Эра Думер
Вторичка

Глава I. Крыша

Двери вагона столичного метро стиснули клетчатый баул. Второй засосало желе из пассажиров, потянув меня следом. Состав тронулся и принялся набирать скорость. Не найдя точки опоры, описала вальсовый квадрат, но от падения меня спасли ручки застрявшей сумки, на которых я повисла, как парашютист на стропах. Пассажиры остались равнодушными к танцу с баулами, кроме двух студентов, нарекших меня навьюченным осликом, вероятно, из-за низкого роста.

Я отпустила красно-синие ручки, подтащила к ногам второй мешок и взялась за поручень. Между створками дверей с надписями «Не прислоняться» образовалась щель, откуда долетал сквознячок с запахом жженой резины. В черных стеклах отражалось мое лицо: припухшие серо-карие глаза, легкий макияж, родинка под правым уголком губ. Из-под мешковатого пуховика торчали ноги-спички, обутые в громоздкие ботинки на шнуровке. Я потерла пальцем пятно на черном пуховике и скуксилась: дырка.

От нечего делать пересчитала свои станции на карте, похожей на цветную каракатицу. Ежедневный ритуал, после которого я моментально забывала количество. От недосыпа мысль растворялась быстрее акварельной капли в воде. Из-за нарушенного сна мое утро начиналось задолго до рассвета. Я приводила светло-русый хаос в подобие прически – волосы до середины лопаток носила распущенными, – подкрашивала ресницы, оставляя отпечатки туши на припухлых нижних веках, и, морщась от алкогольного зловония из маминой комнаты, выбегала на улицу. Шагала пять минут до автобусной остановки, чтобы, ища воздуха в плотной толпе, пересечь МКАД и спуститься в метро на окраине Москвы.

Будильник хоть и разбивал остатки сонливости, но она снова настигала меня в транспорте. Не беда – научилась спать стоя. Стук колес умиротворял. Пригревшись в углу дверей, зажевавших сине-красный баул, я прикрыла глаза и покрепче ухватилась за его ручки.

Мне снилось, будто мои попутчики перечитывают одни и те же строчки в газетах и книгах, потому что смысл ускользал. Снилось, как они набирают текстовые сообщения в «раскладушках» и в попытке отправить СМС поднимают сотовые к потолку. Я знаю, что мобильные операторы не покрывают подземку, и мне смешно наблюдать за их карго-культом.

Под развеселый рингтон пассажир, лица которого не разглядеть, дарит мне связку ключей от семиэтажного дома. В кабине лифта выжжены все кнопки, но я жму наугад – «панелька» заброшена, и войти можно в любую квартиру. Дом принадлежит нам двоим. Мне и тому, кто разделит со мной многоэтажный быт. Он ждет меня наверху. Вдруг мне становится страшно – что, если он исчез вместе с остальными жильцами? Тогда лифт, который двигается по тросу, что объединяет нас, рухнет в шахту.

Я отчаянно жму кнопку вызова, но диспетчерская не отвечает. Кабина ускоряется: подъем перерастает в падение. Вниз, а не вверх.

Пробуждение вышло резким – едва не свалилась на пол, но вовремя удержалась. Поезд замычал и ускорился. Я передернула плечами и заправила за ухо выпавшую прядь волос. Баул по-прежнему висел в дверях. Разве этот тоннельный перегон всегда был настолько протяженным?

Сверившись с наручными часами, стрелки которых, казалось, приклеились к циферблату, вздернула бровь: и минуты не прошло с тех пор, как меня сморил сон, а мы еще не проехали ни одной станции – состав мчался вприпрыжку, стуча колесами.

«Сбой в тормозной системе? Мне что, это мерещится?»

Люди не реагировали на аварийную ситуацию. Я вцепилась в поручень и прижалась к нему. Мое миниатюрное тельце вжало в дверцу, как на центрифуге. Баул, стоявший в ногах, упал, покатился по дорожке из слякоти и остановился в туфлях женщины. Она подтолкнула сумку шпилькой, поджав красные губы.

Меня уже не волновали вещи.

Мы ехали в никуда.

Скорость поезда выходила за пределы технических возможностей. Вагоны скрипели, раскачивались, повизгивали, источали нестерпимую вонь горелой резины. Мигали лампочки. Люди цеплялись за поручни, ворча и бранясь, но не паниковали, словно их не касались законы физики.

Я крепко зажмурилась. Ладони вспотели и соскальзывали с поручня. Сердце ощутимо колотилось. «Восемнадцатилетняя Вера Беляева погибла в тоннеле метро при скорости двести километров в час» – нетривиальная эпитафия для могильного памятника.

Состав начал отрезками сбрасывать скорость, и меньше, чем через минуту, вагон застыл около платформы. Двери разъехались, и мой баул утонул в стоногой толпе. Я с досадой схватила вторую сумку и случайно задела пассажирку на шпильках. Женщина смотрела прямо перед собой. Прижав к груди баул и расталкивая людей плечиками, я вывалилась на платформу.

«Осторожно, двери закрываются…»

С колес поднялись тормозные колодки, вышел с характерным звуком воздух, состав громыхнул и отправился. Его проглотила чернота тоннеля. Обнимая сумку, я смотрела вслед уходящему поезду, пока меня не задел плечом мужчина. Бросив вдогонку пару бранных слов, он слился с толпой. Ноги сами понесли меня вслед за ворчуном, а поджилки все еще тряслись, и все еще зрел ком в горле. Приходило нездоровое понимание, что инцидент произошел не со мной, а с другим навьюченным осликом.

Когда последний вагон исчез в тоннеле, я посмотрела на наручные часы и поджала губы. Хозяин торговой точки, мой начальник, должен был вот-вот нагрянуть: мало опоздания, так еще и умудрилась потерять половину поставки.

Автопилот вывел меня на эскалатор, по которому я побежала на своих двоих. Лавируя между неторопливыми гражданами, нырнула под арку. Навалившись на стеклянные двери выхода всей тщедушной массой, очутилась в подземном переходе. Январское утро окрасило его в персиковый цвет: освещение еще не погасили с ночи. Синяя густота затекала с улицы вместе с нежным московским морозцем и растворялась в ржавчине.

Дыхание стеснилось, вынуждая сделать паузу, облокотиться о стену и стянуть куртку на груди. Сердце колотилось в бешеном ритме, которому подыгрывала кровь, барабанившая в виски. Я была здорово напугана, но паника оставила меня, так и не атаковав. Спокойно. Важно делать вид, что все под контролем, даже если находишься на подступах к безумию.

Дав себе пару минут на внутренний диалог, добралась до рабочего места – торговала по соседству с уличным музыкантом напротив попрошайки, симулирующей беременность. Девушку, стриженную под каре, что якобы находилась на сносях, звали Эвелиной. Она просила называть ее просто Веля. Эвелина поприветствовала меня, и я заметила, что протянутая для подаяния ладонь уже была профессионально сложена лодочкой.

– Удивительный ты экземпляр, Веля, – сказала я, расстилая брезент и устанавливая складной табурет, – уже два года на восьмом месяце. Скоро в детский сад пойдете, да?

Я кратко улыбнулась своей традиции подтрунивать над обманщицей, но гибельная поездка на метро отбила желание шутить. У меня, конечно, было предположение, что я поеду головой от «хорошей» жизни, но не так скоро. Разве может галлюцинация быть настолько реалистичной? Я не спала. Точно не спала, ведь ощущала феноменальную скорость, вибрацию раскаленных шпал, вонь гари. Аномалия без логического объяснения…

– А уморительная ты девка, Верка… – Эвелина перестала смеяться, заострив взгляд на моем лице. – Эй, ты в порядке?

Сделав глубокий вдох, я присела на складную табуретку. Раскидала по настилу джемперы, футболки, носки, блузки, брюки и кратко кивнула.

– Вот ты смеешься надо мной, а я уже почти накопила на учебу, – подбоченилась попрошайка. – Летом пойду подавать документы на платное отделение. Есть шанс перевестись на бюджет, если место будет. За заслуги. Получу вышку, а после, Вер, после я, наверное, открою кафе-кондитерскую.

– Вот как. Достойная мечта, – я подперла щеку кулаком. Честно говоря, не особенно верилось в слова такой же неудачницы, как я.

Но ответ Эвелины заставил меня оторопеть и покрыться мурашками:

– Никогда не спрашивай нас о таких вещах, Вера Беляева, – произнесла она, безумно вращая глазами, и накрыла губы пальцем. – Тс-с. Кругом – лож-ж-ж-жь.

Тон ее голоса превратился в телефонный гудок, перебиваемый помехами. Лицо нечеловечески исказилось, словно перед сердечным приступом, а глазные яблоки выкатились из орбит. Сглотнув, я приготовилась окликнуть ее по имени. Но кто-то опередил меня: Веля мгновенно пришла в себя, метнула взгляд в сторону и одними губами артикулировала: О-л-е-г.

Какая-то напасть, и все ведут себя, как герои триллера. Кто в итоге сумасшедший: Вера Беляева или планета Земля?

«Еще и Олег приперся, сегодня Вальпургиева ночь, что ли? Сплошная нечисть повылезала…»

Со вздохом закатив глаза, обхватила себя за локти.

– Салют, торговки, – Олег – лысеющий мужчина в черном полупальто – потряс парой перчаток из искусственной кожи, – как бизнес?

Я покосилась на Велю, все еще держа в памяти ее жуткое лицо. Она не заметила своего временного помешательства. Да что со мной сегодня такое?

– Утро доброе, Олежа, – неприветливо отозвалась я.

– Беляева, это что за панибратство? Я тебе дружок с улицы? – раскраснелся мой начальник. – В школе не учили уважать возраст?

– Из курса литературы вызубрила никогда не заводить разговоров с незнакомцами, – пожала плечами я. – Не со зла же, просто переняла мамину привычку. Хочу наладить дружбу с потенциальным папашей.

– Ты из меня лоха не строй, шавка ревнивая! – Олег смерил меня пристальным взглядом; я рефлекторно переступила с ноги на ногу. – Очевидно, что ты сбываешь часть шмотья. Где вторая сумка? Левачишь?

– И что мне делать с ворованными вещами, если их не берут даже с твоей точки? – развела руками я. – Кому нужна эта отрыжка подвальной моды?

– Поглядите на нее, Коко Шанель выискалась! Ты у меня уже вот где сидишь, – он постучал ребром ладони по кадыку и ткнул пальцем в лицо. – Не кусай руку, которая тебя кормит, госпожа Беляева, иначе живенько окажешься на улице.

Чувствовалось, что он не шутил. Я запротестовала, театрально сложив ладони в молитвенной позе:

– Олежа Палыч, каюсь, осознала грех. Торговать в подземке – предел моих мечтаний. Не лишай меня единственной радости в жизни.

– Прибереги рамсы, малолетка. Ты у меня допрыгаешься! Если за два дня не сбудешь месячный шмот, вылетишь с точки как пробка из бутылки шампанского. Просекла?

– В сказках на невыполнимые задания дается три дня.

Олег, успевший отойти, обернулся и по-волчьи оскалился, обнажив золотую коронку на переднем зубе:

– А мы не в сказке живем, не врубилась еще?

Когда начальник оставил переход, я продолжила выкладку товаров, погрузившись в мысли. У меня не атрофировалось понятие признательности. Олежа дал мне способ заработать на хлеб, но только потому, что увязался за юбкой моей горе-мамаши. Благодетель сомнительный, но не будь у меня работы с девятью-то классами образования, мы бы жили с мамой в коробке из-под холодильника на Площади трех вокзалов.

А Олежа… Олежу турецкие джинсы волновали больше, чем моя безопасность. Что, собственно, справедливо, потому что я стоила не дороже, чем пара из потертой синтетической ткани. В глубине души теплилась надежда, что он пудрит мне мозги в воспитательных целях – работаю на Олега Лысого не первый год: в последние пару недель что-то резко изменилось, и он на меня взъелся. С мамой, что ли, рассорился?

Пусть по мне нельзя было такого сказать, но я патологически искала в людях светлые стороны. Они мне нравились, за исключением живодеров и эстрадных певцов, поющих под фонограмму.

В облаке мыслей встала на носки и попыталась попасть крючком вешалки в звено одной из цепей, что свисали со стенда-витрины. Несколько курток развесила на среднем уровне, но с мужским пальто, что следовало разместить выше остальной верхней одежды, из-за низкого роста не справилась. Кряхтела-кряхтела – безрезультатно.

– Помочь?

Я обернулась через плечо. Передо мной стоял уличный музыкант Андрей.

– Не пугай так! Показалось, что ты тот самый пес, – ответила я, передав пальто парню.

– Что за пес, Вер?

– Тот, что скулит в другом конце подземки, – указала на рабочее место с гитарой и усилителем. – Страдальца либо в клинику сдать, либо усыпить.

Привыкший к грубым подколам, гитарист рассмеялся и без усилий справился с пальто. Я ответила кислой улыбкой. Кудрявый, очки в модной оправе, мягкий душой и телом. У Андрея имелась страсть к научно-популярным журнальчикам и телепередачам. Музыкант ничего не смыслил в науке, зато болтал о ней без умолку. Зева, как его прозвали за фамилию Зеваков, харизматично пересказывал сюжеты документалок, за счет чего и заработал репутацию увлекательного собеседника.

Порой, когда его пальцы уставали зажимать струны, он подходил ко мне и заводил разговор про квантовое бессмертие или кота Шредингера. На что откладывал вырученные средства – не рассказывал. Бренчал ради горстки мелочи явно не от хорошей жизни. Выражусь в манере Андрея: наша подземка – квантовый переход для отбросов.

В общем, не коллеги, а «соль земли».

Днями напролет не утихала болтовня: шли разговоры и о том, что поведение фотонов зависит от присутствия наблюдателя, и о том, на каком рынке подкручивают весы ради обмана.

Зева заметил, как я методично складываю блузки, и щелкнул пальцами:

– Ты выбрала голубую блузку, а не зеленый джемпер. Казалось бы, какая мелочь? А ты в курсе, что всякий выбор порождает две и более вселенных, где случился и не случился результат?

– …а эти же вселенные, – произнесла я параллельно с Андреем, – как снежинки, порождают свои развилки, исходя из решений наблюдателя.

– Ого, Верун, ты тоже смотришь «Квантовый замес» по четвергам? – удивился он.

– Верун? Не люблю клички, мы же не в тюрьме. Зови по имени.

У гитариста покраснели кончики ушей. Андрей прочистил горло и переключился на Эвелину:

– Эй, Велька, как твое «ничего»? Какую ленту покупать-то к рождению малыша? Розовую, голубую?

Попрошайка подбоченилась:

– Шел бы ты отсюда, Джон Леннон недоделанный, ты мне всех благотворителей распугаешь!

Эвелина появилась в переходе ближе к тридцати. Она была из тех, кому не удалось покорить столицу. Провалившая вступительные экзамены в трех вузах, Веля не унывала. В родной городок возвращаться напрочь отказывалась, чтобы не огорчать стариков-родителей. В переписке с ними лгала, что работает в престижной фирме. Эвелина была простой и глупой, но с добрым сердцем. Она делилась со мной обедом и читала вслух анекдоты из еженедельников. Памятуя об ультиматуме Олежи, я принялась за работу. Зазывала прохожих зарубежным пошивом и модным фасоном. К мужчинам обращалась с предложением порадовать жен, к противоположному полу – прикупить обновку. Продажи шли вяло. Люди мерзли и у прилавка не задерживались.

К вечеру, когда подземку осветили рыжие фонари, я пересчитала наличные. План по продажам был выполнен процентов на пятнадцать.

«Олежа вышвырнет меня на улицу – это лишь вопрос времени», – сокрушилась я.

– Пора и честь знать, – сообщила Веля, посмотрев на наручные часы.

– Сегодня уходишь пораньше? – спросила я.

– Ага. Миша обещал подбросить до дома.

– Миша? А Сережа вылетает из гонки бойфрендов?

Веля запустила руки под пуховичок, ловким движением отстегнула бутафорский живот и сложила в пакет. Куртка для беременных обвисла на стройной фигуре. Попрошайка ссыпала мелочь в истрепанную сумочку и повесила ее на плечо. Расправила челку, смотрясь в карманное зеркальце, и ответила:

– Сережа – все.

– Соболезную.

– Сплюнь! Жив-здоров. С другой. А у нас с Мишей все только начинается. – Эвелина взяла меня за запястья и, пританцовывая, засмеялась. Я сконфужено освободила руки. – До завтра, детка. Не перерабатывай допоздна, кого тут только по ночам не носит. Защиты от Олега особо не жди, – Веля понизила голос, – дыма без огня не бывает: говорят, Олежа – прохудившаяся «крыша». Девяностые прошли, кто первым это осознал и легализовал бизнес, того и тапки. Теперь все по-другому, понимаешь, Вер? Новый век!

Я проводила Эвелину и спустила рукава, чтобы отогреть пальцы. Изо рта вылетело облачко пара. Краем глаза заметила копошение: Зева убрал гитару в чехол и собрал выручку. Заметив меня, отдал честь от виска и побрел к лестнице. Я кивнула вслед. Зева с Велей ушли по противоположным выходам к автостраде. Соль земли, лучшие из людей… Смех, да и только.

Я любила уединение, но тем вечером не могла найти себе места. Из глубин гормонального моря поднималась тревога. Села на табуретку, обхватив колени красными от холода пальцами. Дыхание превратилось в судорожное пыхтение, замерзшее тело пробивала дрожь. В ожидании покупателей боролась c наивной верой в мецената, что выйдет из лимузина, спустится в подземку, как небожитель, и скупит барахло по тройной цене в последний рабочий час.

Увы, я была не склонна к магическому мышлению. Сарказм, меланхолия и скептицизм вернее маскировали слабости. Иные отзывались обо мне, как о черствой, зацикленной на себе девчонке, – не соглашалась, но и не спорила. Терпения у меня было чуть меньше, чем у ангела, но озлобленность не дотягивала до бесовской. Вычитала где-то, что человек – это то, чего еще нет, а также то, что силится быть. Так вот я – вытяжка из последнего дыхания папы и перегара мамы, которая стремится перейти в твердое состояние. Мамин дружок недавно сказал, что я Бедная Настя, только без княжеских кровей, смелости и хэппи-энда. Что же во мне от главной героини мыльной оперы кроме бедности? Возможно, то, чего еще нет. Это обнадеживало.

Прохожие пролетали бесформенными тенями, втягивая голову в воротники. Прибавилось немного денег после продажи зимних аксессуаров. Пересчитав купюры в поясной сумке, я засобиралась домой: сложила стопкой хрустящие пакеты с кофтами, освободила стенд от верхней одежды и уложила ее с остальными товарами в баул. Заметила пальто, подвешенное с утра рослым Андреем. Не подумала наперед, что не смогу снять его самостоятельно, а музыкант уже свалил. Ничего не поделать – пришлось взять съемник для одежды и подтянуться.

– Ну, давай же… – помолилась я, когда крючок в очередной раз лязгнул по цепи. Прыгающая с палкой девчонка, наверное, напоминала, какого-то шамана в ритуальной пляске.

– Э, телочка, продай нам свой лифчик! – раздалось за спиной.

Переход наполнился омерзительным хохотом. Я обернулась, прижав к груди съемник. У торговой точки стояло двое тощих парней в лыжных куртках, грязных кроссовках и шапках, стянутых к макушке. Тому, что пониже ростом, не доставало передних зубов, а верзиле – растительности на голове. Дылда покручивал бейсбольную биту, низкорослый надевал на пальцы кастет. Я сделала осторожный шаг назад. Еще один – и упрусь в стену.

– Вы что-то хотели? Закрываюсь же, – вкупе с вечно угрюмым выражением лица, которое я не могла контролировать, мои слова прозвучали дерзко.

Гопники натянули противные улыбочки. Низкий кивнул на поясную сумку и приказал:

– Отдавай бабки.

«Олег оставит меня без единственного способа платить за нашу с мамой квартиру, если не получит сегодняшней выручки. Подумает, что и деньги своровала».

– Че тормозишь, овца? – заметив, что жертва мешкает, «бейсболист» замахнулся битой. – Метнулась!

– Живо!

Моя голова качнулась влево-вправо. Будто я ей не хозяйка, она моталась, отказываясь от односторонней сделки с гопниками. Руки, словно оторванные от тела, сжали сумку с деньгами. Я не успела опомниться, как ноги сорвались с места и понесли туловище к ближайшей лестнице. Непечатно выругавшись, грабители пустились вдогонку.

Забег на короткую дистанцию окончился фиаско. Лысый верзила подставил подножку, и я угодила лицом в коричневую слякоть, не добравшись до лестницы. Он схватил за волосы и прижал к плитке коленом – я не могла пошевелиться и плевалась грязным снегом, занесенным подошвами с улицы.

– Ты совсем попутала?! – гаркнул мелкий с кастетом, опустившись передо мной на корточки.

– Не могу отдать выруч… – сдула испачканные волосы с губ, – выручку. Это не мое.

– Ну а чье? Лысого?

– Олега. Олега Лысого. Он меня крышует.

Гопник присвистнул и хихикнул:

– Борямба, ну ты прикидываешь к носу? Олег Лысый крышует барышню! Тогда пардоньте, е-мое, отставить грабеж!

Я почувствовала, как неуверенно зашевелился Борямба. Захват причинял мне боль, особенно в левой руке, которую согнули как в пособии по йоге. Украдкой вздохнув, я спросила:

– Вы серьезно?

– Нет конечно, идиотка! – засмеялся коротышка и дал знак напарнику. – Борямба, стащи с девки сумку.

Грабитель нащупал застежку, щелкнул ею, и ремешки ослабли. Борис перевернул меня на спину за плечо. Приняв сидячее положение, я смотрела все с тем же безразличным лицом, как гопники нетерпеливо рвут молнию и высыпают содержимое сумки прямо в руки. Мой паспорт красной птичкой спорхнул на землю и шлепнулся разворотом с пропиской в подтаявший снег. Пошел дождь из мелочи на проезд, но преступники мигом подобрали все монетки.

«Придется идти пешком», – подумала я, будто это было большей из проблем.

Низкорослый тряхнул сумку в последний раз, и в его ладони оказался бумажник с выручкой. Вместе с кошельком вылетело зеркальце и разбилось о плитку.

– О, нормас потусим, тут целая «котлета»! – присвистнул низкий, прочесывая пачку денег пальцем. Он даже не обратил внимания на разбитый аксессуар.

– Прикуплю штиблеты! – Борямба станцевал пародийную присядку.

Лестница окрасилась в красно-синий, и зазвучала сирена спецтранспорта. Испугавшись милиции, гопники дали деру. Я легла и распласталась в луже, создавая снежного ангела. Судя по звукам, мимо проехал фургон скорой помощи, так напугавший маргиналов.

– На гопоте и кепка горит, – сказала я и затряслась от смеха – бесшумного и неуместного.

Синие лямки съезжали с плеча. Я подбирала их, подхватывая баул под дно. Вовсю буйствовала пурга: с крыш многоэтажных домов сходили невесомые снежные простыни и накрывали меня с головой. Черная точка с пестрым балластом утопала в сугробах, но выныривала и, несмотря на упадок сил, продолжала путь домой. Снежинки, подгоняемые ветром, с треском врезались в капюшон. Плечо заныло от тяжести – я остановилась, чтобы перевесить баул. Заодно пошарила в кармане в поисках леденца, чтобы скоротать маршрут до круглосуточной забегаловки, и едва не напоролась на осколки разбитого зеркальца.

Достав вещицу, осмотрела ее со всех сторон и шмыгнула носом от холода. Багаж утоп в снегу, пока я разглядывала лицо беззубой девчонки со светло-русым «фонтанчиком» на макушке, что пристроилась на сцепленных руках родителей. В углу фото, отпечатанном на сувенире, выделялась надпись: «Семья Беляевых в Анапе!».

Метель, видимо, не планировала оседать, пока не превратит меня в снеговика, поэтому я поспешила убрать зеркало в карман, выудила оттуда же карамельку, закинула в рот и, подобрав товар, решила срезать через дворы.

В ресторане быстрого питания я поняла, что голодна. Неудивительно – меня с порога окутал аромат жирных бургеров и жареной картошки. Но карманы опустели – со скрученным в узел желудком прошла мимо сытых посетителей «Бургер Квин» и потащилась с баулом в уборную. Кабинки пустовали.

Я оперлась о раковину и поглядела в зеркало. Люминесцентный свет очерчивал синеву кругов под глазами, крошки косметики на щеках и куски грязи в русых прядях. Покрутила вентили и подставила руки под едва теплую струю воды, морщась от боли: тело ныло после стычки в подземке. Ополоснув кончики волос, умылась и на этом закончила с водными процедурами.

Стоило направиться к выходу, свершилось из ряда вон выходящее событие. Мое помешательство, видно, стало прогрессировать, так как здоровый человек едва ли смог описать то, что увидела я. Сначала отперлась дверь крохотной подсобки. Из нее кубарем вылетел парень. Он едва не прополол носом туалетную плитку, но удержал равновесие и вырос в метре от меня. Пришелец обаятельно улыбнулся, изображая смущение, будто поскользнулся на банановой кожуре, а не нарушил законы материального мира.

Ввиду некоторых обстоятельств здравая человеческая реакция «бей или беги» сбоила, поэтому все, что я могла сделать – это запомнить внешность потенциального вредителя.

«Пригодится для составления разыскной ориентировки», – подумала я, не сводя глаз с ухмыляющегося лица.

Под метр девяносто… Около того, ведь мне приходилось запрокидывать голову. Косая сажень в плечах, незнакомец был ладно сложенным, будто вышел из непристойных фантазий моих бывших одноклассниц. Возрастом тянул лет на двадцать-двадцать с небольшим. В водянисто-голубых глазах плясало по чертенку, а пшеничные волосы волнами ложились назад. Отточен, как античная скульптура. И гардероб оттуда же – из одежды на блондине не было ничего, кроме белой ткани, замотанной на бедрах.

Исследования показывают, что у человека притупляется настороженность перед красивыми людьми – меня не тянуло стать частью статистики. Я спросила:

– Ты извращенец?

Отличительной чертой чудно́го парня, кроме гипотетической способности уменьшаться, являлись крайне выразительные темные брови, что придавали улыбчивому лицу больше живости. Собеседник приподнял их и засмеялся:

– Ну, конечно-конечно, сортирная принцесса. Ты сделала такой вывод, основываясь на моем появлении из укромного местечка в женской уборной?

– Основываясь на том, что ты в одной простыне.

Повисла тишина. До меня с опозданием дошло, что находиться тет-а-тет с подозрительным типом в туалете забегаловки – игра наперегонки с судьбой. Начало чего-то более опасного, чем стычка с жадной гопотой.

Собеседник полюбовался своими босыми ногами, словно видел их впервые.

– Простыня – постельное белье, а не нижнее, – зачем-то добавила я. Сбежала бы, но не могла, будто чувство страха еще не изобрели.

– Могу избавиться от одеяния, если оно оскорбляет вкус туалетных утят… – Провокатор демонстративно потянулся к ткани.

Я развела руками:

– Обойдусь без твоего щедрого акта эксгибиционизма. И прошу не давать мне прозвищ. Я не перевариваю уличных погонял. Тем более от незнакомцев.

– Значит, будем знакомы. Ян. – Он подал правую руку, и я заметила татуировки на фалангах указательного и среднего пальцев в виде римской семерки и ключа. – Рад встрече, Иголочка.

– Вера, – ответила я, игнорируя рукопожатие, – какая еще «Иголочка»?

– У тебя волосы слиплись в сосульки. Похожа на дикобраза.

Протянутую для знакомства руку Ян направил выше и, как ветерок, едва дотронулся до влажных прядей. Я впала в ступор.

– Мгм… – Бледная лазурь глаз разочарованно потухла. – Ничего особенного. Макет как макет.

«Что несет этот умалишенный? Какой еще макет? Умею же я нарываться на неадекватов…»

– Выскочить из ведра тоже много ума не надо. – Я смерила его саркастичным взглядом. – Ни-че-го о-со-бен-но-го.

Мы молчали целую вечность, буравя друг друга взглядом. В реальности прошли секунды. Парень-из-подсобки набрался сил, выпрямился и сотряс рукой воздух:

– Честь имею, Иголочка.

– Постой.

Ян не ожидал, что я остановлю его. Да и я, чего скрывать, не планировала. Вырвалось. Парень, может, и был психом, но состоял из крови и плоти, а значит, без одежды на морозе не протянул бы и пяти минут. В нерешительности я стиснула и разжала кулаки. Пересеклась с пришельцем взглядом: он склонил голову, как породистый щенок, брошенный на улице, и тем не оставил мне выбора. Я закатила глаза, рывком раскрыла молнию баула и развела края в стороны. Шагнула в сторону и ткнула пальцем в содержимое сумки:

– Не бог весть что, конечно, я работаю не в доме мод. Но тебе нужна теплая одежда, чтобы вернуться в палату или тюремную камеру… не знаю, откуда ты там. В общем, найди себе что-нибудь впору.

Ян не отрывал от меня взора. То была не игра в «гляделки», а попытка расколоть. Искал подвох? Я закатила глаза и прибавила:

– Это бесплатно.

Устроившись на раковине, припала спиной к зеркалу и, не сдержав зевоты, буркнула:

– Горит сарай – гори и хата.

«Олежа не обратит внимания на пропажу двух-трех шмоток в свете недавних событий, – решила я. – Веру Беляеву пора отпевать, зато свихнувшийся блондин выживет».

– Тронут твоей заботой, – улыбнулся Ян. Он с минуту рылся в вещах, вытягивая то штанину джинсов, то рукав из лайкры. Надо же, избирательный.

Иной на его месте надел бы то, что подошло, и был таков.

Я встрепенулась и открыла глаза.

Обнаружила себя на прежнем месте – задремала, пока Ян переодевался. Дамская комната пустовала, кроме одной запертой кабинки. Потерев слипшийся глаз, я спустила ноги на пол. Расстегнув сумку, попыталась угадать гардероб Яна. Не хватало мужской рубашки в стиле бохо – той, которую я прозвала покорителем шестидесятилетних сердец, – брюк с цепочкой и темно-серого осеннего пальто. Едва ли батистовую рубашку с вырезом до пупка можно было назвать зимним вариантом. Надеть ее было равноценно выходу в мороз голым.

Щелкнула заслонка закрытой кабинки. Я успела придумать шутку про то, что переодеваться, запираясь от спящей девушки, необязательно, если она – не мужчина из подсобки. Но под шум сливающейся воды оттуда вышла крупная женщина. Шутку я рассказывать не стала.

Перед уходом, закинув баул на плечо, я посмотрела на металлическую дверь комнаты с уборочным инвентарем, откуда кубарем вывалился некто по имени Ян. Сердце забилось ритмичнее, как удары колес неисправного поезда в утреннем метро. Не знаю, прозрением было мое состояние или галлюцинацией на фоне недосыпа, но абсурдное знакомство показалось мне связанным со сном про многоэтажку.

* * *

Я ехала на заднем сиденье «Мерседеса»; салон провонял сигаретным дымом так, что даже «елочка» на зеркале заднего вида не справлялась со смрадом. Водитель вез нас с Олегом и его напарником по шоссе. Пейзаж за тонированным стеклом напоминал раскраску, которой не коснулись фломастеры: бежевый снег, дома, одежда прохожих и голые деревья проносились перед глазами, как ворох бесцветных штрихов. Я отвернулась от окна и бросила взгляд в зеркало заднего вида: водитель смотрел на дорогу, а Олежа что-то набирал на сотовом.

Он молчал весь оставшийся путь после того, как забрал меня с парковки торгового центра. Мне удалось попросить у менеджера забегаловки мелочь на таксофон, и я связалась с Лысым, чтобы рассказать о ночном происшествии. Олег выслушал, спросил, где я нахожусь, и вот мы здесь. Оценив мой внешний вид, начальник назвал водителю мамин адрес. Я представила, как стащу промокшие ботинки, по дороге избавлюсь от прилипших лосин, водолазки, наберу ванну и растворюсь в горячей воде. Одно лишь воображение согревало и успокаивало.

Олег приподнялся и засунул телефон в карман пиджака, после сел, одернул полы пальто и пригладил цыплячий пушок на макушке. Не глядя на меня, он спросил:

– Ты сказала, что тебя ограбили. Не обидели хоть?

– Нет, паспорт я просушила, а личные вещи не тронули, – ответила я, вспомнив про «Беляевых в Анапе».

– Я о другом тебе толкую. – Олежа кашлянул в кулак. – Судя по твоему описанию, гопота гопотой. Еще и вооружены. Ты ж по сравнению с ними – мелочь пузатая. А этот амбал, как его… Борямба, он же мог тебе сломать чего-нибудь в натуре. Хрупкая девка – легкая мишень для трусливой шпаны…

Потерла левую руку – не сломал, и хорошо. И тут меня как кипятком ошпарило. Я натянулась, словно струна, и медленно повернула голову на Лысого. Он что-то говорил, но, заметив выпученные от страха и злости глаза, прервался и спросил с улыбкой:

– Ну чего зенки-то вылупила?

– Олежа, это же был ты.

Люди Олега напряженно заерзали на сиденьях.

– Ч-что? – растерянно хохотнул начальник. – С дуба рухнула? Я десятый сон видел, пока ты не набрала…

– Я не называла имени рослого, – сказала, отодвигаясь от Олежи к дверце: деревья и здания проносились с такой скоростью, выпав на которой из автомобиля, я бы неминуемо разбилась. Из «Мерса» не было выхода, как с подводной лодки. – Ты не мог знать, что его звали Борямбой… только если не ты…

Губы лысого, как у старой ящерицы, побелели, вытянувшись в линию.

– …только если не ты их нанял.

Олег ударил по коленкам, заставляя меня вздрогнуть:

– Это все твоя мать виновата, Вера! – заявил он. – Неблагодарная! Вынудила меня так поступить с тобой, понимаешь? Клянусь, я не хотел, но твоя мать… подлая дура…

Я сориентировалась и подергала ручку автомобильной двери. Не поддалась. Водитель вдавил педаль газа, а телохранитель, просунув руку, отломил кнопку выключения замка – видимо, крючок, который блокировал дверь, был изначально сломан.

Я оказалась заточена.

– Никуда ты не пойдешь! – рявкнул Олег, дернув мой ремень безопасности. Я попыталась открыть дверь с его стороны, но в лоб ткнулся холодный металл. – Не вынуждай испортить обшивку твоими мозгами.

«Мама…» – пронеслось в голове.

– Что ты сделаешь со мной? – спросила я, едва ворочая языком.

Олег передернул плечами, опустив пистолет на уровень моей груди. Он колебался – я ухватилась за возможность переубедить его и вкрадчиво произнесла:

– Олег, ты уверен, что готов на убийство?

– А ну заткнулась! – приказал телохранитель. Я оказалась на мушке его пистолета. – Мы сами, Олег Палыч. Не переживайте об этом. Наша работа. Девка – не девка, а проблема как-никак. Проблему устраним.

Если у Олежи и дрогнула бы рука, то у прожженных уголовников – едва ли. Я замолчала, оценивая обстановку. Лысый выпустил воздух через нос и кивнул шоферу:

– Едем на фабрику.

Улыбка, возникшая на губах подчиненного после этих слов, расставила все по местам. Было нетрудно догадаться, что фабрика – особое место, откуда из четверых пассажиров назад вернутся трое.

Я припала к спинке сиденья, глядя в одну точку перед собой. Кровь стучала в висках, подрагивали пальцы, желудок сжимал страх. Ресницы вздрогнули – из левого глаза вытекала холодная слеза.

После трагедии, случившейся с отцом, в мозгу обрубило канатики, связывающие реальность и мое эмоциональное состояние. Я не сошла с ума, не впала в депрессию, но меня практически невозможно было обрадовать или впечатлить, маленькие удовольствия не приносили мне счастья. Я не ассоциировала себя с окружающим миром, будто он перестал существовать после смерти отца, и искаженно оценивала происходящее, хотя выглядела как обычный, пусть и немного циничный человек.

Абсурд – вспомнилось, как родители сослали меня в детский лагерь. В первый день я слезно просилась домой, но не заметила, как подружилась с ребятами и на прощании не хотела уезжать. С жизнью и смертью выходило так же: в начале жаждешь конца, а в последние минуты оттягиваешь смену.

Мне так хотелось узнать у Олежи, почему маме вдруг стало все равно настолько, что она закроет глаза на это, но язык прилип к небу. Не могла и звука издать.

До территории заброшенной текстильной фабрики добрались в сумерках. Седан развернулся на пустыре и затормозил. Свет фар облил стену разрушенного здания из красного кирпича.

Олег приказал водителю не глушить мотор, а ко мне обратился, боясь заглянуть в глаза:

– Вылезай. И без глупостей. Территорию окружают тысячи гектаров леса. Населенные пункты далеко. Сбежать при такой погоде не получится – а мы тебя быстро догоним на четырех колесах. Поняла?

Я отрешенно смотрела перед собой. Олежа ткнул дулом в плечо, и я кивнула, хотя ничего не услышала. Двигаясь как механическая кукла, я переместилась на освободившееся место, когда начальник вышел из машины и, угрожая пистолетом, позвал за собой. Я опустила ноги в сугроб и встала на негнущиеся ноги. Телохранитель галантно подал мне руку. Не рассчитав глубину снега, чуть не свалилась. Из кармана вывалилось зеркало из Анапы и упало в сугроб. Глядя на стену из хвойного массива, я шагала под счет Олега, погружая ботинки в пушистый снежок. Вспомнила парня из подсобки.

«Извращенец из “Бургер Квин” – это последнее, о чем ты думаешь в жизни, Вера, у тебя явно крыша набекрень!»

– Два, один… Стой, – скомандовал Олег, и я повиновалась.

Щелкнул предохранитель. Я зажмурила глаза: за опущенными веками заиграл свет с тенью, заставив засомневаться в происходящем. Фары озарили лес, с елей сошел сумеречный деготь, и они окрасились в глубокий малахит. Захрустел снег, Олег закричал:

– Какого черта?!

Я развернулась на сто восемьдесят градусов и закрылась пятерней от ослепляющего света. «Мерседес» взбунтовался: магнитола включилась сама по себе, заиграл тот самый хит, который я по секрету любила, невзирая на искусственный вокал, да так громко, что у меня заложило уши.

«Лай-ла-ла-лай-ли-лай, с милым и в шалашике рай!»

Я ничего не видела из-за дальнего света фар, а надрывный голос поп-дивы заглушал все на свете. Вспомнилось, что в одном рассказе Стивена Кинга в машину вселился дух бывшего хозяина, и она превратилась в убийцу. Но когда фары перешли в ближний режим, а радио замолчало, убедилась, что дело не в призраках. Блондин, одетый в рубашку с глубоким вырезом, облокотился о капот и отвел руку в сторону:

– Эй, Иголочка, ты бога из машины вызывала?

Оглядевшись, заметила, что никого, кроме нас с Яном, на пустыре не осталось. Я сделала серию неуверенных шагов, а потом перешла на бег, пока не настигла его. Миллион вопросов роилось в моей несчастной голове – от «куда пропал Олег и его люди» до «что, черт подери, происходит»; но все, что я смогла выдавить из себя, глядя в ухмыляющееся лицо, было:

– Вызывала. – Отдышалась и состроила лицо кирпичом. – Но приехал почему-то парень из подсобки.

Я отложила ложку и, обхватив миску, выпила остатки горохового супа через край. Жадно вгрызлась в краюху хлеба и разделалась с салатом, для которого не пожалели доброй пачки майонеза. Все это время, пока я утоляла суточный голод в придорожной столовой, Ян любовался мной, как моя покойная бабуля, когда я уплетала ее пирожки с капустой. Подперев щеку и закинув ногу на ногу, он потягивал через соломинку молочный коктейль. Я думала лишь о том, как набить брюхо, поэтому меня мало волновала эстетическая сторона сложившейся картины.

Насытившись, я осушила стакан воды и откинулась на спинку стула.

В кафе были только мы, не считая официанта за барной стойкой со снеками и сувенирами городка, в который меня завез Олежа.

Ян заострил внимание на моем ужине:

– Корпоративная страховка на тебя не распространяется, – сказал он, собирая остатки коктейля соломинкой. – Так что не советую сажать желудок.

– Ты убил их? – спросил я.

– Кого? Тех макетов? – Ян изогнул густую бровь. – У них случилось выгорание на службе. Работенка нервная. Я отправил их в отпуск на море Лаптевых.

– Море Лаптевых?.. Но в январе оно… – Я потерла виски, укладывая в голове горячечный бред собеседника. – О’кей, отложим этот вопрос. О каких «макетах» ты все время говоришь?

Недолгое размышление Яна перетекло в азартную усмешку:

– Я ждал этот вопрос! Лови наглядное пособие.

Он подмигнул мне и свистнул заскучавшему официанту. Когда юноша со стрижкой-ежиком наклонился над нашим столиком, Ян спросил:

– Илья, скажи-ка мне, что тебе желанно больше всего?

Сотрудник потупил взгляд, оттопырил нижнюю губу, его голова задергалась, как в нервном тике. Не сводя с него взгляда, я обратилась к Яну:

– Что с…

Он с многозначительным видом выставил указательный палец, помеченный цифрой «VII», закрывая мне рот, и переспросил:

– О чем ты мечтаешь, Илья Живаков?

Илья зашелся дрожью, как мобильный телефон на виброрежиме. Глазные яблоки задрожали под веками, зрачки закатились, а «ежик» наэлектризовался. Я посмотрела на Яна, безмятежно наслаждавшегося ванильным коктейлем. Кто же он такой? Телевизионный фокусник, который гнет вилки силой мысли?

Ватной куклой я подошла к Илье, которого трясло, словно он наступил на контактный рельс. Подбиралась к официанту то справа, то слева. В медицинской передаче, которую я смотрела по выходным, не рассказывали, как оказать первую помощь жертве черного мага. Официант расставил руки и выпрямил спину, а ноги в прыжке соединил вместе. Веки распахнулись, взгляд застекленел, и он перестал подавать признаки жизни.

– Что с ним? – спросила я, почувствовав тошнотворную вязкость в животе.

– Макет принял Ти-позу, – ответил Ян. – Смотри, что будет дальше, Иголочка.

С телом Ильи Живакова начали происходить странности: «ежик» врос в череп, пальцы слиплись между собой, сделавшись похожими на ласты, одежда потеряла цвет и вскоре стала частью туловища, глаза, нос и рот растеклись в лужу и просто перестали существовать. На моих глазах человек превратился в деревянную куклу на шарнирах. Я коснулась шарика-плеча, манекен зашатался, но устоял. Как живой. Отдернув руку, отошла – это было жуткое зрелище.

– Испугалась, милая? – спросил Ян над самым ухом, и к его удовольствию я подпрыгнула на месте. – А я ведь только начал.

– Ян, – сказала я с интонацией педагога и обняла себя за плечи, стараясь не терять самообладание. – Когда я не могла решить задачу по алгебре, перечитывала ее вновь и вновь. Хочу начать заново. – Я серьезно посмотрела на собеседника, пытаясь по новой оценить черты его лица. – Кто ты? Откуда? Почему вопрос про мечту вызвал у Ильи такую реакцию? У моей коллеги сегодня произошло нечто подобное, – меня озарило, – она тоже заражена? Куда делась банда Олега Лысого? Как ты оказался на заброшке посреди тысячи гектаров глухого леса?

Пулеметная очередь вопросов, заданных с дотошностью следователя, возымела успех. Ян стер с лица издевательскую ухмылочку. Откинув скатерть вместе с посудой, чем изрядно помотал мои неокрепшие после событий нервы, он взошел по стулу на столик, как по ступеням – на сцену. Его уложенные с гелем волосы окружал ореол света люстры, лицо я видела слегка затемненным, а глаза светились инопланетной лазурью. В тот момент он окончательно перестал восприниматься мной как человек.

– Третья планета в системе Солнца, названная последним населением Землей, – начал рассказчик, – была перепродана. Три оборота вокруг вашей звезды назад раса новых жильцов, пожелавших сохранить анонимность, заключила с Агентством Иномирной Недвижимости договор купли-продажи, по условиям которого подрядчик обязуется обеспечить чистоту для комфортного переезда клиентам.

– Каким клиентам? А как же люди?.. – спросила я отстраненно.

– Людей убил взрыв невидимой энергии. Он не касается избранных вроде тебя. Максимум – ты испытала небольшую встряску. Население стерлось, а биороботы АИН, именуемые макетами, моментально заменили его, подгрузив внешние данные и основные характерные черты прототипов.

Я почувствовала, что мое лицо потяжелело. Конечности наполнились свинцом – я обмякла и ощутила покой, доступный разве что искусственному интеллекту с расщеплением личности, который отыгрывал тысячи ролей ради меня. Среди масок мелькала мама, забившая на меня ради интрижки с Олежей, который тоже был макетом. Уму не постижимо.

– Что, прям все стали макетами?

– Да, – прямо ответил Ян, – почти. Макет – это манекен, демонстрирующий существование в декорациях Земли. Как в «Икее», посреди кранов, из которых не льется вода, и фальшивых книжных корешков на полках. Бродят по планете, в иллюстрации одного из вариантов, как использовать местную инфраструктуру. Но человечество – лишь куклы со знакомыми тебе лицами. Мир, который ты помнишь последние три года, – имитация жизни.

«Перечитывают книги и газеты, теряя смысл строк…»

– Выходит, мир уничтожен твоим Агент…

Ян с цоканьем покачал пальцем перед моим лицом:

– Не-не-не. Мир екнулся по естественным причинам, а макеты – Агентский софт, вшитый в механическое сердце, которое питает энергослои планеты. – Палец перестал колебаться и ткнулся мне в кончик носа. – Все во имя экологии, Иголочка. Планета не должна погибать вместе с паразитами. Новые будут прибывать, пока не истощат земли окончательно.

– Понятно, вторичка типа, – сказала я, поведя плечом.

– Вторичка? – Ян был, видимо, озадачен моей реакцией, но безразличие всяко лучше, чем биться в истерике. – Люди оставляют в наследство вторичное жилье иномирцам… Ну да, смысл в сравнении имеется. Не совсем, конечно, верное определение, учитывая, что и до людей «квартирку» топтало временное население млекопитающих, а до них – стегозавры с трицератопсами, поэтому Земля – пятеричка, не меньше. Но можно сбиться со счету, – Ян сцепил руки за спиной, улыбнувшись, – ведь за века человеческого развития появлялись и квартиросъемщики – пришлые цивилизации шумер, майя, египтян… Вторичка так вторичка, условимся на этом.

До поездки на фабрику, которая обещала быть последней, я много лет бродила бесплотным духом по коридорам реальности. Конец света напугал бы меня десять, семь, пять лет назад. Напугал бы, пока я ехала в «Мерседесе» с Олежей, но после него – вновь никакой реакции. Меня можно назвать больным человеком, но хроническое равнодушие стало частью моей жизни с тех пор, как священник поминального зала сказал нам с мамой: «Не смотрите на покойничка, пока служба идет, обратите взор к алтарю…»

Три года я не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле… Не ощущаю зла.

Ян опустился на колено и подставил свое лицо к моему. Кем он был? Из какой вторички вышел сам? Я не знала, что к нему чувствовать: на врага не тянул, на друга – и подавно. Мне стало не по себе от его гипнотического взгляда, и я подняла еще один вопрос:

– При первой встрече ты назвал меня макетом.

– Каюсь, несостыковочка, – протянул Ян. – Чтобы лучше понять себя, узнай меня. Вот я – сотрудник Агентства Иномирной Недвижимости, мастер арочных переходов, божественный ликвидатор-чистильщик Ян.

– Звучит тупо. – Я округлила глаза. – Ты ликвидатор богов или бог и ликвидатор?

– Простите великодушно, госпожа Иголочка, что не посоветовался с вами при выборе профессии, ведь ваше мнение – столп вселенской эволюции, – саркастически посмеялся Ян.

– Ты не ответил.

Мой новый знакомый улыбнулся так, что у меня отпало желание расспрашивать. Наверняка был чужим среди своих, раз отправили заниматься чем-то вроде уборки перед заездом состоятельных клиентов. Чистильщик. Падальщик. Как ни крути, отброс. Свой своего везде узнает, даже если расстояние между нами измерялось световыми годами.

«Так просто своих тайн не выдашь, пусть и строишь из себя господина Откровенность. Ничего, еще не вечер. Найду способ».

– Мастерство арочных переходов – это твои фокусы с телепортацией в туалеты?

– Это надпись в дипломе. А по специальности я простой чистильщик. – Ян отстранился, присев на краю стола. Да, не очень-то он торопился распространяться о своей жизни до работы на Земле. В ресторане скакнуло напряжение, и я целую секунду видела его мрачный силуэт в подтверждение своей догадки. Он сложил ладони лодочкой и мило улыбнулся. – Но и тебе, Иголочка, отведена роль в величайшей сделке.

Он протянул мне руку, то ли приглашая, то ли предлагая заключить пари:

– Ты – последний выживший человек. У тебя есть мечта – я прочитал ее в твоих глазах там, на заброшенной фабрике. Твоя задача – оказывать содействие в ликвидации последствий апокалипсиса. В компетенции представителя человеческого рода входит: консультировать красавчика-ликвидатора по аномалиям, следить за исполнением нашим подрядчиком – в моем по-прежнему красивом лице – юридических норм и свидетельствовать отключение семи систем энергетического снабжения реальностей. Непыльная работенка, Иголочка!

– Боже правый, что еще за системы этажей? – спросила я, изрядно утомившись, как в школе на уроке физики.

– Полюбуйтесь: одна из шести с половиной миллиардов выживших, а она глазки закатывает, – в шутку пожурил Ян. – Ну, инструктаж проведу по пути. Смеркается. – Он выглянул в панорамное окно, за которым серело шоссе, ведущее обратно в столицу. – Не переживай, я не попутчик, а мечта. Мало того, что умный и привлекательный, так еще и знаю толк в развлечениях! Чур я организовываю корпоративные выходные.

Я дождалась, пока Ян слезет со стола и не спеша пойдет на выход под аккомпанемент бесконечной трескотни о собственном величии. Поводила ладонью перед пустой физиономией Ильи и отправилась следом за ликвидатором. Я не бросалась очертя голову следовать философии так называемого Агентства Иномирной Недвижимости. Правила рынка издревле одни: простофиля – не мамонт, не вымрет. Ян спас меня от смерти, но я не торопилась вступать в ряды космических риэлторов. Если и придется продать родной мир, то подороже.

«Боже, о чем я думаю? – одернула я себя. – Ян – сектант со способностями к гипнозу, но… По неведомой причине я предпочитаю его сомнительную религию маминому обществу».

К тому же консультация павлина с планеты Нибиру – это новая ступень моего карьерного роста. Предыдущий начальник попытался меня убить, что я могла расценивать как увольнение, так что я была рада любой халтурке.

– Эй, – позвала я, и спутник повернулся. – Прикид ты подобрал не для русской зимы.

Ян улыбнулся в свойственной ему лисьей манере и широко развел руками:

– Зачем одеваться тепло, если завтра будет лето?

Глава II. Седьмой этаж

Мутная вода с остатками пены стекала в слив душевой кабины. Я подставила лицо под струйки, растворяясь в блаженном тепле. Смыла персиковым шампунем «иголки дикобраза» и помассировала голову. Переместив ладонь на шею, засмотрелась на вышивку полотенца, перекинутого через металлический поручень. Ночь в стандартном номере гостиницы, в которой мы остановились с новоиспеченным коллегой, стоила мне трех месяцев работы в подземке.

В голове не укладывалось, что я проспала армагеддон и беззаботно жила среди макетов. Например, горничная, поменявшая постельное белье в моем номере, или администратор службы размещения – бомбы замедленного действия, безликие марионетки, маскирующиеся под людей. Все, кто хоть однажды был в моем переходе, выступал по телевизору, играл в кино и вещал по радиоэфиру; работники атомных электростанций, пилоты самолетов, нейрохирурги, политики – они даже не догадывались, что помогали Вере Беляевой сводить концы с концами.

В задумчивости я накинула махровый халат и вернулась в комнату.

На постели валялись мятые листки из ежедневника, найденного в салоне «Мерседеса», – конспекты. В поездке Ян посвятил меня в тонкости совместного дела. Мое изложение содержало неточности в сравнении с оригиналом – некоторые тезисы звучали как сюжет типичного выпуска «Квантового замеса».

Однако услышанное вполне укладывалось в мои представления: знакомый нам мир строится на семи «этажах»: энергетический план, время, материя, бессознательное, общество, живая природа, неживая природа. Изначальный архитектор, объяснял мне напарник, внедряет в центр нематериального слоя планеты компьютер, связывающий этажи в единую систему. Центр их управления называется Сердцем мира. На каждом из этажей…

– На каждом из этажей, Иголочка, – спародировала я, приняв нелепую «крутую» позу перед зеркалом, – я рисуюсь все больше и больше, чтобы мир пал от моего совершенства.

Я не заметила, как Ян оказался в номере, так еще и в «королевской» постели, где свободно поместились бы четверо. Напарник заметил мою пантомиму, и, судя по самодовольству на лице, она подкармливала его вечно голодное эго. Он поправил меня:

– На каждом Этаже отключаем рубильник, питающий пласт действительности.

Я плавно отошла от зеркала, якобы не при делах, и выжидающе посмотрела на незваного гостя. Коллега вальяжно развалился, закинув ноги в высоких сапогах на каркас кровати. Наверняка глянцевый божок без труда завоевывал сердца спутниц, но я не испытывала к нему ни неприязни, ни симпатии: не потому, что я неприступная или гордая, а потому, что окружающие были для меня столь же любопытны, сколь, к примеру, те гостиничные буклеты на тумбочке.

– Ты меня изображала? – спросил Ян, расплывшись в улыбке. – Личико у тебя нулевое, так что тренируйся усерднее. А то с твоей мимикой клоунада выглядит зловещей.

– Приму к сведению, – я поклонилась, придержав края халата на груди. Бросила взгляд на запертую изнутри дверь комнаты: стоило привыкнуть к телепортациям напарника. – Президентский номер не в пору пришелся, как я погляжу.

– Скучно. Вообще, я думал, ты его выберешь. Заметил, что люди, жившие бедно, получая крупную сумму, шикуют как в последний раз. Ты ведь у нас из грязи в князи выбралась.

– Прочел сборник поговорок? Тогда вот ответ: не жили богато – и нечего начинать, – я загибала пальцы, – в богатстве не ищи братства, богатством ума не купишь…

Ян перебрал варианты, призадумавшись, и ответил, щелкнув пальцами:

– Богатство открывает и двери, и замки.

– Нет, – возразила я, – это ты открываешь и двери, и замки. Каким только образом – не пойму.

Хмыкнув, он перекатился по кровати и дотянулся до мини-бара, встроенного в тумбу. Я знала его считанные часы, но сразу поняла, что он «павлин» – Ян распускал свой хвост, делая это органично и всегда был в поиске внимания, не боясь показаться глупым. За этим крылось нечто мрачное. Божество создавало из своей личности иллюзию открытой книги – бери и читай, но сунься в запретные главы – захлопнется и расплющит любознательный нос.

Тем временем Ян, порывшись рукой, вынул пачки снеков и разбросал по постели. Я наклонила голову, наблюдая за тщательным перебором шоколадок, чипсов, орешков и жвачек. Шуршание раздавалось на весь номер. Божок открывал каждую пачку с громким шелестом и, изучив содержимое, сразу же морщился и брал на пробу следующий экземпляр.

– Небожители разве не космической энергией питаются? – поинтересовалась я, присев на краю постели.

– Я не испытываю голода в привычном понимании этого слова. – Последняя вскрытая упаковка оказалась в объятиях мусорки. Напарник печально проследил за ее полетом. – Но среди человеческой гастрономии есть уникальный продукт, ради которого я бы отдал жизнь.

– Демагогию развел из-за какого-то хавчика…

– Любительница майонезных салатов. Сама не без греха.

Я кратко улыбнулась, легла поперек кровати и поболтала ногами в тапочках. Один слетел. Слева нарисовалась физиономия Яна; он подпер кулаком щеку, без стыда изучая мой профиль. Напомнило шестой класс. Одноклассник таращился на меня весь урок, а в конце зажал в дверях и спросил, почему я такая прыщавая уродина. Время прошло вместе с угревой сыпью: теперь я милая куколка с фарфоровым личиком. От уродины веяло чем-то живым, страшным снаружи, но добрым внутри. От куколки же исходил аромат пластика и нафталина.

Я прикрыла глаза, мысленно удивляясь жизненным парадоксам. В отеле на незнакомой улице с существом, чья раса сдавала планеты как коммуналки, чувствовала себя в большей безопасности, чем в нашей с мамой квартире. Не смогла сделать глубокий вдох – на диафрагму давила мраморная плита. Уставший мозг посылал мне кадры дня вперемешку с чем-то мистически притягательным: вереницей они проносились мимо, оставаясь не расшифрованными.

Ян дождался, когда дремота перерастет в сладкий сон, и нагло разбудил меня:

– Где будем Сердце Этажа искать?

Я подпрыгнула от его нарочито громкого тона и сонно поморгала: божественный ликвидатор что-то жевал, возвышаясь надо мной. Спросонья мне померещилось, что его глаза светятся изнутри голубым огнем, но иллюзия рассеялась, стоило моргнуть.

– Это я должна знать? – спросила я.

– Тот, кто жил на Земле последние восемнадцать лет, два месяца, четыре дня и пять часов, – стиснув зубами мармеладную ленту, Ян щелкнул пальцами и указал на меня. – Бинго!

– А как выглядит Сердце?

– Как то, что не совсем удачно маскируется под реальные вещи в твоей субъективной реальности, – жуя, ответил бог. Проглотив сладость, деловито сцепил пальцы за спиной. – Сердце, Великий Компьютер, на котором демиург запрограммировал Землю, видоизменяется в зависимости от восприятия наблюдателя. Уровни мира, которые я по той же причине начал называть этажами благодаря твоим ассоциациям, – Ян наклонился ко мне, испытывая серповидной усмешкой, – устроены по тому же принципу. Наблюдатель-то от человечества остался один, улавливаешь? Вот и причина, почему мы работаем в паре.

– Понятно.

Я села в кровати и обвела пальцем контур губ в задумчивости. Интуиция работала из рук вон плохо, но я всякий раз пыталась растолкать мертвую способность. Оглядела номер, напрягая взор. Ян стоически не прерывал мои потуги. Наконец я указала пальцем на старенький телевизор:

– Вот Сердце Седьмого этажа.

Божественный коллега изобразил педагогическое умиление перед дошколенком:

– Попытка засчитана, но, как по мне, обычный «Сони». – В сером выпуклом экране отразилось, как Ян кивнул в сторону предмета. – Сердце – это ано-ма-лия.

– Неужели? – пожала плечами я, не удивившись. – Ты сбил мое восприятие ненормальности, потому никого аномальнее те… – Я оборвала себя на полуслове. Ударила кулаком о ладонь: – Метро.

Напарник рывком подобрался ко мне; как загипнотизированная, я не шевелилась, а время застыло, как в малиновом желе. Божество обхватило мое лицо, мягче, чем я ожидала. От него исходил аромат мармелада – искусственных тропических фруктов. В тесном фокусе потускневшая синева Яновых глаз расплескалась по комнате: лампочка перегорела, и пространство заледенело в темном ультрамарине. Меня затягивало в силовую воронку. Испугавшись, я непроизвольно обхватила его запястье.

– Спокойно, Иголочка, – последнее, что я услышала.

«…в обиду не дам».

***

Люди не реагировали на аварийную ситуацию. Вера вцепилась в поручень и прижалась к нему всем телом. Баул, стоявший в ногах, упал и ударился о туфли женщины. Она переставила ногу на шпильке.

Скорость поезда выходила за пределы технических возможностей. Вагоны скрипели, раскачивались, повизгивали, источали нестерпимую вонь горелой резины. Мигали лампочки. Люди цеплялись за поручни, ворча и бранясь, но не паниковали.

***

Проснувшись в гостиничном номере, я ощутила, как тяжесть во всем теле пригвоздила меня к постели. Потерла веки, надавив на глаза, и в замешательстве откинула край одеяла, которым, насколько я помнила, перед сном не укрывалась. Кружилась голова. В последний раз испытывала подобные симптомы, когда перебрала с успокоительными каплями. Я поискала взглядом напарника, но номер пустовал. Иллюминация все еще желтая, а лампочка в светильнике целая и невредимая – сон и явь слились для меня в одно, поэтому я подумала, что свет погас в реальности. И Ян, конечно же, не дышал на меня тропическим запахом конфет-тянучек.

Я встала с постели. Желудок скрутило: обвила живот рукой, сдерживая ужин. Образ безликого официанта Живакова, всплывший, как кадр из фильма ужасов, вызвал новый приступ тошноты, заставивший зажать наполнившийся слюной рот ладонью.

Глухой стук в шкафу отвлек от плохого самочувствия. Распахнув дверцы с ноги, как неудачный персонаж книги про Льва и Колдунью, мой новый знакомый вышел в номер и стряхнул снег с волос. Я углядела бумажный пакет в его руках. Проследив за моим взглядом, Ян сказал:

– Твои шмотки совершенно не годятся для поездки на метро. Прикупил свежий образ по такому случаю, чтобы ты соответствовала, – провел выпрямленной ладонью вдоль своего тела, – корпоративной форме.

Меня еще штормило, но тошнота отступала. Я вдохнула через нос и приняла в подарок теплое мешковатое платье цвета хаки, толстые колготки и парку, расшитую красным драконом во всю спину.

– Меня арестовала полиция моды? – спросила я, подумав вдруг, что с детства не получала подарков.

Ян расправил плечи, хорохорясь. Он мог обидеться на шутку, однако не счел нужным. Как обман калейдоскопа – перекручивались стекляшки иронии, скрывающие за фасадом поддельного самолюбия нечто, что мне знать запрещено. Я не была психологом, но непроизвольно примеряла эту роль. Если честно, беспрерывный анализ неординарного напарника не давал первобытному страху пробить лед паталогической апатии.

Я потупилась, теребя пальцем матовую бирку, и отвернулась, чтобы разложить на постели новый прикид. Спросила:

– Так это был не сон. Ты перенес мое… эм-м… сознание в прошлое? Я видела себя со стороны.

– Я не знаю, что именно ты видела, но мы определенно на правильном пути. Мне досталась на редкость сообразительная спутница. В воспоминании, которое ты пережила, вшит ключик, отворяющий Сердце. Местоположение аномалии Седьмого этажа определено, дело осталось за малым! Ну, одевайся, – он воодушевленно похлопал в ладоши. – Раз, два, три, четыре, семь – ищет Сердце наш тандем!

***

– Станция Измайловская. Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция – Семеновская, – объявил мужской голос.

В вагон шагнул Ян, держа меня за руку. Я замешкалась в проходе – мозг не сумел справиться с разрывом шаблона, в котором, ступая за порог гостиничного номера, попадаю в коридор, а не в шумный поезд. Прежде чем двери подтвердили пророчество диктора и захлопнулись, бог втянул меня внутрь. Я сказала тихое «спасибо», и в ответ руку отпустили. Неизвестно, что будет, если разлучусь с Яном в аномальном пространстве, так что повезло, что не осталась на платформе посреди «нигде». Огляделась: люди разом уставились на меня, будто признали чужачку. От их прямого, но лишенного жизни взгляда захотелось вжать голову в плечи. В прошлый раз «навьюченного ослика» заметили только студенты юмористического факультета.

– Ну что, юная мисс Марпл¹, – Ян навис надо мной, держась за поручень под потолком, до которого мне вовек не дотянуться, – дерзайте. Раскрывайте преступление.

Я выглянула из-за долговязого спутника. Среди пустых лиц, державших путь из ниоткуда в бесконечность, не узнала ни одного; вернув взгляд на бога, отрицательно покачала головой. Не до конца представляла, что именно искала. Картина отличалась и от вчерашней, и от той, что я увидела в магическом сне.

– Мне кажется… – пробубнила я.

Видимо, с непривычки мой голос прозвучал тихо. Раньше в метро я ездила в гордом одиночестве. Ян повернул ко мне ухо, и, отгородившись ладонью, я произнесла так громко, как умела:

– Давай дождемся следующей станции. Я обычно сажусь на Щелковской. Мы почему-то зашли на Измайловской. И пассажиры другие. Что-то у меня не сходится.

– Хозяин – барин, Иголочка! – пропел спутник.

Поездка проходила без эксцессов. Ян напевал незамысловатую мелодию, отбивая ритм пальцами по поручню. В нормальном мире мы смотрелись бы хорошими друзьями, которые едут в центр погулять; шутник-студент обозвал бы нас Стервятником и Хомячком.

Вагон раскачивался – перед торможением его тряхнуло, и я едва не свалилась на божественного попутчика, но удержала равновесие. Ян убрал за спину руку, которую вытянул, чтобы подстраховать меня. Дивная реакция. А героиней мыльных опер, как пророчил мамин собутыльник, мне не стать, раз не умею падать на парней.

Рев ознаменовал прибытие поезда на станцию. Когда состав остановился, динамики прохрипели:

– Станция Семеновская.

Запустив руки в карманы, Ян шагнул к выходу. Больше никто не заходил и не выходил: меня вдруг озарило, по какой причине, спохватившись, я ущипнула недоумевающего напарника за рукав, балансируя на одной ноге, указала на ухо и на динамики аккурат в момент, когда они выкашляли следующее:

– Осторожно! Двери закрываются! Следующая станция – Измайловская.

– Да ла-адно, – с досадой протянул Ян и отступил.

– По кругу ездим, – сказала я, нахмурившись. – Даже не так, по отрезку.

Пока я сопоставляла данные, Ян отошел изучать карту. Почти сразу он привлек мое внимание жестом, и когда заметила, чтό творится со списком станций, помрачнела гуще: выбраться отсюда будет непросто, учитывая, что названия почти не держатся в моей голове, а все ветки были Арбатско-Покровскими; разноцветный клубок, сводящий туристов с ума, окрасился в синий – и радиальные линии, и кольцевая, и даже строящийся участок монорельса. По запутанным проводам чередовались только две станции: «Измайловская» – «Семеновская».

Я разгладила воздушный пузырек на карте и сказала:

– Так быть не должно. Теперь понятно, почему мы курсируем только из точки «А» в точку «Б».

– Непорядок, – наигранно возмутился напарник. – О, «связь с машинистом»! – Ян нажал кнопку желтой панели экстренного вызова, дождался пронзительного писка и заговорил в микрофон. – Начальник, у тебя тут чрезвычайный случай: тоннель зациклился. Что скажешь?

Мы вслушались. После пронзительного сигнала связь прервалась.

– Ну, если Магомет не идет к горе… – сказал Ян, и я перебила его:

– Твоя безостановочная генерация поговорок начинает утомлять.

Он осклабился и повел меня в глубь вагона. Пассажиры провожали нас тупым взглядом, как рыбки за аквариумным стеклом. Я старалась держать в фокусе только орнамент рубашки на широкой спине напарника, но под зрительным обстрелом фокусироваться было непросто.

Перед дверью, в окне которой качался следующий вагон, Ян взял меня за руку – стала привыкать к тому, что это предшествовало «арочному переходу». Я подглядела, как он это делал: складывал ладонь в подобие пистолета, смыкая указательный с номером Этажа на фаланге и средний с миниатюрным ключиком пальцы в «дуло», и проворачивал. Как ключ. Не имело значения наличие замка, так как ликвидатор преспокойно гулял через гардеробы, подсобки и автоматические двери поездов.

Такое действие Ян совершил и в метро: прокрутил два замкá, чтобы с послушным щелчком засовов попасть в следующий вагон. Мы промчались мимо рядов сидений – пассажиры пристально следили за нами. Добравшись до головы состава, напарник вскрыл глухую дверь машиниста. Узкая кабина утопала в густом мраке. Я почти ничего не видела за плечистым напарником, только детали серого пульта управления с россыпью клавиш, а еще часть кресла и тоннель за лобовым стеклом. Мой взор упал на свесившуюся руку в темно-синем кителе, но Ян тут же вытеснил меня из прохода и прикрыл кабину. Мы вернулись в первый вагон.

– Что с машинистом? – спросила я.

– Макетнулся, – без тени улыбки ответил напарник. – Кто-то спровоцировал приступ в тоннеле между Измайловской и Семеновской, что вызвало глюк.

Я отвернулась, покусав ноготь на большом пальце. Напрягая прохудившуюся память и калеку-интуицию, попыталась связать переменные. Сон-ключик. Синие ветки. Две станции. Поездка на скорости, выходящей за пределы технической возможности поезда.

– Ну что, куколка, просвети уже меня, дурака, – произнес с улыбкой Чеширского кота Ян, подперев плечом стенку. Мы подъезжали к Измайловской, и времени на вердикт не оставалось. – В чем соль аномалии? Что ты видела во сне?

– Ты слишком многого ждешь от торговки шмотками, – сдавленно процедила я с презрением к собственной ограниченности. – Я и десяти классов не закончила. Просто знаю много умных слов.

Пока говорила, мы начали тормозить. Я машинально встала у того же поручня, в который вцепилась, пока мой баул катился к ногам незнакомки. Воспоминание затвором фотоаппарата отпечаталось в уме, и мое сердце подпрыгнуло вместе с составом. Взор проскользнул по ногам немигающих пассажиров и, когда двери разъехались на Измайловской, я без церемоний притянула Яна за воротник и шепнула кое-что на ухо. Он расплылся в победоносной ухмылке, но она врезалась в его лицо. Массовка поднялась со своих мест – они обступили нас, как хищники.

Я огляделась и спросила:

– Чего это с ними?

Напарник без единой реплики коснулся моих лопаток, деликатно направил к распахнувшимся дверям и вытолкнул из поезда. Я сделала несколько нелепых шагов, не успев толком испугаться: кто-то резко подхватил за плечо, и тело взмыло ввысь. Подошвы едва не задели зеркало перед въездом в тоннель; меня прижали спиной к крыше поезда, что моментально влетел во тьму. Стиснутая рукой Яна, как танцор лимбо – планкой, сделала глоток воздуха и тут же закашлялась. В ушах свистел прорезиненный ветер.

– Преду… преждай! В следующий… раз! – выкрикнула я.

– Не буду, – Ян прошептал мне это в самое ухо. Я не ожидала, что он окажется так близко. – Во-первых, некогда. Во-вторых, это скучно. Язык отсохнет, приключений-то еще полон рот будет.

– Тупыми пословицами… сыпать… не отсохнет, а тут… – На резком повороте вагона я вцепилась в рубашку напарника. – Почему они… стали агрессивными?

– Ну, поздравляю, Иголочка, Этаж запалил вторженцев. Теперь будет заниматься всякой пугающей фигней, чтобы мы не отключили его. В игру вступает Хранитель, на твой невероятно стильный манер – Консьерж. Этот антивирус стоит на каждом из семи слоев, разве я тебе не рассказывал?

Я пожалела о том, что из-за кромешной темноты не могла заглянуть бессовестному небожителю в глаза. Он, видите ли, забыл предупредить о такой малости, как смертельная опасность, которая отныне будет незримым третьим спутником.

– Консьерж, значит, – процедила я сквозь зубы.

– Хранитель Этажа. По старой аналогии, если мир – строительный магазин с макетами жителей и интерьерного убранства, то хранители – охрана, которая уполномочена кусаться.

Утерев слезы, сбиваемые ветряным потоком, я спросила:

– Тебе не кажется сомнительным, что штуки, которые мы должны выключить, находятся под стражей? Мы ведь за все хорошее… против всего плохого.

– Не-а. – Дыхание напарника щекотало ухо. – «Вторичка» – не проект, а натуральное явление, начатое задолго до Агентства Иномирной Недвижимости, это вопрос эволюции, а не коммерции или трудовой дисциплины. Короче, битва в естественных условиях. Поиск нового пристанища для многомиллиардного клиента – процесс трудоемкий и смертельно опасный.

Многое оставалось за гранью моего понимания, и я не стремилась вдумываться. Плыла по течению, как ежик в чертовом тумане.

– С этим… – Ветер вынудил повернуть лицо к собеседнику, и стало на толику теплее. – Ясно более-менее. Почему только космический застройщик ваш не решит такой ма-аленький вопрос, как договор с… демиургом, правильно? Чтобы он… ну, не знаю, выключил консьержей перед приходом ваших сотрудников? Чтобы не пришлось рисковать жизнью.

Ян клокочуще посмеялся:

– Иголочка, если ты считаешь, что я работаю на дядек, которые подмяли под себя весь свет, ты заблуждаешься. Великий Программист расставил капканы, чтобы защитить мир от вторжения не для того, чтобы расстелить ковровую дорожку перед завоевателями. Система антивторжения тупа и прямолинейна, как олень: она запрограммирована уничтожить тех, кто пытается занять чужое место. АИН, пришельцы, песчаные люди – не имеет значения. Всех провернут через одну мясорубку.

Я остановила себя от бесполезных причитаний – в конце концов, знала, на что иду, давая согласие на безумное приключение со спутником, у которого явно не все дома. Да и я сама – инертный газ в мясной клетке, не лучший кандидат на бессмысленную панику.

Состав летел по волнистым рельсам, и от поездки захватывало дух. Внутри бурлил адреналин, переливался волнами страха и возбуждения. Воздушный поток, сносивший с век слезы, не позволял вздохнуть полной грудью. Я видела темноту и с закрытыми, и с открытыми глазами: так лучше думалось.

– О’кей, тогда сосредоточимся на Сердце, – сказала я. – Девушка – Консьерж, но в поезде ее нет. А значит… – У меня появилась догадка. Смутное воспоминание… Я спросила: – Мы можем… сойти пораньше?

– Как в фильме про шпиона в сексуальном смокинге? – спросил Ян, зашевелившись.

– Скорее, как в фильме про переломы конечностей…

Без предисловий бог отпустил меня, и я сорвалась с крыши. Совершив кульбит, приготовилась попасть под колеса, но вылетела в пустоту. Сгруппировавшись кое-как, влетела спиной во что-то упругое – это была грудь напарника. Через пару секунд ступни коснулись твердой поверхности.

– Иголочка, проведи мастер-класс по падению в сюжетно обоснованных местах. Ты только посмотри! – присвистнул Ян, как только поставил меня на ноги. – Заброшенная станция.

«Сбросил и поймал. Мне к такому не привыкнуть», – подумалось мне.

– Ага, записывай, – сказала я, рассматривая подтопленные в полумраке лестницы и своды. – Пункт первый и последний: трудоустроиться в фантастическую космическую фирму к напарнику с адреналиновой зависимостью и почаще провоцировать его скидывать тебя с различной высоты.

Под заливистый смех бога я приблизилась к массивной колонне. Вдруг заметила, что за ней пристроился самый настоящий титан; осоловело разглядывая исполинскую фигуру, успела перебрать все варианты, включая Хранителя, но фигура не шевелилась. Я пристальнее всмотрелась в очертания и прикрыла рот ладонью. Не может быть.

– Ян, я сглупила.

– Очевидно сглупила, милая, – ответил незнакомый женский голос.

Я молниеносно прижалась к колонне. На меня направили луч света, исходящий из незримой фигуры. Тонкая рука в кожаной перчатке обводила фонариком станцию: в кокон света попал «титан» – памятник старику в шубе, вооруженному дубиной, и две лестницы, ведущие наверх, к тройной скульптуре, выглядевшей не менее зловещей впотьмах. Фонарь скользнул по круглой люстре, качавшейся над тремя путями, по ребристым колоннам и желтым плиткам. Луч переметнулся и осветил лицо девушки, испорченное тенью. Пухлые губы, пушистые ресницы, острые скулы, светлые волосы, убранные под красный берет.

– Это вы были той пассажиркой, к ногам которой упал мой баул, – озвучила я очевидную для всех мысль.

– Да, но как ты догадалась? – спросила она деликатным голосом. – Детка, я отлично сливаюсь с метрополитеном. Я – его дух. Не может быть так, что в час-пик какая-то девчонка углядела во мне Консьержку.

– Туфли на шпильках.

Луч осветил ее обувь. Вернулся на недоверчивое лицо:

– И что?

– Не по сезону, – повела плечом. – Я – продавщица одежды и по долгу службы замечаю, во что одеты и обуты люди.

Вспыхнули люстры. Загорелись белые таблички со списками станций. Необычная платформа о трех путях с надписью на лепнине «Партизанам и партизанкам слава» утопла в зареве тусклого света. Ян под шумок подобрался к подножью лестницы и завершил мою мисс-марпловскую речь:

– Сейчас януарий, дурилка. Кругом снег и мороз, а ты в летних туфлях!

Хранительницу затрясло от смеха, и ее ладное лицо увенчало высокомерие. Успела заметить, что девушка была одета в темно-синюю юбку-карандаш, китель, помеченный шевронами, погонами, значком крылатого колеса и фуражку, которую я приняла по ошибке за берет, – форма столичного метрополитена.

– Ты дежурная по станции? – уточнила я.

Она адресовала мне улыбку, показательно игнорируя Яна, и взмахнула ручным жезлом с красным диском: похож на авиационный, который используют на взлетно-посадочных полосах аэропортов. Часто встречала в метро регулировщиков в красных фуражках, которые совершали обход поезда, следующего в депо, и Хранительница выглядела похожей на них, если только им бы хватало денег на «лабутены».

– Добро пожаловать на Измайловский парк, – объявила она.

Напарник принялся демонстративно загибать пальцы, пересчитывая станции.

– Мое упущение, – призналась я. – У меня… проблемы с памятью. Между Измайловской и Семеновской есть еще одна станция. Измайловский парк.

– Измайловский парк и Измайловская одинаково звучат, это неоригинально, – высказался Ян.

Консьерж вскинула вострый нос:

– Я хотела, чтобы станцию переименовали в Партизанскую². Пассажиры перестали бы путаться. Как вы думаете, кому посвящена эта скульптура? – Хранительница указала на дедушку в полушубке. Я пожала плечами. – Кузьмич, деревенский охотник. В сорок втором обманом водил немецких солдат по лесу, чтобы они попались в ловушку Красной армии. Теперь и вы… – Дежурная перевернула диск жезла обратной стороной с черной точкой на белом фоне. Ее рот исказился, нижняя челюсть оттянулась, как пластилиновая, а голос загудел подобно клаксону поезда. – …петляли кругами, с Измайловской до Семеновской… Чтобы угодить в мой капкан на Партизанской.

Нарастал грохот. В глубинах боковых тоннелей, двух бездонных глоток, в унисон заскрежетал металл, и застучали колеса. Десятки. Консьерж засмеялась тряпичными губами, стекшими на знакомые лакированные туфли. Ватный от страха мозг дал сигнал к побегу, но я двигалась медленно, пробивая неподатливое желе реальности, как во сне; сорвалась с места и потащилась к лестнице, где стоял Ян. Промедление стоило жизни, поэтому я плыла из последних сил в густом пространстве к единственному светловолосому маяку.

Из тоннелей вырвались два поезда – бесконечные и юркие, как сороконожки. Они сошли с рельс и, когда я забежала на ступени, промчались крест-накрест над тем местом, откуда только-только оторвались мои ноги. Из-под колес вылетела россыпь искр. Я споткнулась, но Ян придержал меня и увлек вверх: почудилось, что я парю, но подошвы касались лестницы.

Мы забежали наверх и притормозили на балконе над центральным путем, обратив лица к платформам. Я затаила дыхание, ожидая столкновения с механическими червями – они уже приближались. Две морды в белой боевой раскраске. Они оттопырили нижнюю часть корпуса, разверзли пасти и приготовились нас проглотить.

Ян похлопал ресницами, точно туповатый регбист из американской комедии, покрутил головой в поисках выхода и выпалил:

– Туше! Мне за такое не платят, – он потянул меня за ладонь. – Делаем ноги!

– А разговоров-то было! – Я едва перебирала ногами в попытке угнаться за напарником.

Под злорадное улюлюканье дежурной по станции горе-ликвидаторы сбегали с поля боя. Приспешники Хранителя загоняли нас, как кроликов, дыша в затылки перегаром коррозии металла. С грацией профессионального паркурщика Ян оперся о турникеты и запрыгнул сверху, подтянул меня, и мы продолжили побег. Вагончики со страшным скрежетом смяли турникеты сразу после того, как мы оказались на другой стороне. Я оглянулась, чтобы убедиться, что их остановило препятствие, но не тут-то было: уродцы пережевывали механизмы, выплевывая задвижные створки и световые датчики, как косточки.

– Они жрут турникеты! – крикнула я.

– Приятного аппетита!

На наше везение сразу после турникетов нам встретилась деревянная дверь – служебное или техническое помещение. Замок был взломан уже знакомым мне жестом, и мы забежали внутрь…

…А вышли в вагоне поезда. Качка была, как на танкере во время шторма. Не привыкшая к телепортациям в непредсказуемые места, я растерялась, увидев за окнами тот же коридор, по которому мы неслись секунды назад. Ян скомандовал мне хвататься за него: он держался за поручень под крутым углом. Я до хруста в пальцах стянула рукав плаща напарника.

– Мы в поезде-убийце! – воскликнула я. – Почему ты просто не переместил нас в безопасное место?

Монстра тряхнуло, поочередно мигнули светильники. Как будто тварь почувствовала паразитов в брюхе.

– Моя способность ограничена, – подмигнул мне бог. – Поэтому у меня есть водительские права.

Тем временем «сороконожка» впритирку с сестрой-близнецом спустилась к хозяйке на платформу. Поезда крались по путям, вращая круглыми глазами-фарами. Искали нас.

– Вынюхивают, – произнес Ян. – Ну-ка, посмотрим…

Он наклонился и понаблюдал за круговой ездой второй особи; существа бегали по периметру станции, выслеживая жертв. Казалось, движения поездов были синхронизированы – словно в связке, как рыбы в косяке. Я озвучила свою мысль. Небесная лазурь глаз хитро блеснула в полутьме. По плутовской улыбочке считывалась новая авантюра. Он повернулся ко мне и сказал:

– План такой: я высовываюсь, привлекаю внимание второй твари, – кивнул на окно, – и мы сваливаем через межвагонную дверь.

– Ты хочешь натравить один поезд на другой? Думаешь, сработает?

– Отсчитаю от пяти до одного – и дадим деру. В самый последний момент, чтобы она не успела затормозить. Испугалась?

– Сейчас сердце из груди выпрыгнет, – сухо ответила я.

Ян недоверчиво вскинул брови:

– Твое унылое личико противоречит словам. – Он потер ладони. – Ну, не будем терять время.

Я положила руки на поручень. Напарник встал напротив дверей и развел их пальцами. Внутрь хлынул поток ветра – трепал подлаченные пряди божества и поднимал длинные полы плаща. Ян сложил ладони рупором и завопил во все горло:

– Цыпа-цыпа-цыпа!

Поезд значительно сбросил скорость и, встав на дыбы, образовал форму вопросительного знака – поводил кабиной, прислушиваясь к голосу.

– Да-да, иди к папочке!

Машина навела фары на Яна: он прикрыл глаза, отвернувшись от слепящего света. Существо, в котором мы ехали, тоже сбавило ход и принялось вынюхивать источник звука – я едва не покатилась кубарем от встряски. Тварь номер два проглотила наживу: перебрав многочисленными колесами, взяла нас на мушку и начала разгон. Теперь по плану напарника у нас в запасе считанные мгновения на то, чтобы сойти с маршрута.

– Пять… четыре… – начал отсчет бог, когда поезд нахрапом бросился на своего собрата. – Один!

– С арифметикой у тебя супер, – сказала я, задыхаясь от волнения, пока умелец вскрывал замок.

Глухой щелчок. Еще один. Ян уронил подозрительное «Упс!» – сомнения, что мне достался в напарники космических масштабов бездарь, отпали. Не могу поверить: гламурный оскал из американских каталогов недвижимости – последнее, что я увижу перед смертью. Я глянула на врага: исполосованная белыми линиями рожа с мерцающими фарами сокращала расстояние. У меня исчезло ощущение времени.

– Сломалась отмычка, – будничным тоном констатировал Ян и подошел ко мне. – Тогда по старинке.

Не успела я смириться с кончиной, он подхватил меня под колени и лопатки, как невесту в маминых любимых мелодрамах, с разгона запрыгнул на пассажирское сиденье и разбил плечом окно. Осколки разлетелись с перезвоном колокольчиков; я спрятала лицо в складках пестрой рубашки, источавшей аромат уже не мармелада, а горьких трав.

Во время полета ощутила импульс от столкновения поездов-мутантов, которое произошло раньше, чем мы успели жестко приземлиться. Фиксируя мою голову, Ян прокатился по земле. Первым делом, открыв глаза, увидела дурную лазурь глаз, которая потеплела, как только ее обладатель убедился, что я не пострадала. На долю секунды меня увлекли упавшие на лоб пшеничные пряди, острые грани скул и впадинка между голых ключиц. Оглушило аварией, только и всего.

– По твоему добродушному взгляду вижу, что ты меня простила, Иголочка, – подколол Ян и, встав на ноги, помог мне.

– Свечусь от счастья. – Я отряхнулась и оценила последствия нашей борьбы с монстрами метрополитена.

В десятке шагов от падения «сороконожка» протаранила вагон, из которого мы спаслись. Состав смяло в гармошку, на месте столкновения – вмятина, голубая облицовка покорежена, из поврежденных проводов вылетали искры. Существа не шевелились.

– Где Консьерж? – я осмотрелась.

Пустую платформу заволокло дымом.

– Ставлю сотку, – Ян ударил двумя пальцами о ладонь, – что крошка охраняет Сердце Этажа. Хранителей тянет к нему природным магнетизмом, вроде того. Короче, твой выход, Иголочка, – разведя руками, напарник покружился на месте. – Осмотрись тут хорошенько и найди последнее отличие от реальности.

В детстве я любила отгадывать головоломки на поиск отличий в журналах: шарфик у бельчонка на левой картинке синий, а справа – красный; у елочки три ветки, а здесь две… Десятое различие почти всегда находилось не сразу. Сжав в кулаке фломастер, я до дыр разглядывала ребусы: в сотый раз пересчитывала травинки, определяла оттенки цветов, изучала мордашки персонажей. Я не сдавалась, хотя соблазн заглянуть в ответы жирел с каждой неудачей.

– Порог вхождения в вашу… э-э, организацию очень низок, раз вы решили доверить задание на внимательность мне, – ворчала я, ища среди «елочек» и «белочек» ошибку матрицы. Колонны, сколько же их было, этих колонн? А скульптуры? Ровно две на платформах и одна над лестницей? Как же было… – Почему выбрали меня?

– У тебя низкая самооценка, учись, пока я жив. – Ян сцепил руки за спиной, неспешно следуя за мной. Он забавно наклонялся, чтобы услышать мою речь, доносившуюся с низин «ослика». – Вот я, например…

– Плавали – знаем, – оборвала я. – Ты, видимо, сотрудник месяца или начальник какой?

Мой друг в упор не понимал сарказма, поэтому от комплиментов его павлиний хвост раскрывался на все триста шестьдесят:

– Не, я рядовой сотрудник. Новичок, но уже побывал в военизированном мире на самом отшибе. Планета высокой категории опасности, между прочим!

«Ясно, выбрасывают в горячие точки, чтобы не мешался. И не жалко будет лишиться какого-то салаги, – подумала я, поглядывая на подпрыгивающие на ходу блондинистые кудри. – С тобой, Ян, что-то совсем не так, но я не могу взять в толк, что именно. Обычный разгильдяй…»

Впереди возникло какое-то движение. По мере приближения вырисовывались очертания движущихся лестниц. Одна вела в город, другая спускала вниз. Из-за проблем со сном я научилась дремать на эскалаторах: каждое утро две с половиной минуты наблюдала борьбу теней за закрытыми веками, пока механизм тащил тело на поверхность. Перила обгоняли лестницу, и я пробуждалась, чтобы переместить руку и вновь закрыть глаза.

Обратилась к Яну, от которого отстала на приличные метров пять:

– Это на моей станции. На моей станции есть эскалатор.

– Иголочка?

– На Измайловском парке я бывала, но никогда не спала на эскалаторе. Потому что кроме лестницы выходов в город нет.

Ян подтянулся ко мне:

– Не совсем понял тему со сном, но ты делаешь успехи. Если твое предположение верно, где-то здесь спрятан тумблер Сердца…

«А еще в округе прячется девушка с оттянутой челюстью…» – додумала я, воровато озираясь.

У подножья эскалатора, где ступени складывались в прямую линию, гордо стояла узкая будочка эскалаторщика. Мы заглянули внутрь. Хмыкнув, напарник провернул два рубильника из трех. Лестницы экстренно остановились.

– Говоришь, это у меня беда с подсчетами? – спросил Ян, смахнув пыль с третьего выключателя. Я разглядела под ним тоненькую цифру «6». Эскалатора два, выключателей три.

Консьерж материализовалась из воздуха. Я постучала по стеклу будки, обращая внимание напарника, и показала на дежурную. Лицо привлекательной девушки вновь походило на человеческое, а о метаморфозе рта напоминала лишь смазанная помада. Она облокотилась поясницей о корпус эскалатора и перекрестила ноги, надменно посмотрев Яну в лицо. Я ожидала, что Хранитель окажет сопротивление, завяжется драка за рубильник, но девушка сохраняла изящную собранность, как молодая березка под ураганным ветром.

– Это какой-то трюк? Почему я на Седьмом этаже? – спросила Консьерж, и Ян нахально ей поклонился:

– Да вот, заглянул в кабинет демиурга перед спуском и навел в его компе бардак. Только не надо мне лгать, будто ты капец какой первоклассный Консьерж. От тебя веет, – бог поводил ладонью у носа и противно улыбнулся, – слабостью.

Лицо Хранительницы исказила гримаса гнева, но она втянула носом воздух, опустила голову и улыбнулась одним краешком губ:

– Все шутить изволишь… Знаешь, я тебя сразу и не узнала. Неужто господин Белый Вейнит Инития перекрасил флаги и продался Агентству? Сколько воды утекло, милый мальчик с дв…

– Щелк-щелк-щелк, – пропел Ян и, надменно заглянув в глаза дежурной по станции, повернул последний рубильник. – Щелк.

Я зажмурилась, инстинктивно вжав голову в плечи. Представила взрыв, растворение пространства в белом или в черном, потерю ориентации. Думала, кровь хлынет из носа, а сердце скует спазм. Но картина осталась неизменной: существа сошлись в зрительной схватке. У Хранительницы дрогнули в усмешке губы:

– Ответь мне, какую игру ты ведешь? Ой, ну видно же, как глубоко обижен, мужское эго хрупко! Великий мусорщик из княжеского рода. – Девушка махала руками, как птица, которая не может взлететь. Ее лицо покраснело от гнева. – Будто тебе, лицедею, кто-то поверит. Большой начальник еще на Земле. Тебе, крысеныш, и твоей очаровательной мышке следует разбежаться по норам. Ты допустил ошибку еще на стрелочном переводе, и теперь твой поезд летит под откос.

О чем она говорила? Неважно, но уклон разговора мне не понравился. Я хотела вставить слово, но услышала его натужный смех – перед этим приторная спесь дала трещинку. Незначительную, но я заметила.

– Говоришь голосом создателя? В нее вшита речевая программа Великого Программиста вашего мира. Они ранимы до одури и вечно норовят нахамить ликвидатору, – объяснил мне Ян, тыкая в Консьержа пальцем, как в экспонат, чтобы отвлечь меня от слов, озвученных ею. – Он, не ровен час, сдох от старости, а эта цитирует стоит. Да и вообще, утомила ты меня. А твои стремные поезда шокировали мою протеже.

– Мы отключили Этаж? – спросила я.

– Ага.

– А… сущность?

Я переглянулась с Хранительницей. Она ответила лучезарной улыбкой.

– Этаж отключается ступенями. – Меня мягко подтолкнули в поясницу по направлению к выходу. – Консьерж увядает вместе с ним.

Неуверенными шажками я уходила вслед за напарником. Последний раз посмотрев на дежурную по станции, заметила, что она стоит и улыбается, как робот с застывшим в вечности взором. В уме всплыла увлеченная речь про Партизанскую: звучное название, и никто бы не запутался. Хорошая цель, мечта… или ее иллюзия. Когда я проходила мимо скульптуры Кузьмича на обратном пути, завязался узелок в животе – некрупный, но неприятный.

Рассвело, и люди-макеты отправились на работы-декорации. Под предлогом прогулки я оставила Яна наедине со шведским столом гостиничного ресторана и доехала до подземного перехода. Пока я спускалась по обледенелой лестнице, вспотели ладони. По тоннелю в два потока сновали прохожие, которые не замечали девушку, бродившую по подземке и касавшуюся стен.

Странная девчонка не нашла никого в углу, облюбованном вечно беременной женщиной, мечтавшей о кондитерской. Не обнаружила следов музыканта без голоса, который стремился познать тайны вселенной, самолично оказавшись частью гипотезы. По настенному граффити одиноко ползала муха. В конце концов, макеты пройдут мимо и исчезнут на периферии зрения, так как Этаж отключен. Вот, где сосредоточилась соль земли.

Решено – увольняюсь, Олежа. С меня довольно. Я ведь фигура из пластика – кукла, которая уснет и уедет в депо, как Эвелина, сольется с выхлопами, как Андрей, только не сегодня и не здесь. Мне нравится моя новая работа, Олежа, пусть бригадир – необязательный дурак, а душа его темнее ночи, но он все еще лучше тебя. И лучше моей мамы. Сегодня Ян похвалил меня: он сказал, что закатит праздник в честь посвящения в консультанты. Ты ни разу не устраивал такого для нас. Потому что ты – макет. А я еще жива. И мой напарник тоже.

– Можно мне пирожок с картошкой? – Бросила две монетки, что дал мне Ян, на прилавок ларька с выпечкой. Подумав, ссыпала еще парочку и сложила пальцы буквой «V». – Два. И вон ту газировку. – Я кратко улыбнулась буфетчице и оправдала свой заказ: – Корпоратив.

Глава III. Выставка

Наступило лето. На календаре, конечно, значилось десятое января, ведь вчера, когда мы подчищали Седьмой этаж, было девятое, но кого волновало легкое чудачество природы в сравнении с разрушением мироздания?

Комичная пара – щегольски разодетый парень в солнцезащитных очках-«авиаторах» и девчонка в белом кружевном платье с рюшами, смахивающая на его сестру-школьницу, – охлаждались в тени помпезной арки парадного входа, которую венчала золотая скульптура тракториста и колхозницы со снопом колосьев. Рекламные щиты при входе в парк с выставочными павильонами особенно потешно смотрелись в летний день с кричащими надписями вроде: «Всероссийский форум садоводства – 2004 пройдет с 10 по 15 января» или «С Новым годом и Рождеством!». Тридцатиградусная жара посреди зимы, надо сказать, не удивляла людей-макетов: семьи гуляли с детьми, перепачканными шоколадом, влюбленные ворковали на лавочках, над цветущими клумбами разносились мелодии паркового радио.

Я обмахивалась веером, купленным у бабули. Божок в шутку протянул мне руку, увлекая:

– Позволь пригласить тебя на пляску со смертью.

– Не дождешься, – ответила я, шлепнув по раскрашенным пальцам. – Ни танца, ни смерти.

– О, не зарекайся, Иголочка, лиха беда начало – спуск к Сердцу мира обещает и первое, и второе. Гарантирую тебе долгий и насыщенный путь, – вкрадчиво произнес Ян.

Россыпь мурашек заставила поежиться.

Гнетущий фон в одночасье сменился как сугробы – травяным ковром: напарник обаятельно улыбнулся, чтобы сгладить углы, и раскинул руки, охватывая пейзаж парка:

– Ты, я вижу, девчонка не глупая, так что точно просечешь каламбур выбранного мною места! Дошло?

Залитые солнцем пешеходные дорожки ассоциировались с последним воспоминанием об этом месте… Я не могла не узнать его и моментально нашлась с ответом:

– Макеты на Выставке³.

– В точку! – щелкнул пальцами Ян. – Остроумно?

– Обхохочешься.

Напарник, как водится, пропустил сарказм мимо ушей и продолжил:

– Давай прогуляемся. Корпоративный выезд пройдет без сучка и без задоринки, а, знаешь, почему? Потому что я подготовил активности на командообразование.

– Командообраз… Ты себя вообще слышишь? – Я оторвалась от колонны и нехотя потащилась на солнцепек вслед за ретивым товарищем. – В нашей так называемой «команде» сотрудников – раз, два – и обчелся. Образовывать нечего.

Ян заливисто рассмеялся. Мы вышли на широкую аллею, которую разделяли полоски газона с семью небольшими фонтанчиками на каждой. По обочинам пестрели желто-зеленые палатки со всякой всячиной и угощениями. Гуляли толпы радостных, как поросята на свиноферме, макетов.

– Иголочка, ты…

Велосипедист, отвлекшийся на что-то, чуть не наехал на меня. Но напарник изящно увлек зазевавшуюся спутницу в сторону. Он придерживал меня за талию, пока горе-ездок не свалился в один из фонтанчиков, оставив после себя лишь столб воды. Я высвободилась из рук Яна и подбежала к месту аварии. С подозрением осмотрела сполотую колесами траву и искореженный велик. Велосипедист вылез из чаши фонтана, отжал шорты и вылил из шлема мутную воду.

– Твоих рук дело? – спросила я у ликвидатора, очень гордого собой.

Он покрутил ладонями со словами:

– Судьба наказала. И поделом ему.

Я заметила тату на левой руке. Рисунки отличались от тех, что открывали замки дверей. Прежде я не замечала их. На указательном пальце был наколот символ, состоящий из восьми стрелок, указывающих в центр. На среднем эти же стрелки, напротив, расходились из сердцевины острыми лепестками.

– Почему ты прикидываешься дурачком, Ян? Олежу со свитой без труда на север отправил, а в метро ломал комедию. Дух противоречия.

Ян зубоскалил, придерживая дужку «авиаторов». Мне стало не по себе в его присутствии – не в первый раз за последние дни. Не дождавшись ответа, отвернулась. Убедившись, что спортсмен цел и ковыряется с велосипедной цепью на траве, я предложила пойти дальше.

Шумели фонтаны. Солнце припекало. Аппетитные ароматы окутывали палатки с закусками. Макет ракеты-носителя «Восток» возвышался в центре просторного пятака земли. Внизу, в тени космического собрата, умещался муляж пассажирского самолета. Судя по баннеру, растянутому вдоль опущенного трапа, в салоне торговали зарубежной техникой. Как и я порой, железная птица забывала о своем прошлом.

Парк представал таким, каким запомнила его из детства: неспешный круговорот чертового колеса на горизонте, ростовые куклы Микки Мауса и Дональда Дака в обнимку с рыдающими детьми. Среди них – пятилетняя я, гуляющая за руку с папой.

Раздалось хлопанье крыльев – стая воронья подралась с голубями за россыпь попкорна. Гуталиновый ворон уставился на меня единственным целым глазом-бусинкой. Словно мысли читал.

«Не осуждай, глупая птица. Я знаю, что бессмысленно искать отца среди живых».

Бог бродил между здоровенных шасси выставочного образца Яка-42 и одобрительно хмыкал, щупая металлические перекладины:

– Земные прелестницы наверняка в восторге от пилотов таких крошек, верно? – Ян дотянулся кончиками пальцев до брюха самолета, нависнув надо мной, как атлант, подпирающий балкон. – Полетала бы со мной?

У меня округлились глаза от фантазии с недотепой за штурвалом, и я сказала:

– Пожалуй, откажусь от заманчивого предложения разбиться насмерть. – Подул шаловливый ветерок, заставивший придержать волосы. – И вообще, на твоей родине перемещаются на летающих тарелках, насколько мне известно из кинематографа.

– Чашках.

– Три раза «ха». – Я шаркнула ногой. В нос ударил запах вареной кукурузы, и живот отозвался нытьем. – Отказываюсь играть в твои невероятно увлекательные игры на голодный желудок. Давай перекусим.

Ян подвел меня к палатке с едой и напитками. За прилавком суетилась продавщица в синем фартуке, наперебой предлагая пломбир, газировку или выпечку. Напарник сказал:

– А ты зришь в корень, Иголочка, – он наклонился ко мне и заговорщически подмигнул, – я про твой праздничный завтрак.

Я сразу не поняла, о чем речь, но, когда вспомнила, с каким остервенением Ян набивал щеки пирожками из подземного киоска, невольно ухмыльнулась. Обхватив локти, сделала шаг в сторону от смазливой физиономии и притворно вчиталась в прейскурант.

– Даже не спросила, почему я так выразился, что ты зришь в корень! – протянул Ян, назойливо материализовавшись в моем поле зрения. – В твоем обществе не принято поддерживать диалоги?

– В моем обществе принято излагать мысль до конца, а не мурыжить с дешевыми интригами… – я поперхнулась словами из-за того, что мне под нос сунули ярко-салатовый кубик. – Жвачка?

Приняв ее, развернула под речь Яна, вольготно разместившегося на морозильном ларе с мороженым:

– Когда ты пробуешь что-то впервые, – сказал он и постучал по виску, – в мозгу образовываются совершенно новые нейронные связи. Мать угощает ребенка, скажем, арбузом в погожий августовский день: пиши-пропало, отныне чувак – пожизненный раб этого полосатого ублюдка!

Жвачка была обернута во вкладыш. Я зажевала резинку и развернула послание, на котором изображались мальчик и девочка, приложившаяся ухом к двери. Надпись гласила:

«Любовь – это…»

– Мы охотимся не за кулинарными шедеврами, Иголочка, а за теми воспоминаниями, что закодированы в них.

«…проходить сквозь стены».

«О, я даже знаю, какое мороженое тебе подходит…» – промчалось в голове. Я сохранила вкладыш в кармашке платья.

Потыкав Яна в плечо, я жестом попросила его слезть с морозилки и обратилась к продавцу:

– Два «Ежика», пожалуйста.

С мороженым мы устроились на лавочке. Вид с нее открывался на павильон, в котором некогда выставлялись достижения космонавтики, а теперь торговали саженцами, удобрениями и инструментами для дачи.

Ян отряхнулся и, закинув руку на спинку скамейки, развалился и уставился в небо. Я последовала его примеру. В синеве летали стеклянные червячки, галочки-птицы и белобрюхие самолеты, гудевшие в вышине. Откинувшись в расслаблении на лавку, врезалась в плечо напарника. Из-за холодка, разлившегося в животе, я мгновенно выпрямилась, сев, как деревянная кукла. К моему стыду, это не осталось незамеченным Яном. Он пялился на мой профиль целую вечность, цепляясь за то, как его напарница затыкает за ухо прядь и поджимает губы, комкая платье. Январское лживое солнце припекало: я прикоснулась к щеке и, жмурясь от яркого света, повернула голову на бога. Его улыбка растянулась от уха до уха, и он наконец завел разговор:

– Классное место. Наверное, ты частенько зависала здесь с семьей или друзьями.

Я шмыгнула носом, опустила взгляд на носки туфель и спросила:

– Тебе правда интересно или работаешь по методичке для участливого коллеги?

– Назовем это… – Ян подпер кулаком щеку и придвинулся ближе, – завуалированным способом определить степень твоего одиночества.

Я саркастически подняла бровь:

– Степень моего одиночества высчитывается по формуле один к шести с половиной миллиардам.

– Шесть и четыре. Серьезно, Иголочка, сегодня у тебя настолько угрюмое личико, каким оно не было даже тогда, когда ты узнала про судный день! – Он нарисовал галочку в воздухе. – Первый этап игр на формирование успешной команды – разговор по душам.

Я покачала туфлями, продолжая смотреть на ноги сквозь мутную пелену, и неожиданно для себя призналась:

– Вспоминаю, как гуляла здесь с отцом.

– Дай угадаю, свалил «за хлебом»?

– Вроде того. На Елисейские Поля⁴.

Лазурь блеснула над оправой очков. Ян снял их, чтобы я смогла сполна напиться его секундным замешательством – богатая мимика отразила мираж личных травм. А может, я выдавала желаемое за действительное.

– Давно умер? – спросил Ян.

– В ноябре две тысячи первого.

«…Ты смотри, дочка-то ихняя ни слезинки не проронила, вон, мать сидит – никакая, сразу видно, кому хуже, а соплячка и похороны организовала, и кутьи наварила… Не хотела бы я, чтобы моя кровинушка так же бессердечно к моей смерти отнеслась! Бедный-бедный Женька, царствие тебе Небесное… Ой, Верка, давно ты здесь стоишь? Заходи, как раз с теть Любой о тебе говорили…»

– Иголочка, ты тоже на Елисейские поля отправилась?

Я встрепенулась. Никак не могла отвыкнуть от регулярного погружения в подсознательный омут – то было желеобразное пространство, обволакивающее кровоточащие раны. Их постоянную боль замораживала камера душевной депривации – становилось никак. Легче. Но с недавних пор у меня появился собеседник, которому требуется перманентное внимание, и новое, непривычное чувство роднилось с острым камнем в ботинке, который невозможно достать.

Я переспросила, о чем он. Напарник изогнул густую бровь:

– Ты сирота, спрашиваю?

– Нет, мама есть. Учительница географии в моей бывшей школе. Ну, была ей когда-то – сегодня она макет.

Ян посмотрел на меня поверх оправы «авиаторов»:

– Ты не рвешься проведать воспитателя, прежде чем она откатится к заводским настройкам. Какая кошка между вами пробежала?

– Кошка по имени Олежа, – поморщилась я. – Забей. Лучше о себе расскажи. В твоем родном мире детей выводят из пробирок?

– Пробирки, летающие тарелки… Что за стереотипы! Между прочим, люди созданы по нашему образу и подобию. Мы с тобой устроены идентично… – он осекся, заставив меня слегка зардеться, – за исключением…

Я прокашлялась и вскочила со скамьи.

– Будем считать, с темы отцов и детей ты соскочил, но в следующий раз хотя бы сделай вид, что искренность обоюдна. Как часть команды, я имею право знать, с кем работаю в паре.

Во время прогулки меня отчего-то не покидала мания преследования. Боковое зрение то и дело выделяло из массы макетов осознанный взгляд. Разыгралась фантазия? Наверное. Известное дело – если у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой никто не следит.

Я подняла голову на напарника и чуть отстала, чтобы не отвлекаться на бесстыжие глазенки. Уголки губ приподнялись, в душе замерцал огонек защищенности. Ян не допустил бы присутствия врага в ближайшем радиусе. Но слабая улыбка моментально застыла на губах:

«Все, на что способен этот бог-недоучка – это перемещение моего бренного тельца из одной точки в другую, как это было в погоне за Сердцем этажа. Или с велосипедистом. – Я не выпускала из поля зрения блондинистый затылок. – С этим парнем все не так. Чересчур… беспечен. И все косит под дурачка. О’кей, я в безопасности за спиной Яна, сомнений нет. Но до тех пор, пока не перейду ему дорогу».

– Иголочка, ты мне глазки строишь? Влюбилась?

Между бровей прилетел тычок татуированными пальцами. Я накрыла лоб, задыхаясь от наглой легкости, с которой бог выплюнул сакральное для меня слово. Насупившись, я состроила кошмарную гримасу, оттянула нижнее веко с краем губ и заутробным голосом провыла:

– Это я так улыбаюсь. Влюбился?

Ян в недоумении вздернул брови. Я прошла мимо него. Он какое-то время стоял под пеплом от разрываемых шаблонов о девочках в кружевных платьицах, а как оцепенение спало, нагнал меня. Тему моей мимики больше не затрагивал: поделом вору и мýка.

Под предлогом игр на сплочение бог устроил рейд на аттракционы.

Солнце стояло уже высоко, а беготня по луна-парку не имела конца и края. От экстремальной поездки на американских горках до башни свободного падения. Ощущения те еще. Напарник искал источник адреналина, чтобы, как он выразился, «выплеснуть стресс в простом человеческом страхе». Тем временем я испытывала исключительно дурноту и недоверие к конструкторам аттракционов. На фоне побега от одичавших поездов даже самая рискованная карусель выглядела чем-то вроде детской забавы.

Ян не унимался в поисках корпоративных инициатив – меня тронул энтузиазм, поэтому его подопытная стоически переносила сеансы круговерти. Ведь, если задуматься, я отродясь не зависала ни с кем, кроме родителей. Друзьями обзавестись не успела, а в школе не задержалась. Сегодня у меня был первый опыт тусовки – мало того, развлекалась я не абы с кем, а с пришельцем. Кому расскажешь – не поверит.

Ян предложил «отдохнуть» на цепочной карусели. Сомнительный релакс. Но куда лучше, чем какой-нибудь «Супер-дупер-мега-тошниловка-три-тысячи» – мекка для таких адреналиновых наркоманов, как он.

Мы сели. Цепи крепились к башне – платформе, которая вращалась и поднималась, создавая эффект полета. Бог разместился слева, на соседней качели; аттракцион был парным, но двойные сиденья, к моему спокойствию, не соединялись, а просто располагались рядом. Оператор обошел пассажиров, закрепил перегородки и исчез в рубке.

– Я не уверена, что так можно делать, – сказала я Яну, который вращался вокруг себя, закручивая цепи в толстую косу.

– Не переживай, пророк в день моего рождения нагадал, что я двину кони по-другому.

– Чего-че…

Раздался звуковой сигнал.

Конструкция стала постепенно подниматься. Натянулись цепи. Напарника начало разматывать. Когда мы взмыли так высоко, что я могла видеть макушки прохожих, соседа уже вертело по оси и болтало маятником, как сбрендившую планету. Его качель пару раз стукнулась о мою. У меня вырвался смешок. Наконец мы поравнялись и закружились в воздушном море; после последней ступени подъема перехватило дыхание от вида на столичный район. Автострада, выпуклая гостиница «Космос», шпиль Останкинской телебашни, монорельсовая дорога, что так и не будет достроена.

Я перевела взгляд на напарника. Притих, запрокинув голову и подставляя лицо ветру. Безумные вращения наверняка сказались на человеческом организме. Интересно, он вселился в кого-то или выглядел так в родном мире?

Стоп.

Стоп.

С чего бы это «интересно»? Ни фига не интересно.

Я прикрыла глаза. Голова закружилась, привнося в новые обороты карусели пьянящую невесомость. Мне нравилось летать в темноте, не видя как на ладони Москву, подлежащую утилизации, и потенциального друга, с которым следовало держать дистанцию.

Спустившись после «приземления» с пандуса цепочной карусели, я пригладила распотрошенные волосы. Ян как ни в чем не бывало навострил лыжи к кассе, чтобы взять билеты на новую пытку для желудка. Я потыкала напарнику в спину, пока он стоял в очереди, и сказала:

– Выиграешь мне игрушку в тире?

Глаза у Яна разгорелись так, что никакими «авиаторами» не скроешь. Под шумок я увела его подальше от касс.

«Я – гений. Конечно. Я изучила тебя достаточно, чтобы знать наверняка, что ты поведешься на приманку и не упустишь возможности понтануться перед девушкой в самом эталонном для этого дела аттракционе», – злорадствовала я над богом, который искал палатку с наиболее ценными призами.

Выбор пал на тир, в котором главным призом считался пухлый тигренок размером с половину меня. За несколько шагов до прилавка с пневматикой оператор взял кепку под козырек, улыбнувшись, и предложил несколько винтовок на выбор. Ян взял одну и, исходя из того, как небрежно бог ее держал, я зарыла надежду на плюшевого тигра.

– Чтобы получить главный приз для прекрасной дамы, – парень подмигнул мне, – попадите в призовую мишень не менее восьми раз из десяти выстрелов. Снимите предохранитель… Вот здесь. И смотрите, чтобы мушка находилась в прорези по центру прицела, ясно? Стреляйте на выдохе.

– Плевое дело, – усмехнулся Ян, по-голливудски отточенным жестом снял солнцезащитные очки и припал щекой к прикладу.

М-да, напарник превращал обыденные дела в произведение искусства соблазнения с дерзостью алхимика, отыскавшего философский камень. И для него это было естественно, как для рыбы – дышать жабрами.

Ян погладил спусковой крючок пальцем с римской семеркой. Выпрямив осанку и оттопырив все, что можно и нельзя, он целился с плеча, держа нелегкую винтовку навесу. Я обняла свои локти, увлекшись занятной картиной.

«Ну, чего ты, Цветочек, не плачь!.. Папе надо фотографировать свадьбу. Ему нельзя остаться на выходные. Почему в субботу? Люди обручаются по субботам. Традиция. Однажды ты тоже выйдешь замуж. Будет тебе бесплатная фотосъемка, если жених пройдет мою проверку огнем и медными трубами. Во-от, ты уже смеешься! Другое дело…»

«Я, кстати, не только затворами фотоаппаратов щелкать умею, оптика, она, знаешь ли, схожа. Что в объектив смотришь, что в прицел. Хочешь выиграть вон того медвежонка? Вставай на табуреточку…»

– Опять мимо, – констатировал оператор аттракциона. – Осталось восемь попыток.

– Иголочка, – позвал меня бог. – Хочешь попробовать? Мне кажется, этот парень – жулик. Склеил мишень, чтобы такой блистательный стрелок, как я, потерпел поражение.

Я опустила руки по швам. Неужели бог читал мои мысли? Или был эмпатом? Как у него получалось филигранно ворошить мое прошлое? Выбрать для прогулки наше с отцом место силы и реконструировать ценные моменты моей жизни, не прибегая к телепатии, что казалось невозможным. Он вызывал неприязнь, которую испытываешь к психотерапевту, вырезающему отмершие участки души.

Набрала воздуха, наполненного приторной карамелью.

– Что ж, выведем мошенников на чистую воду, – сыронизировала я. – Передай автомат.

Я пристраивалась к стойке, чтобы установить дуло на подставку, но низкий рост не позволял выбрать удобную позу. Досадное обстоятельство вынудило придвинуть детский табурет-стремянку и под смешки забраться на две ступеньки. Наклонившись, осознала, что переборщила с высотой. Я уперла локти в столешницу, прогнувшись в пояснице, что Ян не преминул прокомментировать:

– Кого ты тут соблазняешь? Давай попробуем иначе…

Я выпрямилась и приготовилась отпустить колкость, но прикусила язык; бог деликатно подошел со спины, зафиксировал приклад у моего плеча и поддержал мою руку на цевье. Благодаря подножке наши головы находились вровень. Его грудь периодически соприкасалась со спиной, вызывая внутри болезнетворный солнцеворот. Я попала в мишень три раза из восьми, и каждое мое «в яблочко» сопровождалось светомузыкальным представлением: сияли разноцветные лампочки, переливаясь на наших с Яном лицах, Меркьюри пел что-то про свободу или безвозмездность⁵. Перевести не могла, но звучало круто.

Смирившись с поражением, мы покинули тир после еще одной попытки. Довольный выполненной работой, Ян пригласил меня в кафе.

После обеда жара спáла. Я заметила, что, невзирая на летнюю погоду, закат наступал уже после четырех часов. По календарю ночь еще превалировала над днем. Наша «команда» шагала по пыльным асфальтовым дорожкам. У фонтана под названием «Дружба народов» мы остановились на привал. Позолоченные девушки в традиционных костюмах советских республик застыли в хороводе вокруг снопа пшеницы, из которого били белоснежные струи. Напарник сел на край фонтана и, зачерпнув воды, попытался окатить меня, но я вовремя увернулась.

– Сколько тебе лет? – спросила я устало, как мама на прогулке с непослушным ребенком. – Ноль?

– Уж явно побольше, чем тебе, – честно ответил Ян и вытер мокрую ладонь о блузу. – На Инитии я только-только перешагнул совершеннолетие. Считай, что мне около двадцати одного по твоим меркам.

Яснее не стало. Так или иначе, возрастной пропасти между нами не ощущалось, словно Яну действительно стукнуло не больше двадцати. До тех пор, пока в игру не вступали духовно-магические выкрутасы, я не акцентировала внимание на иноземном происхождении напарника.

– А Инитий…

Мой собеседник хмыкнул и, быстро найдя маску на замену, прищурился:

– Кстати… Что, конечно, вовсе не кстати! Я тут подумал о кулинарном шедевре, венце человеческих блюд, который ты обязана попробовать. Вкус напоминает картошку, но слаще.

– Попробуй батат. Мама делала из него пюре, когда я была маленькая. Редкостная дрянь, но похоже на сладкую картошку или тыкву.

– Тыква и батат… – изрек напарник, будто пробуя слова на вкус. – Заметано. Дадим им шанс.

* * *

На ипподроме проходили вечерние занятия по верховой езде: дети верхом на пони выполняли упражнения по выездке под пристальным наблюдением тренера. С трибуны открывался удачный обзор на манеж. Согревая ладони дыханием, я переводила взгляд с бодрого галопа пони на тренера в центре, которая отдавала команды воспитанникам, покручивая стек⁶.

Мама спала и видела меня спортсменкой – остановила свой выбор на верховой езде. Когда мне стукнуло десять, она поделилась со мной планами, отыскала домашний номер телефона какого-то первоклассного тренера и договорилась о первом занятии. Я загорелась идеей: смахнула пыль с Барби-всадницы, расставила на полочке фигурки разноцветных пони, целыми днями не отрывалась от телепередач про конный спорт.

Но папа оказался против: он боялся, что я получу серьезную травму, как его двоюродный брат, который подростком свалился с лошади, потерял сознание и не пришел в себя. Глотая слезы после категорического отказа отца, я выбросила игрушки в мусорную урну и содрала со стен плакаты с конной тематикой. До пубертата я не вспоминала об инциденте, тяга к верховой езде постепенно сменялась новыми страстями. Однако давний конфликт вбил клин между мной и папой. Образовал трещину, которая росла по мере моего взросления, и к концу его жизни превратилась в пропасть.

Я подобрала ноги и положила подбородок на колени. Тоненькое летнее платье продувалось бойким ветерком, гуляющим по пустырю ипподрома. Ян отсутствовал уже несколько минут: заметив, что холодает, он отлучился за кофтой. Договорились, что дождусь его здесь. Даром я выбрала это проклятое место – рефлексия, накопившаяся за день, вот-вот разорвет меня. Я запретила себе думать об отце, и жизнь шла своим чередом, пока Выставка не вбилась позолоченным гвоздем в вереницу дней.

«День с папой, Цветочек, – не "развлечение для детишек", как ты выразилась. Будь тебе четыре годика или пятнадцать, как сейчас, или все тридцать, мы можем клево проводить время! Я же не "шнурок"⁷ какой-то…»

«Разве глупое? Прости, привычка – вторая натура! Хочешь, будешь не Цветочком, а, я не знаю, Цветком? Кактусом? Ха-ха, да ты колючка!»

«Вер! Куда ты?.. Мы же мороженое не доели…»

«Цветочек! Ты… деньги на проезд забыла!»

Я пыталась сбежать от эпизодов, поставленных в декорациях, среди которых гуляла с Яном. Желание было столь навязчиво, что я покинула ипподром и направилась куда глаза глядят. Тенистые асфальтированные дорожки уводили дальше от арены, пони и хлыста в руках тренера. Через кроны аномально цветущих ясеней пробивалось сизое сумеречное небо.

С бега все чаще переходила на шаг, а потом и вовсе остановилась отдышаться. Меня окружил приторный аромат роз – не знала, что на Выставке есть ботанический сад. Я остановилась посреди насыпной дорожки. В начале прогулки Ян спросил меня, когда я была на Выставке в последний раз. Готов ответ: когда оставила папу и ударилась в побег от самой себя. Следующим утром всему миру пришел белый пушистый зверек, людей подменили деревянные болванчики, а я застряла в трехлетнем шоу Трумана. Рейтинги моего реалити стабильно пробивали дно, пока продюсеры не пригласили телезвезду из крутой организации. Я испытала укол негодования и остановилась, удивившись своей реакции.

– Да камон, Беляева, – сказала я себе под нос, – мать ведь пророчила тебе нездоровый финал в богадельне. Теперь весь мир – больной сон шизофреника.

Холодный ветер с потрохами выдавал зиму в облике лета. Я обняла себя и поковыляла искать выход. Но чем дальше уходила, тем головокружительнее становился дурман колючих цветов. В ноздрях свербело, будто внутрь напихали швейных иголок. Ища дорогу к ипподрому, я петляла по саду, но всякий раз возвращалась в исходную точку: она узнавалась по белоснежной арке, обвитой увядшим плющом.

Гравий под ногами становился мягче с каждым шагом – состояние было предобморочным. Мне повстречались силуэты людей – пальцами, словно не принадлежащими мне, я цеплялась за их одежду, но макеты молчали и не замечали меня.

Постойте…

– Постойте…

Я говорю это вслух?

– Я говорю это вслух?

Обмякший язык едва ворочался во рту, веки отвисли как гири, а тело придавило к земле со сверхъестественной силой. Я из последних сил трясла прохожих, прося о помощи. Нет, это же не люди! Среди кустарников возвышались три пугала, раскинувших руки-ветки; макеты в Ти-позах, осмелившиеся поискать ответ на вопрос о мечте. С губ сорвался стон. Я отползла и увидела одноглазого ворона на голове у среднего макета.

А розы же… Розы не пахнут… Вообще.

– А розы же… Розы не пахнут… Вообще, – к такому умозаключению пришла наша героиня. Вы могли бы подумать, что эрудиция Элли ограничена девятью классами и маргинальным окружением, но она была полна сюрпризов. – Кто… кто это сейчас сказал?

Распластавшаяся среди токсичных бутонов в ногах у безликих манекенов, девочка едва держала голову. Пронзительный глаз ворона смотрел сквозь. Она слышала его мысли, вложенные в разум, и понимала вороний язык:

«Бойся врат, ибо двулики посредники между Входом и Выходом – той стороны, что смотрит в мир внешний, ты не узришь, покуда очи твои обращены к внутренней».

– Кто ты? Каким… каким образом озвучиваешь меня? Я не могу говорить… Вот ч%@&! – Элли, конечно, следовало быть избирательнее в выражениях, но мы прощаем канзасской деревенщине ее поганый язык. – Я не ругалась! Я сказала: «Вот ч%@&!»

Элли вновь это произнесла! Тем самым подчеркивая свое невежество. Но проявим же умозрительность: отсутствие должного образования не вымыли из Элли эрудицию. Напротив, девочка была тем еще книжным червем и искала новые смыслы за прутьями витиеватых строк. Она «проглатывала» книги одну за другой: от Достоевского до Голдинга, от рассказов до многотомников, от «Здравствуй, грусть» до «Прощай, оружие!». На горизонте Элли маячило успешное будущее, но ей не доставало усидчивости.

Девочка, не обделенная интеллектом, с твердыми убеждениями и бойким нравом осталась дыханием канзасского будущего, законсервированным в ушедшей эпохе. Кентервильским привидением, страшившимся собственной тени, что упорно летело на солнце.

О, детка, какое тебе солнце! Посмотри на себя. Твоя хроническая апатия, уютный кокон саморазрушения, покрывается трещинами мимолетных улыбок, которые ты даришь Волшебнику! Послушай, дитя, ты знакома с развязкой, вечной как небо. Лицедей, подлый мошенник!..

Элли задумалась: «Раз мое панельное канзасское жилище уничтожило торнадо, я потеряла свой дом?»

Милая, одинокая кроха. Ты нашла пристанище здесь, в Изумрудном Городе…

«Кхм. Известно ли тебе, что земной консультант одолела Дежурную? – перебил дуралей-Ворон, что умничал про какие-то врата, пеняя на ликвидатора АИН, хотя сам яйца выеденного не стоил. – Отставить панибратство. Мы – мукá разного помола, Ясень».

Ворон потряс крыльями, посыпая голову Элли ониксовыми перьями. Она, конечно же, накрылась руками и избежала злодея. Девочка, как вы уже знаете, обладала незаурядным умом и умела отличать врагов от друзей. Страшила был ей другом, чего не скажешь о блохастом вороне, коего пугало гнало прочь – и правильно делало!

Доблестные макеты сдвинулись с места и прыжками настигли пернатого неприятеля. «Улетай! Улетай!» – мычали они криво намалеванными ртами.

«Консультант, постарайся запомнить! – Ворон увернулся от Ти-образных пугал и вещал уже издали – Элли не могла слышать его дьявольских речей. – Якорь… У тебя… возможность вернуться. В пространственно-временном… Якорь…»

И был таков наш Ворон. Скатертью дорожка глупцу. Неотесанное бревно, холуй! Что же мнит о себе наш Нолик без палочки? Не сиделось ему в Подполье, нет же – сунул любознательный клюв.

В следующем акте Элли должна уснуть на маковом поле, пока Ясень, Хранитель Шестого этажа бранит нового героя на чем свет стоит.

Но Вера, перебирая локтями и отталкиваясь ногами, поползла. Вливая остатки энергии в конечности, тащила тело по придавленным к земле кустарникам – шипы царапали кожу и резали платье.

Я была Колючкой, одной из них. Ползком до белой арки. Арка – затерянное среди этажей капище. Меня может вот-вот не стать, потому что я повторила ошибку, которую однажды совершила на том же ипподроме.

Сбежала от того, кто был мне опорой.

Не в силах разодрать глаза, слипшиеся от розового нектара, свалилась к основанию садовой арки. Храм – это врата, что смотрят внутрь и вовне, а значит, это дверь, через которую я смогу вернуться к Яну. Я даже подивилась трезвости своего плана на фоне галлюциногенного бреда.

Да-да, блажен, кто верует, Элли. Волшебник Изумрудного Города – клоун и обманщик, а скоморохи, как известно, с незапамятных времен считались посланниками темных сил. Уповаю на то, чтобы у автора хватило духу упокоить негодяя-божка через пару-тройку глав.

Но мы отвлеклись от нашей крошечной и невинной души! Элли уснула среди маков, похожих на розы, и роз, похожих на белый вейнит. Сюда не заявится ни один Трусливый Лев. Раз-два-три-четыре-пять, Гудвин ищет Элли вспять. Но как же отыскать девушку, ударившуюся в побег от реальности?

Элли, мой трогательный эскапист, уже дремлет в недрах Нехорошей квартиры. Ну а вам, друзья, пора чистить клычки, закрывать мне веки и ложиться в меловой круг. Не забудьте заключить в нежные объятия любимую игрушку.

Сон в январскую летнюю ночь упоителен – особенно, когда знаешь, чем закончится комедия в семи актах.

Глава IV. Шестой этаж

Предисловие Консьержа

Дорогие читатели!

В первую очередь признаюсь открыто: автор Этажа, то бишь я, – в некоторой степени графоман. «Автор Этажа?» – спросите вы, а я отвечу: да, мы втянуты в неординарную историю, я такая же жертва, как Элли. «Элли?» – зададитесь очередным вопросом вы, а я улыбнусь, хоть и лукаво. Из концовки предыдущей главы вы наверняка усвоили, что я люблю отсылки к литературе, но, подобно волхвам князя Олега, предрекаю себе смерть от отсылок к кинематографу, которых не терплю в книгах.

Мои друзья! Я, к несчастью, взял неполный контроль над Верой Беляевой; местами вы будете могущественней вашего покорного слуги и сможете заглянуть в ту часть кукольного домика, где рассказчик не властен над героиней.

Я предсказываю будущее – это дар и проклятье Хранителя. Я знаю наперед, чем закончится мой век, поэтому будьте бдительны: ваши следы запутаны, очи наполнены первосортной пылью, а я наблюдаю лишь грядущее забвение своего гения, влекомого далекими-далекими галактиками. А вы пойдете дальше, так что не робейте и держите курс на самую безумную звезду – звезду веры.

И помните, что ликвидатор кроется в мелочах, а хранитель – в деталях.

Хлоп-хлоп.

Элли очнулась от свиста: то могло быть пение пташек, но, увы, самый что ни на есть обыкновенный свист чайника. Девушка встрепенулась, подняла голову и огляделась, будто бы увидела антураж впервые. Элли, разве не знакомы тебе васильки огня, расцветающие над конфорками? Уютная кухонька, что собственноручно ты украшала растениями, эти белоснежные стены, в которых днем застревает само солнце, ночует луна? Дитя, милое дитя, забывшись робким вечерним сном, ты выбросила из головы календарик с фотографией паучка, который висел над столом? День Паутинки. День Паутинки…

Чайник выдувал пар из узкого носика. С девичьей леностью вырвавшись из объятий еле теплых батарей, Элли поднялась, подтянулась на носках, вытягиваясь в струну, дрожащую от натяжения. Зашелестев многоярусной юбкой пепельного платья, хозяйка дома повернула вентиль. Щелк. Щелк. Щелк.

Свист иссяк с интенсивностью пара.

Элли улыбнулась – ее личико расцвело. С шестого этажа открывался вид на теплоэлектроцентраль⁸: из охладительных башен валил призрачный пар; раскрашенные под рождественскую карамель дымовые трубы раздирали хмурое небо, и ходить туда барышням воспрещалось: там жили темные силы. На улице принцессам в миленьких платьях делать нечего. Вот же, полюбуйтесь, друзья: в окнах типовых высоток, засеявших микрорайон, то и дело загорался свет. Это значит, что время шло к ужину.

Элли достала голубую кружку с нарисованными глазами и выпуклым носиком, бросила пакетик чая и залила кипятком. Кружку звали Страшила – девушка сама дала ей такое забавное имя. Этикетка под напором упала в посуду, из которой валил пар, как из охладительных башен ТЭЦ.

– Ч*%,! – грязно выругалась Элли и вытащила пакетик пальцами, которыми сразу же ухватилась за мочку уха.

«Я не хотела ругаться, господин Ясень, – извинилась Элли и поправила в знак порядочности бант на голове. – Мне очень стыдно».

Прощаем? Ну конечно, друзья, ведь Элли не со зла бесстыжая пацанка. У нее было трудное детство.

Подоспели котлеты. Из-за того, что Элли задремала неподобающим образом – в неподходящем для этого месте, так еще и во время готовки, блюдо слегка подгорело. С помощью лопатки девушка выложила две штуки на тарелку. Добавила макарон и ложку овощного салата.

Она оперлась о плиту, отрешенно рассматривая незамысловатое блюдо. В День Паутинки на душе Элли скреблись кошки от вида допотопной мебели и рождественских труб за окном. Ей даже подумалось, что двухкомнатный рай, в котором она жила лучшие годы своей жизни, опостылел ей. О, Элли! Нечего спать на закате – тогда, глядишь, и перестанешь пороть околесицу.

Она толкнула бедром дверь и вышла в коридор, держа на подносе посуду. Остановившись перед запертой дверью, Элли оставила еду на столике и занесла кулак, чтобы постучаться… чем она, молния ее разрази, занимается?!

Но сдержалась. Вместо этого героиня облизнула пересохшие губы и объявила:

– Ужин готов. Поешь.

К кому обращалась умалишенная – одному богу ведомо. Элли, непостижимая Элли, регулярно общалась с вымышленными персонажами. Духи, боги, тролли, эльфы: их жизни обрывались ровно тогда, когда благодетельная читательница закрывала книгу навсегда.

Ответа из пустой замурованной комнаты не последовало. Элли поспешила вернуться в свои покои – они находились за стеной кухни. Пусть отдохнет, если притомилась, но спуску юной деве лучше не давать! Ее любовь к географии, впитанную с молоком матери, опошлят туристические передачи. Ее увлечение искусством – вульгарные японские мультфильмы. Ее страсть к классической музыке искоренит тяжелый, напоминающий взрыв в посудной лавке, рок… Постойте, юная леди! Элли! Не смей запираться…

Моя комната была украшена плакатами с любимыми персонажами комиксов. Я сняла с себя колючее платье, оставшись в одном нижнем белье. До красного раздражения расчесала места, где лиф натер кожу, и нырнула в постель под одеяло, тщетно ища согрева. Близость к центру снабжения теплом не спасала от дубака, и мне было чертовски обидно от этого.

В углу работал небольшой телевизор, его экран освещал комнату. Из-за сломанной антенны он передавал только два канала. По первому шла передача «Квантовый замес», которую я избегала смотреть. Я такое не выкупала. Хотя ночные радиоэфиры у них недурные.

По второму телеканалу крутили передачу про путешествия, и я ее никогда не пропускала. Называлась «По миру пойдем!». Чудаковатый ведущий пользовался невероятной популярностью у моих ровесниц. Редакцию заваливали фанатскими письмами с недетским содержанием, что меня забавляло. Я не из них. Он был красивым парнем, но Ясень говорит, что Волшебник Изумрудного Городка – лицедей и клоун, а скоморохи издревле считались злом во плоти. Короче, я же девочка и не так воспитана, чтобы навязываться. Да и телек мне, если честно, смотреть не разрешали.

Но я та еще штучка. Чувствовала, что мысли не контролировались только в моей комнате, на островке личной жизни, что грело душу.

– Привет из… – произнесла я в унисон с ведущим.

– …Норвегии!

– Норвегии, – повторила я, стягивая с головы бант. Ойкнула, потянув случайно за волос.

– Бр-р, ну и погодка! – парень растер ладони, перемявшись с ноги на ногу.

Камера отдалилась: в кадр попала палуба лайнера, с которой вещал блондин.

– Не чета нашей, – проворчала я. – Сомневаюсь, что в Норвегии проблемы с отоплением.

– Красавица Норвегия. Китобойные судна, безграничная рыбалка, живописные фьорды и водопады… – Ведущий сложил ладони домиком, прохаживаясь вдоль борта. За полоской моря виднелись скалистые берега, покрытые изумрудной травой. – А еще северные сияния, дракары викингов, действующий король и изобретение лыж – все это Норвегия, что на древнескандинавском звучит как «путь на север».

От тематики путешествия веяло стужей. Я спрятала замерзший нос под одеяло. В шкафу, который пугал меня в детстве, наверняка лежали теплые вещи, но, скованная утомлением, я не высовывалась из постели.

– Кстати о северных народах! – ведущий покачал указательным пальцем. – Древние верили в Иггдрасиль – Древо мира. Ясень. «Я спросил у Ясеня, – напел он, и камера зафиксировала его лицо в широком кадре, – где моя любимая?» – Парень театрально помолчал, смотря сквозь завесу экрана, и я ненароком обернулась, не поняв, зачем это сделала. Мотнула головой. – Да, волшебное дерево – ясень. А мир все чудесатее и чудесатее…

Фишкой молодого ведущего была не только харизматичная подача, но и внешний вид – для вступления он собирал гардероб наугад. Понятное дело, элемент шоу – съемки согласовывались задолго до подготовки. Но всякий раз вызывало смех то, как при подборе одежды он с уверенностью заявлял: «Это будет Арктика!», а в следующем кадре парился в сноубордистской куртке на тропическом острове.

В Норвегию парень оделся, как японский якудза: багровая шелковая рубашка, расшитая золотом, кожаный плащ и свободные брюки. Я не успела включить «ящик» к началу программы, поэтому могла лишь предположить, что он планировал соответствовать уличному стилю Азии.

Круизное судно причалило в портовом городке. Ведущий спустился с трапа и станцевал победный танец. Обычно его пародии меня смешили, но в голове все еще крутились строки его тоскливого распева про ясень, и я не могла улыбаться.

– С прибытием во Флом!

Закадровый голос зачитал туристическую справку. Круизные лайнеры, идущие от Согне-Фьорда, который норвежцы гордо именуют «Королем фьордов», ежедневно швартуются в порту Флома, оттого населенный пункт пользуется популярностью у туристов.

– Эй, друг! Да-да, я обращаюсь именно к тебе!

Я, взявшаяся за ручку шифоньера, тут же повернула голову. Ведущий переместился из норвежского городка в студию программы. Он смотрел прямо в камеру – цветопередача телевизора не справлялась с оттенком его глаз. То ли палитры залива, по которому шло судно, то ли серо-голубые, как фьорды… и какие-то скучающие.

– Если ты жить не можешь без путешествий и являешься поклонником передачи «По миру пойдем!», у меня кое-что есть для тебя, – блондин показал прямо на меня. И на миллионы других зрителей. – Хочешь совершенно бесплатно посетить любую точку мира в моей компании и стать селебрити? Доставай ручку и записывай. Да, можешь прямо на обоях. На кошке не надо.

– Ну и чушь, – хмыкнула я, натягивая панталоны и морщась от кольчуги фатиновой сетки.

– Условия конкурса – проще пареной репы. Напиши мне письмо, куда предлагаешь отправиться и почему стоит выбрать именно тебя. Его отправь по адресу…

Элли наконец-то соизволила покинуть комнату. Проходя мимо запертой двери, девушка заметила, что пар над кружкой перестал клубиться, а котлеты остыли. Ах, сплошной декаданс! Волшебник Изумрудного Городка, очевидно, вскружил ей голову. Эта песня не нова.

Как истинный дурно прописанный злодей, коим ваш покорный слуга себя не считает, раскрою планы. Автор рассказа про Элли – Ясень, Консьерж Шестого этажа, как мне навязали злые языки. Уж простите, если слова автора покажутся вам высокомерными, но из всех хранителей он носит наиболее высший чин. Ясень, дивный Иггдрасиль! Первый среди равных. Создатель Земли – настоящий кукловод, стая воронья – городская катастрофа, а Элли вместо деградации перед телевизором не мешало бы взять с полочки «Божественную комедию» Данте Алигьери и изучить от корки до корки… но знакомить читателей с откровениями будущего во втором акте пьесы – моветон.

Автор всплеснул бы руками, будь они у бесформенного скопления частиц, и вздохнул: что ж, добрые читатели, слово вашего покорного слуги против слова Элли. За кем победа?

За тем, в чьих дланях дремлет первозданный хаос.

Когда я вернулась в комнату, обнаружила экран телевизора погасшим. Посетовав на отключенное электричество, щелкнула включателем – люстра вспыхнула. Значит, дело было в самом устройстве.

Я обошла телевизор по кругу. Увиденное поставило меня в тупик: шнур валялся мертвой змейкой. Не помню, чтобы выдергивала его из розетки, но и не припоминаю, подключала ли к сети.

Стоило мне потянуться к вилке, как звон бьющейся посуды заставил поспешно выбежать в коридор.

Первым делом Элли кинулась к двери, но пустое – загадочный сосед не мог пересечь границу Нехорошей квартиры. На полу в луже чая плавали макароны, котлеты и овощи вперемешку с осколками, напоминая императорский макет военно-морского формирования. Элли похоронила за плотно сжатыми губами печальный вздох, принесла веник и сгребла флотилию в совок. Опустившись на колено, девушка собрала крупные осколки в ладонь. Смеющиеся глазки кружки-Страшилы отправились в мусорку. Туда же – курносый носик.

Ночь. Удивительная – лунная, такая, что автору вновь вспоминается Шекспир. Ничто не вечно под луной – да! – и непостоянство не должно страшить нас. Пропадет и теплоэлектроцентраль, когда отпадет нужда в громоздких трансляторах, исчезнут телефонные станции размером с жилой дом – их сменят крохотные коробчонки, – не вечны ночь, фонарь и аптека, они покроются былью. Рассказчик, ваш невыносимый друг, растворится, когда ликвидатор АИН выключит Этаж – и не делайте такое лицо, будто вы не догадались об исходе сей сюжетной арки! Удел Хранителя – стать преградой в начале пути двух антигероев… Быть вторым. С конца.

А ведь Этажом правила волевая Хранительница Дежурная по станции. Чудо-женщина. Что ж, мир ее световому телу…

Элли, одетая в ночное платье и чепец, пила чай и слушала радиоприемник. Свет давали три ванильных аромасвечки; огарки расплылись в восковые лужицы, но нашей грязнуле невдомек прибраться. Конечно, Элли, ты же не девушка, а поросенок. Сдувая пар над осиротевшей кружкой с угрюмой рожицей, принцесса боролась со сном.

Элли могла бы раздумывать про ночные кошмары. Связанные по смыслу, как будто вышедшие из-под пера дилетанта. Друзья, поверьте, вы бы наверняка заскучали, читая про то, как Элли отработала смену в подземном переходе под надзором криминального авторитета. Кому вообще интересно читать про мафию? Дальше – хлеще. Девушка, хрупкое дитя, после того, как подверглась ограблению, повстречала полуголого парня – о, простите за мерзкие подробности! – в дамской уборной. Ну, знаете ли, стерпели бы разного рода непотребства в литературе, но это ни в какие ворота не лезет.

– А последний раз, – заговорила сама с собой, видно, свихнувшись от одиночества, Элли, – привиделся какой-то бред про многоэтажку, парящую в космосе. Я видела сферическую панельку, сошедшую с сюрреалистических картин художников. Она была убогая, как мое жилище. Но сердце сжималось от новости, что бельмо архитектурного облика Вселенной вот-вот реконструируют, отмоют и сдадут чужакам.

Радио шипело. Элли смахнула непрошенную слезу – что нашло на нежную розу, так опрометчиво выпускающую шипы? Быть может, пресловутая тоска по родному углу. По улыбке матери, канзасской учительницы, по теплым рукам отца, канзасского фотографа. По Тотошке… Минуточку. Какой такой Тотошка? Вычеркиваем.

Элли сделала глоток чая и улыбнулась. Сон мог бы оказаться провидением, а события – настоящими, да только одна деталь рушила реалистичность. Туалетный юноша, который оказался божеством иного плана, выглядел точь-в-точь, как ведущий «По миру пойдем!». Сновидения – это переработанный информационный мусор, Элли. Так как в жизни у тебя решительно ничего впечатляющего не происходит, кроме просмотра отупляющих телепередач и тяги к светлокудрым иродам, мозгу остается только пережевывать жвачку из сюжетов комиксов, кино и упаднических пейзажей нашего промышленного Изумрудного Городка.

Элли раз за разом возвращалась к безрассудной мысли про письмо ведущему «По миру пойдем!». Смеху подобно – просить больше ей не сниться. В звенящей от пустоты голове всплыли его бесцеремонные прикосновения – навеянные сном в январскую летнюю ночь, где обычаи не властны над миром страстей.

Элли скрыла ухмылку за смайликом очередной кружки-Страшилы. О, я теряю терпение, подобно Эгею⁹. Девчонка отбилась от рук. Еще и имеет наглость улыбаться!..

Дева зажгла новую свечу взамен потухшей и растянулась на ледяном столе. Лежебока окончательно разучилась пользоваться постелью.

Приемник потерял волну и монотонно шипел – Элли бездумно переключала станции, пока не услышала молодой мужской голос. Он давал интервью ночной радиоведущей.

– …Я недаром упомянул одну из моих любимых кинокартин с Киану Ривзом¹⁰. Чтобы определить, насколько «Матрица» – улыбка авгура, адресованная нам с вами, необходимо выбрать, какой именно фрагмент сюжета гипотетически ответит на вопросы современной науки, – сказал молодой человек. – Часть про восстание машин и порабощение людей? Уровень технического прогресса не потянет. Блендер вашей свекрови, например, не уйдет с кухни устраивать погром в центре города. Спите спокойно как минимум до середины века. Бытие иллюзорно? Ответ – да. Да, но. Платон представлял окружающий мир в виде пещеры, на стену которой отбрасывают тени реальные явления. Смысл в том, что человек, воспринимающий жизнь по оттиску вещей, не способен объективно анализировать их. Я даже не могу быть уверен, что пиджак на вас, который я вижу сейчас, розовый.

– Потому что он не розовый, а цвета фуксии, – пошутила ведущая.

Собеседник посмеялся.

– Простите нас, мужчин. К слову, это тоже иллюстрация когнитивного искажения. Но вернемся к цвету. Я не докажу, что розовый – это розовый, а не серо-буро-малиновый в объективной реальности, которую воспринимаю посредством зрения. Органы чувств могут здорово искажать картинку.

– Я слышала, что новорожденные видят мир вверх ногами. Неужели это правда?

– Не только новорожденные, а и вы, и я, и наши слушатели – все люди. Со временем перевернутую картинку, поступающую на сетчатку глаза, как на собирательную линзу, мозг учится адаптировать. Вот, как иллюзорен мир! И это я еще не надкусил тему Наблюдателя, которая ведет в такую кроличью нору, что физик не горюй!

– Что ж, это было очень увлекательно! Но наша передача, к сожалению, подходит к концу. Давайте подведем черту. В матрице мы не живем – это хорошая новость. Можно, значит, пить и красные, и синие таблетки, не беспокоясь о последствиях?

Собеседник рассмеялся:

– В принципе не советую никому брать у незнакомцев подозрительные таблетки!

– Что ж, на этой веселой ноте передача «Квантовый замес» заканчивается. С вами была бессменная ведущая Эвелина Ктырина. В гостях у нас был кандидат философских наук, доцент кафедры антропологии, а также участник музыкальной панк-рок-группы «Просыпайся!» Андрей Степанович Зеваков. Благодарим Вас за содержательный диалог, а слушателей – за внимание! Встретимся завтра в час ночи по гудвинскому времени. Темой следующего эфира будет разговор с уфологом: «Теория палеоконтакта¹¹. Древние боги – это пришельцы?»

– Эва, а можно я объявлю следующую песню?

– Андрей, вам – можно все!

– Итак, сейчас прозвучит сингл нового альбома «Вера без надежды и любви» группы «Просыпайся!», который называется «Выйди из комнаты, соверши ошибку».

* * *

Утром, когда настенный календарь отметил День Душистого Горошка, Элли стояла с тарелкой овсянки напротив стены в прихожей. Героине померещилось, что за ночь изменилась планировка квартиры. Что ты, Элли, не может быть! Мы же не злодеи, пытающиеся помешать доблестным завоевателям Земли уложить на лопатки всех хранителей, включая… Ах, Белоснежка, Дежурная по станции – королева Шестого этажа и сердца старой машины. Как горестно терять поэту свою музу, как Мастеру – Маргариту. О чем бишь ваш покорный слуга? Верно-верно. Иронизировали на тему того, что Нехорошая квартира, в которую заточена дева редкой красоты, уступающей лишь облику Дежурной, начала трансформацию. Иными словами, скоро Элли пропадет вместе с Этажом.

Поведя плечом, Элли отнесла завтрак к закрытой комнате и объявила, что «овсянка подана, сэр!». Неужто уличная девка цитирует советскую кинокартину¹²? Выслушав тишину, героиня проглотила ком в горле и удалилась в свою комнату. В этой проклятой, нехорошей, одинокой квартирке никому не было дела до старины-рассказчика…

По телевизору крутили повтор выпуска про Норвегию. Ведущий прокатился на туристическом поезде по знаменитому железнодорожному маршруту. Он восхищался видами заснеженных горных вершин, оцепивших луга, редкие домишки и кристальные озера. Оператор снимал пейзаж с высоты птичьего полета – кадр пролетал над зеленым поездом, неспешно ползущим вдоль пенистых рек и пышных равнин. Над железной дорогой синело небо, парили кучевые облака и блестело солнце, отражаясь в снежных шапках гор. Закадровый голос пояснил, что ясная погода, которую застала съемочная группа, – редкость для сентября в Норвегии, потому что скандинавский климат отличается пасмурными и дождливыми днями. Ведущего переодели в теплую синюю парку.

Сонно моргала, пытаясь сосредоточиться на сюжете. Веки, будто вымазанные в смоле, слипались; я зевала, то и дело роняя голову. Проснулась от укола сознания: «Не спи же, Элли, иначе не захочешь просыпаться от чудесного сна». Протерев глаза, я села в постели и поискала себе занятие.

Перекатившись к тумбочке, достала тетрадь, карандаш и легла на живот. Вырвав двойной листок, заключила грифель в клеточку и задумалась. Под болтовню из телевизора я вывела следующее:

«Привет. Ты меня не знаешь. Но я тебя знаю».

– Как сумасшедшая преследовательница, – вздохнула я и перечеркнула написанное. Покрутила карандаш. – Надо подумать… Конкурс для туристов до мозга костей – подойдет другая тактика.

С новой строки вывела:

«Мы с друзьями путешествуем по скандинавским странам и зависли во Фломе проездом. Заметила, что поблизости проходят какие-то съемки. Подруга заверещала, увидев тебя, но я лишь пожала плечами. Она удивилась моей реакции и спросила:

«Неужели ты не узнала легендарного ведущего "По миру пойдем!"?»

Я ответила, что нет. Но решила заценить парочку выпусков. В принципе, сгодишься в качестве компаньона для опытной туристки. Так что погнали на Кольский или куда-нибудь еще».

Посмеявшись над собой, я покачала головой и скомкала бумагу.

За дверью раздался грохот.

Элли сорвалась с места, чтобы застать злоумышленника, но ее ждали лишь последствия первозданного хаоса: поднос, следы овсянки и кофе на полу. Ох, сдается мне, наш Агентский пажонок в ярости, даже не так – в бешенстве, что мы заточили его игрушку в кукольном домике. Он пытался играть с образами, как типичный плоско прописанный трикстер, представляясь то ведущим телепрограммы, то концентрацией хаоса, но втуне – Элли не узнавала или не желала узнавать его лицо.

Мой наблюдательный читатель наверняка заметил несостыковку: в тексте мы-де упомянули, что Нехорошая квартира – двушка, а рассказчик старательно отводит Элли от закрытой комнаты. Видите ли, загвоздка в том, что за этой дверью нет ничего и одновременно – прячется оставшийся мир. Вы не задумывались, что для домашних животных, вынужденных жить в четырех стенах, все, что простирается за окошком, есть ни что иное, как пристройка к дому? Собственная территория, которую они не могут пометить, но заочно считают угодьями для охоты. Волшебник и Элли сочли Вторичку за свою песочницу, но нас много, а наш Программист ждет в финале истории… Впрочем, даже Ясеню, Хранителю Этажа и знаний, неведомо, какой нотой зазвучит финальный аккорд.

О, горе-рассказчик ваш Хранитель! Мы же оставили Элли без присмотра. Давайте вернемся к ней… О, вот же наша куколка – полюбуйтесь, задремала на развороте книги. Укроем ее пледом, чтобы не простудилась; а, проснувшись, она обнаружит, что на ее щеке отпечаталась фраза: «Мессир, вообразите…»

Элли уверовала, будто не спала, потому что мы лишили ее сновидений. Читатель, наверное, заподозрил Ясеня в незадачливости, коль вышеупомянутый позволяет оппоненту смотреть сны и телешоу с АИНовским ликвидатором. Во-первых, мы не терпим дисбаланс сил. Во-вторых, у меня ноль шансов захватить повествование протагонистов, а ведь я весьма недурен. Скоро улыбка авгура, адресованная нам сюжетными перипетиями, высечется на памятном камне Хранителя Первого этажа, что занял место своей метрополитеновской музы.

Радиостанция крутила хиты всех времен и народов. Элли убавила огонь и наклонилась над кастрюлей, в которой бурлил ароматный борщ.

Я обязан обрести свободу,

Одному Богу ведомо, одному Богу ведомо, как я жажду свободы.¹³

Элли заслушалась и машинально выключила конфорку. Чиркнув спичкой, девушка по новой распустила василек огня и прикрыла варево крышкой.

Это странно, но это правда, да!

Я не могу свыкнуться с твоими проявлениями любви ко мне,

Но я должен увериться в ней, когда выйду через эту дверь.

О, как же я жажду свободы, детка…

Элли подала обед. Не прошло и получаса, как красные брызги украсили кремовые обои, что заставило девушку покинуть укрытие, чтобы собрать пролитый суп в таз. Какая незадача! Героиня готовила его часа три. Он с говядиной, да? И на кой тебе такой партнер, принцесса, если он не ценит время и силы, вложенные в его обед…

– Кулинарный шедевр, – прошептала Элли, смахивая пот со лба. Она подобрала таз, вытянулась в полный рост и ухмыльнулась, скрывая за сарказмом блеск в глазах. – Спасибо.

Покончив с уборкой, я легла на кровати лицом к окну. Ноябрь постукивал в стекло крупными каплями дождя. Если ведущий «По миру пойдем!» снимал сюжет про Норвегию в сентябре, где же на тот момент была я? А где он сейчас, пока у меня ноябрь? В Японии?

Я бы написала конкурсное письмо про желание поехать в Токио, чтобы встретиться с автором любимой манги. Хотя… Наверное, все-таки не буду писать про японские комиксы. Прекрасные воительницы в матросках – это, наверное, для мечтательниц, живущих в воздушном замке. Ясень посмеется надо мной.

Ведущий посмеется надо мной.

Впрочем, мне уже никакая лунная призма не поможет, а из матроски я выросла. Не жду, когда добро победит, а наращиваю броню, пока господствует зло. Мое кредо – пусть внешнее отражает внутреннее, а напускной хлам отвалится сам, если только ты не состоишь из бисера, который мечешь перед свиньями.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

– Открой дверь, Иголочка.

– Ты боишься остаться один?

Как и всегда, комната безмолвствовала. Я сползла по дверному косяку и погрузила лицо в ладони. Пол был залит протухшими продуктами, смрадной жидкостью болотного цвета и осколками глазок, улыбок и носиков. Части тел Страшилы плыли по зловонным рекам, как в Преисподней.

– Я заберу тебя отсюда, – произнесли за дверью.

– Откуда? Где я? – шептала я сквозь пальцы. – Почему ты не ешь мою еду?

Голос собеседника налился сталью:

– У нас мало времени, Иголочка. Найди ключ и открой чертову дверь.

– Ты раздражен, потому что тоже, как я, больше всего на свете боишься одиночества… Я права?

Припав ухом к двери, я вслушалась в потусторонние звуки. Могильная тишина. Но ни с того ни с сего раздался ответ:

– Я раздражен, Вера, потому что ты умираешь.

Чайник свистел что есть мочи. Элли поглаживала плечо, наблюдая за безмятежным полетом пара над тепловой станцией. Мерцали гранатовые ожерелья аварийных лампочек труб; мириада огней подсвечивала здание электроцентрали.

К свисту присоединились бульканье и шипение. Героиня выключила газ, сняла чайник, протерла лужицу на плите. Рыжая кружка со страшильей мордочкой в черных очках наполнилась кипятком. Этикетка вновь угодила в напиток, но лентяйка Элли оставила все как есть.

Подав ужин, Элли моментально попала под град из посуды. Она закрылась руками и вжалась в дверь своей комнаты. Незримая сила божественного гнева, будто сумасбродный полтергейст, опрокинула тарелку с пельменями и разлила чай. У кружки с крутыми солнцезащитными очками отвалилась ручка.

Герой-ликвидатор все пытается достучаться до помощницы. Аплодисменты, юноша, так покажи же, что под маской Пирама у тебя лицо обыкновенного ткача¹⁴.

На негнущихся ногах я забежала в комнату и заперлась изнутри. Телевизор не был подключен к сети, но продолжал передавать выпуск про проклятый Флом. Попытки выключить его не увенчались успехом.

– Условия конкурса проще пареной репы… – болтал ведущий.

– Никак ты не завалишься.

Я бросилась на кровать и заткнула уши подушкой. Не подействовало – его голос, подходящий разве что флиртующим засранцам из ромкомов, забивался в уши как сладкая вата:

– Письмо отправь по адресу: город Москва, улица Академика Королева, дом пятнадцать, корпус два. Индекс: сто двадцать семь четыреста двадцать семь.

Я открыла уши и вгляделась в лицо ведущего – смазливое, выразительное, дающее шанс на то, что у тебя – лишь у тебя одной, а еще у миллионов других зрительниц – есть будущее с ним. Стоило мне наклонить голову и посмотреть под другим углом, как на картинку-перевертыш, я увидела геометрически прямое, погруженное наполовину в тень лицо со вздернутыми в игривом недовольстве кустистыми бровями, «акульей» улыбкой и тяжелым взглядом.

– Не забудь сделать пометку на конверте: «В редакцию телеканала "Изумруд"», а то Останкинская башня, как ты понимаешь, большая. Ну, мой друг…

– Я в тебя верю, – закончила я за ведущего.

Экран затянули цветные полосы и отметки испытательной таблицы профилактики.

Я отбросила подушку, зажгла свет и достала тетрадь из ящика. Устроившись за письменным столом, без подготовки написала всего две строчки. Вырвала лист, оставив неровную бахрому в тетрадке. Среди папок с документами обнаружила потрепанный конверт и марку с изображением ТЭЦ. Подписала адресата по инструкции и вывела цифры индекса. Прошлась языком по противной клейкой ленте, залепила конверт и выбежала из комнаты.

«Почта скоро закроется, надо бы поторопиться», – подумала наивная Элли, посмотрев на настенные часы. Девочка была в шаге от кошмарной истины, что уготовила ей судьба.

Элли переступила остатки ужина. Держа конверт в зубах, запихнула руки в рукава дубленки, натянула валенки и обмоталась шарфом. Сняв с крючка декоративного домика связку ключей, приготовилась выйти из квартиры и… момент истины.

– Что за… – раскрыв рот, из которого вывалился конверт, Элли ощупала бежевые обои.

Утром, когда героиня пыталась понять, чего не хватает в коридоре, она не заметила, что пропала входная дверь. Ей, бедняжке, и в голову не могло прийти, что она замурована в двушке. Элли была столь беспечна, что не обзавелась верными друзьями, а могла бы в качестве самообороны вооружиться топором Дровосека.

Отойдя назад, Элли уперлась в противоположную стену и вскрикнула: ванная прекратила свое существование, чтобы некто ненароком не выкатился из подсобного помещения в туалете. Возьмите же меня за руку, и я сопровожу вас в кульминацию главы.

Девушка забежала в кухню и, переведя дух, осмотрелась. Она уже догадывалась, что все началось здесь. Элли сомневалась, что с ней происходят реальные события, а не тени на стене Платоновой пещеры, и, как мы и говорили ранее, девять классов и работа в подземном переходе – не клеймо ограниченности. Право дело, в школе ведь не учат той сообразительности, что Элли еще проявит. Девушка создала себя сама. Книги, которые героиня читала в перерывах между работой, начертили ей удивительный путь. В будущем, друзья, Элли предстоит наломать дров, но в том же будущем, очень-очень нескоро, она наконец-то обретет счастье и покой. Хотя, это будущее в прошлом. Ваш покорный слуга вас запутал? Ну же, не смейтесь над старым Хранителем, не смейтесь его сумбурным речам. Если бы вы знали хоть толику того, что ветра нашептывают кроне Ясеня, вы бы не осуждали третьестепенного героя истории про врагов и любовников.

Элли выглянула в окно: все тот же район стройных убогих жилищ. Прежняя тепловая станция. Небо как небо. Пока мы отвлеклись на сентенции, ретивая героиня забралась на табуретку, чтобы открыть форточку. Но форточка, как и окно, – сплошь бутафория. Девушка постучала по стеклу: оно отозвалось глухим стуком бетона. Картинка, которую Элли видела вечерами напролет, начала отслаиваться, как плохо наклеенные лоскуты обоев.

– Я выбираю красную таблетку, вот мой якорь, – невозмутимо произнесла Элли и уставилась в потолок, будто бы ища нас, незримую публику. – Ясень, ты слышишь? Ты, менторская рожа, надменный сноб, слышишь меня? Отсылка на один фильм из тех, что, по твоему мнению, отупляют. Я люблю кино. Люблю читать то, что откликается во мне. Мне нравилось ходить в театр, и однажды папа потащил нас на балет по Шекспиру. Я уснула на сеансе, за что мама пропесочила меня. «Ты же девочка, позор»! Мне претит, когда у меня отнимают имя и, – сумасбродка принялась срывать с волос заколки и отрывать рюши, – я ношу только то, что мне нравится, даже миленькие платьица, но только те, которые подбираю сама, – табуретка закачалась ходуном, не выдерживая фарса. – Зато папа сказал, когда мы… когда мы вышли из театра…

Элли сорвалась с табуретки, и ее поглотила пучина вод, ведь Ясень знает все наперед, а вода хранит воспоминания, поэтому автор опрометью кидается на помощь главной героине – он желает показать ей метафору будущего, если она согласится пойти за двуличным ликвидатором АИН.

Я падаю на дно, выпуская изо рта цепочку пузырей. Поворачиваю голову и замечаю сквозь пелену своих волос тонущий внедорожник с драконом на капоте. Ведущий «По миру пойдем!» ныряет за мной и подхватывает под руки. Тянет на поверхность.

«Очередной выпендрежник, – подумалось, – а я – очередная дама в беде».

Но кто же он? Как его зовут? Известный на весь мир, а имени никто не знает. А «дама в беде» – это Вера? Та самая, имя которой у всех на слуху, но с ней никто не знаком. Умиротворение, которое окутывает меня при подъеме, нарастает. Но мне рано выходить на берег. Я отбиваюсь от ведущего, погружая нас в пену из пузырей, потому что пытаюсь кричать под водой. Тот, кто прикидывается моим знакомым, пытается схватить меня, но отступает, получив с ноги в живот.

«Прости. Ты мне нравился. До тех пор, пока не выяснилось, что ты жнец смерти».

Меня потеряли на Выставке, всего в нескольких километрах от Останкинской телебашни, а найдут по эфирным следам передачи «По миру пойдем!» в Норвегии. Вот ключ для выхода из заколдованного дома, который умолял отыскать герой сновидения.

«Не ругай ребенка, милая. Цветочек, ты же показала настоящую репрезентацию, постмодерн! Ты уснула во время Сна в летнюю ночь. Искусство – это ирония, рушащая догматы. Фантазия, в которой есть Горчичное Зерно правды…»

* * *

Я проснулась от головной боли в День Мотылька. Разлепив веки, ощупала затылок и ойкнула, когда вляпалась во что-то липкое. Заставив себя принять сидячее положение, осмотрела кровь на пальцах. Память постепенно восстанавливалась: вспомнилось, как ударилась головой о кухонный пол, потеряла сознание, а очнулась в прихожей. Помещений не осталось. Надо мной довлели стены.

– Мошенники. Продали двухкомнатную квартиру, а она растаяла до однушки, – хмыкнула я. Морщась от боли, поднялась с пола. – Что ж, теперь все ясно. Входная дверь пропала первой. В течение дня не стало еще двух дверей. За ночь исчезли оставшиеся, – обвела помещение взглядом, – кроме…

Меня как током ударило. Я нахмурилась, глядя на потайную дверь как баран на новые ворота.

Каждый день я приносила сюда завтрак, обед и ужин, но не бывала внутри. Никто и никогда не выходил оттуда. Не ел. Не посещал кухню и ванную. Не заглядывал ко мне. Не включал телевизор, не вбивал гвоздь, не отвечал, когда пыталась заговорить с ним. Со мной хотели связаться и подбрасывали подсказки. Выйди из комнаты – соверши ошибку.

Сглотнув, ринулась к запасному выходу. Но не сумела уцепиться за ручку – исчезла. Я побарабанила в дверь кулаками, ударила два раза ладонью, тщетно пытаясь докричаться хоть до единой живой души. В поисках тарана схватила столик, запачканный остатками пищи, и с разворота разбила его о дверь. Никакого результата не последовало, кроме усилившейся боли в затылке.

Вслед за ручкой начали таять, как снег в пустыне, дверные косяки. Время вот-вот выйдет. Сомнений не осталось – квартира стирает себя вместе с единственным жильцом. Когда испарится последняя дверь, меня будет не спасти.

– Дыши, Беляева, дыши.

Дыши, Беляева, дыши.

– Теперь ты повторяешь за мной?

Теперь ты повторяешь за мной?

Я прижала рану ладонью, опустив подбородок на грудь. И тут моим вниманием завладело что-то белое. Есть! Скажем исчезновению: «Не сегодня».

Подцепив конверт кровавыми пальцами, совершила последний рывок и подсунула письмо в слабо различимую щель. Место двери и помещения на моих глазах поросло бетоном, кирпичной кладкой, грунтом и затянулось ненавистными кремовыми обоями. Наступил невыносимый покой. Дышать становилось все труднее. Я гипнотизировала стену, пока не закололо в глазах. Сморгнула влагу, со злостью протерла щеки и стиснула зубы. Мысленно, как мантру, повторяла содержимое конкурсного письма:

Я должна обрести свободу.

Я хочу освободиться.

Стены стремительно сужались надо мной – пространство сотрясалось. Я встала в боевую стойку и обеспокоенно огляделась. С потолка обвалилась штукатурка, качнулась лампочка на голом проводе; похоже, разрушался фундамент дома. По стенам поехали трещины, с полок повалились книги: «Волшебник Изумрудного Города», «Сон в летнюю ночь», «Мастер и Маргарита»; распахнулись дверцы шкафов, и вылетели пышные девчачьи платья. Я сгруппировалась посреди прихожей, закрыв голову руками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Героиня детективных повестей Агаты Кристи.

Вернуться

2

Консьерж Седьмого этажа предрекает будущее. Дело в том, что до 2005 года станция Московского метрополитена «Партизанская» называлась «Измайловский парк». До 1963 года – «Измайловская», а до 1947 – «Измайловский парк культуры и отдыха имени Сталина». События «Вторички» происходят в 2004-м году, поэтому станция пока носит название «Измайловский парк», что вводит в заблуждение не только героев, но и пассажиров, из-за жалоб которых станцию переименовали в реальности.

Вернуться

3

Выставка достижений народного хозяйства (Всероссийский выставочный центр, ВДНХ) – выставочный парковый комплекс на Северо-Востоке Москвы, открытый в 1939 году. Является объектом культурного наследия федерального значения. Павильоны, представляющие отрасли промышленности и республики СССР, выполнены в архитектурных стилях советской эпохи. Выставочные макеты на ВДНХ – обыденное явление. (примеч. авт.)

Вернуться

4

Елисейские поля (Элизий, Элизиум) (миф.) – в греческой мифологии обитель душ, избранных богами.

Вернуться

5

В композиции I Want to Break Free (автор: Freddie Mercury) английское слово «free», которое переводится как «свобода», также имеет значение «бесплатный».

Вернуться

6

Стек – то же, что и хлыст, средство для управления лошадью.

Вернуться

7

«Шнурок» (сленг) – слово, которым молодежь 90-х называла родителей.

Вернуться

8

Теплоэлектроцентраль (ТЭЦ) – тепловая электростанция, которая производит электроэнергию и является источником теплоснабжения.

Вернуться

9

Эгей – отец Гермии, героини пьесы У. Шекспира «Сон в летнюю ночь», который выступает против союза дочери с юношей по имени Лизандр.

Вернуться

10

В фильме «Матрица» (1999 года) главному герою Нео (Киану Ривз) лидер повстанцев Морфеус (Лоуренс Фишберн) предлагает выбор между красной и синей таблетками. Морфеус говорит: «Ты принимаешь синюю таблетку… история заканчивается, ты проснешься в своей постели и продолжишь верить в то, во что хочешь верить. Ты принимаешь красную таблетку… останешься в Стране чудес, а я покажу тебе, как глубока кроличья нора».

Вернуться

11

Палеоконтакт (гипотеза древних астронавтов) – псевдонаучная гипотеза о том, что мифологические высшие существа и легендарные герои древних эпосов являлись существами, прилетевшими на Землю с других планет.

Вернуться

12

«Овсянка, сэр!» – фраза, которую придумал режиссер кинокартины про Шерлока Холмса. Он был убежден, что завтрак истинного англичанина начинается с порции овсяной каши.

Вернуться

13

Перевод автора. Автор оригинального текста Freddie Mercury.

Вернуться

14

В произведении У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» труппа простолюдин ставила пьесу «Пирам и Фисба» по Овидию, и ткач Основа был избран на главную мужскую роль.

Вернуться