать на «мысе Марии»…

## Часть первая. Проклятье Страстного бульвара

### Глава первая. Самая длинная ночь

Страстной бульвар тонул в сизом молоке, какое обычно стелется осенью у болот. Густой туман облаком струился по асфальту. Лениво полз вверх по стволам деревьев. Растекался, набегал волнами на стены домов по нечетной стороне. Будто задумал поглотить все еще вырисовывающиеся силуэты зданий и фонарей, лампы которых, потерявшие привычную четкость, висели огромными полными лунами, лишенные вязким маревом всяческих опор. В самом центре Москвы было темно и тихо, словно в последней пригородной подворотне или звуконепроницаемой камере. Как в ночном лесу. Тьма сгущалась, наплывала откуда-то сверху, из-за крыш, наддверных козырьков, стен, проулков.

Ветер, который еще минуту назад безжалостно трепал верхушки деревьев, испуганно притих. Становилось жарко и душно, кислород стремительно исчезал из пропахшего липой и жасмином воздуха.

Кэт сделала нетвердый шаг и замерла, не в силах сдвинуться с места. Прямо у стены девятого дома, неестественно выгнувшись, откинувшись назад, безобразно вытянув шею – уродливо длинную, рассеченную, в красных потеках, лежала девушка. Грязная, с крупным отеком на правой скуле, с синяком под глазом. Рядом – лужей – блестела кровь. Из-за бледно-желтого света невысокого фонаря эта жижа приобрела стальной морковный оттенок и походила на вязкое абрикосовое варенье. При взгляде на нее во рту сразу появлялся мерзкий приторно-сладкий вкус.

Отражение открытого глаза в луже крови было словно точеный оттиск на меди. Или зловещий, дюреровский офорт, замерший на леденеющем железе. Устрашающая и безжалостно реалистичная средневековая гравюра. Мутный, с красными полосками лопнувших сосудов белок слегка поблескивал. Зелено-карий глаз, точно хрупкая бусина муранского стекла, авантюринового, с мельчайшей медной крошкой, не выглядел мертвым. Он все еще сверкал.

Казалось, девушка силилась поднять голову или опереться на руку, попробовать встать, просто у нее не получалось. Казалось, горло вовсе не перерезано. Просто вместо того, чтобы надеть колье, она повязала на шею легкомысленную красную ленту. Казалось. Но она не моргала.

Окровавленная, она лежала прямо на тротуаре, в паре метров от пешеходного перехода, у выкрашенной в желтый цвет стены. Завтра на асфальте останется только алое пятно, припорошенное пылью. Наверное, нет на свете куска земли, на котором никто ни разу не умирал. Кровью пропитаны гранит, бетон, ее уже не смывает дождь.

Кэт стояла в центре душащего вакуума. Голова кружилась. За спиной безобразно моргала белая лампа, освещающая рекламный плакат под стеклянным стендом. Где-то далеко, в изломанных кривоколенных московских дворах, со скрипом распахнулось окно. Истошно завопила кошка, очень хрипло, надрывно. Звуки снова пропали.

Страх молочной дымкой скользил по ее ногам вверх от кончиков пальцев, парализовывал. Смотреть вниз она больше не могла, но и отвести взгляд не получалось. В чужих застывших чертах она с ужасом узнавала хорошо знакомые, даже родные.

Нужно было звонить в полицию, ждать, рассказывать им все, а потом бежать подальше, в темноту, за угол, в любую самую узкую щель, если бывший проходной двор перегородили железным забором. Перелезть, перепрыгнуть, перелететь и мчаться дальше. В другой конец Москвы или домой, а лучше – в гости. Выпить виски или коньяку. Или водки впервые за многие годы.

Кэт смотрела на огромное офисное здание со стеклянным фасадом. Когда-то на его месте был другой дом. Деревянный, одноэтажный. Кэт боялась его с детства. Возле него всегда разило сыростью и дождем. Даже в самую солнечную погоду. Воняло, как в склепе, как на кладбище. От этого флигеля всегда за версту несло смертью. Деревянного дома давно уже не было, но смерть осталась. Она окутала здесь все, заняла это пространство, считая его своей собственностью.

Страшный дом будто преследовал Кэт, шантажировал, признав хозяйкой последнюю невольную, даже незаконную, наследницу. Требовал, чтобы владелица вступила в права. Жуткий флигель, весь залитый когда-то кровью, давно снесли. Однако смерть на нечетной стороне Страстного бульвара словно сочилась из земли. Даже его название кричало о муках Христа, умирающего за чужие прегрешения.

Страстной бульвар манил и пугал одновременно. Как новозаветная Голгофа, он непререкаемо требовал жертвоприношений. Еще одна жертва. Еще одна забрызганная стена. Страшное место, пропахшее плесенью и гниением.

Озноб пробирал изнутри, несмотря на весеннюю жару, сковывал движения. Дыхание перехватывало, легкие не желали исполнять свою несложную роль. Кэт трясло все сильнее. Она чувствовала на себе странный презрительный взгляд. Казалось, это убийца смотрит из-за угла огромного стеклянно-бетонного домины, готовый во второй раз взмахнуть ножом. Но сдвинуться с места было невозможно. Оцепенение, паралич. Как во сне, когда хочешь, но не можешь бежать. Как в самом страшном сне.

В глазах темнело. Кэт заставляла себя не склоняться больше над ней. На то, чтобы просто поднять голову, потребовалась вся сила воли. Обе видеокамеры, висящие на доме, были отвернуты в стороны. Убийство не попало в кадр.

Кэт вертела головой, высматривая другие камеры – немигающие стеклянные глаза с металлическими веками, но ни одной не заметила. Понимала: если бы они были, кто-нибудь уже вызвал бы полицию. Кэт силилась запомнить каждую деталь, потом выхватила из кармана телефон и начала сама снимать видео. Ей казалось, она упускает улики, детали и, как в американских детективах, сможет рассмотреть их потом, на записи. Именно это, конечно, поможет найти убийцу.

Руки тряслись, поэтому картинка дергалась, мельтешила, не желая становиться статичной. Хотелось кричать, но выдавить из себя хотя бы какой-то, даже самый тихий звук, не получалось. Голосовые связки отказали, все тело вышло из повиновения.

Молодые листья тополей и лип снова трепетали на ветру, стволы издавали какой-то глухой тошнотворный звук – с таким ломаются кости. По другой стороне бульвара, где-то за деревьями, промчалась повернувшая с Тверской машина, вдалеке слышался чей-то смех.

Кэт невольно попятилась и вдруг увидела через дорогу, за витой оградой сквера, высокого мужчину в развевающемся длинном черном пиджаке. Стоял он не на асфальте, а ближе к ней, прямо на траве. Серые брюки, темная рубашка, перчатки. Темные волосы и жидкие усики. Он смотрел очень пристально, не отрываясь. Будто обезумевший пражский Голем[1], глиняный, нечеловечески огромный. Он исчез мгновенно, будто рассыпавшись, пылью раскрошившись на ярко-зеленый газон. А Кэт, не в силах ни пошевелиться, ни нажать на останавливающую запись кнопку, обалдело снимала видео.

И чувствовала, как руки начинают уже не трястись – холодеть и отказывать. Телефон рухнул на асфальт, и этот резкий звук вывел ее из шоковой комы. Кэт медленно потянулась вниз, все еще видя за оградой каким-то потусторонним бликом, отсветом странного мужчину, будто пришедшего из другого времени. Она прекрасно знала, кто это. Призрак Страстного бульвара, беспощадный и безжалостный, которого она столько раз представляла в детстве. Мысленно приказывая себе выровнять дыхание и сердечный ритм, Кэт схватила выпавший из рук смартфон. Быстрым движением поправила капюшон, резко развернулась и опрометью бросилась к Тверской, огибая бывший кинотеатр – гигантского стеклянно-бетонного уродца почти на две тысячи зрительских мест.

Приведений не существует, твердила себе Кэт. Все было гораздо хуже. Она только что сняла на видео вполне реального преступника из плоти и крови. А теперь бежала и не могла оглянуться. Была уверена: он гонится за ней. Почему не ушел сразу? Зачем позволил стать свидетельницей? Теперь он не сможет оставить ее в живых. Еще одна страшная догадка: эта видеозапись – единственная. Он подошел к своей жертве не со стороны Тверской, куда направлена камера, и не от Петровки, куда хоть и с натяжкой, но все же смотрит вторая. Он перелез через забор, ограждающий зеленую зону Страстного бульвара, перешел автомобильную дорогу, а потом вернулся обратно. Слепая зона. Ни убийство, ни он сам не попали в кадр. Так что Кэт для него опасна вдвойне. Преступник не знал, что она будет делать, поэтому не ушел. Он стоял на безопасном расстоянии, в тени деревьев, и наблюдал за каждым ее движением с того момента, как она подошла. Он успел рассмотреть ее, запомнить – он понял, что Кэт снимала видео.

Она ощущала себя бестелесной, автоматически переставляя ватные, лишенные чувствительности, предательски подкашивающиеся ноги. Казалось, все вокруг – идеально прорисованные локации компьютерной игры. Все вокруг, и она сама, не существовало. Гипнотический мир, утопающий в густом тумане и непроходимой тьме. Какую же позорную играла она в нем роль… Сбежавшая с места преступления свидетельница, с каждым выдохом превращающаяся в соучастницу. Почти трусливо удравший предатель Иуда, мчащийся не по Пушкинской площади, а в панике огибающий деревья Гефсиманского сада[2].

Мир то резко полз куда-то в сторону, то вдруг надолго замирал – звуки моторов проносящихся по Тверской машин появлялись и исчезали, стихал смех счастливых прохожих, прекращали щебетать птицы. Потом вдруг все возвращалось и наплывало на нее, давило. Казалось, кто-то, не переставая, шептал еле слышное заклинание (или это шелестели плохо приклеенные театральные афиши), но слов было не разобрать. Наверное, так воспринимают действительность психопаты или шизофреники. Очевидно, так теряют разум. Кэт чувствовала себя бесплотной, какой-то моросью, мельчайшими каплями, распыленными в воздухе. Даже сердце больше не колотилось. Оно замерло.


Возле памятника Пушкину было людно. Она остановилась, пытаясь отдышаться. Только теперь позволила себе осмотреться. Человека в черном увидеть снова так и не смогла.

Вытерев двумя неловкими движениями непослушных рук предательски выступившие слезы и пот, она чуть отодвинула рукав куртки на левом запястье. Без семнадцати час. Домой она не пойдет, слишком страшно. Нужно ехать к друзьям, в шумную компанию, где много людей, туда, куда она собиралась, да так и не смогла попасть. Оббежала бронзового поэта, не увидела рядом ни одного такси, поняла, что вызванного просто не сможет дождаться, и ринулась вниз, в метро, перепрыгивая сразу через три ступеньки. На платформе было человек десять. Школьники с гитарами наперевес, целующаяся парочка, три парня, уткнувшиеся в телефоны.

Она ждала, что он вот-вот спустится за ней, и не сводила глаз с эскалатора. На перрон с движущихся ступенек выпорхнула еще одна парочка и шумно спорящая компания. В поезд с Кэт убийца не сел.

Она сползла на сиденье и с облегчением закрыла глаза, когда состав пришел в движение. Ни разу в жизни ей не было так хорошо и спокойно в метро. Кэт даже пожалела, что ехать всего одну остановку. Окончательно перевела дух, почти автоматически вытащила зеркальце и ужаснулась. Тушь потекла и черными разводами исполосовала все лицо. Лоб и нос были в красных пятнах, щеки, напротив, смертельно бледны. Волосы растрепались, наэлектризовались и теперь торчали в разные стороны, цепляясь за спинку сидения и поручни.

Кэт, как смогла, стерла влажной салфеткой обезображивающую вместо того, чтобы украшать, черноту, туже собрала волосы в хвост.

Громкая песенка показалась какой-то глупой и чужой. Она осталась где-то в спокойном, несуществующем больше вчерашнем дне. Кэт несколько секунд тупо пялилась на экран своего смартфона, пытаясь узнать незнакомый, не записанный номер. Потом начала боязливо оглядываться по сторонам, вновь задрожала и сбросила вызов. Выходя из вагона, отключила телефон.

До девятиэтажки в Зоологическом переулке она долетела чуть больше, чем за пять минут. Тело безбожно потело, выработав за этот день и физический, и эмоциональный максимум. Дыхание сбилось, руки отказывались слушаться и висели безвольно, неспособные на простейшее движение. Сил не было, их выпил, высосал безжалостный Страстной бульвар.

Лифт не работал. Уже наверху, в пролете между этажами, Кэт осторожно выглянула в пыльное окно. Человек в черном стремительно подходил к подъезду. Стараясь не шуметь, перепрыгивая через три ступеньки, она взлетела выше, на пятый этаж, и, с трудом подняв безжизненную, будто чужую, руку, нажала на звонок.

Где-то далеко внизу с резким скрипом открылась дверь в подъезд. Медленно и почти бесшумно, будто прислушиваясь, кто-то крался по ступенькам. В гробовой тишине каждый шаг незнакомца казался раскатом грома. Преследователь поднимался все выше. В просвете между перилами уже можно было разглядеть его черную спину. Кэт вытащила телефон, чтобы снять убийцу на видео, но молния на сумке скрежетнула слишком громко, пришлось замереть. Остановился и незнакомец. Он вслушивался в тишину подъезда несколько секунд, потом снова начал подниматься. На этот раз гораздо быстрее. Кэт похолодела и еще раз отчаянно надавила на кнопку звонка. После этого вжалась спиной в дверь и чуть не упала, когда она рывком распахнулась.

Резко увеличивающаяся полоса света, хлынувшего в подъездный коридор через высокий дверной проем, озарила почти всю лестницу. Она была пуста.

На пороге испуганную гостью буквально подхватил Сашка, сосед и старый друг. Кэт зажгла телефонный фонарик, по-тигриному выпрыгнула назад, в темноту, и посветила вниз, свесившись через перила. Она пыталась выхватить лучом каждый темный угол. Никого не было. Вернулась, рывком захлопнула дверь. Сашка, задорно перебирая струны невесть откуда взявшейся гитары, радостно крикнул:

– Привидение увидела? – Захохотал, заиграл громче и, пока Кэт судорожно запирала дверь на все замки, старательно протягивая гласные, запел, вальяжно прохаживаясь по широкому коридору: – Подруга милая, кабак все тот же. Все та же дрянь красуется на стенах, все те же цены. Лучше ли вино? Не думаю, не лучше и не хуже. – Сделал паузу, выжидая, когда она развяжет шнурки на кроссовках, и, рисуясь перед вывалившими в коридор зрителями, бросив: «Подпеваем», заголосил с новой силой.

– У тебя вечер Бродского сегодня? – пробормотала Кэт, но Сашка уже не слышал.

Кроссовки полетели в стороны, а сама она тяжело навалилась на дверной косяк.

– Ну чего как неродная? Забегай! – подхватила ее под руки Таня, университетская подруга и хозяйка. – Запеканку овощную будешь?

– Гостья молча помотала головой, Таня посмотрела на подругу с тревогой.

– Ты в порядке?

– Да, – кивнула Кэт. – Мне показалось, что кто-то гонится за мной от метро, и я побежала.

– Никто не гнался?

Кэт покачала головой, а Танька впихнула ее в ванную, протянула полотенце.

– Умойся и иди пить виски.

В комнате отчаянно горланили «Алису», в кухне, гогоча, обсуждали какой-то бездарный спектакль, пытались сформулировать ошибки режиссера, чтобы потом, при встрече, утопить его в безжалостном потоке конструктивной критики. В коридоре – где-то между туалетом и ванной – негромко выясняла отношения какая-то парочка. Здесь всюду была жизнь. И не было места смерти. Кэт стояла и слушала, как мерно, успокаивающе шумит вода. Она подставила под кран лицо, ощущая, как прохладные капли скатываются по подбородку. Страх, захваченный водным потоком, соскальзывал вниз и, закручиваясь в маленький водоворот, бесследно сползал в канализацию. Мир снова обретал контрастность и четкость линий. Ей казалось, что она только что открыла глаза в новом, другом утре. Казалось, что она перепутала реальность с нестройным ночным кошмаром. Так бывает, если просыпаешься слишком резко. Кэт отказывалась верить в истинность глупого нестройного, нелогичного сна, убеждала себя, что странный пустынный Страстной – пригрезился, она сама его выдумала. И пугающая фигура, будто надевшая вместо бус легкомысленную красную ленту, так напоминающая ее школьную подругу Олю, пригрезилась тоже.

Когда Кэт вошла в зал, Сашка налил ей виски и снова схватился за гитару.

– «Meds» Placebo слабо? Кэт, давай, ты же текст помнишь.

Кэт покачала головой.

– Нет, давай Цветаеву.

– Только не Цветаеву! – взмолились Танины гости. Кэт вздохнула и вышла на кухню. Друзья пели Placebo, потом несколько песен RHCP, потом перекинулись на творчество Курта Кобейна. Пару раз нестройно проорали что-то из Цоя, после которого были «Сплин», Башлачев и Высоцкий.

Они смеялись слишком громко, а кричали чересчур надрывно. Кэт уселась на балконе, закрыла дверь. Та, правда, не спасала, но Кэт старалась не обращать внимания, удивляясь, как еще не пришли соседи.

Дверь вдруг распахнулась, как будто ее открыли ногой. На балкон ввалился Сашка.

– Что стряслось? – спросил он, протягивая Кэт рюмку. Она пожала плечами, но Сашкин проницательный взгляд буравил, просвечивая. Этот сканер, кажется, считывал мысли. Кэт как можно спокойнее ответила:

– Ретроградный Меркурий.

– У тебя тоже?

– Это астрономическое явление, Сань. Оно у всех.

– Я сегодня это от Оли Парамоновой слышал.

Кэт резко вскинула голову, уставилась на него.

– Она была здесь?

– Да. Где-то за час до тебя ушла.

– Куда?

– Не знаю, а что?

– Да так, вопрос был один. Не срочный, – почему-то соврала Кэт.

– Домой, наверное, поехала. Они весь вечер ругались с Илюхой. Он был пьян, испортил ей настроение, она ушла домой.

– Слава богу, – выдохнула она, понимая теперь окончательно, что все придумала. И ничего страшного на Страстном, конечно, не произошло.

Кэт почему-то захотелось рассказать Сашке обо всех пережитых страхах, а потом позвонить Оле, разбудить ее, выслушать негодование и недовольство. И улыбнуться, засмеяться, окончательно успокоиться. Она на секунду уткнулась лбом в Сашкино предплечье, потом резко вскинула голову, проглотила остатки алкоголя и протянула другу опустевшую рюмку. Уже раскрыла рот, чтобы начать говорить, но Сашка вдруг поднялся. Бутылка, которую он принес с собой, была пуста. Нетвердой походкой друг вышел на кухню в поисках новой.

Послышались голоса. Кто-то полез в холодильник за тем же, за чем и Сашка.

– Ребят, тут все закончилось, – констатировали в кухне. – Придется сгонять на Красную Пресню в наш пабик.

– Можно там и приземлиться, – улыбнулся Сашка. – Или сюда тащим?

– Давай сюда, – решил кто-то. – Там шумно, не поговорить. – И громче, чтобы на балконе точно было слышно, добавил: – Кэт, где бы ты ни была, твой Бела Тарр[3] – скука.

– Сам ты скука, Жэк, – проговорила Кэт, чувствуя, как отступает пережитый ужас. – «Туринская лошадь»[4] так прекрасна, что, как Джоконда, сама уже может выбирать, кому ей нравиться. Выйди отсюда, не демонстрируй нам свою недалекость. Говоришь ты, а стыдно всей квартире.

– «Туринская лошадь» – самое занудное говно в моей жизни. Я уснул на пятнадцатой минуте. Даже первых фраз не дождался. Что за херня – полчаса ни одного слова.

Жень, потом напомнишь, скину тебе список книг Ницше. Почитаешь. Реально поможет для понимания.

– Кино должно быть понятным без Ницше.

– Кино должно быть искусством, бестолочь ты. Тарр – гений. Давай про «Гармонии Веркмейстера»[5] еще что-нибудь скажи мне.

– «Гармонии» – нормально.

– Нормально? – махнула рукой Кэт. – Ну понятно.

– Ты вот «Кладбище»[6] Вирасетакула смотрела?

– Понравился тебе, да? Но, согласись, «Дядюшка Бунми»[7] – больше притча, чем «Кладбище», он был поэтичнее и тоньше, это больше про искусство. Чистый маньеризм. Это же Бутусов[8] от кино.

– И явно получше «Лошади» твоей.

– Глупо сравнивать. Европа и Азия. Вообще, как твёрдое и синее. «Туринская лошадь» – это хроника Апокалипсиса. Акт божественного творения наоборот. Бог умер. Ницше сказал. Он понял это в Турине, когда на его глазах кучер отхлестал ни за что несчастную лошадь. Бог умер в кучере. Апокалипсис одного конкретного человека, который за шесть дней лишился всего, что создал Творец. Это как в «Нелюбви» у Звягинцева[9]. Когда в начале главный герой слушает, как по радио говорят о том, что надвигается предсказанный майя конец света, а потом весь фильм режиссер просто кричит каждым кадром: «Оглянитесь, какого еще конца света вы ждете? Апокалипсис уже наступил».

Кэт медленно поднялась, прошла на кухню, потом – в коридор. Нашла валяющуюся на полу сумку, нащупала кошелек, предложила:

– Пойдем-ка, народ, пройдемся.

Она хотела убедиться, что никакого человека в черном нет, что он на самом деле ею выдуман. Сделала шаг к двери, но замерла. По квартире разнеслась писклявая трель звонка. Таня появилась внезапно, будто ниоткуда, прошмыгнула мимо, резко повернула ключ в замке. В квартиру ввалились два полупьяных товарища, один из них поправил съехавшие очки.

– Коньячок домашний заказывали?

– Часа два назад, – укоризненно смотрела на них хозяйка квартиры.

– Мы немного в сквере посидели. Такие погоды стоят, коллеги, а вы тут тухнете.

Таня молча сняла с плеча очкастого парня рюкзак и вытащила три бутылки.

– Ребзя, экспедиция к центру земли временно отменяется. Гуляем дальше.

Сашка уже успел схватить гитару и что-то напевал себе под нос. Кэт хотела снова закрыться на балконе, но Таня быстро схватила ее под руку и повела в зал. Кино там уже не обсуждали, от неспешных сибаритских разговоров перекинулись на политику. Кэт осторожно поднялась и, легко пошатываясь, вышла на балкон.

– Да что с тобой сегодня? – прогремело прямо над ухом, и Кэт вздрогнула от неожиданности. Будто уснула, не слышала, как открылась и захлопнулась дверь, не видела, как Таня вышла покурить. Кэт попыталась взять себя в руки, выдавила:

– Все нормально. Нервы расшатались совсем.

– Просто так или с чем-то связано?

Кэт пожала плечами.

– У тебя тоже маниакальные идеи как у твоей Оли?

– А что у Оли? – сразу спросила Кэт.

– Она мне сегодня все уши прожужжала своей Либереей[10]. Знала?

– В общих чертах, – кивнула Кэт.

– Ну поразительно же. Есть у человека собственная мифическая Либерея, без следа утерянная, как Грозновская. Коллекция книг, которые могли бы быть когда-то написаны, но которые так никто и не написал.

– Да, она любит их собирать. Глупо?

– Да нет, в чем-то она права. Чем ненаписанные книги отличаются от утраченных навсегда? Софокл[11] написал сто двадцать три пьесы. До нас дошли только семь. А остальные сто шестнадцать? Как будто и не существовало их никогда. А Сапфо[12]? Одно полное стихотворение, представляешь, только одно. В остальном же – только упоминание ее имени. В воспоминаниях других людей.

– Но она не из Олиной Либереи. Ее стихи все же когда-то были.

– Что-то есть в этом очень важное, – продолжала Таня. – Правда. Вот ты знаешь, например, что-нибудь об Агриппине[13] – сестре Калигулы, внучке Тиберия[14], жене Клавдия[15] и матери Нерона?

– Нет, почти ничего.

– А о Гите Уэссекской?

– Нет, кто это?

– Английская принцесса, первая жена Владимира Мономаха и, возможно, мать Юрия Долгорукого. Но это не точно. Что мать – не точно. Потрясающая женщина. Скорее всего, участвовала в Первом крестовом походе, представляешь? И мечтала написать мемуары. Только вообрази, сколько всего она могла нам рассказать о тяготах женщины в таком сложном путешествии. Миллионы невысказанных слов, тысячи предложений, сотни абзацев, десятки текстов. А Лидия Делекторская? Слышала? Нет? Ну Лидочка, русская переводчица, муза Анри Матисса. Дружила с Паустовским, переводила его на французский. Или Маргарет Штеффин[16]. Большая любовь, редактор и соавтор Бертольда Брехта[17]. Сколько она за него переписывала, а сколько накидывала идей? Никто не знает. Потрясающие, но их никто не помнит давно. Даже в России. Даже русскую Делекторскую. Или ту же Штеффин, которая умерла здесь, в Москве.

– Что она делала в Москве?

– Была проездом, с Брехтом. Они собирались ехать во Владивосток и уже оттуда на пароходе – в Сан-Франциско. Туберкулез последней степени. Ее пришлось оставить в Москве. Телеграмму о ее смерти Брехт получил в Иркутске. Ехал по Транссибу, прикинь. А ты о ней даже не слышала. Их никто не помнит. Парамонова их коллекционирует, знаешь? Все мечтает собрать особую энциклопедию. Она же права. Их мысли и слова – это же целая утраченная библиотека. Либерея. Навсегда потерянная, которую мы уже никогда не обретем.

– Да-да, феминистка Парамонова не могла не знать всех этих дамочек.

Дверь на балкон рывком распахнулась. Улыбающийся Жэка, выглядевший немного протрезвевшим, переступил низкий порожек.

– А что это вы здесь делаете? Там ваши режиссеры «Трудно быть богом» Германа[18] обсуждают. Кэт, это же твой конек. Не хочешь высказаться? Они там, кажется, все неправильно поняли.

– Я в «Фейсбуке» все написала, хватит, пожалуй. К тому же с ними хорошего спора не выйдет. Так, обмен терминами. Для спора еще хоть один критик нужен.

– А я пойду послушаю! – объявила Таня и выбежала.

Но разговора, похоже, действительно не получилось. Уже через несколько минут Сашка отчаянно наяривал Цоя, и все одурело голосили, нестройно и фальшиво, пьяные, уже окончательно не попадая ни в какие ноты. Сашка был талантливым бездельником. Работу свою ненавидел и делал чаще всего как придется. Потом обезоруживающе улыбался начальнику, примирительно говорил: «Сейчас поправлю», и ему все всегда сходило с рук. Пописывал слишком веселые или слишком грустные песенки, прекрасно играл на четырех инструментах, был обладателем весьма приятного голоса и знал всю историю музыки от первых невнятных настукиваний неандертальцев до самых новых, молодых, неизвестных еще миру исполнителей. Где только он их находил?..

Играл он с упоеньем, пел – с запредельным драйвом. И мог бы, пожалуй, собирать залы. Если бы не был ленивым оболтусом. С сережкой в ухе и татуировкой на всю грудь и руку.

Кто-то уходил, друзья прощались. Кэт сидела на балконе, прямо на полу, и ждала, когда все наорутся и отпустят наконец Сашку, ее соседа по подъезду. Одной идти к себе в Столярный переулок было как-то жутковато. Несмотря даже на то, что дорога занимала не больше десяти минут.

Пьяное воображение вновь погружало ее в какой-то вязкий полубред. Она обессилено сидела, тупо уставившись в одну точку, и ни о чем не думала. Потом услышала, как в квартире забегали. Звонили телефоны, звучали взволнованные голоса.

Когда дверь на балкон снова открылась, Таня вошла очень медленно. Закурила. И сказала, что Олю нашли мертвой на Страстном бульваре.

Было семь утра.


Кэт отказывалась верить, что школьной подруги больше нет. Мозг, защищаясь, подсовывал ей все новые и новые воспоминания. Будто отвлекал от непостижимого.

Ольга Парамонова любила шутить и пересматривать фильмы Тарантино. Даже погибла на ночном Страстном вполне в его дикой кровавой эстетике.

На вопрос, кем она работает, обычно шутила: коллега Булгакова и Ильфа. Она и правда с детства мечтала писать для «Гудка», но за неимением теперь в стране периодики подобного формата пришлось согласиться на ленты «Известий». Признаться, что сообщаешь новости в стране без свободы слова для нее было как-то даже стыдно. Она мечтала быть аналитиком, дерзким автором со строгими – домиком – бровями и навеки застывшей ироничной морщинкой возле рта. Любила всегда знать правду. И всему – истинные мотивы. Задавала циничные вопросы и позволяла себе едкие оценки. Презирала людей и искренне удивлялась, когда встречала в Москве что-то хотя бы отдаленно похожее на человечность. Мечтала написать веселые мемуары, но так и не взялась.

Кэт никогда не умела рассказывать самые тривиальные истории так весело. А ведь в их жизни действительно было много смешного. Вспомнила, как однажды безответный петербургский поклонник Константин анонсировал приезд в Москву в ее день рождения. И как бы невзначай спросил размер ее ноги. Кэт удивилась, но, не задавая лишних вопросов, озвучила свой 36-й.

– Ну ты и бестолковая! – восклицала тогда Оля. – Он же тебя покорить собирается! Боже, он тебе подарит какие-нибудь туфли дорогущие, точно говорю.

Кэт смеялась и отмахивалась, Оля не унималась:

– Тебе надо платье купить вечернее. Нормальное платье, чтоб с такими туфлями не стыдно было надеть. И новое колье.

Они просмотрели все модели самых крутых обувных коллекций, пытаясь угадать, что же выберет Костик. Потом оббегали все магазины и наконец купили наряд, который будет отлично смотреться с любыми туфлями.

– А прикинь, купит мне кроссовки, – хохотала именинница. – Вот будет смешно.

– Какие кроссовки?! Он что, дурак, по-твоему? Кто девушке кроссовки дарит?

Кэт была сногсшибательна. Лаконичный белый футляр с умопомрачительным декольте, короткое колье, длинные серьги, собранные в небрежный пучок волосы. Ждали только Костика. Он, прямо с «Сапсана», на бал явился последним. Самого важного в тот день гостя Кэт символично встречала босиком. И он протянул ей большую, с бантом, коробку. Кэт радостно распаковала подарок. Внутри лежали ласты.

– Я знаю, что ты любишь плавать, – торжественно объявил Константин, а Оля, хохоча, заметила:

– Если я решу сделать кому-нибудь самый нелепый подарок на свете, спрошу у тебя совет. Это ведь даже не кроссовки.

Когда в следующий раз Константин собрался в Москву, Оля написала на его стене в «Фейсбуке»: «35, люблю плавать, жду». И нарвалась на скандал от его тогдашней пассии, которая решила, что это возраст и приглашение. Костик краснел, бледнел, оправдывался и не знал, как утихомирить ревнивицу. А Оля какое-то время с нескрываемым удовольствием над ним издевалась, требуя доставить и ей особые петербургские ласты.

Оля обожала забираться на стулья с ногами. Ненавидела квашеную капусту и Киплинга. Ныряла с аквалангом. Знала наизусть все стихи Бориса Рыжего[19]. Любимому поэту было двадцать шесть. Магическая цифра. Он завязал петлю своими руками, не добредя четыре месяца до двадцатисемилетия.

Она знала английский и немецкий, боялась лошадей и недавно вышла замуж. Она мечтала выучить пять языков, освоить верховую езду и умереть в двадцать шесть, оставив двоих дочерей. Как Корнелия[20], сестра гения немецкой литературы Гете. Конечно, она была ничуть не хуже одаренного брата и блистательного мужа Иоганна Шлоссера[21]. Но не оставила ни одной рукописи. Ни наброска, ни страницы дневника. Только стопку писем к подруге. Неужто Корнелия не писала ничего кроме них – или кто-то потом не посчитал ее записи интересными или сколько-нибудь значимыми? Оказавшись в провинциальном Эммендингене, вдали от ученых бесед жителей университетских Лейпцига и Страсбурга, она непременно должна была записывать свои мысли. Оля в это верила. Через год после смерти своей скромной супруги знаменитый политик, переводчик и историк Шлоссер женился вновь. Кипы оставленных Корнелией бумаг, скорее всего, просто выбросили, расчищая комнаты. Или оставили гнить на сыром чердаке огромного белоснежного особняка с аккуратной красной черепичной крышей. Судьба, достойная непризнанной гениальности. В доме, где она жила, сейчас публичная библиотека. По величайшей иронии судьбы там нет ни страницы, написанной ее рукой. В честь великого брата, который за всю жизнь появился в Эммендингене всего пару раз, – улица, площадь, парк, памятники. А ей посвящен только торговый центр – «Корнелия-пассаж». Пожалуй, неплохо для той, которая не сделала ничего, просто знала пять языков, ездила верхом и умерла в двадцать шесть.

Оля хотела угаснуть стремительно, быстро, в секунду. В двадцать шесть не вышло, и она смеялась, что ничего не успевает. И действительно в итоге не успела. Выучить языки, проскакать галопом и родить двух дочерей.

Была совершенно влюблена и, памятуя о прекрасной истории гениальности и страсти, чуть не написала отцу: «Вышли сто. Венчаюсь». Романтичный жест-плагиат. Повторение завязки печальной истории обычной газетной секретарши двадцати двух лет по имени Зина[22], в будущем знаменитой на всю Москву актрисы. Кстати, тоже знавшей латынь. Тоже родившей двоих детей. И жестоко убитой огромным ножом. Для потомков навсегда оставшейся за спинами двух великих мужей – поэта[23] и режиссера[24]. Об одном из них – о Есенине – хотела написать мемуары. Тоже не пришлось. Не успела. Или не дали.

Кэт сидела на узком длинном балконе, а перед глазами мерцали бликами отсветы желтых фонарей, отражающихся в застывших зрачках, разлитая по асфальту вязким приторным вареньем кровь. Видение не давало покоя, леденило с новой силой. Белоснежный туман окутывал все и, рассеиваясь, оставлял ей лишь темный подъезд. Она поднималась по уходящей во мглу лестнице дома в Брюсовом переулке. И видела человека в черном. В его руке блестело лезвие ножа. Он собирался звонить в дверь одиннадцатой квартиры. Оглядывался, видел Кэт, и она бежала вниз, перепрыгивая ступеньки. Озноб каплями ледяного пота стекал по спине, ступеньки подпрыгивали, ускользали из-под ног, перила гнулись как мармеладные конфеты. Кэт падала, вжималась щекой в стену, пытаясь встать. Лестница была пуста. Она мчалась обратно, наверх, на второй этаж, врывалась в приоткрытую дверь. Осколки стекла, кровь, разбросанные вещи. Шесть шагов. Гостиная. Зинаида Райх, навзничь упавшая на пол. Затхлый запах, духота, склеп. Жар и мороз одновременно.

Мир переворачивался. Прошлое и будущее переплеталось, корнями цепляясь друг за друга. На их стыке должно было проглядывать настоящее, но Кэт ощущала только пустоту. Молочное марево. Светлую, как лен, ткань, состоящую из неразрывных нитей. Быстрые, рассекающие пространство искры. Это нож в чьей-то невидимой руке полосовал прочное полотно, и из него сочились легкомысленные красные ленты. Атласные струи падали вниз, превращаясь в алое море. Прошлое и будущее расползалось и вспыхивало черными дырами, кровавые матерчатые полосы уходили в землю. Она видела молнии и всполохи. Семнадцать ножевых ранений, нанесенных Райх, рушили весь мир. Что-то ломалось, трещало и разрывалось. Телеграмма «Вышли сто. Венчаюсь» висела в воздухе, перевязанная красной лентой. Сергей Есенин и Борис Рыжий стояли спиной и плели, каждый себе, смертельное колье. Кэт пыталась выхватить у них веревки, но, длинные и юркие, они превращались в змей. Шипели и не давались в руки. Тонкие, как ужи, и длинные, как анаконды, скользкие гады обвивали ее, и она больше ничего не могла сделать. Обездвиженная, обезображенная, немая.

### Глава вторая. Подозреваемый

Больше двадцати пропущенных. Половина из них – с какого-то незнакомого номера. Можно было догадаться, что звонил вчерашний приятель, с которым она попрощалась перед тем, как пришла на Страстной. Точнее, не попрощалась.

По пути домой удалила из соцсетей все фотографии, на которых она в синей спортивной худи с броской белой надписью. Дома – отправила джинсы в стиральную машину, а худи и кроссовки – в мусорный бак. Не поленилась пройти три квартала и бросить в помойку подальше от дома.

Несколько раз пыталась запустить видео, снятое ночью, но не решалась. Не могла себя заставить, слишком боялась опять увидеть безжизненное тело с открытыми стекленеющими глазами.

Перекинула видео на компьютер, написала на листе в клетку: «Если со мной что-нибудь случится – смотреть видео на раб. столе!»

Распустила волосы, надела платье и туфли на каблуках. Слегка накрасилась, проглотила сразу две таблетки от головной боли.

Кэт не знала, зачем вернулась туда. Возможно, так и не верила до конца, ей нужны были доказательства. Хотелось увидеть расчерченный мелом асфальт, огороженный желтой клейкой лентой у самой стены дома. Зевак, снимающих на телефоны, громко обсуждающих ночное происшествие соседок. Но никого не было.

Полицейских, лент и обведенного мелом контура Олиного тела не было тоже. Наверное, так делают только в фильмах.

А был только обычный утренний воскресный бульвар. Очень тихий и снова непривычно пустынный. Она шла прогулочным шагом, медленно, понимая, что попадает в кадр закрепленной под крышей дома видеокамеры. Впрочем, видеозаписи полиция, скорее всего, изъяла и увезла еще ночью. Но привлекать внимание все равно ни к чему. Вдруг какие-нибудь охранники заметят, что девушка слишком надолго задержалась в слепой зоне у злосчастной стены? Как известно, убийц тянет на место преступления. Кэт остановилась как раз почти там, где накануне лежала Оля. А убийцей вдруг почувствовала себя.

Кто-то смыл кровь на асфальте. Однако на стене дома Кэт разглядела красные пятна. От других ночных кошмаров не осталось и следа. Она машинально повернула голову вправо, будто боясь вновь увидеть за металлической изгородью убийцу. Ей даже показалось, что черная тень-призрак стремительно метнулась за угол.

К пугающему дому на Страстном бульваре прибавился страшный человек. Теперь они вместе сводили с ума. Кэт трижды глубоко вдохнула, пытаясь обуздать готовое вылететь из груди сердце. Навстречу шла какая-то женщина, за ней – еще одна, сзади обгонял паренек. Стало не так страшно.

Она прошла мимо Ново-Екатерининской больницы, перешла дорогу, привычно тронула за ногу бронзового Высоцкого, раскинувшего руки и оттого напоминающего распятого Христа. Было что-то библейское в этой фигуре на стыке Страстного и Петровского бульваров. Не то на крест пригвожден, не то взлететь силится. И перевернутая гитара за плечами – безжизненными, слабыми повисшими крыльями.

Было прохладно. Но солнце уже светило вовсю и словно вот-вот собиралось начать безжалостно, по-летнему жарить.

Она прошла по скверу назад, возвращаясь в сторону «Известий», вдыхая аромат жасмина и липы. Замедлила шаг напротив вчерашнего места преступления, увидела то самое дерево, тени от веток которого закрывали накануне лицо черного человека, и шагнула в молодую траву. Каблуки ввинчивались в рыхлую землю, застревали, но Кэт не остановилась. Ей надо было увидеть место, где он стоял. Находят же в фильмах окурки, зажигалки, следы на примятых ступнями газонах.

Но на траве ничего не осталось. Сочная и сильная, она не согнулась и не сломалась даже от ее шагов. Кэт ползала вокруг дерева несколько минут. Весь скромный улов – один тонкий окурок (его ли?), разорванная пачка от «Mentos», две смятые обертки от сигарет и покореженное проволочное мюзле от дешевого шампанского. И грибы – коричневые, домиком нарастающие друг над другом. Найденный окурок, конечно, она аккуратно сложила в пакет.

Кэт устало села на ближайшую скамейку и, скорее по привычке, чем всерьез, уставилась под ноги. Сначала она ничего не заметила, только потом разглядела еще четыре окурка и какой-то небольшой, меньше фаланги пальца, коричневый пластмассовый осколок. Повертела его в руках, пытаясь разобраться, сгодится ли он в кандидаты в улики, но больше всего немного закругленный краешек походил на обломок детской машинки. И окурок, и часть чьей-то игрушки Кэт брезгливо выбросила в урну: от того места, где стоял убийца, было все-таки далеко.

Никаких следов, никаких улик, никаких зацепок. Кэт понуро вернулась к Петровским Воротам и села на одну из каменных скамеек, полукругами описывающих арену-сцену Высоцкого. Уставилась на торчащее из-за деревьев розовое с белыми колоннами здание – больницу. Того самого страшного дома за ярко-зелеными кронами не было видно. Вдохнула поглубже. Вытащила из сумки телефон.

Снятое в желтом тусклом свете фонарей видео выглядело устрашающе мрачным. Картинка дергалась так, что зацепиться глазу было совершенно не за что. Хорошо видна была лишь бликующая сталью красная лужа. Все поменялось слишком резко. На экране не очень четким черно-желтым фоном с оранжевыми пятнами тусклых фонарей возник бульвар. Была видна изгородь, деревья, кусты, какие-то люди вдалеке, редкие прохожие. Она внимательно рассматривала их почти полчаса, укрупняла картинку, нажимала на паузы. Но вынуждена была признать: ни на траве, ни даже дальше, на плиточной дорожке, никто не стоял.

Кэт вспомнила все фильмы, от «Бойцовского клуба»[25] до «Острова проклятых»[26], и все книги, от «Горбунова и Горчакова»[27] до «Билли Миллигана»[28]. Слишком уж нереален и странен был ночной Страстной. Она вдруг подумала, что сама убила, а потом вообразила несуществующего мужчину в пиджаке. Что если у нее – раздвоение личности? Для того, чтобы доказать самой себе, что это не так, прокрутила в голове события того вечера.

Кэт отчетливо помнила, как доехала до Кузнецкого моста. Поднялась из метро и в арке, уже на улице, встретилась с Юлькой, подругой. Они прошлись до Камергерского, разговаривали, тщетно пытаясь понять скрытые мотивы Юлькиного непредсказуемого парня. Решили выпить по бокальчику вина и уселись в ресторанчике с черными диванами и огромными окнами, выходящими на фасад МХТ. Выпили, обсудили бывших мужей, потом еще выпили, обсудили неофициальных нынешних. После третьего говорили о скидках на Furla, новой удачной коллекции Dior и неудачной Yves Saint Laurent, а Кэт хвасталась фотографиями нового, ухваченного с огромной скидкой пальто. После четвертого она зачем-то выложила, что совершенно рассорилась с Артемом. После пятого они уже почти рыдали о своих горьких судьбах. Было почти одиннадцать, из театра повалили люди. Закончился спектакль. Кэт встретила старого Тёмкиного – еще со студенчества – друга, саксофониста Мишку. Он вышел из театра с коллегой Лешенькой, ассистентом мхатовского режиссера. Они выпили еще по бокальчику, и теряющая последние крохи здравого смысла Кэт почувствовала, что хорошо бы пройтись. Юльку забрал ее – так и не понятый ими – своенравный парень, а Кэт решила, что прекрасно успевает на метро, поэтому предложила дойти до Пушкинской. Миша с патологически занудным Лешенькой, который почти мгновенно ей надоел, поддержали, и маленькая компания пошла по залитой ночными огнями Тверской. Двигались задорно и весело, травили байки о репетициях. Было только начало первого, поэтому решили еще выпить на одной из только что открытых у Пушкинской площади веранд. Ребята пошли выбирать стол, а Кэт сказала, что сначала покурит. Вместо этого, словно завороженная, она зачем-то перешла дорогу к кинотеатру «Россия», прошла мимо него и уверенно ринулась на Страстной бульвар. Там и нашла свою школьную подругу Олю, лежащую в луже крови. Если бы кто-то спросил, зачем она отправилась к дому №9, которого так боялась, Кэт не смогла бы ответить. Ни тогда, ни сейчас.

Половина пропущенных – от Миши. Понятное дело, искал: в ресторан она так и не зашла. Вторая, не определяющаяся, надо полагать, от Лешеньки. Кэт долго вертела гаджет в руках, потом написала обоим извинительно-успокоительное сообщение о потерянном и найденном телефоне. Сразу после этого позвонила Илье, Олиному мужу, но он не взял трубку. Олина мама сказала, что будет на Бауманской после обеда. Кэт пообещала, что тоже приедет.

Окинула взглядом Страстной, снова тронула ступню Высоцкого и медленно пошла на Петровский бульвар. В голове было пусто. Кэт бездумно двигалась вперед, механически переставляя ноги. Что у нее имелось? Ничего. Ни улик, ни доказательств, ни зацепок. Ноль. Придется начинать сначала.

Из бесспорных ныне фактов был только один – Оли больше нет. Значит, скорее всего, маньяк существует. Возможно, он видел и ее, Кэт. Возможно, знал, что она снимала место преступления на видео. Возможно, потерял ее в толпе на Пушкинской. Возможно, в подъезде в Зоологическом переулке даже не появился, его просто нарисовало воспаленное воображение. Возможно, когда Кэт пришла на Страстной, он уже скрылся, иначе как объяснить, что его не осталось на видео? А если нет? Если он все же видел ее и уже готовился устранить любопытную свидетельницу? В любом случае, знала Кэт, ей следовало бы найти его раньше, чем он отыщет ее.

Телефон зазвонил, когда она была уже на следующем бульваре. Села на скамейку и ответила Сашке.

– Ты как? – осторожно спросил он.

– Нормально.

– Где ты?

– На Сретенском.

– Ты понимаешь, что она шла в редакцию, в «Известия» свои?

– Это спорно.

– Ничего спорного. Что иначе она могла делать ночью рядом со своей работой?

– Страстной не по пути, он дальше. Не шла она ни в какие «Известия», потому что она их прошла.

– Кто знает, куда она собиралась или где была до? С кем встретилась?

– Чего ты хочешь?

– Провести расследование.

– Действуй, Шерлок, – разрешила Кэт.

– Мне нужна твоя помощь. Шерлок – это ты. Ты журналист или я?

– Я не журналист в привычном понимании. Я скромный редактор коррсети.

– Но ты явно ближе к разгадкам тайн, чем я.

– Ну конечно, – саркастично протянула Кэт. – Пересмотрел американских фильмов про громкие журналистские расследования? «Вся президентская рать»[29]? Или «Свой человек»[30]?

– Ты можешь достать все, что тебе нужно и кого тебе нужно, я столько раз видел.

Когда это было, Ватсон?

– Не так давно.

– Хорошо, берем это дело.

– Нужно внимательно осмотреть место преступления. Там должны остаться следы.

– Отличная идея, док. Поезжай. Я сейчас сгоняю помогу Олиной маме и присоединюсь.

Она посидела еще немного и пошла дальше.

Ноги несли сами. По залитым слишком радостным солнцем бульварам на цветущую весеннюю Покровку. Кэт почти ни о чем не думала, не понимала, спит она, или эта согреваемая нежными лучами утренняя Москва существует в реальности. Сама не заметила, как оказалась на Старой Басманной. Остановилась. Посмотрела на Куракинский[31] дворец. Ей кто-то говорил, что именно с этого семейства Толстой карикатурно списал своих знаменитых Курагиных[32], изменив в фамилии всего одну букву. Но она не верила. Слишком мало видела сходств. А вот Волконские-Болконские[33] – совсем другое дело.

Марья Болконская[34], некрасивая скромная сестра Андрея, как две капли воды похожа была на Марью Николаевну. В девичестве – Волконскую, в замужестве – Толстую, мать Льва Николаевича. Еще одна великая, но так несправедливо забытая, прекрасно умевшая рассказывать сказки в темноте: при свете стеснялась. Она умерла в тридцать девять, когда Лёве было всего два. В совершенстве знала пять языков, физику, историю и логику, играла на клавикорде и арфе. Умная образованная дурнушка, совершенно не умевшая кокетничать и флиртовать, отпугивала и без того немногочисленных женихов и только в тридцать, катастрофически по тем временам поздно, вышла замуж. Она оставила горы дневников, которые сформировали будущего гения. Он воспитывался на ее записках, ее саму просто боготворил. Что выросло бы из Лёвы, если бы не ее талантливые рукописи? Стал бы он бесспорным литературным мастером мирового уровня? Создал бы хоть что-нибудь? Написал бы?

В Олиной Либерее Марьи Николаевны не было: она все же оставила богатое эпистолярное наследство. Но если бы Оля составила энциклопедию, упомянула бы и о ней, как о несправедливо забытой. Кэт вдруг захотелось найти подружкины записи и наброски, результаты многих часов, проведенных в московских и петербургских библиотеках. Оля пыталась разыскать как можно больше, собрать по обрывкам, кускам, чужим воспоминаниям их талант, она мечтала писать обо всех, кто остался в тени гениев, но без которых самих гениев бы не было. Кэт точно знала: подруга прочла все сохранившиеся дневники Волконской, шаг в шаг прошла по стопам маленького Льва, не исключено, что и сама стала почти гениальным Толстым. Да в итоге в свою же Либерею и угодила, взлетая, диковинной птицей раскинувши крылья, в небо безжалостного Страстного.

В школе Оля как-то сказала, что не понимает, почему все бесконечно анализируют Пушкина, а о Наталье Гончаровой писала только Цветаева. Тогда этот вопрос всему классу показался идиотским и смешным. Кто такая Гончарова, что она сделала? Но Оля не остановилась. Эта несправедливость убивала ее, не давала покоя. Она хотела восстановить в правах всех, кто вершил всемирную историю, тихо оставаясь за спинами великих. Вытащить из темноты на свет их красивые аристократичные лица со светящимися мудростью глазами. Выудить из реки забвения их имена. Она так мечтала снова показать их всему миру. Ткнуть напыщенных умников носами: «Кем бы вы все были без них?»

Кэт вздохнула и задумчиво свернула на улицу Лукьянова. Еще не было и одиннадцати, поэтому она решила позавтракать в каком-то малюсеньком кафе, на которое случайно наткнулась. Попросила кофе и блины. Залезла по очереди во все соцсети. Ленты бездушно выплевывали новые и новые скорбные посты. Все вспоминали, как познакомились с Олей, какой она была коллегой, каким другом. Кэт хотела тоже что-то написать, но так и не смогла. Просто поставила в статусе с десяток запятых.

Еще раз просмотрела ночную видеозапись. Убийцы, как и раньше, на ней не было. Кэт вытащила из сумки пакетик с окурком и сигаретной пленкой. Вот дура. Обычный мусор.

Соцсети сходили с ума. Как же быстро в их сжатом узком мирке разносятся печальные новости. Ах, Оля, Оля, Парамоша. Сумасшедшая. Была сумасшедшей. От прошедшего времени что-то ударило в висок. Да не может такого быть. Такие не умирают. Даже те, кто уверяет, что двадцать шесть лет – вполне достаточно для жизни. За это время можно многое успеть. Прочесть, посмотреть, полюбить. Написать.

Почему Оля? Почему не она сама? Оля – почти такой же гений, как Толстой. И Кэт, жалкий, не имеющий амбиций и высоких идей бездарь, не написавший за свою жизнь ничего важного, ни слова. Зато столько прочитавшая. Зачем? Взявшая так много у этого мира, но так и не удосужившаяся вернуть ему ни строчки.

Кэт не понимала, трезва она, пьяна, спит или бодрствует. Мир то неистово кружился, то вдруг замирал, солнце то слепило, то вмиг исчезало. Она бы не сказала, что ее мучило похмелье. Нет, это было что-то другое. Какое-то зыбкое ощущение, что она находится в плохо отрисованной, с огромным, глобальным багом[35] компьютерной игре. Хотелось немедленно выбраться в реал, но из отвратительного выдуманного кем-то мирка не было выхода. Он сжимался до размеров надстольного абажура и снова расходился, чтобы дать ей возможность сделать вдох. Придуманная кем-то жизнь рассыпалась, крошилась, первобытной глиной падала под ноги и собиралась, слипалась заново, становясь надмирным существом, Големом, в темно-сером лице которого то и дело проступали Олины черты. Кэт вглядывалась в них, но не узнавала. Ей казалось, что она видит это знакомое с детства лицо будто впервые. Неуловимое, неузнаваемое и так и не узнанное. Кем стала она, бывшая одноклассница, выискивая великих женщин? Могучим соединением всех их черт? Ускользающая, чужая, неуловимая. Оля, кем была ты и кем ты стала? Что произошло с тобой там, в самом центре расцветающей, весенней, почти булгаковской Москвы? Летать бы тебе с Маргаритиной метлой над бессмертным дремучим городом, над вечным Третьим Римом[36], над которым вставала теперь, надвигалась злой черной тучей почти Ершалаимовская всепоглощающая тьма[37].


В половине первого она позвонила в домофон. Ответил Илья. По голосу можно было догадаться, что накануне он безбожно напился. Попросил купить ему пива, и Кэт отправилась в ближайший магазин.

Выглядел Олин муж действительно крайне плачевно. Под глазами разлилась просто-таки бескрайняя синь, руки тряслись, перегаром провоняла вся квартира. Он схватил бутылку и жадно глотал пенное.

Кэт распахивала окна, спешно приводила комнаты в порядок.

– Илья, что вчера случилось?

– Не знаю.

– Ты вчера нажрался?

– Да.

– Рассказывай, что было после того, как она ушла от Таньки.

– Я не знаю.

– Ты видел ее?

– Нет. Я был пьян.

– О чем вы с ней разговаривали?

– Ругались. По телефону.

– Почему?

– Ты знала, что у нее кто-то был?

– Что за глупости? Никого у нее кроме тебя не было.

– Даже ты не знала.

– Да не было никого, что ты несешь?

– Оля изменяла мне, я был пьян, я был в бешенстве. Я просил ее приехать.

– Куда?

– Ко мне.

– Домой?

– В бар.

– В какой?

– Не помню названия.

– Находится где?

– На Дмитровке.

– Хорошо. Зачем просил приехать?

– Убить ее хотел, прирезать.

– Чтооо?

– Я был в бешенстве, я был пьян.

– Ты до сих пор пьян. Не вздумай ляпнуть что-то подобное полиции.

– Я не мог, Кэт, ты же понимаешь. Но я не помню ничего.

– Тихо, без соплей сейчас. Вспоминай. Она собиралась с кем-то еще встретиться?

– Я не знаю. Она к Танюхе поехала. А я пошел посидеть с другом. Жаловался ему весь вечер. Как она могла, а? Даже тебе ведь не сказала. Или ты все знаешь и врешь мне?

– Чушь не неси. Что дальше было?

– Друг ушел, я остался, звонил ей, хотел немедленно все решить.

– А потом?

– Я не помню. Помню, что просил приехать. Потом помню, как дома проснулся. Я невменяемый был, приполз на автопилоте, даже дверь входную за собой не закрыл. Кэт, я ведь не мог…

– Не мог, Илюх, не мог. Про работу рассказывай. Что она делала?

– Да как всегда.

– Ей кто-то угрожал? Политики, чиновники, минобороны?

– Нет.

– Вспоминай.

– Да нет же… Я не знаю… Кэт, ну я же не мог…

Ему было плохо, он страдал и, кажется, как и она сама, до конца не осознавал еще ничего. Безобразно хлебал пиво из горла и полулежал на диване. Кэт взяла Олин ноутбук и сразу же увидела все иконки на рабочем столе.

– Кретин ты, Илья. Когда изменяют, пароль хотя бы ставят.

Миллион текстов, которые она сортировала по дате, десятки одинаковых «Новых папок», фотографий. Кэт скидывала все подряд на переносной жесткий диск, была уверена, что потом, присмотревшись, найдет в них разгадку или хотя бы зацепку, попавшее в кадр лицо, силуэт, намек на мотив убийства. По Олиным ежедневникам она хотела сложить каждый шаг за все последние дни, воссоздать поминутно ее последнюю субботу.

Кэт не знала, что ищет. На самом деле, в придуманную только что версию заказного убийства она не верила. Ну не бывает такого, журналистов в России не убивали давно, помешанные на самоцензуре руководители изданий ни за что не стали бы печатать что-то, что серьезно вредило бы тем, кто способен на убийство. Настоящего, страшного скандала никто бы не допустил, а если и допустил по недосмотру или случайности, – тут же последовала бы целая серия навязчивых опровержений. Безмолвствующий народ[38] российский убедили бы, что громкий материал – ложь, и забыли бы о нем навсегда, плотоядно переключившись на очередное самолетокрушение или жуткий теракт. Кровавых инфоповодов, благо, хватало. Убивать глупо, когда можно опозорить или растоптать. А то и выгнать за незначительный проступок с волчьим билетом и негласным запретом брать на работу в любые СМИ. Создавать новых мучеников за правду больше не нужно: мороки много, да и чести многовато.


Надежда Даниловна появилась через полчаса. Ехать в морг Илья был не в состоянии. Кэт вызвала машину и повезла ее сама. Они опознали Олю вдвоем.

Пока рыдающая мать прощалась с дочерью, Кэт осмотрела Олины пальцы: по фильмам прекрасно знала, что под ногтями обязательно должно было что-то остаться. Но маникюр, к ее несчастью, выглядел идеально, ничего не нашлось. Потом всмотрелась в тонкий разрез на шее, изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие. На правом предплечье разглядела небольшой синяк. И большой – на бедре. Сфотографировать ей не разрешили, поэтому она долго вглядывалась в гематомы, чтобы на всякий случай запомнить расположение, размер, форму.

Из морга их забрал Сашка. Они отвезли Олину маму домой, купили ей побольше продуктов, сомневаясь, правда, что в ближайшие дни она сможет хоть что-то в себя запихнуть.

На три дня Сашка взял отпуск за свой счет, чтобы помочь ее родным. Кэт это очень понравилось. От несерьезного, даже, наверное, легкомысленного соседа она такого не ожидала, поэтому, конечно, была приятно удивлена, что в большой беде друг повел себя как друг. Пока ехали домой, он поделился результатами своего осмотра. Конечно, бессмысленными и безрезультатными. Если там и было что-то, это уже, конечно, подобрала полиция. Что-то в его рассказе показалось ей неуловимо странным, но она свалила это на то, что слушала вполуха. В носу все еще стоял тошнотворный запах формальдегида, а в ушах – замогильный скрип плохо смазанной старой тяжелой двери.

К тому же слова Ильи не давали покоя. Что это еще за история о новом романе? Кэт не сомневалась: подруга обязательно бы ей все рассказала. Если это было чем-то несерьезным – вместе посмеяться. Серьезным – поплакать.

Неподвластное более ей воображение снова нарисовало глиняное лицо подруги. Еще менее узнаваемое, чем утром. Чужие черты и линии почти превратили его в портрет незнакомки. Еще накануне она была уверена, что знает Олю как себя. Теперь же не могла отделаться от гнетущего сомнения. В ней, в себе, в отсутствии тайн. Сашка вдруг заговорил:

– Ей кто-то звонил.

– Когда?

– Ночью, когда она уже в дверях стояла. Телефон был в сумке, она сказала, что это таксист, сначала со всеми попрощалась, только потом взяла трубку, когда по ступенькам спускалась. Ты должна узнать, кто ей звонил.

– Узнаю, – кивнула Кэт. – Завтра понедельник, постараюсь выпросить распечатку звонков.

Она вернулась домой смертельно уставшей и совершенно вымотанной. Страшная бессонная ночь и безжалостный день выпили силы. Позвонила Тане, просила всех поддержать Надежду Даниловну, помочь деньгами, в организации похорон, объясняла, что сама не сможет: будет работать всю неделю до позднего вечера. А потом полночи разбирала Олины тексты, снимки и видеозаписи. И постоянно натыкалась на совместные фотографии. Ровно год назад они ездили большой компанией к друзьям в Сочи. Ольга с Ильей, она с Кириллом – тогда еще мужем и их с Олей одноклассник Влад Зенкевич с женой Риммой и шестилетним Митей. Зенкевич на несколько лет совершенно пропал из виду. Женился, много времени проводил с сыном, к тому же они с Парамоном – так еще со школы принято было называть Ольгу Парамонову – почему-то рассорились. Мирились долго и тяжело. И это было первое за долгое время совместное путешествие.


В понедельник перед работой Кэт набрала номер телефона бывшего коллеги и давнего знакомого из пресс-службы Следственного комитета.

– Паш, ты слышал про Ольгу? В пяти минутах от Петровки, 38. Ай-яй-яй.

– Работаем.

– Версии?

– Тебе на камеру?

– Нет, – отрезала она. – Даже без диктофона. Это моя подруга.

– Только не говори, что собираешься сунуть сюда свой нос.

– Почему это?

– Тут все очевидно. Главный и единственный подозреваемый – супруг.

– Она нервно хохотнула:

– Паш, ты шутишь?

– Больше некому. К тому же свидетели – твои, кстати, друзья – показали, что парочка ругалась весь вечер, потому что супруг подозревал Парамонову в измене. И пиджак у него приметный.

– Он вроде на свободе.

– Пока под подпиской о невыезде.

– Странно. А у меня есть информация, что убийство связано с профессиональной деятельностью.

– Откуда?

– Предлагаю обмен, – фантазировала Кэт на ходу. – У меня есть видео с убийцей.

– Серьезно? Где достала? У тебя есть свидетель? – оживился он, но Кэт протянула расплывчатое:

– Не совсем.

– Где ты нашла свидетеля?

– Не поверишь, на Страстном. Я была там сегодня.

После небольшого торга договорились на обмен. Ночное видео Кэт поставила на одни весы с полной распечаткой всех звонков с телефона подруги за неделю и всеми фотографиями.

– Ладно, – согласился Паша. – Не раньше завтрашнего дня.

– Хорошо. А записи с камер видеонаблюдения вы посмотрели?

– Ее видно, его – почти нет.

– Точное время убийства?

– Тридцать две минуты первого.

Кэт похолодела. Она пришла всего двумя минутами позже. Время на ее видеозаписи – 00:34.

– Пришлешь? – как можно невозмутимее проговорила она, ощущая, что сердце отчаянно колотится где-то в горле.

– Да, – коротко ответил собеседник. – Жду видео от тебя.

– Будет. А таксиста нашли?

– Пока нет.

– А через какое приложение она вызвала?

– Ни через какое. И не по телефону. Как будто договорилась, чтобы ее по времени забрали.

– Странно. Кто в наши времена так делает?

– Никто, в том и дело.


Кэт, конечно, отправила свое видео сразу же. Паша обещание выполнил только во вторник.

Она проверила все сообщения, звонки, фотографии и видеозаписи с Олиного телефона. Теперь знала, что последним – трижды – ей звонил муж. Перед этим она разговаривала с Танькой, наверное, спрашивала, нужно ли купить что-то по дороге. Еще раньше, днем, Оля поговорила с мамой, с утра позвонила в маникюрный салон. Днем три раза отвечала на звонки своего редактора, видимо, сдавала какой-то текст. Потом ей звонили мама, муж и подруга. В пятницу она созванивалась и переписывалась с десятками людей. Кэт на всякий случай переслала все номера знакомому, попросила пробить по базе.

Одно было бесспорно: последним ей звонил Илья. В 00:25. Как раз перед убийством. Если он так ее и не встретил, то почему перестал названивать? Почему больше не разыскивал?

Кэт почувствовала, как к горлу короткими спазмами подступает тошнота. Паша был прав. Вывод действительно напрашивался сам собой. Обычная бытовуха, убийство после пьяной ссоры. Самая банальная история из всех, случающихся в России. Таких – больше 70%. Наверное, если бы Оле сказали, что она в финале загремит в разряд семейно-бытовых, она бы долго смеялась, а потом расстроилась. Ничего торжественного, прекрасного или таинственного. Грязный разделочный нож и безобразная красная полоса на чересчур бледной шее.

Кэт внимательно просмотрела все снимки. Отбросив сотни селфи и десятки луков из магазинов шмоток, она внимательно рассмотрела несколько фотографий с мужем и с десяток коллективных с коллегами. Был ли у Оли второй телефон, рабочий? Этого Кэт не знала. Илья сказал, что нет.

Вечером позвонил Сашка, который все не мог отказаться от идеи расследования. Выслушал новости и сумничал:

– А какое она вызывала такси?

– В историях обоих приложений ничего нет. Выходит, что не вызывала.

– Она же сказала, что вызвала.

– Наверное, чтобы вы не волновались. Скорее всего, она собиралась пройтись до метро или поймать машину на Красной Пресне, не знаю. Видимо, так и сделала.

Так, может, ее убил водитель? Кто поймет, с кем она поехала?

– Все может быть, но его теперь нереально найти.

– Тебе видео с камер пришлют?

– Да, позже обещают.

– Можешь переслать?

– Конечно, мой Ватсон, – протянула Кэт.


Уже за полночь на почту прилетело пятнадцатиминутное видео с камер. Кэт прилипла к экрану. В 00:31 Оля вошла в кадр со стороны Петровки. Шла быстро, сумка небрежно висела на согнутой в локте руке, в ладони, кажется, поблескивающий в свете фонарей телефон. Потом она выпала из кадра, и осталась только пустая улица. Паша не поленился, смонтировал в один файл видео со второй камеры. Олю там совсем не было видно. Зато можно было разглядеть другое. В 00:32 в самом краю экрана что-то шевельнулось. Только очень внимательный наблюдатель мог разглядеть бегущий силуэт. Через несколько секунд, остановившись на миг, чтобы пропустить машину, по проезжей части промелькнула быстрая тень и, легко перелетев через забор, скрылась за деревьями Страстного бульвара – именно там, откуда смотрел (выходило, что действительно смотрел) на нее в ту ночь черный человек. Несколько мучительных минут съемок пустой улицы, после чего в кадре появилась и Кэт – совершенно неузнаваемый бесполый подросток в капюшоне и темных джинсах, которые почти сливались с нечетким, затуманенным асфальтом, поэтому определить комплекцию тоже было невозможно. Подросток нетвердой, неуверенной походкой прошел мимо камеры, исчез и меньше чем через минуту (Кэт казалось, что она провела там вечность) пулей пролетел в обратном направлении.

Рассмотреть что-то конкретное было почти невозможно. Черный человек пробегал быстрой, смазанной, а потому почти бестелесной тенью. Даже пиджак, который смог рассмотреть Паша, она не в состоянии была точно идентифицировать как принадлежащий Илье.

Паша, похоже, был занят, потому что опомнился только во второй половине дня в среду. Был вне себя от злости.

– Я так и знал, что ты блефуешь, – рычал он в трубку. – Где видео с убийцей?

– Паш, меня саму обманули. На этом видео – только тело, там нет преступника.

– Кто это снимал?

– Я не разглашаю свои источники, ты же знаешь, – промурлыкала Кэт услышанную когда-то в кино фразу, которую давно хотела когда-нибудь повторить.

– Что за детский сад? Ты же понимаешь, это свидетель.

– Он ничего не видел.

– С чего ты взяла? Может, это он и убил.

– Паш, не глупи, мальчишка несовершеннолетний, там все прекрасно видно на твоей съемке с камер. Он позже пришел – и без пиджака. А вообще, это снимала я. Меня вызывайте. Так пойдет?

– Значит, не скажешь?

– Ищите сами. Не сую нос. Скажи лучше, вы Илью допросили?

– Конечно. Очень мутный. Говорит, ждал ее, но так и не дождался. Ничего не помнит, в показаниях путается.

– Он в шоке, можно понять.

– Все указывает.

– Паш, если честно, как бы мне ни хотелось его защитить, последний звонок от него – в двенадцать двадцать пять. Если он ее не нашел – почему перестал названивать?

– Хороший вопрос. Сказал, что психанул и гордо поехал домой. Правда, как приехал – не помнит. Пиджачок-то его на видео можно рассмотреть.

– Ты уверен, что это его?

– Нет, там плохо видно. Но пиджак непростой у него, приметный. В Инстаграме куча фотографий. Пиджак он нам, кстати, так и не привез до сих пор. А обещал. Дозвониться ему смогли только во второй половине дня. Он спал. Для сравнения, твои друзья из Зоологического вскочили в семь утра.

– Блин, неужели все-таки Илья? В голове не укладывается.

– Других подозреваемых ни у нас, ни у тебя нет, – съязвил Паша. А Кэт жалобно пролепетала:

– Я все равно попытаюсь опровергнуть эту версию, ладно?

– Твое право.

### Глава третья. Мыс

На похороны она не пошла. Все внутри протестовало, сердце малодушно сжималось. Она не хотела это видеть, не была до конца готова осознавать. Трусливая защита, позволяющая как можно дольше думать, что ничего не произошло. Самообман, дешевая уловка.

Кэт сделала вид, что не может уйти с работы. Уже после, вечером, ей позвонил Зенкевич. Похоже, гибель подруги ударила по нему ничуть не слабее, чем по ней самой. Они договорились встретиться в пятницу после ее работы. Разговор с одноклассником был просто необходим: Кэт казалось, что она сходит с ума. Черный человек преследовал почти все время, густые призрачные тени то ныряли в подворотни, то растворялись в кружащей водоворотом толпе утреннего метро, то размытыми силуэтами отражались в витринах магазинов и полузеркальных окнах кафе. Она резко оборачивалась, прибавляла или замедляла шаг, избегала безлюдных улочек. Порой готова была поклясться, что кто-то неизвестный воровато крадется за ней, след в след, неотступно и неотвратимо, треплет нервы, загоняет, как хищник испуганную жертву. Не приближается, лишь пружинисто и мягко наступает на подушечки длинных львиных лап. Но и не выпускает из виду. Играет. Глумится. Изматывает. От жары и страха в глазах Кэт двоилось, она чувствовала, как ее снова и снова в свои безвольные рабыни превращает блокирующая все другие чувства, мысли и ощущения бесконтрольная паника. Она всеми силами старалась взять себя в руки, влетала в высотное здание, пробегала мимо охраны и резко, смело разворачивалась. Никакого преследователя, конечно, за огромными стеклянными дверями не было. Кэт прекрасно понимала: это глупый безотчетный страх рисует шизофренические картины и заставляет пульс барабанить с такой силой, что сотрясается все тело.


Вся ее воля потребовалась, чтобы проделать несколько шагов в полночь до шумного бара на Краснопресненской. Когда Кэт приехала, не особенно выпивающий Зенкевич был уже изрядно пьян.

– Зин, ты же не пьешь, – удивилась Кэт, жестом показывая бармену, что ей принести.

– Мой друг погиб.

– Это был и мой друг тоже.

– Почему не была на похоронах?

– Принципиально не хожу. Не знал?

– Никогда?

– Никогда.

– Правильно. А я пошел, дурак. Никогда больше. Я, знаешь, что… Я все думал о том, насколько все непрочно. Зыбко. Минута, Кэт. И все. Сколько всего было и сколько не повторится, понимаешь? Это же Олька Парамонова была. Наш Парамон, ты осознаешь?

– Для того, чтобы это осознать, мне не нужно оказываться у могилы.

– У меня период какой-то странный… Не знаю, что происходит. Кошмары мучают. Как-то херово себя чувствую. Еще минус один из класса. И двое из нашей четверки. Осознаешь? – Двоих уже нет. – Он посмотрел на собственные руки. – Ты помнишь Гриню?

Конечно.

– Я в последнее время почему-то все время о нем думаю, думаю. Показалось на днях, что видел его брата Сергея. С тех пор что-то все о Петьке не могу забыть. Вспоминаю, вспоминаю… Так все глупо. И думаю, на что я трачу жизнь…

– Э, ты чего, Зин? Что за пьяный бред?

– Гриня тратил бы жизнь правильнее. Он тратил бы ее на науку, на открытия. А его нет. А я остался. Почему я остался, Кэт?

– О, это, брат, меня тоже убивает. Оля была гениальной, важной и нужной. Сколько могла сделать, но не успела. А я? Тавтологию в предложениях исправляю. И вы серьезно оставили меня?

– Несправедливо, – согласился, кивая, Зенкевич.

– Конечно. Ты знаешь, кто такая Анна Ярославовна? Нет? Дочка Мудрого, отданная замуж за Генриха I. Французская королева и предок всех французских королей, даже если они были из разных династий. Корни все равно вели к ней. У Парамоши дома огромная схема была. Все генеалогическое древо от Мудрого до Людовика XIV. Знал?

Зенкевич покачал головой, но рассеянно, будто и не слушал, потом так же рассеянно продолжил:

– У него была мечта. А у меня не было.

– Не верю, Зенкевич. Есть у тебя мечта, сын есть. Прекрати, пожалуйста, ты меня пугаешь.

– У меня мечта заработать побольше денег и квартиру попросторнее купить. Летом на Гоа съездить, зад на солнце погреть.

– Ну и у него такие же мечты были бы. Или он, думаешь, кем бы вырос?

– Не знаю, но кем-то другим. У него никогда не было приземленных желаний. У него все мечты были масштабные, помнишь? Экспедиция на Северный полюс, к Земле Франца-Иосифа.

– Он прекрасно понимал, что это не самые рациональные мечты. Не думаю, что из него второй Федор Конюхов[39] вышел бы.

– На архипелаг какой-то хотел попасть. И особенно это… Главная мечта всей жизни. Мыс Марии.

– Главная мечта?

– Да, конечно. Это мыс такой где-то в Северном Ледовитом океане – в Баренцевом море, что ли… Не помню. На Северном полюсе где-то, очень далеко. Он так всегда о нем говорил… Когда рассказывал о снеге, пронизывающих ветрах, которые продувают мыс круглый год, скользких крутых склонах, глубоких гротах, по коже катились мурашки. Этот мыс на далеком острове оживал. Там всегда пустынно и безлюдно, и на склоне, на самом краю, стоит одинокий маяк, стройный, белый, с ржаво-коричневой купольной крышей. Заброшенный, заколоченный, нежилой, построенный в 30-е, кажется, годы. До цивилизации – больше часа езды. Я ведь тоже вслед за ним начал мечтать побывать однажды на мысе Марии… Его когда-то открыл Крузенштерн[40]… Ты знала?

– Маяк открыл?

– Да нет же, мыс. Точнее, его открыли раньше, а Крузенштерн – повторно. Но это не важно все, Кэт.

Что-то шевельнулось внутри. Конечно, их школьный друг Петька Гринев, скорее всего, говорил о мысе Марии и ей. Кэт знала, совершенно точно уже слышала это название.

– Была же мечта у человека, да? – продолжал тем временем Зенкевич. – Он не только всех вокруг ею заразил, он загипнотизировал нас Севером. Я потом сколько раз мечтал попасть туда, на Землю Франца-Иосифа… Всегда мечтал… И что теперь?

– Что?

– Мне почти тридцать лет, а я так и не сделал в этой жизни ничего. Не съездил на Северный полюс, не открыл ничего, не изобрел, не ходил под парусом, с парашютом не прыгал.

– Зачем тебе?

– Всегда хотел. Но все время не до того. То одно, то другое. Осознаешь?

– Конечно. Семья, квартира, Гоа для жены. Приоритеты взрослого мужчины борются с нереализованными фантазиями мальчишки? Кризис среднего возраста?

– Что ты понимаешь, – раздосадовано махнул рукой Зенкевич. – Мыс Марии для меня как синоним большой мечты. Несбыточной. Всего, о чем я мечтаю, но боюсь осуществить. Его недостигнутый мыс стал моим недостижимым. Осознаешь? Недостижимым. Потому что Гриня сильнее. Он бы доехал. А я просто трус. Страх больше мечты, понимаешь?

– Значит, тебе это просто не надо, Зин. Это же была Петькина мечта, а не твоя. Что бы ты там делал, на этой Земле Франца-Иосифа? А на мысе Марии?

– Смотрел. Исследовал.

– Ага, много от тебя там пользы.

– Чувство какой-то фатальности, предопределенности, не могу понять, что происходит. Как будто время уходит. Вчера подумал: вот умру, и какими мои последние слова будут? «Несите лестницу»[41]?

– Ты что такое несешь? Ты пьян в стельку, Зенкевич! Дурак! «Несите лестницу», знаешь ли, уже занято. И «Спокойной ночи, котенок»[42] тоже.

– Эти гении расхватали все лучшее.

Кэт невесело улыбнулась и напомнила:

– Нерон сгенерировал шедевр.

– «Какой великий артист умирает»?

– Да. Это так прекрасно. Какими же они были замечательными актерами, эти римляне. А Цезарь? Тут жест, какой жест. Совершенно театральный. Он же расстегнул свою накидку, или что там у него было? Пеплос[43]? Чтобы покрасивее упасть. Он же на зрителя отработал, довел свою роль до конца, да такого красивого, что мы все до сих пор о нем говорим.

– «И ты, Брут?». А Веспасиан[44] и его прекрасное «Кажется, я становлюсь богом»?

– «Кажется, теперь я стану богом», – педантично поправила Кэт. – В цитировании требую точности.

– Ну да, конечно, простите, ваша светлость, падаю ниц. Это ведь не мой далекий прадед «воскресил Корнеля гений величавый»[45]!

Кэт впервые за несколько дней засмеялась.

– Это однофамилец был. – Она снова погрустнела. – А сейчас что, Зенкевич? Сейчас так красиво умереть нельзя даже на сцене. Римляне, конечно, лицедеи. Театр боевых действий, политическая арена… Это только они могли придумать…

– Ну должно же и нам что-то остаться… Гриня, помнишь, сказал: «На мысе Марии». Тоже поэтично. Нет?

– Он сказал: «На мысе Марии»? – не поверила Кэт.

– А ты не помнишь? Или не слышала? А, да, тебя уже уволокли… Ты так орала… Когда я подбежал к нему, он был еще жив. Схватил меня за руку и прошептал почти беззвучно, но очень четко: «На мысе Марии, запомни, на мысе Марии». Последние слова.

– У тебя прекрасная память, – оторопев, почти механически пробормотала она.

– Мне было шестнадцать. Это была первая смерть, которой я смотрел в лицо. И последняя, впрочем. Больше на моих руках не умирал никто.

– Гринев точно так и сказал?

– «На мысе Марии, запомни, на мысе Марии».

– А что на мысе Марии?

– Ты меня спрашиваешь? Я туда так и не доехал. Откуда мне знать. Тебе, пожалуй, лучше должно быть известно.

– Он знал столько островов, проливов, перевалов, всех этих «земель Санникова»… Мыс Марии… Почему именно он?

– Говорю же, это была его мечта.

– Не такая у него была мечта.

– Но он мне о нем столько раз рассказывал. Я очень хорошо помню.

Кэт долго искала в сумке свой айфон, потом долго, промахиваясь мимо нужных букв, набирала в браузере это название.

– Да, рассказывал, он о нем знал, он много чего знал. Но это… С чего ты взял, что это на Севере?

– Петька был помешан на Арктике. Это могло быть только там.

– Мыс Марии – на Сахалине, – прочитала вслух Кэт. – Ты ничего не путаешь? Сахалин – это вообще не его история. Очень странно и не похоже на Петьку. Зачем перед смертью вспоминать именно его? Вместо любимой Арктики.

– Нет. Как бы высокопарно ни звучало, но никогда не забуду шепот умирающего друга. Он совершенно точно говорил о мысе Марии.

– Все, хватит, Зин, пить и думать о смерти. Философы хреновы собрались. И о собственной ничтожности тоже хватит. Тебе нужно думать о жене и сыне, понял?

– Как будто мне недолго осталось, Кэт. Не Парамонова, а я должен был погибнуть в прошлую субботу.

Кэт уставилась на пьяного друга, и его лицо вдруг показалось ей очень бледным, почти землистым, глиняным. Мгновение, и по коже пошли вдруг трещины как по песчаной шее египетского Сфинкса. Снова Голем, рискующий рассыпаться в прах. Кэт тряхнула головой, стараясь избавиться от наваждения.

– Что ты несешь опять? С чего ты взял?

– Мне приснился кошмар.

– Какой еще кошмар, Зенкевич, ты сам себя слышишь?

– Мне приснилось, что я держусь за горло, и кровь хлещет в разные стороны. Такой реалистичный, такой яркий сон… Пророческий. Я думал, умру. А умерла Оля.

– Да ты настоящий экстрасенс, Зин, – невесело хмыкнула Кэт.

– Не веришь?

– Отчего же, охотно верю. Но ты же понимаешь, что это обычное совпадение?

– Нет. Не понимаю, Кэт. Мне пора репетировать предсмертное. А то ведь можно и оконфузиться. Вдруг не найдусь, что и сказать.

– Дурак. Оконфузится он, – громко засмеялась Кэт. – Хватит пить, проваливай домой.

– Ты меня с детсада знаешь. Ты должна меня понять. Кто тогда, если не ты?

– Я знаю одно – на человека, который так редко и мало пьет, сильное алкогольное отравление может оказывать самое непредсказуемое воздействие. Езжай домой, проблюйся и поспи. И все снова будет хорошо.

– Не поняла ничего. Какой же ты друг?

– Лучший на свете друг, который отправляет тебя проспаться. И я все поняла, – строго посмотрела на него Кэт. – Приснился плохой сон. Ты, Зенкевич, хуже бабы. Бабы, говорят, во всю эту хиромантию верят. Прекращай. Смешно даже. Ты – адекватный человек, материалист. Посмотри на себя. У него отец – астрофизик, а он мне про вещие сны затирает.

– Физик-ядерщик.

– Что?

мОтец – физик-ядерщик, а не астрофизик.

– Тем более. Приручили атом. Слетали в космос. Ни бога, ни домового там не было.


Кэт почему-то необъяснимо возвращалась мыслями к мысу Марии. Вся эта история, рассказанная едва выговаривающим слова Зенкевичем, казалась как минимум странной. Их одноклассник Петька Гринев был помешан на Севере. На Земле Франца-Иосифа, на экспедициях Нансена[46]. Он обожал, например, мыс Флора[47] или остров Нортбрук. Но географическая точка на Сахалине… Последние слова – о каком-то непонятном дальневосточном куске суши, вдавившемся, ввинтившемся в морскую гладь? Петька никогда не бывал там и, она готова была поклясться, не мечтал побывать. Так почему в последние минуты жизни думал именно о нем? Что там, на этом загадочном мысе Марии? Что за шарада? Что он имел в виду?

Кэт вспомнила вдруг, какими разными они были. Она воплощала лето, он был самою зимою. Лед и пламень, как пушкинские Онегин и Ленский. Только здесь столкновение двух стихий не привело к летальной перестрелке. Казалось, в детских их мечтах от ее дерзкого, всепрощающего юга до его требующего полной концентрации севера было слишком далеко. Два противоположных полюса (температурных, а не географических) неотвратимо притягивало друг к другу по всем самым элементарным законам физики.

Что это был за мир, где изнуряющая жара сосуществовала с пронизывающим холодом? Или это был какой-то особый, действительно нулевой меридиан, вневременной, где треск саней, лай восточносибирских ездовых собак и остервенелые трели райских птиц соседствовали, не нарушая биологических законов, законов Вселенной? Мир затонувших каяков[48] и убивающей цинги[49], мир ядовитых змей и тропических лихорадок. Таинственный, прекрасный мир, где на каждом шагу подстерегает опасность, самый воображаемый и самый реальный мир, где все проблемы решаются с помощью смекалки и изобретательности. Мир небывалых, книжных приключений. Мир непоседы Петьки с его поистине фолиантной, очень пушкинской фамилией.

Он очень смешно знакомился, особенно со взрослыми. Всегда говорил немного отрывисто, как никогда не ставший его кумиром Бонд: «Гринев. Петр Гринев». И тут же через маленькую паузу, предвосхищая набивший оскомину вопрос: «Да, как в «Капитанской дочке». Это название, а точнее, присутствующее в нем воинское звание, предопределило всю его судьбу и даже жизнь.

Он миллион раз перечитывал «Двух капитанов» Каверина, «Пятнадцатилетнего капитана» и «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна, дневники полярников, воспоминания Альбанова[50] и Нансена. Знал наизусть каждую выписку из всех бортовых журналов Амундсена[51].

Он вырос на приключениях полярных героев. Невыдуманных, реальных.

Не был двоечником, но и отличником не был. Петя Гринев прекрасно знал физику, математику и географию. Соображал в химии, истории и биологии. Прилежно учил анатомию и астрономию. Отлично играл в футбол. И был вечным двоечником по английскому и литературе: программа казалась ему глупой. Он любил совсем другие книги и мечтал когда-нибудь научиться изъясняться по-норвежски.

Петька хорошо знал: самое страшное – это сжатие льдов. Огромные, тяжелые глыбы могут запросто раздавить любую шхуну. Кроме нансеновского «Фрама»[52], конечно. Льды наплывают друг на друга, сталкиваются, огромные айсберги, даже ледокол перед ними – игрушка.

Все трещит, корабль трясется, его расплющивает, ломает. Льды набегают друг на друга, напирают, трутся, затирая и ломая несчастное судно. Человек кажется маленьким – лилипутом лицом к лицу с этой несокрушимой стихией. Людям представляется, что трясется, ломается, плывет из-под ног вся планета, сжатие льдов – как небывалое по силе землетрясение. Сначала по огромной ледяной пустыне разносится громоподобный гул, потом начинает грохотать со всех сторон, шум приближается, заставляя холодеть кровь. Глыбы нагромождаются одна на другую, ломаются, дробятся, взлетают одна на одну, трескаются, все ближе, ближе. И хочется бежать, но бежать некуда: это повсюду. Лед крошится перед тобой, и открывается черная бездна, из которой брызжет ледяная вода. Со всех сторон – шум, война, пушечная канонада. Грохот, оглушительный грохот – кругом. Переламывающегося руля, отрываемых винтов, проломленных бортов. Судно дает крен, его корежит и сплющивает. Сколько кораблей льды стерли в порошок… Так погибли «Святая Анна», «Геркулес»[53], «Мод»[54]. Может быть, несчастные, обреченные на гибель люди в это время спали: льды с особой силой ломает всегда в одно и то же время – с четырех до шести утра.

У них не было шестидесяти шести собак[55], купленных Толлем[56], как у Нансена. В небольшую повозку двенадцатилетние путешественники запрягали не восточносибирскую лайку, а Петькиного сенбернара Фикса.

Их летние сочные сельвы и зимний, заснеженный Вайгач сплетались. А они то замерзали, то умирали от зноя, пробираясь сквозь тундру, через которую они шли, высадившись с зажатого льдами Нансеновского «Фрама» на юг, к Земле Франца-Иосифа[57]. Их собаки погибли, их каяки унесло течением, там были бортовые журналы и документы. В тяжелых рюкзаках, которые они из последних сил тащили на плечах, лежали оставшиеся дольки шоколада, немного замерзшего питьевого йогурта. Это запас, с которым нужно добраться до Земли Франца-Иосифа. Там – сарай, построенный Нансеном, теплая одежда и продовольствие. А еще в рюкзаках были какие-то выписки, и, что важно, карты, пусть контурные, но все же карты, на которые наносили леденеющей шариковой ручкой открываемые новые земли и проливы. Так появлялись остров Нансена, море Беллинсгаузена[58], перешеек Брусилова[59], пролив «Святой Анны», архипелаги Фикса и «Мод», Земля Пети Гринева, мыс Петра.

– Если бы я мог выбирать, я поехал бы на север, – говорил он. – По маршруту Нансена, Седова[60], Амундсена. Я хочу видеть Шпицберген[61]. Я хочу вдыхать морозный воздух мыса Флора. Клянусь, я нашел бы затерянную во льдах шхуну Брусилова.

– Куда нужно поступать, чтобы этому выучиться?

– На юридический. Современный человек не имеет права на мечту.

Он, каждый день окруженный иллюзорными приключениями, был начисто иллюзий лишен.

– И правильно, – кивала Кэт. – И не надо тебе никуда ехать. Там холодно и опасно. А еще они там все болели цингой.

– Витамин С. Просто грузить побольше витамина С.

Поразительно. Он знал даже это.

Вечером в субботу она залезла в «Фейсбук» и не поверила глазам. Римма Зенкевич сообщала о том, что Влад погиб прошлой ночью. Кэт казалось, что это то ли галлюцинация, то ли злая шутка. Что она спит, видит один большой кошмар и никак не может проснуться. Она неистово щипала свое предплечье, но вырваться из удушающего марева не получалось. Зловещий туман, стелившийся по ночному Страстному, будто продолжал съедать пространство вокруг нее, отбирать тех, кто был ей дорог.

Опять выходило, что она видела друга детства последней. Только Олю она застала мертвой. А Влада – живым. И если неделю назад она ничего не могла сделать, то здесь отчетливо осознавала свою вину. Она не послушала Зенкевича, не сопереживала, не жалела, не успокаивала. Не посадила в такси. Решила, что мужик, поэтому справится и сам, бросила в баре, когда он пообещал немедленно поехать домой. Одного оставила. Испуганного, вдрызг пьяного, дезориентированного. Чтобы убедиться в реальности происходящего, она теперь звонила единственному совершенно точно лишенному способности так шутить.

Через несколько минут она узнала от Паши, что Зенкевич, вместо того чтобы отправиться домой в Митино, поехал зачем-то к Карамышевскому мосту, где и повесился на связанных шнурках собственных кроссовок. Опознали быстро. В заднем кармане джинсов торчал паспорт. Никаких других вещей у Влада не было. А она, к стыду своему, даже не запомнила, была ли у него с собой какая-то сумка или рюкзак. Найти смартфон так и не смогли. Полицейские решили, что он улетел в канал имени Москвы.

Кэт вспоминала его не школьником. Студентом. Зенкевич всегда неуклюже размахивал чересчур длинными руками и беспрестанно задевал все вокруг. Многим казалось, что он все время иронично улыбался. А волосы, чуть вьющиеся, полностью закрывали совсем маленькие ушки с короткими мочками. Слишком длинная, то и дело романтично взлетающая и подрагивающая челка закрывала невысокий лоб и вечно лезла в глаза.

Они тогда открывали Америку. Чужую и странную. Зенкевич был еще умильно розовощеким, с трогательными ямочками на щеках, с пытливым, вечно любопытным взглядом. Без исполосовавших сухую кожу лба морщин, без наметившегося второго подбородка. Был не то чтобы по-настоящему красив, но чертовски обаятелен и как-то так неподдельно задорен, что не влюбиться в него было нельзя. Кэт любила его так, как можно любить океан. Или самолеты, замирая на взлете и вжимаясь в кресло во время извечной ноябрьской турбулентности. Он мог надолго исчезнуть, но всегда возвращался, чтобы выпить пива и рассказать о новой ошибке с какой-то очередной кареглазой красавицей. Они все были друг к другу необъяснимо и очень крепко привязаны. Школьное братство, нерушимое, какое-то мушкетерское, когда один за всех и все за одного, оставалось братством и годы спустя.

# Примечания

1

Голем – великан, которого по преданию создал из глины пражский раввин для выполнения поручений и черной работы. Исполнив свое предназначение, он превращался в прах.

2

В Гефсиманский сад Иуда привел стражников, арестовавших Иисуса Христа.

3

Бела Тарр – венгерский режиссер, мастер авторского кино.

4

Туринская лошадь» – фильм венгерского режиссера Белы Тарра, снятый в 2011 году.

5

«Гармонии Веркмейстера» – фильм венгерского режиссера Белы Тарра, снятый в 2000 году.

6

«Кладбище великолепия» – фильм тайского режиссера Апичатпонга Вирасетакула, снятый в 2015 году.

7

«Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни» – фильм тайского режиссера Апичатпонга Вирасетакула, снятый в 2010 году.

8

Юрий Бутусов – санкт-петербургский театральный режиссёр, автор нового театрального языка.

9

Андрей Звягинцев – российский кинорежиссер, двукратный номинант на премию «Оскар» за фильмы «Левиафан» и «Нелюбовь».

10

Либерея – мифическое собрание книг и документов, последним владельцем которого называют царя Ивана Грозного. Предположительно, сгорела во время пожара, но существует версия, что царь успел спрятать ее в подземельях под Кремлем. Несколько столетий ученые и авантюристы безрезультатно пытались ее найти.

11

Софокл (469 г. до н.э. – 406 г. до н.э.) – древнегреческий драматург.

12

Сапфо (ок.630 г. до н.э. – ок.570 г. до н.э.) – древнегреческая поэтесса и музыкант, считается автором песенной лирики.

13

Юлия Августа Агриппина (15-59 г.) – древнеримская императрица, мать Нерона, убитая собственным сыном.

14

Тиберий Юлий Цезарь Август (42 г. до н.э. – 37 г. до н.э.) – второй римский император из династии Юлиев-Клавдиев.

15

Тиберий Клавдий Цезарь Агуст Германик (10 г. до н.э. – 54 г.) – римский император.

16

Маргарет Штеффин (1908-1941) – немецкий драматург, поэт, сооснователь теории «эпического театра», соавтор Бертольда Брехта.

17

Бертольд Брехт (1989-1956) – немецкий драматург, театральный деятель, теоретик искусства, основатель теории «эпического театра».

18

Алексей Герман (1938-2013) – советский и российский кинорежиссер, автор сценария, лауреат множества международных премий.

19

Борис Рыжий (1974-2001) – российский поэт, стал одним из символом эпохи 1990-х.

20

Корнелия Фридерика Кристиана Гете, в замужестве – Шлоссер (1750-1777) – сестра Иоганна Вольфганга Гете.

21

Иоганн Георг Шлоссер (1739-1799) – немецкий писатель, историк, юрист, государственный деятель, друг детства Иоганна Гете.

22

Имеется в виду Зинаида Райх.

23

Имеется в виду Сергей Есенин.

24

Имеется в виду Всеволод Мейерхольд.

25

«Бойцовский клуб» – психологический триллер Дэвида Финчера, снятый в 1999 году по роману писателя Чака Паланика.

26

«Остров проклятых» – психологический триллер Мартина Скорсезе, снятый в 2010 году по роману писателя Денниса Лихейна.

27

«Горбунов и Горчаков» – поэма Иосифа Бродского о раздвоении личности.

28

«Таинственная история Билли Миллигана» – документальный роман Дэниела Киза о человеке с 24 личностями.

29

«Вся президентская рать» – фильм Алана Пакулы, снятый в 1976 году.

30

«Свой человек» – фильм Майкла Манна, снятый в 1999 году.

31

Куракины – русский княжеский род.

32

Курагины – герои романа Льва Толстого «Война и мир».

33

Болконские – герои романа Льва Толстого «Война и мир».

34

Мария Болконская – героиня романа Льва Толстого «Война и мир».

35

Баг – ошибка в системе, приводящая к ошибке в программе и выдаче некорректного результата.

36

Третий Рим – название Москвы как преемницы христианства от Римской империи через Второй Рим – Византию.

37

Имеется в виду строчка из романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город».

38

Имеется в виду последняя ремарка в пьесе А. Пушкина «Борис Годунов» – «Народ безмолвствует». Она символизирует безропотное подчинение людей власти, неумение бороться за свои интересы и защищать свои права.

39

Федор Конюхов – российский путешественник, в одиночку совершил 5 кругосветных плаваний.

40

Иван Крузенштерн, настоящее имя – Адам Иоганн фон Крузенштерн (1770-1846) – мореплаватель, возглавивший в 1803 году первое русское кругосветное плавание.

41

«Несите лестницу» – последние слова Николая Гоголя.

42

«Спокойной ночи, котенок» – последние слова Эрнеста Хемингуэя.

43

Пеплос – женская, а впоследствии и мужская одежда в Древней Греции и Риме. Без рукавов, надевавшаяся сначала на голое тело, позже – поверх туники.

44

Тит Флавий Веспасиан (9-79) – римский император, основатель династии Флавиев.

45

«…воскресил Корнеля гений величавый» – цитата из романа в стихах А. Пушкина «Евгений Онегин».

46

Фритьоф Ведель-Ярсберг Нансен (1861-1930) – норвежский полярный исследователь, зоолог, основатель новой науки – физической океанографии, политический и общественный деятель, гуманист, филантроп, лауреат Нобелевской премии мира за 1922 год.

47

Мыс Флора – мыс в юго-западной части острова Западный Нортбрук, находящегося в составе архипелага Земля Франца-Иосифа.

48

Каяк – небольшая лодка с плоским днищем и невысокими бортами.

49

Цинга – северная болезнь, которая часто встречалась у полярников и путешественников. Основные симптомы: вялость, быстрая утомляемость, боли в конечностях и крестце, кровоточивость и набухание десен, хрупкость сосудов, выпадение зубов, сухость кожи и появление ран, кровоизлияния под кожу.

50

Валериан Альбанов (1882-1919) – полярный штурман, участник экспедиции на шхуне «Святая Анна». С небольшим отрядом он ушел с судна, который вмерз в льды и дрейфовал на север. Все оставшиеся на борту члены экипажа пропали без вести, скорее всего, погибли. Выжить смогли только два человека – сам Альбанов и матрос Александр Конрад.

51

Руаль Амундсен (1872-1928) – норвежский полярный путешественник-исследователь, первый человек, достигший Южного полюса, первый человек, побывавший на обоих географических полюсах.

52

«Фрам» – норвежская деревянная парусно-моторная шхуна, специально построенная для полярных исследований, в том числе длительного дрейфа во льдах.

53

«Геркулес» – небольшое зверобойное судно, приспособленное для плавания во льдах, на котором в 1912 году вышла в море и бесследно исчезла экспедиция под командованием арктического исследователя Владимира Русанова. Позже были обнаружены столб, вкопанный в землю с вырубленным названием корабля, личные вещи членов команды, места их стоянок. Тела не найдены до сих пор.

54

«Мод» – экспедиционное судно Руаля Амундсена и Оскара Вистинга.

55

Нансен решил добраться до Северного полюса на ездовых собаках, их помог купить Эдуард Толль

56

Эдуард Толль (1858-1902) – русский учёный-геолог и географ, арктический исследователь, организатор множества полярных экспедиций.

57

«На юг, к Земле Франца-Иосифа» – название книги Валериана Альбанова.

58

Фаддей Беллинсгаузен (1778-1852) – русский мореплаватель, адмирал, один из первооткрывателей Антарктиды.

59

Георгий Брусилов (1884- ок.1914) – исследователь Арктики, капитан шхуны «Святая Анна», бесследно исчезнувшей в арктических льдах. Вместе с другими членами команды пропал без вести. Предположительно, погиб.

60

Георгий Седов (1877-1914) – гидрограф, полярный исследователь, организатор первой русской экспедиции к Северному полюсу.

61

Шпицберген – архипелаг в Северном ледовитом океане, состоящий из четырех крупных и сотен мелких островов.