Брендон Сандерсон
Юми и укротитель кошмаров

Эта книга также посвящается Эмили, которая непонятно почему дарит мне свою любовь

Brandon Sanderson

YUMI AND THE NIGHTMARE PAINTER

Copyright © 2023 by Dragonsteel Entertainment, LLC

Symbols and illustrations by Aliya Chen

Copyright © 2023 by Dragonsteel Entertainment, LLC

Published by permission of the author and his literary agents, JABberwocky Literary Agency, Inc. (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

All rights reserved

Иллюстрации Алии Чэнь

Издательство благодарит Марию Кантор и Марию Аль-Ради за участие в подготовке книги

© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

АРХИВ БУРЕСВЕТА

Путь королей

Слова сияния

Давший клятву

Ритм войны

РОЖДЕННЫЙ ТУМАНОМ

Пепел и сталь

Источник Вознесения

Герой Веков

ДВУРОЖДЕННЫЕ

Сплав закона

Тени истины

Браслеты Скорби

Утраченный металл

Устремленная в небо

Видящая звезды

Легион. Стивен Лидс и множество его жизней

Убийца войн

Элантрис

Рифматист

Тираны и мстители

Локон с Изумрудного моря

Вы – чародей. Пособие по выживанию в средневековой Англии

Космер: Тайная история

Юми и укротитель кошмаров

Благодарности

Во-первых, давайте поблагодарим Эмили – человека, кому посвящена эта книга, – за то, что она успешно совмещает роли моей музы и сопрезидента «Dragonsteel». Вы бы очень удивились, узнав, как много закулисной работы она выполняет. Эмили заслуживает всяческих похвал, почестей и огромной признательности за то, что поделилась своей книгой (а эта книга написана специально для нее) со всеми вами.

Для работы над иллюстрациями, концептуальным дизайном и прочими крутыми штуками у нас есть художественный отдел. Я хочу особо поблагодарить Айзека Стюарта – вице-президента и моего давнего сообщника – за неоценимый вклад в подготовку иллюстраций ко всем секретным проектам.

К слову об этом: иллюстрации к этой книге выполнила Алия Чэнь, и получилось у нее замечательно. Я старался ни в чем не ограничивать художников, иллюстрирующих эти издания, – пусть рисуют так, как им видится. И в этом плане с Алией было очень приятно работать.

Также в художественный отдел входят: Рэйчел Линн Бьюкенен (именно она обратила наше внимание на работы Алии), Дженнифер Нил, Бен Максуини, Хейли Лацо, Присцилла Спенсер и Анна Эрли.

Мы также хотим поблагодарить людей, не являющихся сотрудниками «Dragonsteel», за помощь в реализации проекта. Это Ориана Лекерт с «Kickstarter»[1], а также Анна Галлахер и Палмер Джонсон из «BackerKit»[2]. Особо благодарим Билла Уирна, представителя типографии, благодаря которому все книги были отпечатаны вовремя.

Нашим редакторским отделом руководит редакционный директор Стационарный Питер Альстром. Его команда приложила большие усилия, чтобы четыре внецикловые книги увидели свет вовремя. Молодцы! Это Карен Альстром, Кристи С. Гилберт (верстка), Бетси Альстром, Дженни Стивенс и Эмили Шоу-Хигэм. Ведущим редактором этой книги была Дианна Хоук.

Вице-президентом по операционной деятельности является Мэтт «Сколько-сколько книг ты хочешь выпустить в этом году?» Хэтч. Он пришел в нашу команду как раз вовремя, чтобы помочь с осуществлением этого громадного проекта. Также в его команду входят Эмма Тан-Стокер, Джейн Хорн, Кейтлин Дорси Сандерсон, Макена Салуоне, Хэйзел Каммингс и Бекки Уилсон. Спасибо вам, ребята, за то, что не давали нам расслабляться!

Отделом маркетинга и рекламы управляет вице-президент Адам Хорн. В его команду входят Джереми Палмер, Тэйлор Д. Хэтч и Октавия Эскамилья. Это они помогали мне снимать видеоролики по секретным проектам, а также делиться с вами новостями о них. Молодцы!

Напоследок, но не в последнюю очередь нужно отметить отдел по обработке заказов и организации мероприятий, возглавляемый вице-президентом Карой Стюарт. На долю этой команды выпало самое тяжелое бремя, ведь все четыре секретных проекта было необходимо рассортировать, упаковать и разослать читателям. Они также занимались рассылкой книг в электронном виде и оказывали техническую поддержку заказчикам. Не важно, в каком формате вы заказывали книги, – вы получили их благодаря этим ребятам! Большое им спасибо за труд.

Перечислю их поименно: Кристи Якобсен, Лекс Уиллхайт и Келлин Нойманн.

Мем Грейндж, Майкл Бейтман, Джой Аллен, Кэти Айвс. Ричард Руберт, Бретт Мур, Алли Рип, Дэниел Фиппс и Даллин Холден.

Алекс Лайон, Джейкоб Крисман, Мэтт Хэмптон, Камилла Катлер, Квинтон Мартин, Китти Аллен, Эстер Грейндж, Аманда Баттерфилд, Лора Лавридж, Гвен Хикман, Дональд Мастард Третий, Зоуи Хэтч, Логан Рип, Рэйчел Якобсен и Сидни Уилсон.

В писательскую группу этого проекта входили: Эмили Сандерсон, Кейтлин Дорси Сандерсон, Питер Альстром, Карен Альстром, Дарси Стоун, Эрик Джеймс Стоун, Алан Лейтон, Итэн Скарстедт и Бен Олсеееен.

Альфа-ридерами были Джесси Фарр, Оливер Сандерсон, Рэйчел Линн Бьюкенен, Дженнифер Нил, Кристи Якобсен, Келлин Нойманн, Лекс Уиллхайт, Джой Аллен и Эмма Тан-Стокер.

Бета-ридерами были Джошуа Харки, Тим Чалленер, Линтин «Ботаника» Сю, Росс Ньюберри, Бекка Репперт, Джессика Эшкрафт, Аликс Ходж, Лилиана Кляйн, Рахул Пантула, Гари Сингер, Алексис Хорайзон, Линдси Лютер, Никки Рамзи, Сюзанна Мьюсин, Марни Петерсон и Кендра Уилсон.

В число гамма-ридеров входили большинство бета-ридеров, а также: Брайан Т. Хилл, Евгений «Арджент» Кирилов, Розмари Уильямс, Шеннон Нельсон, Брендон Коул, Глен Вогелар, Роб Уэст, Тед Херман, Дрю Маккэффри, Джесси Лейк, Крис Макграт, Боб Клутц, Сэм Баскин, Кендра Александер, Лорен Маккэффри, Билли Тодд, Чана Ошира Блок и Джейден Кинг.

Разумеется, я также хочу сердечно поблагодарить всех, кто поддержал нас на «Kickstarter» и сделал этот проект возможным! Ваш энтузиазм поистине запустил этот проект в стратосферу. Спасибо вам большое.

Брендон Сандерсон

Часть первая

Глава 1

Звезда сияла особенно ярко, когда художник-кошмарист начал свой обход.

Звезда. Одна-единственная. Нет, не солнце. Просто звезда. Пулевое отверстие в полуночном небе, сочащееся бледным светом.

Выйдя из дома, художник-кошмарист остановился и воззрился на звезду. Этот небесный часовой всегда казался ему странным, но вызывал теплые чувства. Из ночи в ночь звезда была единственной спутницей художника – не считая, конечно, кошмаров.

Проиграв звезде в гляделки, художник-кошмарист побрел по улице. Кругом было тихо, если не считать слабого гула хионных линий. Вездесущие, они парили в двадцати футах над землей – струны из чистой энергии, толщиной с человеческое запястье. Представьте себе две длиннющие и толстенные нити накаливания в электрической лампе – неподвижные, яркие, ничем не поддерживаемые.

Одна линия была неопределенного цвета. То ли сизая, то ли цвета морской волны. Одним словом, электрик. Бледная сестра бирюзы, предпочитающая сидеть дома и слушать музыку, а не принимать солнечные ванны.

Другая линия была насыщенного цвета фуксии. Если бы существовала возможность наделить световую нить чертами характера, то эту считали бы бойкой, шумной, нахальной. Такой цвет носят, чтобы привлечь к себе внимание окружающих. Конечно, не яркий, жаркий розовый, но вполне себе тепленький.

Жителям города Килахито мои объяснения, конечно, ни к чему. Зачем говорить о том, что каждому известно? Все равно что вам описывать солнце. Но без контекста здесь никуда, ведь холодная и теплая хионные линии были цветами Килахито. Они бежали по всем улицам, не цепляясь ни за столбы, ни за провода, и отражались во всех окнах, озаряя своим сиянием прохожих. От основных линий отделялись тонкие нити обоих цветов, протягиваясь ко всем зданиям и питая энергией современную жизнь. Они были венами и артериями города.

Юноша, шагавший под ними, для города был не менее важен, хотя его роль была несколько иной. Родители назвали его Никаро, но в силу традиции кошмаристы представлялись по должности, а настоящими именами пользовались лишь среди коллег. Некоторые, и наш герой в том числе, полностью сживались со своим ремеслом. Поэтому для удобства будем звать его так, как он называл себя. Просто Художник.

Внешность у Художника была вполне веденская. Схожие черты лица, черные волосы, только кожа бледнее, чем у большинства рошарцев. Его бы это сравнение смутило, ведь он никогда не слышал о таких землях. По правде говоря, его соотечественники лишь недавно задумались о существовании других планет в Космере. Но мы забегаем вперед.

Художник. Он был молод; до двадцатилетия ему оставался год, если пользоваться вашим привычным летоисчислением. Его народ пользовался другой системой, но для удобства давайте считать, что Художнику было девятнадцать. Долговязый, одетый в серо-синюю, на пуговицах рубашку навыпуск и пальто до колен, он был из тех, кто отращивал волосы до плеч, считая, что так они требуют меньше ухода. На деле ухода за ними требовалось куда больше, но только если уметь ухаживать. Также он считал, что такая прическа моднее. Опять же, если уметь за ней ухаживать. А он не умел.

Вы можете подумать, что он слишком юн, чтобы охранять целый город. Видите ли, вместе с ним эту работу выполняли сотни кошмаристов. Можно сказать, что она была важна в самом современном смысле, как важна работа учителей, пожарных, медсестер – представителей незаменимых профессий, тружеников, которых чествуют разок в год по случаю профессионального праздника и которых не устают благодарить политики в публичных выступлениях и обычные люди в застольных беседах. В самом деле, о важности этих профессий говорят куда чаще, чем о более прозаичных вещах – вроде зарплаты.

Стоит ли говорить, что и наш Художник зарабатывал сущие гроши. На еду и мелкие расходы хватало, но не более. Жил он в однокомнатной квартирке, предоставленной работодателем. Каждую ночь выходил на работу. Даже в столь поздний час не было причин бояться хулиганов и грабителей. Если не считать кошмары, Килахито был безопасным городом. Ничто так не снижает уровень преступности, как буйные полуразумные порождения тьмы.

Вполне логично, что большинство горожан по ночам сидели дома.

Ночь. Давайте называть это так. Время, когда люди спят. В Килахито существует иное понятие дня и ночи, нежели у вас, потому что его жители постоянно живут в темноте. Но смены Художника проходили в то время суток, что ощущается как ночь.

Художник шел по пустынным улицам мимо густонаселенных многоквартирных домов. Кое-какое оживление царило лишь на бульваре Бедняков, который весьма благосклонно можно было назвать общедоступным торговым кварталом. Разумеется, эта длинная узкая улочка располагалась почти на окраине города. Хионные линии здесь изгибались и свивались, образуя вывески. Таковые имелись над каждой лавкой, зазывая прохожих.

Все буквы и элементы дизайна были созданы из непрерывных линий всего лишь двух цветов: голубого и пурпурного. Конечно, в Килахито, как и на многих других планетах, существовали и простые электрические лампы, но для работы с хионом не требовались ни специальные инструменты, ни периодическая замена, и поэтому он применялся широко, особенно для наружных работ.

Вскоре Художник добрался до западной окраины. Здесь хион обрывался. Килахито в плане имел форму круга, и наружное кольцо зданий отчасти напоминало крепостную стену. В большинстве этих зданий располагались склады. В них не было ни окон, ни постоянных жителей. Окаймляла город кольцевая улица, которой никто не пользовался. Она служила своего рода буферной зоной между цивилизацией и тем, что таилось за ее пределами.

А за пределами таилась Пелена: бесконечная чернильная тьма, державшая в осаде как этот город, так и все живое на планете.

Она окружала город удушливым куполом, и только хион не позволял ей подступить ближе. С помощью хиона создавались безопасные переходы и коридоры между городами. Только свет звезды пробивался через Пелену. Я и по сей день не уверен на сто процентов – почему. Но здесь неподалеку расщепила себя Виртуозность, и подозреваю, что дело в этом.

Художник застыл в самоуверенной позе: руки сложены на груди, взгляд устремлен в Пелену. Это его владения. Здесь он охотник-одиночка. Вольный странник. Человек, отважно бросивший вызов бескрайней тьме…

Справа раздался звонкий смех.

Наш герой тяжело вздохнул и покосился в ту сторону, где периметр обходили двое других художников. На Аканэ была яркая зеленая юбка и белая блузка на пуговицах; в руке, наподобие дирижерской палочки, длинная кисть кошмариста. Рядом размашисто вышагивал Тодзин, молодой, с накачанными руками и плоской физиономией. Художнику Тодзин напоминал картину, написанную дилетантом, не имеющим представления о ракурсе и перспективе. У нормального человека просто не может быть таких ручищ и настолько квадратного подбородка.

Аканэ что-то сказала, и парочка вновь рассмеялась. Затем они заметили Художника.

– Никаро? – окликнула Аканэ. – Опять работаешь в нашу смену?

– Ага, – ответил Художник. – В графике отмечено… наверное.

Возможно, на этот раз он забыл отметиться.

– Здо́рово! – улыбнулась Аканэ. – Ну, увидимся!

– Ага, – только и бросил Художник.

Аканэ ушла, клацая каблуками по камням, держа кисть в руке, а холст под мышкой. Тодзин лишь пожал плечами и последовал за ней, неся свои принадлежности в большой просторной сумке. Художник проводил коллег взглядом, борясь с желанием помчаться следом.

Он был охотником-одиночкой. Вольным странником. Независимым… шатальцем? Так или иначе, ему не хотелось работать в паре или группе, как делали другие.

Но было бы приятно, если бы кто-то попросил его составить компанию. Чтобы Аканэ и Тодзин увидели, что и у него есть друзья. Разумеется, он бы стоически отклонил такое предложение. Он ведь работает один. Свободный гуляка…

Художник вздохнул. После встречи с Аканэ ему было трудно поддерживать угрюмый вид, тем более что ее смех все еще доносился даже через две улицы. Для большинства его коллег рисование кошмаров не было столь мрачной работой, как оно представлялось ему.

Думать не так, как все, полезно. Ему это помогало не чувствовать себя неудачником. Особенно в минуты раздумий о том, что он обречен провести ближайшие лет шестьдесят на этих ночных улицах, освещенных хионом. В одиночестве.

Глава 2

Юми всегда считала появление Дневной звезды добрым знаком. Счастливым предвестием. Намеком на то, что первичные хидзё будут к ней открыты и благосклонны.

В тот день Дневная звезда казалась особенно яркой. Ее мягкое голубое сияние было хорошо заметно на западе, даже когда на востоке поднялось солнце. Важное предзнаменование, если вы, конечно, верите в такие вещи.

В старой шутке говорится, что потерянные вещи обычно оказываются там, где никто и не думает искать. Предзнаменования же, напротив, появляются там, где их ищут.

Юми верила в тайные знаки. Иначе никак: знамение предопределило всю ее жизнь. В миг ее рождения с неба упала звезда, и это означало, что девочка – избранница духов. Ее изъяли из семьи, чтобы с ранних лет готовить к выполнению священного долга.

Когда в кибитку вошли ее служанки Чхэюн и Хванчжи, она уселась на теплом полу. Служанки поклонились, как того требовал этикет, достали ложки и майпонские палочки и принялись кормить ее рисовой похлебкой, приготовленной на жаре земли. Юми глотала пищу, даже не помышляя о том, чтобы есть самой, – это считалось вопиющей бестактностью. Происходящее было элементом ритуала, а по части знания ритуалов она не имела себе равных.

Но в тот день Юми чувствовала себя немного рассеянной. Это был девятнадцатый день с ее девятнадцатого дня рождения.

День принятия важных решений. День важных дел.

Возможно, в этот день она вправе попросить о чем-нибудь, чего давно хочет?

До большого фестиваля в Торио – столице государства и резиденции королевы – оставалось ровно сто дней. В ходе ежегодного фестиваля демонстрировались изобретения и лучшие произведения искусства, игрались пьесы. Юми никогда там не бывала. Быть может, на этот раз…

Как только служанки закончили кормить, Юми встала. Чхэюн и Хванчжи открыли дверь кибитки и спрыгнули. Юми глубоко вздохнула и спустилась следом на озаренную солнцем землю, сунув ноги в деревянные сандалии.

Служанки подскочили и распахнули огромные веера, чтобы скрыть ее от чужих взоров. Само собой разумеется, что жители деревни сбежались поглазеть на Избранницу, на йоки-хидзё, на девушку, повелевающую первичными духами. Не самый впечатляющий титул, но на местном языке он звучит лучше.

Эта страна – королевство Торио – была совсем не похожа на родину Художника. Небо здесь не расчерчивали светящиеся линии, ни холодные ни теплые. Не было и многоквартирных домов, и мостовых. Зато имелось солнце – громадное, цвета обожженной глины. Оно было больше и ближе вашего, и на нем виднелись разноцветные пятна, которые делали светило похожим на кипящую, пузырящуюся похлебку.

Ало-рыжее солнце окрашивало ландшафт… в самые обычные цвета. Мозг – хитрая штука. Стоит вам провести здесь несколько часов, как вы перестанете замечать, что все кругом чуть краснее привычного. Но в первые минуты по прибытии зрелище, конечно, завораживает. Все равно что оказаться посреди кровавой бойни, которую никто не замечает, потому что пребывает в шоке.

Прячась за веерами, Юми прошла через деревню к холодному роднику. Там служанки сняли с нее ночную сорочку – йоки-хидзё не позволялось переодеваться самостоятельно – и проводили в прохладную воду. Юми вздрогнула от ее колкого поцелуя. Вскоре Чхэюн и Хванчжи принесли и опустили на воду поднос с разными видами кристаллического мыла. Они намылили Юми первым кусочком, после чего та ополоснулась. Затем – вторым, и она снова окунулась. Затем дважды намылили третьим, трижды – четвертым, пятикратно – пятым, восемь раз – шестым. Тринадцать – седьмым.

Это может показаться чрезмерным. Но вам знакома такая вещь, как религия?

Верования Юми, к счастью, приносили и практическую пользу. То, чем ее намыливали ближе к окончанию церемонии, только с большой натяжкой можно назвать мылом. Скорее, это были ароматные кремы, увлажняющие кожу. Как по мне, для ног самое то, да и для всего тела пригодится, когда я попаду в торийский ад за лечение мозолей их ритуальными средствами.

В ходе последнего ополаскивания Юми пришлось погрузиться в воду с головой и сосчитать до ста сорока четырех. Извиваясь на волнах, словно живые, ее черные волосы разметались вокруг. От ритуального мытья волосы становились чище чистого, что было крайне важно, ведь религия не позволяла стричь их и они уже успели отрасти до талии.

Хотя это и не было оговорено ритуалом, Юми нравилось смотреть сквозь блестящую воду и искать глазами солнце. Огонь и вода. Жидкость и свет.

Задыхаясь, она выскочила из воды ровно на счет сто сорок четыре. Считалось, что с каждым разом церемония будет переноситься легче и Юми – обновленная, словно заново рожденная, – будет подниматься из воды невозмутимо и чинно. Вместо этого она закашлялась самым неприличным образом.

Да, Юми считала кашель грубым нарушением ритуала. Не спрашивайте, как она относилась к действительно тяжким прегрешениям – например, к опозданию на церемонию.

Покончив с ритуальным омовением, Юми перешла к ритуальному одеванию – точнее, к этому перешли ее служанки. Под грудью повязали традиционный пояс, наискось через грудь – широкую белую ленту. На ноги натянули свободные панталоны. Затем надели тобок, двухслойное одеяние из плотной ткани, с широкой юбкой ярко-пурпурного цвета, как предписывалось ритуалом для соответствующего дня недели.

Юми снова обулась в деревянные сандалии и пошла с естественной плавностью. У меня, например, с равновесием полный порядок, но торийские сандалии – там их называют гетук – кажутся мне кирпичами. Держать равновесие в них не так уж и сложно, ведь они всего лишь шести дюймов высотой, но почти все чужеземцы в таких сандалиях обладают грацией пьяного чулла.

После всех этих приготовлений Юми оказалась готова… к новому ритуалу. Ей предстояло помолиться в деревенском святилище и испросить благословения у духов. Она вновь позволила служанкам закрыть ее веерами от взглядов, после чего направилась в цветочный сад.

Здесь в восходящих потоках воздуха парили яркие синие цветы, похожие на чаши для сбора дождевой воды. Они висели примерно в двух футах от земли. В Торио растения редко отваживались касаться каменистой почвы, иначе идущий от нее жар непременно иссушил бы их. Каждый цветок был диаметром в пару дюймов; широкие листья позволяли ему удерживаться в воздушном потоке. Эти растения напоминали лилии; тонкие свисающие корни впитывали влагу из воздуха. Когда Юми проходила мимо, цветы закружились, цепляясь друг за друга.

Небольшое деревянное святилище было открыто всем ветрам и лишь сверху защищено решетчатым куполом. Удивительнее всего то, что оно тоже грациозно парило в нескольких футах над землей. Но в данном случае причиной был дух-подъемник, принявший форму двух гротескных статуй, обращенных лицом друг к другу. Одна смутно напоминала пригнувшегося мужчину, другая – женщину, уцепившуюся за край постройки. Несмотря на то что эти физические воплощения были разделены, они оставались единой сущностью.

Юми лавировала среди цветов. Теплые воздушные потоки колыхали ее юбку. Плотная ткань не позволяла той непристойно задраться; восходящий воздух лишь подчеркивал ее форму и расправлял во всю ширину. Когда Юми достигла святилища, она сняла сандалии и ступила на холодное дерево. Строение лишь чуть качнулось, надежно удерживаемое духом.

Девушка опустилась на колени и произнесла первую из тринадцати ритуальных молитв. Если вам вдруг показалось, что я чрезмерно увлекся описанием ее приготовлений, то учтите: это сделано намеренно. Так вам будет чуть проще понять, какую жизнь вела Юми. Тот день не был особенным. Все церемонии обыденные: ритуальный прием пищи, ритуальное омовение, ритуальное одевание, ритуальные молитвы и так далее. Будучи одной из Избранных при рождении, Юми обладала способностью воздействовать на духов-хидзё. В ее стране это считалось огромной честью, о чем девушке постоянно напоминали окружающие.

На молитвы и медитацию ушел почти час. Закончив, Юми подняла лицо к солнцу. Из-за щелей в деревянной крыше ее лицо словно накрыла решетка из светлых и темных линий. Юми чувствовала себя… невероятно везучей. Да, она была уверена, что именно это и должна чувствовать. Она в числе немногих счастливцев, кто удостоился столь высокой чести.

Мир, подаренный духами, был чудесен. Яркое рыжее солнце светило из-за желтых, алых и фиолетовых облаков. Парящие цветы вздрагивали, когда по ним перебегали мелкие ящерки. Теплый камень под ногами служил источником жизни, жара и роста.

Юми была частью всего этого. Чрезвычайно важной частью.

Несомненно, это было прекрасно.

Несомненно, всего этого ей хватало с лихвой.

Несомненно, о большем она и мечтать не вправе. Даже если… даже если это удачный день. Даже если она в кои-то веки решится попросить о заветном.

«Я могла бы сходить на фестиваль, – подумала она. – Одеться как простой человек. Хотя бы день побыть обычной девушкой».

Шелест одежд и стук деревянных каблуков заставили Юми обернуться. Только один человек осмелился бы приблизиться к ней в час медитации: Лиюнь, высокая женщина в строгом черном тобоке с белой лентой. Лиюнь была кихомабан, что означает нечто среднее между охранником и попечителем. Мы же для простоты будем использовать термин «опекун».

Лиюнь остановилась в нескольких шагах от святилища, сложив руки за спиной. Будучи формально служанкой девушки, повелевающей первичными духами (поверьте, скоро вы привыкнете к этому термину), она терпеливо наблюдала, как Юми нежится на солнце. Но даже в позе Лиюнь было нечто властное и требовательное.

Возможно, дело в модных сандалиях: твердое дерево только под пальцами, а сзади красуются тонкие каблуки. Возможно, дело в прическе: сзади волосы подстрижены коротко, а по бокам остались длинные кинжальные пряди. Весь облик этой женщины подразумевал, что вам не следует заставлять ее ждать, даже если ждет она вовсе не вас.

Юми быстро поднялась на ноги.

– Пора, опекун-ними? – спросила она с превеликим уважением.

У языков, на которых говорили Юми и Художник, были общие корни, и в обоих имелись способы выразить отношение к собеседнику, которых не найти в вашем языке. Существовали определенные формы склонения и спряжения, особые суффиксы, служащие для одобрения или порицания. Интересно, что при этом не было ругательств и проклятий. При необходимости слова попросту произносились самым низким стилем. Я постараюсь отмечать этот нюанс, добавляя «высоким стилем» или «низким стилем» к ключевым словам и фразам.

– Нужно немного подождать, Избранница, – ответила Лиюнь. – Гейзер еще не проснулся.

Ну разумеется. Воздух заметно освежился; лучше подождать, тем более что до гейзера рукой подать. Это означало, что у них есть свободное время. Несколько драгоценных минут без церемоний и работы.

– Опекун-ними, – собравшись с духом, заговорила Юми (высоким стилем). – Близится Фестиваль Открытий.

– Да, осталось сто дней.

– Сейчас тринадцатый год, – заметила Юми. – Хидзё будут особенно активны. Полагаю, мы не станем… обращаться к ним в тот день?

– Полагаю, не станем, Избранница, – ответила Лиюнь, сверяясь с карманным календарем.

Она перелистнула несколько страниц.

– Мы будем… неподалеку от Торио? Наши поездки по региону продолжаются.

– И?

– И… я… – Юми прикусила губу.

– А-а… – произнесла Лиюнь. – Вы бы хотели провести праздничный день в молитвах, отблагодарить духов за то, что они благословили вас.

«Просто скажи, – требовал внутренний голос. – Просто скажи „нет“. Тебе ведь не этого хочется. Скажи ей».

Лиюнь захлопнула календарь и уставилась на Юми.

– Разумеется, – проговорила она. – О чем еще вы могли бы попросить? Вы ведь не помышляете о том, чтобы бросить тень на свою репутацию? Даже намеком выразить сожаление, что вам выпала столь великая честь? Ведь так, Избранница?

– Ни в коем случае, – прошептала Юми.

– В тот год родилось много детей, – добавила Лиюнь, – но именно вам был пожалован особый дар. Из ныне живущих им обладают всего четырнадцать девушек.

– Знаю.

– Вы особенная.

Юми хотелось бы стать чуть менее особенной, но стоило об этом подумать, как ее проняло чувство вины.

– Понимаю, – ответила Юми, смирившись. – Давайте не будем дожидаться извержения гейзера. Проводите меня к месту ритуала. Не терпится приступить к работе и обратиться к духам.

Глава 3

То, как преобразуются кошмары, – поистине жуткое зрелище.

Я имею в виду обычные ночные кошмары, а не те, что подвергаются зарисовыванию. Страшные сны меняются. Развиваются. Встретить нечто пугающее наяву, безусловно, неприятно, но, по крайней мере, смертные страхи обладают формой и плотностью. То, у чего есть четкая форма, можно изучить. То, что материально, можно уничтожить.

Кошмары – это текучий ужас. Стоит вам более-менее разобраться в одном, как он меняется. Заполняет уголки души, словно пролитая вода – трещины в полу. Кошмар – порождение разума, желающего наказать самого себя, – пробирает вас до мурашек. Можно сказать, что кошмар – воплощение мазохизма. Большинство из нас слишком застенчивы, чтобы выставлять такое напоказ.

В мире Художника эти темные фрагменты имели нехорошую манеру оживать.

Он стоял на границе города, омываемый радиоактивной голубизной и электрическим пурпуром, и вглядывался в бурлящую тьму. Та была плотной; шевелилась и текла наподобие дегтя.

Пелена. Потусторонний мрак.

Неоформившиеся кошмары.

Поезда ходили по хионным линиям в иные места, вроде того городка в двух часах езды, где до сих пор жили родители Художника. Он точно знал, что другие города существуют. Но трудно было не почувствовать себя отрезанным от всего мира, глядя в эту бесконечную тьму.

Она сторонилась хионных линий. За редкими исключениями.

Художник повернулся и прошел немного по окраинной улице. Справа стеной высились здания, разделенные узкими переулками. Как я уже говорил, это не являлось полноценным укреплением. Стены кошмарам нипочем; они служат для того, чтобы люди не выходили за границы города.

На памяти Художника никто, кроме его коллег, не совал сюда носа. Простые горожане даже на соседней улице чувствовали себя в гораздо большей безопасности. Люди продолжали вести жизнь, какую когда-то вел он сам, не задумываясь о том, что творится снаружи. О том, что здесь бурлит. Наблюдает. Ждет.

Теперь его работа заключалась в том, чтобы противостоять этому.

Сперва он ничего не заметил. Ни один кошмар не отваживался подкрасться к городу. Однако кошмары могли быть весьма скрытными, и поэтому Художник продолжил обход. Его участок был небольшим, клинообразным. Начинаясь изнутри, он расширялся к границе; вот там-то и могли объявиться кошмары.

Продолжая обход, Художник по-прежнему представлял себя одиноким воином, а не морильщиком с дипломом художественной школы.

Стены по правую руку были расписаны. Он не знал, как местным художникам пришла в голову эта идея, но в последнее время они практиковались на внешних зданиях, когда выдавалась спокойная минутка во время патрулирования. В стенах, обращенных к Пелене, не было окон, и они служили отличной заменой холстам.

Рисунки не имели отношения к работе, они выражали индивидуальность каждого мастера. Художник миновал нарисованный Аканэ огромный раскрытый цветок. Черная краска на побелке.

Его собственный участок находился через два здания. С виду пустая стена, но если постараться, можно разглядеть следы неудавшейся картины. Он решил побелить стену заново… но уже в другой раз, потому что на глаза наконец-то попались следы кошмара.

Художник приблизился к Пелене, но, разумеется, не прикоснулся к ней. Да… Здесь черная поверхность была потревожена. Как непросохшая краска, тронутая пальцем, она смазалась, покрылась рябью. Пелена не отражала свет, как чернила или деготь, и разобрать было сложно, но Художнику хватало опыта.

Что-то выбралось здесь из Пелены и направилось в город. Художник достал из сумки длинную, как шпага, кисть. Вооружившись, он сразу почувствовал себя спокойнее. Закинул сумку за спину, ощутив вес холстов и тушечницы, и двинулся внутрь города, мимо отбеленной стены, хранившей следы его последней неудачи.

Он пробовал рисовать четырежды. Последняя попытка оказалась более успешной, чем предыдущие. Услышав новости о готовящейся экспедиции сквозь небесную тьму, он решил нарисовать звезду. Ученые собирались совершить путешествие с помощью особого транспортного средства, запущенного по сверхдлинным хионным линиям.

В процессе работы Художник узнал кое-что интересное. Вопреки расхожему мнению, звезда – это не просто светлое пятнышко в небе. Благодаря телескопам удалось установить, что это планета, населенная, предположительно, другими людьми. Небесное тело, излучение от которого каким-то образом проникает сквозь Пелену.

Известия об экспедиции ненадолго вдохновили Художника. Но стартовый запал быстро угас, и работа над картиной пошла вяло. Сколько времени минуло с того дня, как он ее замазал? Уж точно не меньше месяца.

На углу рядом с картиной он заметил пятнышко. Кошмар проходил здесь и задел камень, оставив медленно испаряющийся след, черными щупальцами протянувшийся во тьму. Художник ожидал, что кошмар двинется этим путем; эти твари почти всегда выбирали кратчайшую дорогу в город. Так или иначе, подтвердить догадку было бы неплохо.

Крадучись, Художник вернулся в царство, где правили два хиона. Откуда-то справа донесся смех, но кошмар вряд ли направился туда. В квартал развлечений люди ходили не за тем, чтобы поспать.

«Вот он», – подумал Художник, различив впереди на вазоне черные разводы. Куст тянулся к хионным линиям и их питательному свету. Художнику, шагавшему по пустой улице между растениями в вазонах, казалось, что они приветственно машут руками.

Новый след он обнаружил у подворотни. Настоящий след, черный, дымящийся. Кошмар эволюционирует, впитывает человеческие мысли, превращается из аморфного сгустка тьмы в нечто плотное. Наверняка он еще расплывчат, но из текучей черной массы уже выросли ноги. Даже обзаведясь ногами, кошмары редко оставляли следы, поэтому Художнику крайне повезло обнаружить настолько четкий.

Он свернул на более темную улицу, где светились лишь тонкие хионные нити. В этом сумрачном месте Художнику вспомнились первые одиночные обходы. Несмотря на усердные штудии и стажировку у трех разных художников, он чувствовал себя беззащитным. Все его эмоции и страхи вдруг вскрылись, как незатянувшиеся раны.

Теперь же страх был надежно спрятан под грубыми мозолями опыта. Тем не менее Художник покрепче перехватил сумку и с кистью на изготовку покрался дальше. На стене он заметил отпечаток ладони с чересчур длинными пальцами, похожими на когти. Да, приближаясь к добыче, кошмар стремительно обретал форму.

Художник нашел его в конце узкого переулка, у голой стены. Чернильно-темная сущность семи футов высотой отрастила две длинные руки, которые изгибались пуще необходимого, с вытянутыми кистями. Раскинув пальцы, кошмар цеплялся за стену. Его голова сквозь камень заглядывала внутрь здания.

Высокие кошмары, особенно длиннопалые, всегда тревожили Художника. Похожие фигуры – фрагменты запертых в подсознании страхов – являлись в его собственных расплывчатых снах. Он неосторожно шаркнул ногой по брусчатке, и существо вытащило голову из стены и повернулось к нему. бесформенные черные струйки тянулись вверх, как дым от костра.

Лица не было. Когда у кошмаров появлялись лица, это означало, что дело дрянь. Но, как правило, на передней стороне головы была кромешная мгла, буквально сочащаяся черной жижей, чуть похожей то ли на слезы, то ли на плавящийся свечной воск.

Художник мгновенно возвел психическую защиту и успокоил разум. На тренировках этот важнейший навык нарабатывался в первую очередь. Кошмары, как и прочие хищники, питающиеся разумом, умели чувствовать мысли и эмоции. Они предпочитали самые энергичные, самые жаркие. Спокойный разум не представлял для них интереса.

Тварь повернулась и снова сунула голову в стену. У здания отсутствовали окна, но такая мера предосторожности была нелепой. Кошмарам стены не помеха. Убрав окна, жильцы еще сильнее зажимались в своих каменных коробках, начинали страдать от боязни замкнутых пространств и усложняли работу художникам.

Художник медленно, аккуратно достал из заплечной сумки холст – полотно в раме три на три фута. Положил на землю перед собой. Затем вынул тушечницу – черную, с потеками. Кошмаристы писали исключительно черным по белому, без применения других цветов, потому что требовалось изобразить подобие кошмара.

Тушь была смешана таким образом, что давала множество оттенков серого и черного, но в последнее время Художник с этим особо не заморачивался.

Он макнул кисть в тушь и склонился над холстом, но задержался, разглядывая кошмар. Чудовище продолжало испускать пар, и его силуэт по-прежнему оставался неясным. Скорее всего, это была первая или вторая вылазка кошмара в город. Чтобы обрести вещественность и стать опасным, требовалось не меньше десятка таких вылазок, и всякий раз приходилось возвращаться в Пелену, чтобы не испариться целиком.

Судя по облику, этот кошмар совсем свежий, он вряд ли сможет навредить Художнику.

Вряд ли.

Тут-то и кроется загвоздка, почему художники так важны, но отнюдь не незаменимы. Их работа необходима, но не срочна. Любой кошмар можно обезвредить, изловив его в течение первых десяти вылазок, и почти всегда так и случалось.

Художник успокаивал себя подобными мыслями. Это было весьма прагматично и входило в перечень необходимых навыков. Выровняв дыхание, он постарался вообразить, как будет выглядеть этот кошмар, какую форму он примет со временем. Считалось, что можно получить власть над кошмаром, если понять, на что он уже похож, и нарисовать правильно. С этим у художника было трудно. Точнее, он полагал результат не стоящим труда.

Поэтому Художник вообразил бамбуковую рощицу и принялся за дело. Длинные членистые руки напоминали бамбук.

Он нарисовал множество бамбуковых стеблей. Можно сказать, что Художник изображал каждый сегмент с научной точностью – сначала небольшой боковой штрих, затем длинная линия. Кисть на миг задерживается на холсте, чтобы оставить пятно-перегородку. Каждый сегмент можно нарисовать, не отрывая ее от холста.

Это был весьма простой и действенный способ, что в последнее время Художник считал очень важным. Рисуя, он не выпускал из сознания центральный яркий образ.

Как обычно, столь целенаправленные мысли привлекли внимание кошмара. Он замер, а затем снова вытащил голову из стены и повернулся к Художнику, сочась своей собственной тушью.

Тварь направилась к Художнику, передвигаясь на руках, которые прямо на глазах обретали форму узловатых стеблей.

Художник не останавливался. Штрих. Линия. Листья он рисовал быстрыми мазками, делая их темнее, чем стебли. По мере приближения кошмара на его руках появлялись похожие наросты. Когда Художник изобразил под бамбуком кадку, сущность резко скукожилась.

Рисунок завладел вниманием кошмара. Зачаровал его. К тому моменту, когда тварь достигнет Художника, превращение уже закончится.

В последнее время Художник не погружался в живопись с головой. Твердил себе, что это всего лишь работа. И выполнял ее на совесть. Когда рисунок был закончен, кошмар даже стал звучать как бамбук. Стебли тихо постукивали друг о друга, аккомпанируя вездесущему жужжанию хионных линий.

Художник опустил кисть. На холсте осталось идеальное изображение бамбука. Тварь, скопировавшая его точь-в-точь, шелестела листьями по стенам. Затем, издав звук, похожий на вздох, кошмар рассеялся. Художник намеренно превратил его в нечто безобидное. Угодив в ловушку, тварь не смогла убежать в Пелену, чтобы восстановить силы. Она попросту испарилась, как вода на раскаленной сковородке.

Художник остался в переулке один. Он сложил инструменты, вернул холст в сумку, к трем неиспользованным. И продолжил обход.

Лицом к лицу с кошмаром

Глава 4

Гейзер начал извергаться, когда Юми проходила мимо – держась на безопасном расстоянии – к месту проведения ритуала.

Живописный фонтан вырвался из дыры посреди деревни. Кипящий столп, дар подземных духов, достигал высоты сорока футов. Эта вода была жизненно необходима: в Торио крайне редко шли дожди, а реки… Ну, попробуйте представить, что с потенциальными реками делала раскаленная земля. В стране, где жила Юми, вода не являлась редкостью, но она была сосредоточена в ограниченных областях, а потому пользовалась особым почетом.

Воздух вблизи гейзеров был влажным, он питал перелетные растения и прочие организмы. Над такими местами нередко собирались облака, даря столь нужную тень и изредка проливаясь дождем. Вода, не превратившаяся в пар, падала в огромные бронзовые корыта, расположенные шестью концентрическими кольцами вокруг гейзера. Корыта не касались земли, оставаясь прохладными, и вода из них текла по желобам к ближайшим домам. Всего домов было около шестидесяти, и возможность расшириться для деревни еще сохранялась, учитывая, сколько воды извергал гейзер.

Разумеется, дома строились в отдалении от гейзеров. Как бы ни были те необходимы, лучше держаться от них на безопасном расстоянии.

За городом раскинулись опаленные пустоши. Там, где почва была чересчур горячей даже для растений, образовались пустыни; деревянные сандалии воспламенялись после нескольких шагов по камням, и замешкавшиеся путники зачастую встречали свою гибель. В Торио путешествовать можно было только по ночам и только в парящих кибитках, влекомых летающими устройствами – творениями духов. Стоит ли говорить, что большинство людей предпочитали сидеть дома?

Громкий перестук капель по металлическим корытам заглушил прокатившийся по толпе шепот. Юми закончила омовения и молитвы, и теперь на нее можно было глазеть без зазрения совести, поэтому служанки сложили веера.

Юми шла опустив взгляд, соблюдая заученную походку. Йоки-хидзё полагалось скользить над землей подобно духу. Ее обрадовал шум гейзера; хоть девушка и не позволяла себе реагировать на восторженное перешептывание, временами оно все равно ошеломляло. Юми поспешила напомнить себе, что люди восхищаются не ею самой, а ее ремеслом. Об этом не следует забывать, чтобы не впасть в гордыню и не утратить сдержанности. И уж тем более не следует делать ничего непристойного, например улыбаться. Из уважения к собственному статусу.

Статус, конечно же, не замечал усилий Юми. Так часто бывает с вещами и явлениями, которые люди избирают объектами своего поклонения.

Она шла мимо домов, по большей части двухуровневых: нижние этажи построены на земле ради естественного подогрева, а верхние – на сваях, чтобы воздушная прокладка обеспечивала прохладу. Вообразите две большие кадки для растений, поставленные друг над дружкой: одна на земле, другая в четырех футах над землей. К большинству домов цепями были прикованы парящие в воздушных потоках деревья, от широких паутинообразных корней до макушки достигавшие восьми футов.

Растения полегче висели в небе сами по себе, отбрасывая причудливые тени. В дневное время низколетящие растения можно было обнаружить только в садах, где почва прохладнее, и в тех местах, где люди специально позаботились, чтобы деревья не унесло.

(Да, благодаря одним лишь воздушным потокам полететь не удастся. Даже в Торио деревья весьма тяжелы, поэтому им потребовалось адаптироваться к местным условиям, чтобы парить. Но я сейчас не стану заострять на этом внимание.)

Кимомаккин, или ритуальное место, как я стану называть его в дальнейшем, находился на другом конце деревни. Обычно в деревне было только одно такое место, чтобы духи не принялись завидовать друг другу. Вокруг парили редкие цветы, и когда Юми вошла, колебания воздуха закружили их в хороводе. Цветы сразу взмыли ввысь. Ритуальное место представляло собой участок особо горячего камня, пусть и не раскаленного, как в пустошах.

(Если вы бывали на песчаных пляжах Решийских островов в ясные и знойные летние дни, то вам есть с чем сравнить. Камни в ритуальном месте были столь же горячими, как решийский песок в особо солнечный день. Ходить по ним больно, но не смертельно.)

В Торио жара была священна. Жители деревни собрались за оградой, шаркая деревянными сандалиями по камням. Родители подсаживали детей на плечи. Трое местных духокнижников расселись на высоких табуретах и затянули песни, к которым, насколько я могу судить, духи были безразличны. (Я все равно положительно оцениваю эту деятельность. Чем больше артистов имеют средства к существованию, тем лучше. Не то чтобы у нас не было других способов заработка, просто нам, знаете ли, нужно заниматься чем-нибудь продуктивным, чтобы не задаваться вопросом: «А почему, так-растак, люди поклоняются кому угодно, только не мне?»)

Все, включая Лиюнь, терпеливо ждали за низкой изгородью. Ритмичные песни звучали под аккомпанемент барабанов, где-то на заднем плане подыгрывала флейта. Эти звуки нарастали по мере того, как затихал, истрачивая свои силы, гейзер.

Внутри ритуального места находилась Юми.

И духи, обитавшие под землей.

И полным-полно камней.

Жители несколько месяцев сносили их в деревню, тщательно отбирая те, что имели наиболее интересную форму. Если у вас скучный досуг, а занятия, навязанные родителями, кажутся невероятно тупыми, представьте, как весело проводить целые дни за оценкой формы камней.

Юми надела наколенники и опустилась на землю посреди камней, расправив юбки, которые тотчас зашелестели в воздушных потоках. Вообще-то, касаться земли голыми ногами – плохая идея. Здесь же преклонение колен было глубоко духовным, почти интимным жестом. В теплых местах собирались духи. Точнее, наоборот: тепло было признаком того, что духи рядом.

Пока они оставались невидимы. Их требовалось призвать, но по команде абы кого они, разумеется, не появлялись. Нужен был кто-нибудь вроде Юми. Девушка, повелевающая духами. Методов призыва существовало великое множество, но каждому заклинателю обязательно требовалось одно: творчество. Большинство разумных инвестированных сущностей, будь то феи, сеоны или духи, так или иначе откликались на этот основополагающий аспект человеческой природы.

Что-то из ничего. Созидание.

Прекрасное из грубого. Искусство.

Порядок из хаоса. Организация.

Или, как в данном случае, все три сразу. Каждая йоки-хидзё обучалась древнему могущественному искусству. Тщательно продуманному, удивительному мастерству, требующему полного взаимодействия тела и разума. Трансформации геологической среды в микромасштабе, для которой было необходимо четкое понимание гравитационного равновесия.

Короче говоря, они складывали камни.

Юми взяла один, причудливой вытянутой формы, аккуратно поставила на ребро и убрала руки. Казалось, эта длинная и плоская штуковина неминуемо упадет. Толпа ахнула, хотя ей не демонстрировали ничего колдовского или мистического. Для этого искусства требовались чутье и много-много тренировок. Юми положила второй камень на первый, а сверху – еще два, прислонив друг к другу самым невероятным образом. Непохожие камни – один отклонен вправо, а другой рискованно накренился на левом краю – сохранили свое положение в пространстве, когда девушка отпустила их.

Юми расставляла камни с подчеркнутой почтительностью. Она словно баюкала их в ладонях, успокаивала, как мать успокаивает дитя. Затем убирала руки, оставляя камни застывшими, казалось, на волосок от падения. Никакого волшебства. Но процесс выглядел волшебно.

Толпа жадно взирала. Если вы сочтете происходящее странным, спорить не буду. Оно действительно несколько необычно. И дело не только в мастерстве балансировки, но и в том, что народ Юми в принципе относился к творениям йоки-хидзе как к величайшим произведениям искусства.

Впрочем, в любом искусстве нет ничего ценного от природы. Я не жалуюсь и не делаю открытий. Этим-то и дорого искусство: люди сами вольны решать, что прекрасно, а что нет. А решить, например, что съедобно, а что нет, мы не можем. (Да, исключения есть. Не придирайтесь. Вот мы посмеемся, когда эти мраморные шарики выйдут у вас с другого конца.) Искусство же целиком и полностью субъективно.

Если соотечественники Юми решили, что сложение камней – более высокое искусство, нежели живопись или скульптура… что ж, я нахожу в этом особое очарование.

Духи тоже с этим согласны.

В тот день Юми создала спираль, воспользовавшись в качестве неупорядоченной структуры художественной прогрессивной последовательностью. Вам она может быть известна под другим названием[3]. Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре. Затем обратно. Конструкции из двадцати или тридцати камней, безусловно, впечатляли, как и то, что Юми вообще удалось построить их так умело. Но она могла придать особое изящество и комбинациям из пяти и даже из трех камней. На крайне неоднородных мелких камнях опасно балансировали большие. Камни длиной с предплечье Юми стояли на своих узких концах.

Выслушав мое математическое описание и узнав о применении художественной последовательности, вы можете предположить, что процесс был крайне методичным, расчетливым. Но на самом деле в нем было куда больше импровизации, чем инженерных уловок. Складывая камни, Юми покачивалась в такт барабанам. Она закрывала глаза и крутила головой, на ощупь чувствуя, как камни трутся друг о друга. Оценивала их вес и угол наклона.

Юми не хотелось попросту выполнить работу. Ей не хотелось потешить восхищенно шепчущуюся толпу. Ей хотелось быть достойной. Почувствовать духов и понять, чего им от нее нужно.

Ей казалось, что духи заслуживают куда большего. Им нужен кто-то, способный провести ритуал лучше, чем проводит она, несмотря на все старания. Тот, кто втайне не жаждет свободы. Кто в глубине души не жалеет о том, что получил невероятный дар.

Прошло несколько часов, и скульптура превратилась в великолепную спираль из десятков стопок. Уже через два часа прекратили стучать утомившиеся барабанщицы. Она продолжала строить, когда жители деревни повели своих детей спать, а кое-кто отправился перекусить. Она складывала камни так долго, что даже Лиюнь была вынуждена торопливо улизнуть в отхожее место и так же торопливо вернуться.

Зрители, безусловно, восхищались скульптурой. Но лучший вид на нее открывался с высоты. Или, наоборот, снизу. Представьте огромную спираль из башенок, похожую на вихрь. Каменный смерч. Порядок из хаоса. Красота из грубых материалов. Что-то из ничего. Духи это заметили.

Так много духов здесь не собиралось никогда.

Несмотря на стертые пальцы и ломоту в мышцах, Юми не останавливалась. Вокруг нее из камней начали подниматься духи, похожие на капли, яркие, как само солнце, но красно-синие, размером с человеческую голову. Они устраивались рядышком с Юми, зачарованно наблюдая за ее работой. У них не было глаз – они, по сути, и были каплями, – но они могли наблюдать. По крайней мере, ощущать.

Духи такого рода восхищаются человеческими творениями. Зная, кто такая Юми и чем она занимается, они поняли, что скульптура – это подарок.

Когда сгустились сумерки и растения начали спускаться с небес, силы наконец покинули девушку. От монотонных движений на пальцах образовались кровавые мозоли. Боль в руках сменялась онемением. Или, правильнее сказать, онемение накладывалось на боль.

Пора сделать следующий шаг. Нельзя повторить ошибку, которую она допускала в ранние годы: упасть в обморок от изнеможения, не успев привязать духов. Суть ритуала не в создании скульптуры и не в демонстрации своей праведности. В ее искусстве должна быть толика практичности – как напечатанный мелким шрифтом важный параграф в договоре.

Превозмогая слабость, Юми отвернулась от композиции из сотен камней и вытаращила глаза в изумлении.

Тридцать семь!

Ей удалось призвать тридцать семь духов, похожих на здоровенные шарики мороженого, выпавшие из вафельных рожков.

Для большинства йоки-хидзё считалось удачей привлечь шесть. Предыдущий рекорд Юми составлял двадцать.

Девушка утерла пот со лба и помутившимся взглядом вновь пробежалась по духам. Она устала. Очень (низким стилем) устала.

– Пусть подойдет, – надтреснутым голосом выговорила Юми, – первый проситель.

Толпа оживилась, люди помчались звать тех, кто не дождался завершения скульптуры. Согласно неизвестному Юми принципу, в деревне был составлен жесткий перечень нужд. Теперь просителей выстроили в соответствии с этим списком, но только первым пятерым или шестерым везунчикам была гарантирована аудиенция. Тем, кто стоял в списке ниже, придется ждать следующего раза.

Духи обычно оставались привязанными от пяти до десяти лет, и со временем их эффективность падала. Поэтому в услугах йоки-хидзё всегда была необходимость. Например, в тот день просителей в списке было двадцать три, несмотря на то что деревня рассчитывала получить от силы полдюжины духов.

Можно представить, какая суета началась среди старейшин, когда понадобилось вписать дополнительные имена. Юми об этом не знала. Она просто преклонила колени на краю ритуального места, опустила голову и приложила все усилия, чтобы не рухнуть на камень.

Лиюнь пропустила к ней первого просителя, мужчину с кривой шеей, из-за чего его голова излишне выступала вперед – как на фотографии, которую разрезали и потом склеили криво.

– Благословенная заклинательница духов, – обратился он к Юми, теребя в руках шапку, – в моем доме вот уже шесть лет нет света. Мне бы хотелось это исправить.

Шесть лет? Каждую ночь семья этого мужчины проводила без света? Юми вдруг устыдилась своего желания отлынивать от работы.

– Простите, – прошептала она, – за то, что так долго подводила вас и вашу семью.

– Ни в коем… – Мужчина осекся.

Возражать йоки-хидзё считалось неподобающим. Даже если хотите польстить им.

Юми повернулась к первому духу, который с любопытством терся у ее ног.

– Свет, – сказала она. – В обмен на мой подарок дашь ли ты нам свет?

С этими словами она вообразила желаемое. Представила, как пылающее солнце превращается в светящийся шарик, способный уместиться на ладони.

Свет,– повторил дух. – Да.

Мужчина тревожно ждал. Дух задрожал и разделился – половина ярко засияла дружелюбным оранжевым светом, а другая стала тусклой, темно-синей; в сумерках ее и вовсе можно было принять за черную.

Юми положила оба шарика на ладони мужчине, и тот с поклоном удалился. Следующей просительнице требовалась взаимоотталкивающая пара вроде тех, что использовались для садовых веранд. Она хотела поднять маслобойню в воздух: там прохладнее, можно работать. Юми уговорила следующего духа принять форму двух приземистых статуй с кислой миной на лице.

Одна за другой удовлетворялись просьбы. Юми уже много лет не случалось спугнуть или сбить с толку духа, но люди об этом не знали, и всякий очередной проситель заметно волновался: а вдруг именно на его долю придется отказ?

Но этого не случилось, несмотря на то что ответа на каждый новый запрос приходилось ждать все дольше и каждый следующий дух убеждался все неохотнее, постепенно забывая об устроенном Юми представлении. Кроме того, Юми сама отдавала кое-что, добиваясь от духов согласия; этот убыток можно будет восполнить, но лишь со временем. Поэтому она чувствовала себя опустошаемой. Как коробка с цитрусовым чаем, из которой берут ложку за ложкой.

Одним требовался свет, другим – толкающие приспособления. Большинство нуждалось в летунах – устройствах диаметром два фута, способных парить над землей. Они позволяли ухаживать за посевами днем, когда растения поднимались слишком высоко. В дневные часы за растениями присматривали обученные деревенские вороны. Но птицы справлялись не с любой проблемой, поэтому в летунах нуждались почти все поселения. Как обычно, дух разделялся надвое, но в данном случае одна половина становилась аппаратом с крыльями, как у насекомого, а другая – переносным пультом, чтобы управлять летуном с земли.

Духа можно было превратить практически во что угодно, если он на это соглашался и если вам удавалось четко сформулировать требование. Для торийцев было вполне естественно применять духов для освещения, как вы пользуетесь сферами, а на других планетах пользуются свечами или фонарями. Может показаться, что торийцы тратили дарованную им космическую силу на всякую ерунду, но не будем забывать, что они жили на суровой земле, в прямом смысле способной вскипятить воду. Простите их за такое примитивное расходование ценных ресурсов.

Достучаться до тридцати семи духов было не менее изнурительно, чем сложить каменную спираль, и под конец Юми едва не утратила связь с реальностью. Почти ничего не видела, почти ничего не слышала. Она машинально бубнила церемониальные фразы и посылала духам уже не четкие образы, а простейшие символы. Но вот последний проситель радостно поклонился и убежал домой с новым духом-пилой. Юми осталась одна перед своим творением, окруженная лилиями, постепенно опускающимися по мере охлаждения воздуха.

Конец. Она справилась?

Ее скульптуру, как и любые предметы искусства, ждет разрушение. Перед следующим приездом йоки-хидзё остатки будут разобраны. Сила устройств, созданных в ритуальном мире, со временем иссякнет, и сроки службы у разных духов получатся разные. Но средний срок окажется тем дольше, чем больше духов удастся привязать за церемонию. То, что Юми удалось в тот день, доселе считалось невероятным.

Лиюнь подошла, чтобы поздравить Избранницу. Однако увидела перед собой не могущественную повелительницу духов, а девятнадцатилетнюю девушку, от изнеможения лишившуюся чувств. Волосы разметались по камню, церемониальные шелка дрожали на прохладном ветру.

Тридцать семь духов

Глава 5

Изначально кошмары пришли с небес. Художник читал свидетельства. Все читали. Имейте в виду, что свидетельства не были подробными. Всего лишь фрагменты рассказов, причем наверняка с преувеличениями. Но их все равно проходили в школе. Иногда идеального варианта просто нет – например, когда вас проймет понос на фабрике по производству наждачной бумаги. В одном из них говорилось:

Я видел, как кровь божества хлынула дождем. Я полз сквозь деготь, который забрал лица моих близких. Он их забрал, да! Их кровь превратилась в чернила.

Это слова поэта, который потом за тридцать лет не произнес и не написал ни слова. Спустя годы одна женщина поведала:

Дедушка рассказывал о кошмарах. Он не знал, почему его пощадили. Вспоминая те дни, проведенные во тьме, те ужасы, упавшие с небес, он смотрит в никуда. Прошло много времени, прежде чем дедушка услышал голос другого человека. Они встретились, обнялись и зарыдали вместе, хотя прежде не были знакомы. Они сразу стали как братья, потому что были настоящими.

А вот это короткое сообщение, на мой взгляд самое тревожное из всех:

Меня заберут. Оно подползает под барьер. Оно знает, что я здесь.

Эту надпись обнаружили почти век спустя на стене пещеры. Останки автора так и не были найдены.

Свидетельства редки, обрывочны и несвязны. Но уж будьте любезны, простите тех, кто их оставил: эти люди были заняты выживанием в условиях всеобщего коллапса. Художник родился спустя семнадцать веков после тех событий, когда непроницаемая мгла Пелены уже воспринималась как нечто обыденное.

Люди выжили только благодаря хиону, разгонявшему тьму. Благодаря энергии, с помощью которой было построено – или, говоря местным языком, написано – новое общество. Но в этом новом мире все равно приходилось бороться с кошмарами.

– Опять бамбук? – спросил бригадир Сукиси, доставая верхний холст из сумки Художника.

– Бамбук отлично работает, – ответил Художник. – Зачем чинить то, что не сломано?

– Это называется лень, – упрекнул его Сукиси.

Художник развел руками.

Каморку, куда он сдавал картины после смены, освещала лишь подвесная люстра. Если поместить между хионными линиями металлический стержень, то он нагреется, а от этого, сами понимаете, один шаг до лампы накаливания. Как я уже говорил, не все в городе светилось голубым или розовым, хотя при наличии хиона на улицах не было нужды в фонарях других цветов.

Сукиси сделал пометку в журнале напротив имени Художника. Никаких строгих норм и планов не существовало – все знали, что встречи с кошмарами не гарантированы, да и художников хватало с лихвой. В среднем на каждого художника за ночь приходилось по кошмару, но фактически многие и за несколько смен не встречали ни одного.

Все же от учета была польза. Не сдашь ни одной картины за неделю, и у начальства возникнут вопросы. Те из вас, кому больше нечем заняться, пожалуй, углядят в такой системе серьезное несовершенство. В теории, тяжелые тренировки, которым подвергались художники, предназначались для отсеивания тех, кто норовил облегчить себе жизнь, избегая встреч с кошмарами и рисуя что в голову взбредет, лишь бы сдать.

Так что Сукиси не без причины недоверчиво покосился на Художника, когда достал из его сумки вторую картину с бамбуком.

– Бамбук отлично работает, – повторил Художник.

– Надо тщательно изучать форму кошмара, – сказал Сукиси, – и рисовать в соответствии с ней, превращая естественный облик твари в нечто безобидное. Рисуй бамбук, только если кошмары похожи на бамбук.

– Так они похожи.

Сукиси метнул в Художника испепеляющий взгляд, который у старика был отработан на совесть. Мимика – как суп мисо; должна хорошенько настояться, чтобы полностью раскрыться.

Художник напустил на себя безразличие, забрал дневную плату и вышел на улицу. Повесил сумку с оставшимися холстами и прочими принадлежностями на плечо и отправился перекусить.

Ресторанчик «Лапшичный подмастерье» был из тех, где можно шуметь напропалую. Без зазрения совести чавкать и хлюпать, уплетая ужин, и без стеснения смеяться, потому что за соседними столами смеются не меньше твоего. «Ночью» здесь было не так людно, как «днем», но почему-то все равно казалось, что шумно.

Художник ненадолго «завис» снаружи, словно пылинка в лучах лампы, высматривая свободное место. Молодые кошмаристы, его однокашники, собирались здесь с завидной регулярностью, негласно застолбив за собой полюбившиеся кабинки и столики. Две хионные линии очерчивали широкое панорамное окно, превращая его в футуристичный экран. Эти же линии лозой вились над стеклом, складываясь в название ресторана и эмблему – большую миску лапши.

(Фактически я был совладельцем этой лапшичной. Что? По-вашему, знаменитым межпространственным рассказчикам нельзя вкладываться в бизнес?)

Художник стоял на улице, впитывая смех, как деревья впитывали свет хиона. Наконец он опустил голову и скользнул внутрь, не глядя закинул сумку на крючок вешалки. В ресторане уже собрались пятнадцать художников, рассевшихся за тремя столами. Аканэ, расположившаяся на привычном месте в глубине, расчесывала волосы. Тодзин, склонившись над ближайшим столиком, с серьезным видом судил соревнование между двумя парнями по поеданию лапши на скорость.

Художник устроился возле барной стойки. Он ведь, в конце концов, был единственным оплотом противомиазматической обороны. Одиноким воином. Само собой, он предпочитал есть в одиночестве. Не будь он смертным, так и вовсе бы отказался от пищи. Но даже угрюмым, мелодраматичным борцам с тьмой иногда требуется подзаправиться.

Управляющая выглянула из-за бара, сложила руки на груди и ссутулилась, копируя позу Художника. Наконец тот поднял голову.

– Привет, Виньетка, – сказал он. – Гм… Можно мне как обычно?

– Твое «обычно» так обычно! – ответила управляющая. – Хочешь, секрет открою? Если закажешь что-нибудь новое, я запишу, сверну и положу в миску. Но придется сказать тебе рецепт, потому что бумага в лапше размокнет и ты не сможешь прочитать.

– Э-э-э… – промямлил Художник. – Как обычно. Пожалуйста.

– Вежливость принимается, – сказала управляющая, ткнув в него пальцем.

В поисках совета

У Виньетки так себе получалось прикидываться человеком. Но я здесь ни при чем! Она постоянно отмахивалась от моих советов. По крайней мере, ее маскировка не давала сбоев. Люди гадали, почему у этой особы длинные белые волосы, хотя на вид ей от силы лет двадцать. Она носила тесные платья, и многие художники были в нее влюблены. Видите ли, она настояла, чтобы ее маскировка была максимально сногсшибательной.

Вот ее слова: «Сделай меня такой красивой, чтобы они вдвойне ошалели, если когда-нибудь увидят мое истинное лицо. И формы дай пообъемнее, пусть на график косинуса будут похожи. Да и вообще, сиськи – это круто».

Ее тело не было настоящим – мы на этом уже обжигались, – а представляло собой сложное каркасное светоплетение с проекциями, непосредственно прикрепленными к ее когнитивному элементу в том виде, в котором он проявлялся в физической реальности. Но я настолько поднаторел в подобных манипуляциях, что это тело практически ничем не отличалось от состоящего из плоти и крови.

Признаюсь, меня одолела гордость, пока я смотрел, как Художник провожает взглядом Виньетку, отправившуюся готовить ему еду. Я бы даже сказал, что он буквально пожирал ее глазами. Не судите парня строго. Ему ведь было всего девятнадцать, а я, сами понимаете, непревзойденный мастер.

Вскоре Виньетка принесла ему миску лапши и поставила в круглое углубление в столешнице. Хионные линии, подведенные к стойке с обеих концов, соединялись с нагревательным элементом на дне миски, чтобы бульон не остывал даже в холодные килахитские ночи.

Сзади продолжалось состязание едоков, сопровождающееся все более громким смехом и скандированием. Художник разделил майпонские палочки и принялся медленно, с достоинством, есть – как подобало его воображаемому статусу.

– Виньетка, – обратился он, стараясь не слишком громко хлюпать, – скажи, от моего занятия есть польза?

– Конечно, – ответила та, откинувшись на стуле по другую сторону стойки. – Если бы ты не ел лапшу, мне было бы некуда ее девать.

– Да я не о том, – махнул он рукой в сторону сумки, висевшей на причудливой барной вешалке. – Я о работе художника-кошмариста. Это ведь важное дело?

– Ну да, – ответила Виньетка. – Разумеется. Хочешь, историю расскажу? Существовала когда-то страна, где не было ни одного художника-кошмариста. А потом там всех сожрали. Такая вот короткая история.

– Нет, я понимаю, что моя работа считается важной, – поправился Художник. – Но… важно ли то, что делаю конкретно я?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сайт для привлечения денежных средств, направленных на реализацию различных творческих и иных проектов, через добровольные пожертвования пользователей. –Примеч. ред.

Вернуться

2

Компания – разработчик программного обеспечения, которое помогает запускать успешные краудфандинговые кампании.– Примеч. ред.

Вернуться

3

Речь идет о числах Фибоначчи. –Прим. ред.

Вернуться