# Петрушка-Петька

Андрей Щеглов

Решил поэкспериментировать и написать "сказку в режиме фантастики".

Конец 19-го века.

Шалун и озорник Петька сталкивается на ярмарке, как он подумал, с колдуньей Марзой и становится балаганной тряпичной куклой Петрушкой. Снять заклятие возможно только исполнив сто безответных добрых дел в день солнцестояния, что и заставляет Петрушку-Петьку путешествовать сквозь десятилетия. Да и Марза, к ужасу Петьки, оказывается далеко не старухой ведьмой...

## Глава 1

В день своего шестилетия Петя с момента пробуждения пребывал в особенно шаловливом настроении, хотя изо всех сил старался быть послушным. Ведь сегодня его обещали отвести на настоящую ярмарку! Петя красовался с самого утра в красивом бархатном костюмчике, глубокого синего цвета, и в белоснежной рубашечке, со странным воротником, идущим по плечам волнами. Старая кухарка Матрёна, увидев наряд, отчего-то нахмурилась, и захлопнула двери кухни перед мальчиком. Матрёну Петя звал ласково – Мо́тря, и она, в отличие от Пети, с утра была явно не в духе и слишком сильно гремела кастрюлями и сковородками на большой господской кухне. Пете конечно же очень хотелось заглянуть за белые крашенные двери, чтобы ещё раз посмотреть, как Мотря будет смешно причитать, когда поймёт, что в солонке вместо соли насыпан сахарный песок, а в сахарнице, наоборот, соль. Эту проказу Петя устраивал достаточно часто, но Матрёна каждый раз из-за своей невнимательности и множества кухонных дел, снова и снова попадалась в эту ловушку конопатого озорника.

Петя был племянником уважаемого и очень строгого Ильи Петровича, владельца кондитерской лавки, расположенной на первом этаже, и всего большого трёхэтажного дома над ней. Жена Ильи Петровича, не менее строгая, чем супруг, Вера Леопольдовна, всякий раз стыдила Петю за его проделки. Но, вспоминая недавно умершую сестру мужа, маму Пети, меняла гнев на усталые вздохи и прогоняла мальчика вниз, помогать работникам расставлять товар по полкам в лавке. Иногда Вера Леопольдовна, желая к чаю чашку с миндалём или цукатами, даже позволяла Пете спуститься в огромный погреб, под лавкой, который представлял собой настоящий склад сладких драгоценностей. Здесь Петя просто не мог надышаться ароматами ванили, миндаля и других лакомств! Он очень любил прижаться к полке с упакованной в плотную бумагу халвой и несколько минут не отрываясь вдыхать этот прекрасный и волшебно вкусный аромат. Вот только пробовать что-то из разложенных вкусностей Петя не решался, потому что однажды увидел, как Илья Петрович с позором выгнал продавца Тимошку, за то что тот утаил и съел большой кусок пастилы.

Петя конечно же не хотел, чтобы и его прогнали из дома, потому что идти ему было некуда, да и голодать на улице никак не хотелось. Их небольшой городок хоть и считался богатым и зажиточным, но Петя часто видел нищих попрошаек, толкающихся у церкви и просящих милостыню. По словам Ильи Петровича, нищим находиться было просто скверно и стыдно, когда на дворе конец девятнадцатого века и по всему миру шагает прогресс.

Петя не понимал, что такое «прогресс» и куда он шагает, но вот про конец века он знал как раз от Матрёны. Она ему в сердцах высказала, что должен этот конец настать в аккурат через десять лет и с её же слов, обязательно будет и конец света, и тогда же и рыжеволосому шалопаю Петке придёт кирдык.

Петя в это не верил и продолжал шкодить на кухне, меняя местами крупы или соль с сахаром, а иногда и подливая в большую кастрюлю с супом капельку касторки, склянку с которой он как-то стащил со стола у той же Мотри.

Громкий крик и ругань кухарки дали понять Пете, что его очередная шалость удалась и он стремглав бросился вниз по деревянной лестнице в лавку, перепрыгивая через две ступеньки и не сдерживая вырвавшийся наружу смех.

***

На ярмарке Петя с непередаваемым восторгом смотрел по сторонам и рвался то на карусели, то на качели, то поскорее в балаган с игрушками, где надо было попасть в те игрушки мячами, чтобы сбить их с полки. Отовсюду звучала музыка и весёлые крики, и Петя не мог сдержать смеха от переполнявшей его радости. Но Вера Леопольдовна, неторопливо шествуя под руку с Ильёй Петровичем, то и дело строго поглядывала через плечо на служанку Глафиру, держащую за руку рвущегося и покрикивающего Петю. И очередной рывок рукой Глафиры и её хрипло-писклявый голос возвращал Петю назад.

Наконец солидная пара подошла к кассам цирка-шапито и Петя просто открыл рот от удивления, когда увидел перед собой человека, ловко подкидывавшего разноцветные шары так, что они не падали, а вертелись в воздухе по кругу. Вдруг из-за шариков выскочил мужчина с необычными растрёпанными рыжими волосами, красным круглым носом на белом лице и в смешном цветастом цилиндре набекрень. Он стал играть на балалайке и весело выкрикивать:

– Эй, народ! Делай к нам поворот! Заходи скорей! Веселей! Веселей! Подивись на зверей!

И словно по волшебству, за разноцветным мужчиной появился самый настоящий медведь, стоящий на задних лапах! Глафира, держащая за руку Петю, от страха взвизгнула и зажала рот обеими ладонями, выпустив мальчика. В то же мгновение огромная толпа зевак стала окружать медведя и отталкивала дальше и дальше удивлённого Петю. Он сначала стал подныривать под руки толпящихся, потом упал на колени и быстро пополз между ногами. Неожиданно мальчик выскочил из-под ног перед странной старухой, одетой в длинное тёмное пальто и огромную шляпу с чёрной вуалью. Петя ткнулся в ноги старухи и чуть не свалил её. Он тут же поднялся с колен, быстро осмотрелся и хотел уже бежать, как вдруг почувствовал, как кто-то больно вцепился в его локоть.

– А извиниться ты не хочешь? – прозвучал скрипучий голос.

Петя обернулся и испуганно замер. Он увидел, как поднимающие шаль костлявые пальцы, открыли сморщенное лицо с почти красными белками злобных глаз, смотрящими в упор в перепуганное лицо мальчика.

Опомнившись, Петя шустро вывернул руку, отскочил в сторону и скорчил смешную рожицу, приложив растопыренные пальцы к носу:

– Бе, бе, бе! Старая карга! Нашла дурака! Пусть перед тобой леший извиняется!

Ловко развернувшись на каблуках, Петя бросился к гомонящей толпе у цирка, но споткнувшись непонятно обо что, кубарем покатился по траве. Он тут же поднялся и к своему огромному удивлению почувствовал, как его больно ухватили за шею.

– Мерзавец! – прохрипела старуха в самое ухо мальчика. – Меня нельзя обижать и уж тем более насмехаться надо мною.

Петя, пересиливая боль, постарался вывернуться их цепкой хватки, но старуха оказались сильнее. Он даже попытался кричать, но только что-то просипел, а проходящие мимо весело галдящие люди, словно ничего не замечали.

– Мне как раз дурачка и не хватает... Быть тебе им пока весь сок своей детской наивности не отдашь, – злобно щерясь захрипела старуха старческим шёпотом. – А я умею выжимать до капельки, уж поверь. Даже если меня не станет рядом, все равно в моей власти будешь...

На этих словах Петя почувствовал, как земля уходит у него из-под ног и он висит в воздухе, а его шею больно сжимают костлявые пальцы. Вот скрипучий голос начинает что-то шептать на ухо, но Петя не может разобрать всех слов, а только слышит обрывками: «Сто безответных… добрых … за день… и анюлясьён свершиться…только… солнцестояния…»

Ещё мгновение и…

Если бы кто-то внимательно наблюдал за этой сценой, то вероятно не поверил бы своим глазам, потому что на какой-то миг странную пару окутала белёсая дымка и в костлявых пальцах старухи в одно мгновенье появилась… красивая тряпичная кукла в синем бархатном костюмчике и белой рубашке с волнистым воротничком.

***

Петя очнулся от боли, когда в него попало что-то тяжёлое и от этого удара он свалился куда-то вниз. Мягко упав на грязный деревянный пол, он, как ни старался, так и не смог повернуться и встать. С удивлением глядя перед собой, Петя увидел просто огромных размеров чёрный резиновый мяч, наверно, размером с его голову, который ещё покачивался. Далёкие звуки доносились еле слышно, но вскоре среди них мальчик стал различать музыку, вперемешку с людским шумом и смехом. И вдруг, откуда-то издали он услышал истошный крик очень знакомого хрипло-писклявого голоса. Петя не мог понять, что кричат, но голос становился всё громче и громе, и вскоре стал перекрывать людской шум и музыку. И тут, вызывая комок страха в горле, Петя понял, что кричат его имя. Но ответить он так и не смог...

***

Маленькая девочка, копаясь в развалинах какой-то непонятной полусгоревшей лавки на колёсах, вдруг разглядела голову тряпичной куклы в шутовском колпаке с маленькими бубенчиками на концах. Аккуратно высвободив заваленную тряпьём и обгорелыми досками истрёпанное тельце в некогда красивом синем костюмчике, девочка широко улыбнулась. Кукла хоть и была грязная, с торчащими из швов кусками ваты по бокам, но выглядела очень даже милой.

– Мамочка! – глядя восторженными васильковыми глазами, забежала в полуподвальную комнату девочка. – Смотри какое чудо я нашла?

Она на вытянутых руках показывала куклу и её чумазое личико сияло восторгом.

– Мила, солнышко, – слегка растерянно взглянув на дочку, торопливо заговорила мама и быстро отвернулась к плите. – Сейчас пайки́ будут раздавать у церкви, надо бежать срочно, а то я не успею пред ночной сменой и еды тебе наготовить, и их получить. С куклой потом, ладно?

Мила быстро кивнула, положила свою новую драгоценность на тумбочку, рядом со стопкой матрацев и шустро выбежала из комнаты.

Вечером, когда солнце уже готовилось скрыться ненадолго в самую короткую ночь в году, девочка, проводив маму, долго зашивала куклу, запихивая внутрь куски ваты, а потом аккуратно выстирала и повесила сушиться её на улице.

Колонны солдат, проходившие мимо полуразваленного трёхэтажного дома, с какими-то особыми улыбками грустной радости смотрели на сохнущую в сумерках куклу, среди разрушенного городка. И даже криво стоящая вывеска «На Берлин» уже не так радовала глаза, как яркая игрушка, болтающаяся на ветру.

## Глава 2

Громкий шёпот, прозвучавший в самое ухо, заставил вздрогнуть:

– Эй, вставай, малявка! Как тебя там?.. Поможешь мне…

Округлив испуганно глаза, Мила рассмотрела в рассветных сумерках фигуру мальчика, склонившегося над ней.

Страх тут же сдавил горло и она, пытаясь спрятать лицо под старым залатанным одеялом, испуганно выдохнула:

– Ты кто?!

– Петька меня звать! Давай, вставай! – прошептал быстро мальчик и потянул Милу за руку. – Я там верёвку нечаянно оборвал… Ваша? Вы же одни живёте в этом доме?

Любопытство заставило девочку приподняться, откинуть одеяло и наощупь всунуть ноги в растоптанные старые башмаки.

– Какую верёвку? – ничего не понимая, пролепетала Мила, натягивая кофточку на ночную рубашку.

– На которую ты меня сохнуть повесила, – со смешком ответил Петька. – Ну... точнее не меня, а куклу тряпичную, Петрушку.

Рассвет чуть явственнее высветил полуподвальную комнату. Мила округлив глаза, с ужасом смотрела на невысокого рыжего мальчика, лет пяти-шести, в синем бархатном костюмчике, с торчащим из кармана шутовским колпачком. А тот подмигнул ей и махнул рукой, указывая на плиту с кастрюлей.

– Есть что в живот бросить, а то год ничего не ел? – хитро улыбаясь, спросил он.

– Там… к…картошки немного, – чуть заикаясь, промямлила Мила, продолжая с нескрываемым удивлением разглядывать мальчика. – А как… ты… Ты – кукла?!..

– Был… до шегодня… – запихивая холодную картофелину в рот, пробубнил Петька. Он тут же громко икнул, но не останавливаясь принялся за вторую картофелину.

***

Странно было видеть эту пару, торопливо идущую по дороге. Шли они в сторону завода, полуразрушенные трубы которого хорошо виднелись вдали в разгорающемся дне.

– Что значит «превратила»? – чуть запыхавшись от быстрой ходьбы, спросила Мила.

– Ну, у них какие-то свои методы… – не сбавляя шага, ответил Петька. – Но ты ещё малявка и много не поймёшь.

– Сам ты малявка! Постарше тебя буду!.. – надула губы Мила и отчего-то покраснела.

– Правда? – хитро улыбнулся Петька. – С арифметикой знакома? Тогда давай вместе считать. Сейчас какой год?

– Тысяча девятьсот сорок четвёртый, а что?

– Да то, что я родился в одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году от Рождества Христова. А ты когда?

– А почему от Рождества? – недоумённо нахмурилась Мила.

– Ну, у нас так раньше говорили, – хмыкнул Петька и продолжил, – Ну, а ты, синеглазая, в каком году родилась?

– В тридцать пятом… – удивляясь ещё больше, протянула Мила и воскликнула, – Но ведь… тебе же получается, сейчас… шестьдесят лет?! Так не бывает!

– Хм… Не бывает… – с отрешённой ухмылкой, выдал Петька. – Как видишь, ещё как бывает. Я ж с тобой живым человеком разговариваю, а не куклой. Хм… Не бывает…


До завода оставалось ещё километра три-четыре, да и идти получалось не всегда по ровной дороге. Часто приходилось обходить по обочине и в высокой по пояс траве перегораживающие путь подбитые немецкие танки, которые пока не успели убрать.

За это время Петька успел рассказать Миле такое, от чего у неё просто дыбом вставали волосы.


Первый раз Петька вернулся в человеческий облик сразу на следующий год после своего превращения, как и все куклы балагана старухи Марзы. Был это – день солнцестояния с самой короткой летней ночью в году. Как рассказали сами куклы, ведьма на это время теряла свою силу и отпускала украденные души детей, погрузившись в глубокий сон. А чтобы вернуть себе человеческий вид навсегда, нужно было всего-то сделать сто безответных добрых дел. Но успеть надо только до рассвета следующего дня. Потом чары оживали и дети вновь становились куклами. Марза всякий раз страшно ругалась, когда недосчитывалась кого-то из своих тряпичных пленников и лупила оставшихся, что было мочи. Она знала, что в первые часы по превращению все куклы ещё чувствуют боль и это доставляло ей особое удовольствие. Затем она исчезала на некоторое время, но всегда возвращалась с парой новых кукол. И так продолжалось год за годом.

– А почему же ты за столько лет так и не смог стать человеком? – негодующе воскликнула Мила. – Неужели так трудно добрые дела делать? Да я их не сто, а двести смогу в день сделать!

– Хм… сможет она… – ухмыльнулся Петька и зло пнул камешек на дороге. – Ты смысл не уловила. Безответные – значит нельзя за них похвалу получать, ясно?

– Это как? – не поняла Мила.

– Да, так! Если похвалили тебя, считай всё, пропало твоё доброе дело. Начинай снова и анюлясьён никакой не наступит.

– А что за… лосьён такой?

– Анюлясьён, малявка! – скривил губы Петька, – Означает слово «отмена», по-французски. Так что с похвалой или благодарностью добрые дела не считаются. И нечего на меня так обиженно смотреть своими глазищами. Красивые они у тебя. Запомню их.

Дальше Петька рассказал, как сначала почти с яростью брался рубить дрова, убирать за скотиной, косить до ломоты в спине. Он старался как мог, но люди его благодарили и всё шло прахом. Да ещё его шебутной характер, особенно в первое время, никак не давал ему свершить задуманное. Он просто сам, не понимая как, не мог сдержаться, чтобы не поддеть какого-нибудь хвастуна или врунишку. Оттого озоруя и задирая таких особо заносчивых, Петька даже и четверти добрых дел не исполнял. Хотя ему поначалу и нравилось, когда вроде бы взрослые люди злились на обычные мальчишеские проказы. А потом он понял, что злятся они больше потому, что детство в душах своих потеряли и не могут над собой посмеяться. Потом Петька догадался, что это и есть тот главный ключ, который и поможет ему сбросить анюлясьён колдовства, вместе со свершением добрых дел. Ведь если он найдёт такого же человека «с ребёнком в душе», то вдвоём они смогут успеть сделать сто добрых безответных дел и даже больше. Но не находился такой человек много лет, а куклам добиться отмены заклятия нельзя было вместе – счёт добрых дел запутывался. Поэтому, всякий раз после солнцестояния Петька по утру всё равно оказывался Петрушкой в шапке с бубенцами. Ведь все тряпичные души, словно привязанные оставались рядом с Марзой. И куда бы далеко ты не убежал, всё равно без исполнения условий заклятья ты оказывался куклой на полке.

– Пока снаряд зимой не попал в этот балаган, Марза так и собирала нас. Но, видать, тот снаряд разорвал не только кукол, но и саму старуху… – прищурился Петька, на первые солнечные лучи, и отрешённо добавил, – Только старухой она как раз то и не была…

– Как это – не была? – даже остановившись от такого неожиданного заявления, негромко спросила Мила. – А кем была?

– Мне даже припоминать страшно… – тихо ответил Петька и, опустив голову, ещё быстрее зашагал по дороге.

Пережитое воспоминание всякий раз вызывало у него жуткий холод в груди, который острыми иглами пронизывал всё нутро, временами перехватывая дыхание…


…Марза зажгла керосиновую лампу и подвесила её под потолок балаганчика. Скинув шляпу и длинное пальто на лежанку, она потянулась и поправила широкие юбки, ворочая шеей до хруста. Все куклы были прикрыты длинной занавеской и только Петрушка в этот раз отчего-то лежал на самой нижней полке, выглядывая из-под занавески головой наполовину. А это значило только одно – кукла, не спрятанная занавеской, видит и слышит всё, что твориться вокруг. Почему так происходило, ни куклы, ни Петька не знали.

Марза подошла к небольшому зеркалу, в пол человеческого роста, снова покрутила шеей и, сняв седовласый парик, вдруг… оголила совершенно лысую голову. Но даже не это было так страшно, как то, что произошло дальше. Своими костлявыми пальцами старуха подцепила подбородок и с каким-то хлюпающим треском отодрала от себя… своё лицо… Постояв пару секунд, Марза бросила на стул маску и приблизилась к зеркалу. Петрушка-Петька, если бы мог заорать и зажмуриться, сделал бы это с превеликой радостью. Но куклы не умеют такого. То, что он смог разглядеть, долгие годы вызывало у него самый настоящий кошмар, мучившей его и днём, и ночью. Тогда в отражении зеркала он увидел страшно сморщенное лицо, всё покрытое бородавками и какими-то наростами. Вместо рта показалась широкая пасть, где виднелись острыми конусами жёлтые зубы. Среди зубов изредка появлялся длинный раздвоенный чёрный язык, облизывающий сухие бугристые губы. Но страшнее всего были глаза Марзы. В полумраке балаганчика из зеркала смотрели два ярко-красных уголька с продольными чёрными зрачками… Петрушка-Петька, невольно наблюдая этот ужас мысленно вопил молитвами в голове, чтобы это чудовище исчезло в аду, откуда оно скорее всего и явилось.

Внезапно, скрипнув ступенями и расписной дверью, зашёл странный господин в черном фраке и с золочёной тростью.

– Всё любуешься собой, Марза? – басовито прозвучал его голос и он, сбросив маску на грязный пол, вальяжно уселся на стуле спиной к занавеске, и закинул ногу на ногу.

– Ты бы сам почаще свой собственный лик рассматривал, чтобы не забывать кто мы, и для чего здесь, – хмыкнуло чудовище и повернулось к гостю.

– Так мы слишком явно покажем людишкам свой «Dolus malus», мон шер, – лениво парировал важный господин. Он достал из кармана жилетки часы на цепочке, тут же блеснувшие золотыми искрами от лампы, открыл крышку и продолжил, – У нас десять минут. Говори.

– Так уже давным-давно пора показать этот твой «Dolus malus», или проще – злостный умысел, а не прятаться по норам и жить вот в такой грязи, как я. И уж коль мы все те, желающие людишкам вредных последствий, чтобы сознательно реализовать свои действия для их ущерба, то у меня твоё затягивание этого прекрасного момента начинает вызывать подозрение, что ты вступил в сговор с ними, чтобы наша раса никогда окончательно не обосновалась здесь.

– Захватить Землю и лишить себя рабской силы? – хмыкнул гость. – Ты всё же не так умна, Марза, как мне казалось всё время. Считай уже полтора столетия ты здесь, а всё не можешь понять губительность слишком откровенного противостояния людишкам. Грядёт широкомасштабная война, не без нашей помощи конечно же, в которой как раз их численность должна сократиться в разы. И вот тогда все твои энергетические ловушки можно привести в действие и предоставить возможность вылупиться, а затем и безболезненно телепортировать всё войско с орбит. Поэтому, мон шер, мне претит слушать твоё брюзжание, и я жду отчёт. Ты пожелала такую награду, что никакие отговорки от тебя не приму. Помнишь?.. Вижу, что помнишь. Итак – говори.

– Желаю тебе пасть с кулак ребёнка… – злобно огрызнулась Марза и продолжила, – Чтобы даже рыба застревала в зубах, хе-хе. Ладно. Дела такие…

Дальше Петрушка-Петька услышал, что таких балаганов, как их, по всему миру было сто пятьдесят семь тысяч и в каждом по пятьдесят-семьдесят игрушек-детей. Также Марза говорила, что самые выгодные места для отлова – это детские дома и приюты. И чем больше их будет, тем проще ей будет собирать урожай.

Вальяжный господин ушёл не обернувшись, и его лицо Петрушка-Петька так и не смог разглядеть. Но тут, к его ужасу Марза заметила торчащую из-под занавески куклу, усмехнулась и взяла её костлявыми пальцами, проскрипев:

– Увидел значит… Двадцать три года не видел и на тебе… Ну и что? Не описался от страха? Нет, штанишки ты намочишь когда солнцестояние наступит… Откусить тебе башку, что ли, забавы ради? – злобно ощерилось чудовище. – Но нет, ты, как и все вы, с миллионами других, помогаете нам своими энергетическими сущностями. А мы держим вас в узде плотненько. Зачем же мне такую подпитку терять? Ведь каждая тряпичная душонка аккумулирует энергию для двух невылупившихся бойцов. А это подороже, чем откусанная голова любого дурачка. Хе-хе…


Петька вздрогнул от прикосновения Милы, посмотрел на неё с ужасом, и отдёрнул руку.

– Ты чего? – удивилась Мила. – Мы же пришли уже. Вон смотри, проход в цеха. Там работы всегда невпроворот. Пошли! Может вместе с тобой и маму подменю. И ты так и не сказал – кем была та Марза, а?

Не успела девочка договорить, как в небе послышался нарастающий низкий гул самолётов и следом, буквально через несколько секунд – раздирающий низкий визг.

Первые бомбы упали не так далеко и Мила, схватив за руку Петьку, стремглав побежала к полуразрушенному входу завода. Дети забежали под низкий потолок и спрятались у широкой стены. Дальше ступеньки вниз были частично завалены битым кирпичом и Мила, тяжело дыша прокричала, перекрывая нарастающий грохот:

– Здесь вроде безопаснее!

Петька кивнул, с болью и страхом посмотрел на Милу и заорал ей в самое ухо:

– Ящером была Марза! Говорящим ящером!

– Кем?! – вытаращила глаза Мила.

– Это они первую мировую и эту войну устроили, понимаешь?! – чуть ли не в истерике кричал Петька. – Это они нас уничтожат нашими же руками! Мне один профессор успел рассказать, что таких называют рептилоиды и они…

Внезапно рядом громыхнуло и стена, у которой присела Мила, стала заваливаться на неё. Петьку сначала отбросило ударной волной, но он быстро вскочил и с истошным криком бросился на помощь к девочке. Но было