# Парни из Манчестера. Пригнись, я танцую

Саммер Холланд

В Нью-Йорке Том «Тыковка» Гибсон признан молодым гением из Британии. Кажется, что он движется только вперед, вытаскивая вместе с собой не только компанию «Феллоу Хэнд», но и всю индустрию автомобильных аксессуаров.
Однажды он на пять минут заходит в больницу за таблетками от кашля, а выходит с новым диагнозом: крупноклеточный рак легких. Но Том не унывает: он будет бороться как лев, ведь об этом его попросила самый красивый онколог Нью-Йорка.
Кэтрин Ким добивается каждой поставленной цели: должность в одной из лучших клиник города, квартира в хорошем районе, а впереди – размеренная и спокойная жизнь отличного профессионала. Единственное, чего ей не хватает, – капельки романтики, одного восхищенного взгляда… Совсем немного живых эмоций, а не поезда чувств, которым сбивает ее новый пациент Том Гибсон.
Готовы ли Том и Кэтрин ко всему, что их ждет? Смогут ли справиться со страхом и болью, пройти длинный путь, полный переживаний, и не потерять искру, однажды пробежавшую между ними?

© Саммер Холланд, 2024

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

> Посвящается Виктории Ли


## Глава 1. Тыковка

Манчестер, апрель 2012


Опять датчики и их мерзкое пищание? Том уже открывал глаза, слышал этот писк, видел белый неприятный потолок, но решил, что он проснулся в какой-то другой сон, и закрыл глаза обратно: к черту больницы.

Вот только это был не сон. Во сне нет таких мразотных запахов, а еще у Тома начинает тянуть в районе живота. Приходится как-то подобраться и попытаться вспомнить, как он сюда попал, если совершенно точно не записывался ни к какому доктору.

Ну да, все тот же потолок. Сколько ни жмурься, он никуда не пропадает. Том пытается пошевелиться, но какие-то трубки и провода вокруг мешают. Итак, он в клинике. Судя по оборудованию справа, не в ветеринарной. Уже не перестрелка, это хорошо.

– Ты проснулся? – раздается слева ровный голос Леона.

– Нет, – поворачивается он. – Я во сне ворочаюсь, как ты обычно. Пробую новое.

Сидящий в кресле Леон выглядит до того паршиво, что страшно представить, насколько хуже смотрится сам Том. Что это за отросшая щетина у самого аккуратного из бандитов Манчестера? А футболка со следами кофе? А мешки под глазами? Нет, все-таки у них что-то произошло.

– Ты выглядишь отвратительно, – признается Том. – Я тоже, да?

– Серьезно? – поднимает бровь тот. – Это первое, что ты решил спросить?

– Вообще-то нет. Я бы предпочел узнать, как мы сыграли с «Челси», но по твоему виду понятно: продули.

Леон недовольно качает головой, но все равно ломается и улыбается. Так, если не перестрелка, но его щетине точно пара дней, что тогда произошло?

– Братишка, а не скажешь ли мне, что я здесь делаю?

– Восстанавливаешься, – поднимается тот из кресла и подходит ближе. – Подушки приподнять?

– О да, – пробует опереться на локти Том. – А что со мной произошло?

– Если кратко, тебя пытались убить два дня назад, но пробили ножом селезенку. Врачи тебе вырезали поврежденное, и теперь ты живешь без нее.

– Кайф, – снова откидывается назад он. – О да, детка, намного легче. У меня появилось два новых вопроса.

– Жги.

– Первый: не осталось ли у меня еще каких-нибудь ненужных органов? Второй: а когда домой отпустят?

– Вот ты дурила, конечно, – с облегчением улыбается Леон. – Я бы спросил, кто пытался меня убить.

– Он еще жив?

В ответ Леон молча качает головой.

– Тогда насрать. Так что там, домой скоро? Меня «Джей-Фан» ждет.


Нью-Йорк, апрель 2018


Отвратительное настроение с самого утра: день, когда пора считать зарплату, наступил слишком быстро. Вот только недавно возился, а уже опять он. Перекуры каждые пятнадцать минут не помогают справиться с этим дерьмом, а только оттягивают время.

Том всей душой ненавидит бумажки и отчеты, которых у него с каждым годом становится больше. Теперь Леон придумал отделам какие-то фантомные показатели качества работы, заставил заполнять раз в месяц. Ну, или, как в случае команды продукта, придумывать.

Это хуже, чем его бесконечные требования изобрести что-то новое и разрывное вроде «Джей-Фана» или «Про-Спейса»[1]. Том не умеет считать все эти «метрики эффективности»: для этого пришлось бы завести столько отчетности, что работать было бы некогда.

Игнорируя гул голосов, он садится и открывает файл с показателями. Нужно собраться и по-быстрому закончить с ним, а то будет беситься остаток дня. Просто еще одна игра: нарисовать цифры так, чтобы и люди получили нормальную зарплату, и Леон не прикопался.

К счастью, его команда хотя бы работает здесь не ради денег. У Гэри, например, каждый цент считают – не приведи господь ошибиться. У Тома собрались ребята, которые до сих пор приходят в восторг от того, что им платят. В этом ему повезло, по-другому не объяснишь.

– Тыковка! – раздается бодрый голос из левого угла кабинета. – Курить уже ходил?

– Да, и мне сейчас нельзя мешать.

Минди в прошлом месяце он ставил показатели похуже, надо выровнять в этом, причем авансом. Итану наоборот. У Дейва все как обычно, и это тоже не вызовет подозрений.

Однажды Леон запросит у него отчеты по этим цифрам, и Том сиганет из окна. Так и закончится его славная история в «Феллоу Хэнд». Или просто сказать правду? Женевьев который месяц на собраниях твердит, что новая зарплатная система не работает. Будет забавно впервые за годы стать ее союзником в этой войне, а не только пытаться отжать ее кабинет для своих дизайнеров.

– Ты хоть скажи, когда можно. – Майя нагло усаживается на край его стола. – У нас пятнадцать минут как встреча идет.

– Какая? – Том проверяет календарь. Точно, стоит. – Я не назначал.

– Я назначила. Поболтать нужно.

– Дай мне десять минут, – просит он, – и я твой.

– Без проблем, – кивает она, но даже не шевелится.

– Майя…

– Заканчивай. Я здесь подожду.

Проще вернуться к таблице: попытки согнать ее могут занять все выторгованные десять минут. Том пытается сконцентрироваться на оставшихся показателях.

Майя – первый конструктор, которого он принял в свой отдел четыре года назад. До сих пор помнит, как она тяжелой поступью зашла в их крохотный офис, высокая, грозная, с выразительными черными бровями и сурово поджатыми губами. Обозвала его кабинет гаражной распродажей, а потом заявила, что хочет с ними работать.

Конечно, это дает ей определенные привилегии, такие как, например, сидеть у него на столе. Вернее, не сам стаж работы, а то, что они успели пережить вместе.

Несколько месяцев, практически прожитых в мастерской, галлоны выпитого алкоголя, разделенные друг с другом секреты и, конечно, секс. Можно было миллион раз рассориться, но они все еще держатся. Наверное, после братьев Майя стала Тому самым близким человеком в офисе, хотя в какой-то момент пришлось обсудить, как должна выглядеть их рабочая дружба. Так что пусть сидит, пока он добрый.

– Закончил. – Том сохраняет файл и отправляет Джанин, чтобы та все свела в единый отчет – это как раз ее работа. – Выкладывай, что случилось.

– Пойдем прогуляемся, хватай свой ноутбук. – Майя легко спрыгивает со стола. – У меня есть идея, которая снесет тебе башню.

Эту фразу она украла у него. Или он у нее, кто сейчас вспомнит. Поднявшись, Том выходит из-за стола, потягивается и опускает руку Майе на плечо. Та тут же обхватывает его за талию.

– Ты опять похудел, – замечает она, – видимо, на те пару фунтов, что я набрала.

– Ой, где ты там набрала, – он послушно дает отвести себя к выходу, – выбрасывай свои чертовы весы.

Сколько он знает Майю, столько та борется со своим весом. Том не до конца понимает почему – да, она не худышка, но и ростом почти с него самого, – но за четыре года выучил фразу «нет, ты не набрала вес». Вроде помогает.

В лифте он достает из кармана сигареты, но Майя останавливает его.

– Ты только ходил на перекур, – спокойно произносит она.

– Да это когда было…

– Меньше часа назад. Ты на Новый год обещал, что будешь курить не чаще раза в час.

– Гитлер, – бурчит Том себе под нос, но сигареты убирает. – Что там за идея?

– Не беги вперед паровоза, – предупреждает Майя и выходит из лифта на парковке. – Идем.

Она подводит его к «Авенджеру» Итана, достает из кармана ключи.

– Мы куда-то собираемся? – уточняет Том.

– Покатаемся по кварталу, постоим в пробках, – кивает она. – Подышим выхлопными газами. В общем, как мы любим. Падай на заднее.

– А чего не «Индиго» или «Реатта»? – Он с сомнением осматривает видавшее виды сиденье, но все равно залезает.

– Нам нужно что-то, похожее на машину клиента, – объясняет Майя, уже пристегиваясь на водительском.

«Додж Авенджер» под это описание отлично подходит: стандартный автомобиль среднего класса. Не новый и далеко не полностью упакованный. Вот только…

– Нашла бы чего почище.

– Сам взял на работу чувака, который ненавидит машины, – брезгливо морщится Майя.

– Не говори так, он не то чтобы ненавидит.

– Да ты сам посмотри! – она обводит рукой салон. – Малышу пять лет, а он затрепан, как шлюха с Деланси-стрит. Как можно так не любить машину? А ты мне еще запрещаешь называть его мудозвоном.

– «Авенджера»?

– Итана. В общем, сиди и терпи. – Майя яростно заводит двигатель и начинает выезжать с парковки.

Полтора года назад они почти одновременно нашли свои машины мечты. Том случайно увидел объявление: в Швеции кто-то выставил на продажу «Йоссе Индиго 3000» девяносто восьмого, самую красивую тачку в мире, если не считать болидов. А Майя через знакомых выцепила «Бьюик Реатта» девяностого. Еще и редкую, в типе «кабриолет».

Обоим пришлось не просто вытащить все запасы денег, включая мелочь, собранную по дому. Том потом еще месяц закупался на купоны из журналов, которые крал в магазинах, и жил на бесплатном офисном кофе. Майе повезло больше – ее парень согласился ей помочь. Зато никто из них не упустил самую выгодную сделку в жизни.

– Итак, ты на заднем, тебе нужен ноутбук.

Том послушно кладет его на колени и открывает.

– Никто не сидит с ноутбуком в машине.

– Конечно, – с готовностью отзывается Майя. – А почему?

– Неудобно.

Они выезжают с парковки и намертво встают на Тридцать третьей.

– В этом и есть идея. У тебя дома есть столик? Маленький, чтобы работать в кровати.

– Я в кровати сплю, – отвечает Том.

– Врешь, ты и спишь где попало, и работаешь где придется.

– Нет у меня столика.

– Тогда купи. – Майя разворачивается к нему: – Мне муж недавно такой принес, и он здорово выручает.

Том начинает схватывать мысль: использование ноутбука в машине может быть удобным.

– То есть для пассивных занятий «Джей-Фан», а для активных…

– Какой-нибудь «Джей-Ворк», – кивает Майя. – Потом еще накидаем в концепт приколюх и технологичности.

– Только знаешь что, – Том держит ноутбук на весу на раскрытых ладонях, – обычный столик не подойдет.

– Обычный уже китайцы придумали, – соглашается она.

Он вертит головой, пытаясь понять, как реализовать идею. Не должно шататься на поворотах и кочках, не должно мешать заходить и выходить…

– Подлокотник, – понимает он. – Давай соединим с идеей с устанавливаемым подлокотником.

Майя включается в обсуждение деталей, и уже к третьему повороту вокруг квартала у них появляется готовый концепт. Не до конца проработанный, конечно, но это сейчас и не обязательно: пока можно набрасывать общими мазками, взять немного материала, собрать прототип и уже потом допиливать до совершенства.

– Отличная идея, – произносит Том.

Он и не заметил, что говорил без остановки. Наверное, поэтому в груди некомфортно, дыхание сбивается. Но вместо обычного кашля от сигарет он вдруг заходится долгим и болезненным, какого давно не было.

– Том, ты бы сходил уже к врачу, – сочувственно произносит Майя, глядя на него в зеркало заднего вида. – Пугаешь.

– Притормози на углу с Восьмой авеню, – просит Том, прикрывая рот рукой.

Там, кажется, была аптека. На языке чувствуется странный привкус металла, как будто он только что выкашлял несколько капель крови.

Майя молча останавливается, и он выбирается из машины и нащупывает в кармане джинсов бумажный платок – с таким кашлем их все время приходится носить.

Выплюнув мокроту в платок, он готовится его выбросить, но замечает, что вкус не обманул – там и правда есть капли крови. Как минимум ему нужны какие-нибудь таблетки от этого застарелого кашля. Том отпускает Майю в офис и заходит в аптеку.

## Глава 2. Зануда

Нью-Йорк, апрель 2018


Жить одной не так плохо.

Кэтрин разглядывает содержимое холодильника, и ей нравится то, что она видит. Вчерашний кочудян, немного кимчи и целая батарея бутылок с пивом, которые только и ждут выходных. Ничего пропавшего, ничего лишнего.

Сейчас она позавтракает, а вечером закажет пиццу. И никакой Брайан Пак не будет осуждающе смотреть на нее только потому, что она не готовит так же, как его мама. В душе Кэтрин надеется, что его новая девушка по части кулинарии еще хуже.

Поставив перед собой еду, Кэтрин вспоминает: она запретила себе думать о Брайане. Год прошел, зачем возвращаться к теме бывшего? За это время столько всего произошло: долгожданная должность, покупка квартиры в Уильямсберге. Осталось еще выбрать машину, и можно будет немного успокоиться.

Будильник на телефоне коротко напоминает, что пора собираться на работу. Кэтрин быстро доедает, убирает одноразовую посуду в мусорку и начинает привычный утренний ритуал. Он доведен до автоматизма и не требует ни секунды размышлений: костюм для четверга, быстрый аккуратный макияж, собрать волосы, надеть туфли. Осталось только выключить приборы и вызвать такси.

Каждый раз, когда Кэтрин видит стоимость поездки в час пик, она мысленно обещает себе посмотреть машины уже завтра. Но как это сделать, если она совершенно в них не разбирается? Все, на что хватает ее способностей, – различить цвет. Ну и, возможно, седан от купе, но даже это не всегда очевидно. У машин миллион технических характеристик, и все они кажутся важными. Или просто взять такой же «Хендай», какой она водила в старшей школе…

На заднем сиденье такси Кэтрин прикрывает глаза: впереди целый час спокойствия. Как только она зайдет в клинику, его не станет.

– На работу? – улыбается пожилой индиец за рулем. Кажется, ему очень нужно поговорить.

– Да, – коротко кивает она.

Хоть и не разделяет человеческой любви к болтовне, отказать Кэтрин не может. Приходится вяло и без энтузиазма поддерживать разговор о проблемах нью-йоркского трафика, слушать истории о семье таксиста и даже улыбаться шуткам, которые тот, кажется, повторяет каждый день – настолько легко они выходят.

К моменту, когда впереди виднеется здание больницы, Кэтрин успевает устать от своего собеседника. Гора работы в планере уже не кажется такой страшной: лишь бы поскорее выпрыгнуть из машины.

Пока идет от ворот, перебирает в голове пациентов, которые ждут ее сегодня. В целом ничего нового не планируется: с утра пройти по стационару, особое внимание Салливану, у него начинается курс терапии, после обеда – прием амбулаторных пациентов, потом отчетность. К восьми точно должна закончить.

Табличка «Онкологическое отделение», которая четко разграничивает ее персональную и рабочую жизнь, почему-то каждый раз заставляет Кэтрин выпрямлять и без того прямые плечи и подбираться. С момента, когда переступает через порог отделения, она редко слышит звук своего имени.

Доктор Ким. Врач-онколог в клинике при Колумбийском университете.

Поздоровавшись с медсестрами, Кэтрин заходит к себе в кабинет и продолжает утренний ритуал. Халат. Бейдж. Сменная обувь. Пачка дел пациентов стационара, сверху положить Салливана.

Она получила должность только в этом году, хороший результат для ее возраста. Тридцать один год, и вот она уже полноценный врач с приличным доходом и возможностью – наконец-то! – самостоятельно выплачивать студенческий кредит, а не болтаться тяжелым камнем на шее родителей.

Хорошо, что у них с братом большая разница в возрасте, и еще лучше, что ему не требовалось так долго учиться. Родители не вытянули бы их обоих, но к моменту, когда Кэтрин поступила в университет, Стивен уже зарабатывал сам. Так что ей повезло.

Рутина стационара поглощает ее, стоит только выйти из кабинета. Кэтрин слышала, что приобретает репутацию серьезного с виду и приятного в общении врача. Все верно, так и нужно. В онкологии у тебя, как у монеты, две стороны.

Где-то ей необходимо быть серьезной и собранной, как бойцу на стороне пациентов. Они должны чувствовать, что врач помогает им бороться, держать позитивный настрой. Спокойствие Кэтрин придает им сил.

Но иногда она понимает, что битва уже проиграна. Некоторым пациентам не поможет даже чудо: им, конечно, тоже хочется победить, но на самом деле все, что может Кэтрин, – это помочь им пройти этот путь и не потерять рассудок от боли и отчаяния.

Раньше она немного завидовала Брайану. Его работа – в короткий срок и с максимальной концентрацией спасать людей, лица которых наутро можно не вспоминать. Примерно так выглядит хирургия. Но борьба, происходящая здесь, важна не меньше, и с каждым годом Кэтрин все лучше это понимает. Если бы сейчас могла вернуться в медшколу и выбрать специализацию еще раз, она бы вновь прошла свой путь в онкологии.

– Доктор Ким, – медленно поднимает голову Салливан, сидя на краю койки. – Выглядите прекрасно.

– Вы тоже бодро держитесь, – улыбается Кэтрин. – Как себя чувствуете?

– Как желе в стаканчике.

Через секунду Салливана выворачивает в ведро, которое он держит в руках. Первый сеанс химиотерапии. Он всегда самый неожиданный для пациента, как бы его ни готовили.

О его шансах пока говорить рано, агрессивная лимфома не слишком предсказуема. Но, кажется, поймали вовремя, осталось только пройти весь курс.

К обеду дела в стационаре заканчиваются, и пора возвращаться к себе. Кэтрин еще раз проверяет Салливана – его уже немного отпускает тошнота – и выходит в коридор.

– Привет, – из соседней палаты выплывает Хейли. – Тебя королева Жасмин искала. Просила зайти.

– Надеюсь, она не в бешенстве? – Кэтрин тут же перебирает в голове все, в чем могла ошибиться. – Пойду сейчас.

– Суббота в силе? – напоминает та.

Точно. В субботу они собирались в бар недалеко от ее дома. Кэтрин кивает и поворачивается к кабинету заведующей.

Жасмин Райт – не просто заведующая отделением онкологии, но и наставник Кэтрин. Она лично вела ее ординатуру и сама предложила эту должность. За два года у них установились вполне дружелюбные отношения, но каждый раз, когда Жасмин вызывает Кэтрин к себе, ладони потеют.

– Добрый день, доктор Райт, – она заходит в кабинет, услышав ответ на свой стук, – вы меня искали?

– Да. – Жасмин отрывает взгляд от экрана компьютера и поворачивается к ней: – Присядь.

Настроение у нее, кажется, хорошее. Кэтрин аккуратно осматривает ее лицо на предмет негативных эмоций, но не замечает ничего особенного. Когда Жасмин злится, она прищуривает и без того по-восточному раскосые глаза, агрессивно поблескивая очками, а когда расстроена, ее смуглая кожа покрывается красноватыми пятнами.

– Нам передали из клиники пациента. – Жасмин не ходит вокруг да около. – Хочу, чтобы ты его взяла. Он что-то вроде звезды, с ними обычно нужно быть деликатными. Тебе такой подойдет.

Она подает тонкую папку, и Кэтрин сразу погружается в данные.

– Томас Гибсон, тридцать один год, крупноклеточный рак легких, третья стадия. Пришел в поликлинику с кровавым кашлем, попросил таблеток.

Кэтрин отрывает взгляд от снимка, пролистывает содержимое папки и поворачивается к Жасмин:

– А где остальное?

– Это все, – поджимает губы та. – Он англичанин, клиника запросила историю болезни из Манчестера, но там ничего больше не было. Не знаю, его действительно не интересовало здоровье или это бардак в английской больнице. Прививки, детские болезни и одно ножевое ранение. Для нас все осложняется тем, что после ножевого у него вырезали селезенку – ее пробили почти насквозь.

– Он совсем никуда не обращался? – Кэтрин неверяще просматривает историю. – Что за звезда такая…

– Гений-изобретатель. Он работает в «Феллоу Хэнд», изобрел «Джей-Фан» и «Про-Спейс».

– Не знаю, что это, – признается она.

– Точно, ты же без машины, – улыбается Жасмин. – Аксессуары, которые очень популярны у автомобилистов. У меня есть оба, полезные вещи.

– Ладно, – кивает Кэтрин. – Значит, в последние семь лет никуда не обращался.

– Именно. Даже при простуде больничные не брал.

– Ну да, не болеет без селезенки, как же, – морщится она.

– Он придет через час. Я посмотрела запись, поставила тебе в окно.

– Хорошо, – соглашается Кэтрин, закрывает папку и поднимает глаза на Жасмин.

– Ты справишься, девочка. Даже в таком состоянии дел нам нужно поднять этого гения на ноги. – Та сцепляет руки и опирается на них подбородком. – Терапевт не сообщала ему подробности диагноза, так что тебе нужно будет все объяснить. Если что, приходи. Будем разбираться вместе.

– Спасибо, доктор Райт. – Она поднимается из кресла: – Я могу идти?

– Конечно, – Жасмин еще раз улыбается и возвращается к компьютеру.

Итак, Томас Гибсон. Странно, что его сразу ей отдали: конечно, Кэтрин уже работает врачом, но ее опыта все равно недостаточно для такого пациента. Но спорить с Жасмин нет смысла: если та приняла решение, это не просто так.

История болезни из английской клиники выглядит непривычно, у них свой формат ведения. Кэтрин разбирает по полочкам каждую запись: ничего особенного. О родителях тоже скупые данные: можно было бы подумать, что ни у кого из них нет страховки, но какие-то мелкие записи все же всплывают. А кто без страховки ходил бы к врачу с обычным острым трахеитом?

Стоп, это же Великобритания. Там вроде бесплатная медицина? Кэтрин совсем ничего не понимает.

Вернуться к пациенту. Нужно выяснить, есть ли в семье история заболевания раком – может, бабушка или дедушка? И особенно интересно, как он с вырезанной селезенкой прожил пять лет в Нью-Йорке, ни разу не обратившись в клинику. Если он звезда, значит, деньги на страховку есть, так ведь?

Нужно собраться и придумать, что с ним делать. Кэтрин выписывает себе список дополнительных анализов, которые необходимо сделать, – для назначения лечения данных недостаточно. Даже для постановки диагноза: Жасмин увидела крупноклеточный рак на МРТ, но для официальной записи нужна еще и биопсия.

Тридцать один год и ножевое ранение. Кстати, а где он его получил? Манчестер. Звучит как что-то из «Острых козырьков». Такой, наверное, классический англичанин вроде Тома Хиддлстона или Джуда Лоу. Если он еще и говорит, как в «Козырьках», будет интересно.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть. Кэтрин скашивает глаза на время: для Гибсона слишком рано.

– Войдите.

В проеме появляется кудрявая голова, затем пролезает высокий худой парень, но в первую очередь взгляд приковывает улыбка. Почему… Кто вообще улыбается так радостно, заходя в кабинет онколога?

– Доктор Ким, да? Я – Том Гибсон. Ничего, если раньше? Могу подождать, только скажите.

## Глава 3. Тыковка

«Рак – это не страшно».

Том в очередной раз перечитывает заголовок статьи, но менее страшно не становится. За последние сутки, с тех пор как ему сказали, что обнаружили опухоль в легких и нужно ехать в отделение онкологии, он перерыл, кажется, весь интернет на эту тему, но все еще не представляет, чего ему ждать.

Зашел, твою мать, за таблеткой. Леон так яростно доказывал, что им нужна лучшая страховка, ведь здоровье каждого слишком важно… Может, это он накаркал? Да, пригождается страховочка, ничего не скажешь.

Единственное, что обнадеживает, – статистика. За год в Америке вылечили семьдесят процентов случаев. Больше половины. Сильно больше половины, не пятьдесят два. Значит, и у него все еще могут быть шансы. В конце концов, сказали же: опухоль. Мало ли какая она там. Зачем раньше времени бояться?

Усидеть на месте невозможно, но до приема еще целых полчаса. Слишком рано приехал, а главное – зачем? От офиса до клиники пара миль. Правда, Том за утро ничего не сделал, смотрел в чертежи, как в черную дыру. Ни одной внятной мысли, кроме проносящегося в голове туда-сюда слова «рак».

Лучше бы это было про знак Зодиака, но Том – Стрелец. Так что даже тут не пришьешь. Он наворачивает пару кругов вокруг «Индиго», достает тряпку протереть фары – что-то не блестят, – но быстро понимает, что это нихера не отвлекает.

Может, врач – как его, доктор Ким? – примет раньше? Пора уже содрать этот пластырь и определиться, что за опухоль такая. Том убирает тряпку обратно в карман на двери и, отряхнув руки, заходит внутрь.

А кто знает, может, и не рак? Всего пару раз с кровью прокашлялся, в фильмах это вообще туберкулез, который не такой страшный – Том читал и подготовился. Его лучше лечат, это точно. Правда, придется всех на карантин отправить, Леон будет орать как потерпевший. Нет, тоже не вариант.

Отделение онкологии встречает тем же запахом стерильности, который был у терапевта, но чуть меньше. Лучше бы воняло спиртом, это хотя бы напоминает дом. Впрочем, одна из самых крутых клиник Нью-Йорка не может пахнуть чем-то неправильным.

Попытки вспомнить, куда теперь идти, ни к чему не приводят: ему долго объясняли, сколько раз повернуть в этих запутанных коридорах, но кто бы слушал: от паники мозг отключился напрочь. Том останавливает сурового вида чернокожую медсестру, лицо которой внушает страх и немного доверия.

– Добрый день! – приветствует он, пытаясь не выглядеть испуганным, чтобы на него не наорали. – Мне назначено у доктора Ким, но я заблудился. Не подска…

– Направо по коридору, вторая дверь слева, – коротко отвечает та, смеряя его взглядом, – с табличкой «Доктор Ким».

– Спасибо, – кивает Том. Задерживать ее хотя бы на секунду кажется опасной идеей.

Нужный кабинет действительно находится прямо за углом, с той самой табличкой. До приема еще пятнадцать минут, но стоять под дверью как-то глупо. Голосов не слышно – может, врач там один?

Ладно, выгонит и выгонит. За спрос не бьют. Том поднимает руку и стучит.

– Войдите, – слышится из-за двери спокойный женский голос.

Девушка. Вот черт, а он думал, это будет мужик – интересно почему? Дверь легко поддается, пропуская внутрь.

– Доктор Ким, да? Я – Том Гибсон. Ничего, если раньше? Могу подождать, только скажите.

За столом в небольшом, аскетично обставленном кабинете сидит миниатюрная азиатская девушка, которая выглядит буквально лет на двадцать, да еще так, будто сошла с билборда. Она еле заметно приподнимает брови, но тут же кивает на стул перед собой:

– Все в порядке. Проходите.

На пару секунд Том забывает об опухоли и бесстыдно разглядывает своего врача. С одной стороны, она очень строгая: врачебный халат, собранные в низкий хвост волосы, спокойный оценивающий взгляд. Но есть в ней что-то, что выбивается из общей картины: то ли рубашка, которая виднеется в вороте халата, то ли блеск тонкой золотой цепочки на шее. И еще доктор Ким… красивая. Прямо красивая, без малейшего «но».

– Мистер Гибсон? – зовет она и снова кивает на стул: – Садитесь, пожалуйста.

– Вы можете называть меня Тыковкой, – предлагает он. – Меня так все называют.

Она на секунду замирает, часто моргая, но тут же берет себя в руки. У нее очень серьезное лицо, но в глазах мелькает что-то, чему не удается дать название.

Том никогда не был дамским угодником – работа и братья важнее, – но сейчас почему-то хочется ей понравиться. Странное чувство, новое, особенно если учесть, что он ее совсем не знает.

– Вас направили из клиники? – пытается вернуть разговор в деловое русло доктор Ким.

– Да, – подтверждает Том. – Сказали, у меня обнаружили опухоль.

– Верно. По результатам компьютерной томографии видно именно это, но нам нужно сделать биопсию, чтобы подтвердить предварительный диагноз.

– И что вы подозреваете?

– Крупноклеточный рак легких.

Он машинально тянется в карман за сигаретами, но останавливается на полпути. Все-таки это не просто опухоль. Время, люди, весь мир замедляется, позволяя ему осознать услышанное.

– Не туберкулез, да? – с надеждой спрашивает он.

– Нет, мистер Гибсон.

– Жаль. Наверное… – Он делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух через рот. – А какая стадия?

– Судя по снимку, третья. Нам необходимо сделать биопсию и начать лечение как можно скорее.

– А это вообще лечится, да? – Том смотрит в окно. – Или я просто умру?

– Онкологические заболевания можно вылечить, хотя стопроцентной гарантии нет, – медленно произносит доктор Ким. Ее голос смягчается: – Но это не значит, что не нужно бороться. У нас есть методы, которые мы можем применить.

Вакуум вокруг них звучит пронзительно, намертво оглушая. Доктор Ким кажется ангелом, спустившимся с небес, чтобы доставить короткую весточку от Бога: ты умираешь, Тыковка Гибсон. Вот так просто, без фанфар и плачущих дев.

Третья стадия рака. Никогда не ожидал этого услышать. Умереть в Манчестере в перестрелке или от ножа – да. Выпасть из окна – возможно. Даже забыть о технике безопасности на работе, но точно не это.

– Это потому что я курю? – Голос трескается, как в четырнадцать.

– Курение могло быть одним из факторов, – произносит доктор Ким. – При этом есть и другие. У вас в семье есть люди, у которых была онкология?

– Насколько я знаю, нет.

Может, сейчас кто и заболел – отец с матерью не разговаривают с Томом уже семь лет. Наверное, даже если кто-нибудь умрет, ему не позвонят. Хотя, может, Джун не будет настолько жестокой?

И на его похороны они не приедут.

– Мистер Гибсон, у меня есть еще несколько вопросов, которые касаются вашего состояния.

Ее голос возвращает в реальность. У нее такое сочувствующее лицо. Или она со всеми так? Доктор Ким очень молода, но уже говорит как серьезный профессионал. Неужели сама выбрала такую страшную работу?

И все-таки красивая. Не были бы они в больнице, он уже попросил бы ее номер.

– Как вас зовут? – неожиданно для самого себя спрашивает Том.

Незачем цепляться за мысли о раке, если рядом такая девушка. Если не отвлечется, он тут просто расплачется.

– Простите? – чуть морщится она. – Доктор Ким.

– Это фамилия. А как вас зовут?

– Я буду рада, если вы продолжите называть меня доктор Ким.

– Без проблем, – соглашается он. – Я просто хочу знать, кто меня лечит.

– Хорошо. Мое имя – Кэтрин Ким.

Кэтрин… Ей очень подходит. Есть в ней что-то королевское. Доктор Ким – нет, теперь уже Кэтрин – выглядит немного смущенной, и Тому хочется ее поддержать.

– Какие у вас ко мне вопросы?

– Вам удалили селезенку в две тысячи одиннадцатом. – Она опускает взгляд на бумаги в своих руках. – Верно?

– Мне заехали ножом в спину в темном переулке, – начинает Том.

– Простите, что сделали?

– Заехали. Ну, ударили. Это было в Манчестере, Англия.

– Скажите, пожалуйста, – она скрывает улыбку, но в глазах все равно загораются два огонька, – вы не замечали, что стали чаще болеть после операции?

– Есть такое. – Том даже задумывается. – Но я как-то привык. Когда только переехали, я еще пытался отлежаться, если температура поднималась, но редко получалось. Я был один, куда мне болеть?

– И вы не обращались в клинику?

– Нет, что я, ибупрофен не могу сам купить?

Том немного гордится своими знаниями: ибупрофен, аспирин и этот… ацетаминофен. Он их все выучил, что от чего. Даже не путает.

– Хорошо. – Кэтрин задумчиво хмурится. – А вы не замечали, как давно кашляете?

– Пару лет точно, – кивает Том, – а вообще, я же после операции: сказали, что теперь у меня иммунитет ни к черту и мне нельзя в Африку. И нужно одеваться теплее.

– Это была рекомендация врача в Англии? – удивленно переспрашивает она.

– Не, это мне Леон сказал. Он сам все выяснил. – Том замечает вопрос в ее глазах: – Леон – мой брат.

– Родной?

– Да… Нет. – Как ей сейчас объяснить? – Он не по крови. Но это Леон меня тогда вытащил, с ножом в селезенке.

– Хорошо. Я верно поняла, после операции кашель стал чаще, а потом, в течение последних двух лет, его можно было назвать постоянным?

– Ну да. Говорю же, иммунитет ни к черту.

По ее лицу ничего не скажешь, но губы на секунду поджимаются. Том пытается не цепляться за мысли о скорой смерти: они слишком страшные. А еще он доверяет Кэтрин. Она выглядит уверенной и компетентной и говорит, что рак поддается лечению.

Значит, все еще верит в его выздоровление. Так ведь?

– Как часто вы курите? – Она не отрывает глаз от своих бумаг.

– Один раз в час, – почти с гордостью врет Том.

Иногда по две сигареты подряд, но это можно и не считать – просто бывают нервные дни.

– Нам нужно собрать больше информации, чтобы начать лечение. – Кэтрин наконец бросает на него короткий взгляд: – Вы можете завтра утром приехать в клинику для биопсии?

– Могу, – кивает он. – Это надолго?

– Около трех дней. Вам сделают операцию, и так как процедура проходит под общим наркозом, а у вас есть особенности здоровья, сутки придется провести в интенсивной терапии, а потом около двух дней – под наблюдением врача.

– Прямо выходной брать, да? – задумчиво уточняет Том. – Ладно, что-нибудь придумаю.

Завтра пятница: можно сказаться больным, и все поверят, что он просто не хочет сидеть на совещании. Звучит неплохо.

– А мне стоит сразу побрить голову? – Он машинально проводит рукой по своим кудрям. Наверное, единственное в его внешности, что выглядит по-рокнролльному.

Кэтрин откладывает свои чертовы бумаги и полностью поворачивается к нему. Впервые за весь разговор она улыбается в ответ: в глазах появляется что-то по-настоящему теплое, и, когда маска профессионала слетает, за ней оказывается живая искренняя девчонка. С удивительно смешливым взглядом.

Как бы ее номерок раздобыть все-таки… Стой, Тыковка, это будет лишним.

– Не нужно. Вам в любом случае нельзя проходить химиотерапию, ваш иммунитет этого не выдержит.

– То есть волосы не выпадут?

– Возможно.

– Так я, считайте, уже выиграл эту жизнь, – смеется он. – Раковый больной с волосами на голове. Если еще и брови при мне останутся, вообще шик.

Короткая прядь волос выбивается из ее идеального хвоста и падает на лицо. Том с трудом подавляет желание потянуться и убрать ее. Кэтрин словно замечает его взгляд: слегка краснеет и убирает прядь сама.

Сколько слов нужно произнести друг другу, чтобы почувствовать симпатию? Наверное, нисколько: обычно Том сразу видит, нравится ему человек или нет. Так было с братьями, так было с Майей. И вот сейчас снова покалывает в пальцах: они с Кэтрин могли бы как минимум подружиться. Есть в ней что-то такое, что заставляет сердце биться чаще.

Какая же все-таки дурацкая эта жизнь: он встретил девушку, ради свидания с которой бросил бы мастерскую. Только для того, чтобы эта девушка сообщила, что он умирает.

– Мы с вами еще поборемся, мистер Гибсон.

– Буду драться, как лев, – обещает он.

– У вас, может быть, остались вопросы?

– Только один. – Том подается вперед и, прыгая в омут с головой, озвучивает первую же безумную мысль, которая пришла ему в голову: – Доктор Ким, вы выйдете за меня замуж?


Манчестер, апрель 2011


Пластик поведет от температур. Нужно взять дополнительное ребро жесткости, но технологически все уже готово, и это только будут расходы сверх тех, что есть. Леон ведь говорил держать в уме стоимость, но Том никогда не был экономистом.

А еще прогуливал геометрию, и совсем зря: сейчас знаний не хватает. Может, купить пару учебников или даже нанять преподавателя? Деньги есть, времени достаточно. Мистер Петерсон из школы выглядит нормальным, можно попросить его.

Всегда легче что-то делать, когда материалы перед глазами. На часах почти десять, но Гэри вроде еще должен быть в гараже – может, к нему сгонять? Там лежит прототип, если его взять, покрутить, то, глядишь, решение придет.

Том выходит из их с Леоном комнаты, натыкаясь на миссис Гамильтон. Она осматривает содержимое холодильника так, словно собирается готовить. В первые несколько раз эта картина даже его обманула.

– Торопишься? – мягко улыбается она, выглядывая из-за дверцы. – На ужин останешься?

– Нет, спасибо, – Том качает головой. Телеужин[2] в микроволновке он и сам разогреть может.

Та только кивает и возвращается к холодильнику. Они с Леоном готовы покупать любые продукты, но кухня забита одноразовыми контейнерами, стоит отпустить миссис Гамильтон в магазин. Старшие Гамильтоны так и не адаптировались к новой жизни, а ни Леон, ни Том не готовы быть их прислугой.

Они могли бы снять отдельную квартиру, но страшно бросать этих двоих, да и деньги лишними не бывают. Эти не выживут: ни дохода, ни банальных навыков ведения хозяйства. На кухне будет грязно, пока Леон с Томом не уберутся. В гостиной то же самое. Что творится в спальне старших, даже представлять не хочется.

На улице Том выбрасывает из головы мысли об их текущей ситуации: Леон говорит, скоро они переедут в Америку. Он, кажется, и сам не может придумать, как оставить своих родителей одних, но как минимум денег им выдаст. Наверное, тогда их немой договор прекратит свою силу. А пока нужно сконцентрироваться на том, что поддержит штаны им самим: «Джей-Фан».

Никому не нравится название, кроме Тома, но они привыкнут. Кто изобретает, тот и называет. А имя получается классное, звучное, запомнить легко, выговорить в магазине – еще проще.

В темноте он решает пойти короткой дорогой: до гаража несколько кварталов. Одинаковые трехэтажки, отделанные красным кирпичом, стоят впритык друг к другу, между ними всего футов шесть[3]. Забавно, наверное, жить с окнами, чуть ли не упирающимися в соседнее здание: можно перемахиваться или даже болтать.

Том проходит очередной такой проход, краем глаза замечая движение в темноте – наверное, кошка бегает. Или собака.

Он немного напрягается, когда позади слышатся шаги, и даже пытается проверить, кто там, но в ту же секунду левый бок пронзает острая боль. Том хватается за него, оборачивается, и то, что он видит, похоже на кошмарный сон.

Левая рука нащупывает нож, торчащий между ребер. Лица нападавшего не видно за капюшоном, но как только Том открывает рот, чтобы заорать, за плечом того появляется лицо Леона.

А еще спустя мгновение брат перерезает человеку горло.

У Тома темнеет в глазах.

## Глава 4. Зануда

Заполнив отчет, Кэтрин откидывается назад в кресле и наконец закрывает глаза: четверг на исходе. Остался еще один день рабочей недели, и в субботу можно будет устроить ленивое утро, чтобы хорошенько отдохнуть. Она не планирует подниматься раньше девяти.

Последние пару месяцев все выходные прошли здесь же, под гнетом бумажной работы, к которой никто не способен подготовиться до конца. Сейчас Кэтрин проверяет файлы – ничего, можно уйти на полноценные выходные. В воскресенье, правда, все равно придется заехать – нескольким пациентам потребуется внимание, – но потом она будет совершенно свободна.

Наскоро собравшись – надо же, действительно успела к восьми, – Кэтрин выходит из кабинета. В клинике куда тише, чем утром: амбулаторных больных нет, а медсестры и врачи понемногу разбредаются: кто домой, кто готовится к ночной смене.

– Кэтрин? – Жасмин закрывает свой кабинет и замечает ее. – Уже закончила?

– На сегодня да.

– Очень хорошо. Надеюсь, ты возвращаешься в нормальный график?

– Я делаю все возможное, доктор Райт.

Жасмин ругается с ней из-за работы в выходные. Все время напоминает, что лучше сконцентрировать внимание в течение дня, чем размазывать дела на всю неделю – так больше отдыхаешь. Не то чтобы Кэтрин хотелось с ней спорить, просто по-другому пока не получалось.

– Как прошло с Гибсоном?

– Хорошо. – Кэтрин невольно улыбается при воспоминаниях о нем. – Замуж позвал.

– Быстро он, – вскидывает брови Жасмин, – твой первый?

– Да. Не думала, что это может быть настолько быстро.

– Это непредсказуемо, – кивает та. – Ты же согласилась?

– Доктор Райт…

В ответ Жасмин смеется и поправляет очки, направляясь к лифту. Кэтрин не устает удивляться: стоит той снять врачебный халат, она тут же превращается в грациозную кошку, которая мягко двигается и вкрадчиво говорит. Даже годы в ней не так чувствуются.

– Ты назначила ему дополнительные анализы?

– Да. Я пока думаю, что нужно подобрать таргетную терапию. В нашем случае это может быть отличным…

– Ч-ш-ш-ш… – Жасмин прикладывает палец к губам и нажимает кнопку лифта. – Придешь с результатами биопсии, обсудим.

Томас Гибсон, который попросил называть себя Тыковкой, не выходит из головы с момента, как появился на пороге кабинета с этой своей улыбкой. Он быстро взял себя в руки после новости, даже слишком: наверное, осознание придет к нему позже.

Не так Кэтрин представляла себе англичанина из Манчестера, которому воткнули нож в селезенку. Этот больше похож на какого-нибудь гика из старшей школы, но акцент выдает в нем кого угодно, кроме американца. Даже не знала, что так тоже говорят. И это его «заехали»…

Такси ждет на парковке, и под прищуренным взглядом Жасмин, который напоминает, что нужно купить машину, Кэтрин садится на заднее сиденье. Впереди у нее тихий вечер дома – кстати, надо бы заказать пиццу. Или зайти в соседний ресторанчик и взять еды с собой?

В голове Кэтрин сводит бюджет – пора съездить в супермаркет и купить обычных продуктов. Не стоит закреплять привычку раскидываться деньгами, только потому что лень готовить. Она же умеет, просто процесс требует времени, которого обычно не хватает. Но сейчас, если войти в нормальный график, можно попробовать сэкономить на этом.

Привычки аскетичной жизни студента медшколы, родители которого еле тянут само обучение, никуда не исчезали, просто хотелось попробовать что-нибудь новое, когда на горизонте появился вполне реалистичный собственный доход. Но это не значит, что они больше не нужны.

Уже дома, переодевшись в футболку и шорты, которые куда удобнее рабочего костюма, она забирает заказанную пиццу и проверяет дела на день: все, можно немного расслабиться. Впереди два с половиной часа личного и совершенно свободного времени: делай что захочешь.

Вот только желаний к концу дня не остается. Кэтрин неторопливо жует пиццу, просматривая ленту «Фейсбука»[4], заполненную очередными восторгами ее родственников, близких и не очень. В друзьях у нее всего два типа людей: однокурсники – эти до выходных ничего не постят, потому что некогда, – и семья. Вторые обожают социальные сети: они выскакивают повсюду, в любое время суток. Часть из них тоже переехали в Америку, некоторые остались в Корее, поэтому двуязычная лента пестрит новостями и фотками с семейных праздников.

Поверх очередной пачки фотографий с чьего-то асянди[5] выплывает сообщение. Вот и третья, самая малочисленная категория ее друзей на «Фейсбуке».

«Привет! Как дела? Давно не созванивались!»

Фотография улыбчивого Патрика Зайберта почему-то особенно радует: этим вечером он – то, что надо.

«Я свободна сейчас», – отвечает она.

Через секунду на экране появляется окно звонка.

– Привет! – радостно машет Патрик. – У меня новости, ты точно их пропустила.

Кэтрин соскучилась по немецкой речи и даже немного растеряла навык: приходится собраться, чтобы не упускать смысл слов. Она учит немецкий давно, но не очень стабильно: в медшколе было совсем некогда, а потом редко получалось заниматься.

– Удиви меня.

– «Раммштайн» начали записывать новый альбом.

– Начали или пообещали? – смеется Кэтрин, откидываясь на спинку стула. – Новость прошлогодняя, а толку-то.

– Официальная информация. Через год выйдет.

Патрик прищуривает глаза, когда Кэтрин недоверчиво морщится: это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Не веришь мне? Посмотри страницу Круспе.

– Вот ему и не верю. Ты же понимаешь, я ждать буду!

– Дело говоришь! Вместе ждать будем. На тур приедешь?

– Подожду здесь, в Америке.

– Кэтрин, ты не можешь всю жизнь проторчать в Нью-Йорке, – заводит Патрик уже привычную тему. – Тем более учеба закончилась. Пора посмотреть мир.

– Сам приезжай сюда, – она тянется за еще одним куском пиццы, – я только зарабатывать начала, а у тебя уже и карьера в разгаре.

В этом Кэтрин немного завидует Патрику: к тридцати годам он, графический дизайнер, успел сделать себе имя в Германии, пока она сама даже учебу не закончила.

– Отправил тебе ссылку, – настаивает тот. – В конце июля будет фестиваль в Нордхольце, приедут крутые ребята. Помнишь, я присылал Каспера?

– У него голос как у прокаженного, – Кэтрин все равно проверяет ссылку, – где это вообще?

– На севере страны, у моря.

– Прости, но это какой-то Шайсенбах[6]. Жить в палатках? Пат, идея не для меня.

– Напомни мне больше не учить тебя сленгу, – закатывает глаза Патрик. – Хватит обижать хорошее место. Кстати, там есть аэропорт.

– Я подумаю, – обещает Кэтрин, но уже закрывает сайт фестиваля.

– Мы все едем. Линда, Лукас, я. Присоединяйся к нам, мы даже палатку тебе найдем.

Их небольшое сообщество, в которое Кэтрин попала совершенно случайно, разбросано по всей Европе, она ни разу с ними не встречалась. Патрик уговаривает ее приехать уже пару лет.

Раньше Брайан был против, ему не нравилась идея, что Кэтрин куда-то поедет одна. Не потому что он ревновал или беспокоился, просто это было «ненормально с точки зрения отношений». С тех пор как они расстались, она и сама себе не может объяснить, почему до сих пор хотя бы не спланировала поездку. Уже и билеты проверяла, и отели – не так уж дорого.

Но с палатками? Это слишком даже для приятелей, которых хочешь увидеть уже несколько лет.

Патрик с удовольствием рассказывает о том, как у него недавно появился заказ от крупного музыкального лейбла. Он всегда мечтал стать дизайнером обложек, рисовать логотипы для групп. Теперь, когда все начинает сбываться, он выглядит счастливым. Кэтрин вглядывается в живое лицо с крупными, будто рублеными чертами, с квадратным подбородком, закрытым аккуратной бородой, и идеально прямым носом.

Они знакомы много лет, но впервые за все время она думает о том, что Патрик окончательно набрал мужественности именно сейчас, к тридцати. Особенно когда состриг свой хвост рок-звезды и теперь невольно тянется поправить несуществующие волосы.

– А у тебя что нового?

– Дай подумать… Ничего. – Кэтрин дожевывает пиццу и убирает корочку обратно в коробку. – У меня ничего не происходит. Дом, клиника, пиво по выходным.

– Тебе стоит больше отдыхать.

– Спасибо за очевидный совет, – подмигивает она. – Мне правда нечего рассказать. Тебе будет неинтересно слушать, как пациент меня замуж позвал.

– В смысле неинтересно? Наконец-то что-то новое. Ты после расставания с Брайаном до сих пор одна, правда?

Кэтрин кажется, будто в голосе Патрика звучит надежда. Наверное, ей хочется, чтобы так было – она год не получала внимания от мужчин. Если не считать сегодняшнего Гибсона, конечно, хотя как его считать? Вряд ли она ему даже нравится – просто реакция на стресс.

– Одна, – кивает она, – все жду, когда нам с тобой будет по сорок лет и ты переедешь в Нью-Йорк.

– Ни за что, – качает головой Патрик. – Давай лучше ты в Мюнхен. Немецкий знаешь, больницы у нас есть.

– Не для того я учила немецкий, чтобы жить с баварцами, – смеется Кэтрин.

– Вот сейчас обидно было. Я тоже из них, помнишь?

– Ты – исключение, Пат, так что давай сюда. Все равно из дома работаешь.

Этот спор тянется уже год: Линда и Лукас подшучивают, что, если Кэтрин и Патрик не обзаведутся семьями до сорока лет, им стоит пожениться. Но раньше это звучало смешнее, а теперь в обычной перепалке слышится что-то новое.

– Так что там твой пациент? Что у него?

– Он на первой встрече позвал меня замуж. Представляешь, я спрашиваю, не осталось ли ко мне вопросов. А он: «Только один. Доктор Ким, вы выйдете за меня?»

– Ты совершенно не похожа на человека, которого могут называть «доктор Ким», – вдруг отвечает Патрик. – Непривычно это слышать.

– Меня почти все так называют, – пожимает плечами Кэтрин.

– И как? Согласилась?

– Нет, конечно. Если ты не знаешь, это запрещено.

– Он тебе хотя бы понравился?

Кэтрин даже задумывается: наверное, больше запомнился. Томас Гибсон точно не похож на тех парней, которые обычно привлекают ее внимание. У него нет классической мужественности Идриса Эльбы или элегантности того же Тома Хиддлстона, но есть что-то другое, что все равно зацепило. Наверное, люди называют это харизмой – то, чего нет у нее самой.

– Он англичанин, – говорит Кэтрин, чтобы не вдаваться в объяснения, – странный.

– Это не ответ, – настаивает Патрик.

– Нет, не понравился.

И все же она о нем думает. Наверное, потому что происходящее слишком странно, начиная с того, что дело доверили ей, а не кому-то более опытному.

Еще немного поболтав с Патриком, Кэтрин бросает взгляд на часы и начинает прощаться. Ей пора ложиться спать, завтра рабочий день. Тот не задерживает – у самого глубокая ночь – и обещает напомнить о фестивале на выходных.

Когда звонок завершается, Кэтрин вдруг остро ощущает собственное одиночество. Видимо, из-за этого она даже принимает дружелюбие Патрика за подобие флирта. Нет, ей в целом нравится жить одной – это свежее чувство, хоть и непривычное после десяти лет отношений, но иногда все равно чего-то не хватает.

Наверное, даже не интимности: люди переоценивают секс и слишком воспевают его, в то время как без него вполне можно прожить. Кэтрин не хватает капельки романтики в жизни. Мягких прикосновений к другому человеку, когда никто не видит. Нежного поцелуя, в котором можно почувствовать чье-то тепло.

Она никогда не была популярной девушкой. Не потому что с внешностью что-то не так, Кэтрин выглядит достаточно привлекательной. Просто она никогда не пыталась кому-то понравиться. Даже с Брайаном все развилось спокойно, само собой, пока однокурсницы катались на эмоциональных качелях, каждую неделю переживая очередные драмы.

Но что, если теперь, когда жизнь начинает входить в нормальный ритм, ей не повредило бы немного новых эмоций? Как минимум для того, чтобы просто почувствовать себя живой. И хоть немного желанной.

Кэтрин убирает ноутбук в сторону, протирает темную кухонную стойку и выбрасывает коробку из-под пиццы: можно ложиться спать. Патрик напомнил ей о том, что она давно не занималась немецким. Вот и задача на завтрашний вечер: подобрать нового учителя, который сможет встроиться в ее график.

Все равно легче, чем, работая по шестьдесят часов в неделю, найти себе парня. Хотя и этим стоило бы заняться: если так пойдет дальше, на предложение следующего пациента она может и согласиться.

## Глава 5. Тыковка

Старая англиканская церковь изнутри выглядит сумрачно и торжественно. Том делает несколько робких шагов по проходу: дверь открыта, значит, он ничего не нарушает? Его никто не останавливает, но после первого ряда скромных деревянных лавочек он не решается идти дальше. Тишина церкви сейчас не успокаивает, наоборот, давит на уши.

Он не стал оставаться в палате еще на сутки: там слишком страшно и тихо, а перспектива сидеть наедине с мыслями приводит в какой-то животный ужас. А еще сегодня футбол, который не хочется пропускать.

Том садится на лавочку и поднимает глаза. Где-то там, наверху, есть Бог, и, кажется, им пора поговорить. Под потолком на кресте висит Иисус, это сейчас выглядит как знак.

– Почему? – шепотом спрашивает Том. – Я сделал что-то не так?

Ничто не нарушает полутьму и тишину, нет ни одного знака, что его слышат. Том опускает голову, обхватывает ее руками и зажмуривается: на какой ответ надеялся? Он столько лет не был в церкви, неудивительно, что теперь молитвы вряд ли кто-то услышит.

– Исповедь начнется через тридцать минут, – раздается сбоку голос.

Подняв голову, Том видит пожилого священника, стоящего рядом с лавочкой. У него внимательный взгляд и удивительно доброе лицо. Дома у пастора было строгое, пугающее – ох и всыпал он им тогда за нарисованный на воротах хер.

– Простите, я не совсем на исповедь, – Том качает головой. – Зашел, потому что… мне было нужно.

– Это хорошо, церковь открыта для всех, кому необходима, – мягко улыбается тот. – Оставайтесь. У нас в двенадцать месса, помолитесь вместе с нами.

– Спасибо. – Внутри колет стыд: он так давно не молился.

Жизнь в Нью-Йорке закружила его в вихре, которому он с удовольствием поддался: работа, вечеринки, снова работа. Поначалу еще обещал себе, что зайдет на службу, но вскоре попросту забыл. Может, наказание пришло именно из-за этого?

– Если нужно, я буду рядом.

– Это очень плохо? – спрашивает Том сам у себя. – Что я пришел, только когда… понадобилось.

Священник качает головой и опускается рядом.

– Мы часто так делаем, – произносит он. – Мы – дети, приходим к родителю за помощью в самые трудные времена. И он, как любящий отец, принимает нас и помогает.

– А вдруг он меня не примет? Я столько натворил.

– Все мы совершаем ошибки. Каемся в них перед Богом, приносим в этот мир добро, чтобы искупить сделанное. И даже когда мы забываем отчий дом, это не значит, что нам в нем больше не рады.

– А если их не искупить? – хрипло говорит Том, снова поднимая голову к Иисусу. – Если он хочет, чтобы я умер?

– Смерть – это переход в небесное царство, – тихо отвечает священник, – мы живем все время, что нам отведено. Боремся за эту земную жизнь, ведь так завещал Господь. Но если даже ему угодно забрать нас раньше, это не обязательно означает наказание.

Он замолкает и вдруг спрашивает:

– Откуда вы?

– Манчестер, – отвечает Том. – Англия.

– Так и думал. Всегда приятно встретить своих на чужой земле, – кивает священник.

Точно, и говор у него свой, родной. Странно, только сейчас заметил – наверное, потому что в церкви в последний раз был дома, и теперь… снова будто там же.

– Оставайтесь на мессу, – повторяет священник и поднимается. – И если нужна будет исповедь, я здесь.

На душе становится спокойнее. Вроде ничего особенного не произошло – парой слов перебросились, – а все же помогло. Том остается на своем месте: до трех дня ему все равно никуда не нужно. Он смотрит на Иисуса, прокручивая в голове то, что произошло за последние пару дней.

В церкви понемногу собираются люди. Их мало для субботней службы – дома собралось бы больше. Наверное, основная масса прихожан будет завтра. Том не всегда замечает, как кто-то заходит: порой он слишком глубоко проваливается в свои мысли.

На исповедь он не идет – не готов. Для этого нужно собраться и вспомнить сделанное за последние семь лет. Стоило исповедаться еще тогда, в Манчестере, но было так страшно, что ноги сами вели его подальше от сурового пастора. К тому же он мог подставить братьев.

Но сейчас что мешает? Вряд ли священник из Нью-Йорка позвонит в манчестерскую полицию, чтобы сдать преступников, натворивших дел семь лет назад. В следующие выходные, обещает себе Том. Подготовиться, записать свои грехи и прийти на исповедь. Лучше опять в субботу – этот разговор точно может затянуться.

Из переживаний его вырывает громкий стук: молодой парень – не старше самого Тома – с грохотом захлопывает дверь исповедальни и возвращается к алтарю. Он задирает голову, скалится в сторону Иисуса на кресте и падает на лавочку рядом с Томом.

– Всепрощающий, ну да, – хмыкает он и поправляет ворот рубашки. – Как же душно.

Неловко обернувшись, Том оглядывает собравшихся прихожан, среди которых парень единственный не выглядит как тот, кто хочет здесь быть. А еще становится заметно, что кроме них в церкви почти нет молодых людей: только девушка в дальнем углу, которая не отрывает взгляда от алтаря.

– Он никого не прощает, – сообщает парень.

– Тогда зачем ты здесь? – Том поворачивается к нему. – Раз тебе не помогает.

– Мать, – тот кивает головой куда-то назад, – ей легче, когда я молюсь. А я и без того доставляю ей проблемы.

Он бросает взгляд на часы, прищуривается и поджимает губы.

– А тебе помогает? – снова обращается к Тому.

– Еще не знаю.

– Зак, – парень протягивает ладонь. – Ты откуда?

– Том, – он отвечает на рукопожатие, – Манчестер.

– У меня бабушка с дедушкой из Кардиффа, – замечает Зак. – Вся семья здесь, в англиканской церкви. Мать требует, чтобы я тоже ходил, но, как по мне, Бог никого из нас не любит.

Он снова смотрит на часы и достает из небольшой сумки, перекинутой через плечо, пластиковый контейнер.

– Не видел тебя здесь раньше.

– Это потому что я не ходил. Вообще давно не был на службе.

– Дай угадаю, – Зак достает из контейнера шприц и проводит странные манипуляции с ним, – тоже здоровье подвело?

– Крупноклеточный рак легких.

Это вылетает так просто и непринужденно, что Том невольно прикрывает рот рукой. Он еще никому не говорил, ни братьям, ни Майе, ни остальным сотрудникам. А сейчас, с незнакомцем, получилось. И вышло совсем не страшно.

– У, вот это не повезло, – качает головой тот.

Зак вытаскивает из брюк край рубашки и втыкает шприц себе в живот, задумчиво наблюдая, как жидкость исчезает.

– Диабет первого типа, – комментирует он, – даже не знаю, что хуже: умереть или жить вот так. Давно у тебя?

– В четверг узнал диагноз.

– Тогда понятно, почему ты здесь, – Зак убирает шприц в контейнер, – прогнозы уже сказали?

– А что, их говорят? – усмехается Том. – Мне просто предложили бороться.

– Неплохо, – смеется тот, – мне советуют только держаться.

Сзади кто-то шикает: к трибуне выходит тот же священник, что разговаривал с Томом. Зал затихает, и под звуки органа начинается субботняя месса.

Том погружается в атмосферу службы, пытаясь вслушиваться в слова молитв: порой кажется, что какие-то из них предназначены именно для него. Проповедь священника и та говорит об испытаниях, выпадающих на долю каждого, и о том, что какими бы они ни казались непосильными, человеку дается именно то, с чем он может справиться.

Том бросает взгляд на Зака – тот едва не закатывает глаза, барабаня пальцами по левой ноге: явно слышит это не в первый раз.

Одно его присутствие нарушает спокойствие и умиротворение церкви. Недоверие и злость вокруг Зака почти материальны, наверное, это чувствует не только Том – священник тоже нет-нет да и поглядывает на них двоих.

Когда месса подходит к концу, прихожане поднимаются со своих мест, выстраиваясь в очередь за благословением. Но не Зак – тот, чуть прихрамывая, идет к выходу, игнорируя попытки его остановить, которые предпринимает невысокая женщина в возрасте, судя по всему, его мать. У нее осунувшееся лицо, усталый вид, а в больших серых глазах плещется отчаяние.

– Я пришел, – шипит Зак, – этого хватит.

Девушка, которую Том заметил раньше, грустно улыбается, тоже наблюдая эту картину. Стоит подождать, пока прихожане получат свои благословения, и подойти последним. Ему точно пригодится что-то такое на следующей неделе: Кэтрин обещала назначить и, возможно, даже начать лечение.

Кэтрин… Этой ночью Том видел ее во сне. Она держала его за руку и улыбалась так, словно была ему рада.

В церкви остается совсем немного людей: девушка, мать Зака и Том. Священник подходит к нему сам.

– Рад, что вы остались с нами.

– Отец, – Том не знает, как попросить, – у меня на следующей неделе начинается лечение.

Тот мягко улыбается и благословляет его, напоминая: Господь всегда хочет, чтобы дети боролись за земную жизнь не меньше, чем за благоденствие в жизни небесной. Когда Том благодарит и уже собирается уйти, священник останавливает его.

– Вы познакомились с Закари? – спрашивает он.

– А? Зак, да, он отличный парень.

– Мы всегда будем рады видеть вас, – аккуратно произносит тот. – У Закари есть сложности, а вы первый, с кем он вообще говорил в церкви в последнее время. Кто знает, возможно, вы сможете быть полезны друг другу.

– Я не уверен, что смогу хоть кому-то помочь, – признается Том, – даже себе.

– Но ведь ноша намного легче, если ее нести вдвоем, – напоминает священник. – Подумайте, может быть, вы не просто так зашли в нашу церковь сегодня.

Том вежливо прощается, но не понимает, каким образом за один только разговор оказался потенциальным спасителем для такого, как Зак, – самого себя-то еле тащит. За воротами он достает из кармана пачку сигарет и закуривает – несколько часов просидел в церкви без табака, можно гордиться собственной выдержкой.

– Легче? – раздается насмешливый голос Зака.

– Да, – соглашается Том. – По крайней мере, силы появляются.

– Тебе же теперь бороться. Сочувствую, чувак. Рак – это дерьмо.

– Почему ты так сопротивляешься? – Том находит Зака взглядом.

Тот сидит на высоком бордюре церковной ограды. Брюки задрались, и теперь становится заметно, что вместо левой ноги у него протез.

– Я тут с детства молюсь, – пожимает плечами Зак. – Как думаешь, помогло?

Он еще сильнее задирает левую штанину, показывая Тому протез, а на лице прорезается отвращение.

– Современная американская медицина помогает почти всем, у кого начинается гангрена, – произносит он, – но у меня не прокатило. Просто лекарство не сработало. И кто тут всепрощающий? Кто дает своим детям испытания по силам?

Зак отпускает штанину и морщится.

– Нихера они не понимают, Богу на нас насрать. Если тебе проще думать, что все не просто так, верь на здоровье, – он поднимается с бордюра, – а мне легче понимать, что мы сами по себе.

– Возможно, это испытание твоей веры, – замечает Том.

– Ты же вроде нормальный, – усмехается Зак, – оставь эту чушь отцу Ричардсу.

Все так же прихрамывая, он разворачивается и идет к воротам, откуда уже выходит его мать. Она пытается коснуться его, но Зак сбрасывает ее руку и щелкает сигнализацией припаркованной неподалеку машины.

Их семью бедной не назовешь: свеженький «Кадиллак», блестящий, будто едва выполз с конвейера, подсказывает Тому, что деньги на страховку у Зака есть. Конечно он зол: все в жизни складывается, и достаток, и видимые элементы успеха – но она все равно нагибает тебя, переламывая через колено.

Наверное, то же состояние ждет и самого Тома, когда пройдет первый шок. Сложно наблюдать за собственным будущим, зная, что оно неотвратимо. Пока ничего внутри не шевелится: он уже прочел о пяти стадиях принятия, но гнев еще не пришел.

«Индиго» заводится, мягко трогается с места и словно сама находит дорогу домой: Тому даже задумываться не приходится. Его любимая детка не подводит, тихо шуршит колесами по нью-йоркскому асфальту, подбирается к мосту и позволяет отключить голову. Через полчаса братья начнут собираться на футбол.

Господи, а как им-то сказать?


Манчестер, 2011


– Ты зачем это сюда припер?

Том поднимает голову: в проходе его маленькой мастерской Гэри крутит в руках спинку от компьютерного кресла. Нельзя было так бросать… Но места для нее не хватает катастрофически.

– Там пластик, – он тыкает пальцем в задник спинки, – мне нужен для прототипа.

– Натащишь всякого говна, – ворчит Гэри, – опять в мусорках ковырялся?

– Ну хороший же пластик, – начинает оправдываться Том. – Смотри, толстый.

– Ладно, – вздыхает тот, – но не швыряй на пороге, а?

– Прости.

– Ничего. Что ты собрался из нее вырезать?

– Заднюю крышку. Вот, смотри, – Том забирает у него из рук спинку, – вот эту плоскую часть.

– Понял, – кивает тот. – Давай размеры, вырежу.

– Да я бы…

– Мне все равно делать нечего. Работы нет, я уже два раза прибрался. – Гэри по-медвежьи неловко топчется на месте, оглядываясь на гараж. – Дай размеры.

– Спасибо, – улыбается Том.

Он хватает со стола чертеж, еще раз прикидывает, точно ли все прописал, но когда поворачивается, Гэри в проходе уже нет.

– Ты идешь? – раздается голос из гаража.

Том трет руками лицо: на секунду показалось, что никого и не было и его мозг сыграл злую шутку. Выйдя из мастерской, он видит, как Гэри монтировкой отколупывает пластик от основной части спинки.

– Сейчас я все вырежу, – обещает он, – и ты, если что, не стесняйся. Говори, что нужно.

Он тянется за чертежом, смотрит на него, крутит в руках, но Том не вмешивается: сейчас брата лучше оставить в покое.

– Короче, ткни мне четыре точки мелом, – наконец просит Гэри, – я ж вообще не конструктор.

## Глава 6. Тыковка

Гэри появляется на пороге первым. Он выглядит уставшим, даже измотанным: видимо, история с задержавшейся в порту поставкой не прошла для него даром. Себ Макрори из отдела качества даже Тому звонил пожаловаться, хотя было сложно понять суть того потока ругани, не то что запомнить.

На этой неделе он не может думать ни о чем, кроме своего проклятого рака, и эти мысли начинают отравлять жизнь настолько, что Том боится умереть уже от них. Хорошо бы футбол помог. Они болеют за «Манчестер Сити» с детства, эта команда здорово сплотила, когда только начинали работать. Пусть и сейчас манкунианское дерби немного отвлечет.

– Тыковка, – Гэри грузно падает в свое любимое кресло, – пиво есть?

– Конечно, – откликается он и идет к холодильнику.

– Спасибо, – тот закрывает глаза, – чего-то меня рубит.

Их прерывает звонок в домофон: Леон и Джек приезжают в одно время. Пока они поднимаются, Том успевает махнуть телевизору, чтобы включился, и убрать с дивана вещи, распихав их по другим углам.

Наконец-то они снова вместе. Сложно представить себе жизнь без этих троих. Здоровенный и простой Гэри любит возиться с машинами и всегда приходит на помощь. Сколько часов они провели вместе в гараже, не посчитать. Джек, самый хитрый, себе на уме, разбирается в картинах не хуже, чем в сигналках. Его и учить долго не пришлось: сам быстро понял, как работают замки, а через пару лет не было такой сигналки, которую он не взломал бы. И Леон. Тот, кто все эти годы держит их вместе лучше суперклея. Кто дал Тому матрас, когда родители выгнали из дома. Тот, у кого всегда и на любой случай есть план.

Без них Том не выжил бы – просто не справился бы. Интересно, а они смогут выжить без него?

Скорее всего, да. В их компании – да что там, в преступной банде – Том с самого начала был самым бесполезным. Да и сейчас от него толку немного: года два как не придумывал ничего крутого и прорывного. Понятно, что теперь все ждут.

Гэри почему-то нервничает: Том случайно задевает тему его новой ассистентки, и у того едва пар из ушей не идет. Хотя что такого в том, что Пайпер ему нравится? Она милая и добродушная, и нравится вообще всем в офисе. А еще смешно семенит за Гэри: он-то вон какой лось, выше даже самого Тома, а она совсем мелкая.

Когда начинается матч, внимание упорно не хочет концентрироваться на футболе: в мысли снова просачивается тревожный набат, напоминающий о возможности умереть. Черт, как же сложно с этим жить. Скорее бы Кэтрин назначила лечение и дала хоть примерные прогнозы, иначе тревога уничтожит его.

Третья стадия, как же это паршиво. Наверное, стоило запаниковать раньше, когда кашель стал не сезонным, а просто частью его жизни. Но тогда Том списал все на сигареты, и до самого четверга не верил, что это может быть рак. Хотя на каждой пачке написано: курение вредно. Оно убивает, вызывает кучу болезней.

«Сити» здорово начинает: старые добрые агрессивные ребята. За это их и любят больше, чем дрочил из «Юнайтеда», которым только и дай, что по полю покататься да повыть о своей несчастной судьбе. Том скучает по «Этихаду»: ощущение эйфории и сопричастности на стадионе не сравнить ни с чем.

После первого тайма они ведут со счетом два ноль, и это греет душу: что бы ни происходило в жизни, «Сити» все еще красавчики. Правда, если они возьмут дерби, совсем непонятно, как сказать братьям о своем раке, это ж только настроение испортить. Хотя когда вообще бывает удобный момент сообщить такое? Надо бы взять еще пива – интересно, а ему сейчас можно пить? Наверное, нет. Даже курить не стоит, но он морально не готов бросить. Что ему будет от лишней сигареты? Рак-то уже с ним.

Том пропускает момент, когда настроение в компании меняется. Просто поднимает голову, а Гэри и Леон уже готовы подраться. Сложно въехать в разговор на середине, но постепенно доходит: это из-за Пайпер. У нее проблемы с девушкой Гэри, Флоренс, и, судя по всему, нешуточные.

Вот что это было: на неделе Том завис у себя в кабинете с чертежом этого проклятого столика, который никак не складывается ни во что вменяемое. И не раскладывается тоже. Надолго завис, аж до полуночи. И точно помнит, что Гэри с Пайпер вместе его оттуда вытаскивали, и даже момент, как ему чуть не прилетело за то, что предложил подбросить Пайпер до Бруклина.

Но Гэри же совсем не ходок: вот и сейчас набычился, мышцы напряг, смотрит волком. Он никогда не врет, если сказал, что не спит с Пайпер, – так оно и есть. Иначе молчал бы, как рыба, и притворялся мертвым.

– Мы или смотрим футбол, – заканчивает разговор тот, – или я поехал.

– Мы смотрим футбол, – кивает Леон, отворачиваясь к экрану.

Теперь они друг на друга неделю дуться будут. Неужели обоим сложно завалить? Ну, держит Гэри свою личную жизнь под замком, но ведь все они так – Леон тоже не стремится тайны раскрывать, что он там со своими девчонками в особой комнате делает.

– Виски? – аккуратно спрашивает Том.

– Да, спасибо, – выдыхает Гэри.

Между ними повисает тишина, пока на экране начинается второй тайм. Настроение у всех испорчено – и в матче тоже происходит перелом. «Юнайтеду» в перерыве будто раздали спиды: носятся, как зайчики из рекламы батареек. Когда «Сити» уходят в глубокую защиту, пропуская один гол за другим, происходящее превращается в ночной кошмар.

Все они молчат, наблюдая за тем, как преимущество становится ничьей, а потом и вовсе исчезает. Дерби проиграно. Как и весь сегодняшний день.

Гэри поднимается из кресла вместе с финальным свистком, но Леон коротко просит остаться. Это единственный момент, когда Том сможет решиться. Они все здесь, и пусть сейчас настроение ни к черту, он хотя бы его не испортит своим нытьем о раке. Хуже не будет точно.

– Нужно обсудить одну новость, – произносит Леон.

– Да, – кивает Том, – у меня тоже…

– Подожди.

Леон осаживает так резко, что Том от неожиданности закрывает рот. Становится обидно: неужели его новости не могут быть важны?

– Узнал тут кое-что, – Леон оглядывает их поверх своих прямоугольных очков, – есть вариант привлечь неплохие инвестиции. Скажем, на разработку нового оборудования.

– Не кружи, – просит Гэри. – Говори прямо.

– «Дженерал Моторс» ищет новые решения в индустрии. Все банально: им нужны простые, понятные и недорогие разработки, которые будут применимы на большинстве машин. Сейчас лучше всего растет средний сегмент, так что мы можем выйти на новый для нас рынок.

Он кладет руку на плечо Тому и сжимает его.

– Твой звездный час, Томми, – серьезно смотрит Леон, – ты же хотел под капот залезть?

«Я умираю! – кричит Том у себя в голове. – Какой, к черту, звездный час?!»

– Мы с Майей, – отвечает он аккуратно, стараясь не сорваться, – столик разрабатываем.

– Кого? – уточняет Джек.

– Столик для ноутбука. Работать на заднем сиденье.

– Нормальная тема, – одобрительно кивает Гэри. – Есть прототип? Можем с Рамоном навести справки по поводу рынка.

– Это вряд ли будет массовым продуктом, – с сомнением произносит Леон. – Я не вижу коммерческого…

– А ты и не должен, – перебивает Гэри. – Ты эту функцию мне отдал, вместе с Тыковкой и Женевьев. Вот нам и решать.

– У меня есть право вето, – напоминает Леон.

– На жопу его себе наложи, – предлагает тот. – Дай нам сначала продукт посмотреть.

Они опять ругаются. Том оглядывает каждого из них по очереди и понимает, что рак здесь лишний. Братьям не до него: последний год они только и делали, что пытались перестроить компанию, поставить на новые рельсы и научить работать так, как кажется правильным. И они все еще не смогли добиться стабильного успеха.

Не хочется добавлять проблем. Джек и без того беспросветно пропадает на работе, Леон отчаянно ищет пути развития компании, а Гэри воюет с заводом с такой яростью, словно это его личный враг. Пусть сначала все уляжется, а он пока как-нибудь справится сам.

– Ты меня дрочишь этим уже полгода, – рычит Гэри, – чтобы я бегал за Тыковкой, требовал с него новые продукты, делал ебучую оценку на рынке. И когда я говорю, что хочу этим заняться, у тебя уже, сука, свое мнение сформировалось. Правильное, конечно.

– Наша задача – стабилизировать прибыльность, – с тихой яростью проговаривает Леон.

– Да у нас более-менее… – пытается вставить слово Джек.

– Завод свой блядский стабилизируй, – вмешивается Гэри. – Тогда мы не будем тратиться на перелеты в Сиэтл.

– Подождите, – просит Том, почти кричит. – Ну подождите вы!

Он подрывается с места и поворачивается ко всем троим, тут же заходясь приступом кашля. В комнате повисает гробовая тишина.

– Давайте не ссориться, – говорит он, когда снова может дышать, проглатывая капли крови, которые явно чувствуются во рту, – пожалуйста, не нужно.

Кашель отдается болью в операционных проколах, и Том еле держится, чтобы не прижать к ним руку: Леон заметит.

– Прости, – бурчит Гэри. – Я разошелся.

– Попробуем так: мы с Гэри посмотрим прототип столика, я отдам его Майе, – пытается всех помирить Том. В очередной раз. – А я подниму свои старые разработки, которые мы признали не клиентскими.

– Тебя не разорвет? – тихо спрашивает Джек.

Том делает пару шагов вперед и возвращается на диван. Что-то ему нехорошо, даже голова немного кружится. Черт, он ведь поесть забыл…

– Переживем, – обещает он. – Вы только меня пока с дизайнами не дрочите.

– Договорились, – кивает Леон. – Но не хочу, чтобы ты один в этом варился. Мы тут все с экспертизой, да, Гэри?

– Я никуда не тороплюсь, – мрачно отвечает тот. – Можем сейчас пообщаться.

– Джек?

– Суббота, – пожимает плечами он, – до вечера я ваш.

– Дайте тогда хотя бы пиццу заказать, – сдается Том и находит в кармане телефон. – Жрать хочется.

– Бери две, – советует Гэри.

Настроение потихоньку меняется, словно совместный труд – именно труд, а не многочасовые встречи с переливанием из пустого в порожнее, – заставляет разногласия затихнуть.

Леон ведет: он единственный здесь слышал, что ищут в «Дженерал Моторс», так что способен поправить, если мысли уводят куда-то вбок. Забавно, конечно, как это у них получается: сидеть вокруг журнального столика в голубых футболках «Сити», чертить схемы на коробках из-под пиццы и даже ни разу не заорать друг на друга.

Том скучал по этому чувству. На работе легко забыть, что у него помимо коллег есть братья, с которыми может быть весело. Сейчас собственные беды немного отходят на второй план, уступая место прежнему азарту. Как в далеком две тысячи одиннадцатом, когда делали самый первый, детский и неуклюжий, прототип «Джей-Фана». Еще спорили из-за того, как и куда крепить.

К вечеру за окном постепенно темнеет, и они понемногу расходятся. Коробки со схемами Том откладывает в особый угол у окна: он организовал там что-то вроде рабочего места в попытках разграничить две стороны своей жизни. Правда, бесполезно получилось: все равно одна перетекает в другую.

Он не просто изобретатель – это неотделимая его часть. Иногда даже кажется, что он хороший изобретатель, особенно когда видит, как родители цепляют на «Джей-Фан» телефоны и спокойно выдыхают, зная, что дети заняты. Том не представлял, что сделает самый популярный аксессуар для родителей после детского кресла, у самого-то семьи не появилось.

Теперь, наверное, и не появится.

Дома слишком тихо. Когда дверь за Гэри – последним, кто уходит, – закрывается, в голову начинает медленно прокрадываться страх. Нельзя проводить этот вечер в одиночестве. Только не сегодня. Только не тогда, когда все еще слишком неясно, лечение не назначено, а будущее в непроглядном тумане.

Переодевшись из футбольной футболки в обычную, Том выходит из квартиры и спускается вниз. Он живет в Уильямсберге: здесь всегда можно найти бар.

## Глава 7. Зануда

Кэтрин использует вылазку с Хейли как повод надеть свое черное платье. У нее всего одно такое: короткое, до середины бедра, облегающее и на тонких лямках. Открывает грудь и ноги одновременно, а это, как говорила ее соседка по кампусу Мари, верный признак шлюшьего платья.

Сегодня не хочется быть доктором Ким, поэтому Кэтрин даже уложила волосы по-другому, чтобы добавить настроению легкомыслия. После разговора с Патриком в голове застряла мысль: она устала проводить вечера одна. В конце концов, сколько можно переживать разрыв?

Ей тридцать один год. Первым и единственным парнем в ее постели был Брайан Пак, и целых десять лет Кэтрин считала, что так и должно быть: зачем искать разнообразия, если встретил родственную душу уже в двадцать? Почему бы не выйти замуж за хорошего парня, тем более что с ним действительно комфортно?

Жаль, но так думала только Кэтрин. Брайан предпочел их отношениям все остальное. Пока она ждала предложения руки и сердца, он ждал, что она съедет сама. А когда этого не произошло, набрался смелости и озвучил эту мысль. Было как-то глупо спорить.

Вот опять. Однажды она перестанет вспоминать Брайана Пака. Но сейчас, стоя перед баром, Кэтрин не может не чувствовать неловкость: вроде и надела особое шлюшье платье, чтобы встретить кого-то для флирта, а вроде и оплакивает свои неудавшиеся отношения. Но десять лет ведь не проходят бесследно, правда?

– Ничего себе! – Хейли останавливается рядом с ней, хватает за руку и оглядывает. – Ты и так умеешь?

Она и сама хороша: светлая короткая стрижка добавляет дерзости, а белый топ с шортами с высокой талией делают ее фигуру весьма соблазнительной.

– Не слишком? – сомневается Кэтрин.

– Для бара в Уильямсберге? В самый раз. Пойдем, – Хейли тащит ее внутрь, – нам нужно разогреться коктейлями.

Кэтрин пытается вспомнить, что такое тусоваться. Со студенческих лет не выбиралась на вечеринки с подругами: не получалось. Она словно заржавела, внутри то ли душно, то ли темно, то ли просто неловко. Хотя людей еще не так много, дальше будет только хуже.

– Мы, конечно, рановато, – Хейли оглядывается и взбирается на высокий барный стул, – но ничего. Быстрее накидаемся, не успеем наделать глупостей и не собьем режим.

Кэтрин усаживается рядом с ней.

– Говоришь так, словно завтра на работу.

– А мне и правда надо, – отвечает та. – Я ни один отчет не сдала, и если не сделаю это, Жасмин меня задушит.

– Взглядом, – подтверждает Кэтрин.

– Что мы пьем? – Хейли оглядывается на бар. – «Спритц»?

Получив в ответ кивок, она подзывает бармена и заказывает два коктейля. Кэтрин снова осматривается: нужно перестать нервничать. Она ведь хотела… тусить, да? Вот, пора вспомнить, как это.

Музыка здесь не слишком подходит для танцев: будто не бар, а какой-то лаунж. Возможно, вечеринка начнется чуть позже, но люди, кажется, больше зашли поговорить, чем потанцевать. Однако платье не слишком выбивается из общего пестрого ряда.

– Смотри, – Хейли подвигает к ней бокал, – план такой: разминаемся здесь, а потом плавно перетекаем в бар напротив. Тут разговоры и хороший алкоголь, там танцы и горячие парни. Пойдет?

– Ты знаешь толк, – кивает Кэтрин.

Они болтают, обмениваясь сплетнями с работы и студенческими историями. Хейли окончила медицинскую школу в Атланте, Кэтрин – в Балтиморе. Им есть что обсудить.

Хоть и знакомы уже несколько лет, они впервые выбираются куда-то вдвоем. Их дружба раньше не выходила за пределы больницы и выросла сама собой: пришли в клинику в один год как интерны и обе остались работать после резидентуры. Сначала совместные перекусы, потом – ни к чему не обязывающая болтовня. И вот теперь Хейли можно назвать ее единственной подругой, пока предыдущие остались где-то в прошлой жизни, вместе с Брайаном.

# Примечания

1

Продукт компании «Феллоу Хэнд», настраиваемый органайзер для багажника.

2

Замороженная готовая еда, чаще всего продается в касалетках, разбитых на секции.

3

Менее 2 метров.

4

Принадлежит компании Meta Platforms, признанной экстремистской и запрещенной в Российской Федерации.

5

Корейская церемония для годовалых малышей, определяющая их судьбу.

6

Немецкий вариант слова «Зажопинск».