Алёна Цветкова
Оберег от нечистой силы

Оберег от нечистой силы

Думала ли Василиса, что один звонок, на который она даже не ответила, может так сильно изменить ее жизнь?

И теперь вместо любимой, уютной квартиры – глухой, зимний лес. Вместо налаженного бизнеса – пустое место. Вместо привычной жизни – другой мир со странными обычаями.

И, как всегда, у нее есть два пути: смириться и погибнуть в нищете, либо взять себя в руки и идти вперед. К трону княжескому.

Глава 1

– Васька! – подруга орала в трубку, как ненормальная, – ты опять сбежала?! Совсем с ума сошла?! Да я мужика этого, как для себя выбирала! А ты?!

А что я? Не сбежала, а ушла. Тихо и мирно, между прочим. Прямо на светофоре из машины вышла, и пока мужик в себя приходил, пересела в такси, ехавшее в другую сторону. Водитель и пассажир испуганно взглянули на меня, но промолчали. И правильно сделали, а то бы попали мне под горячую руку.

– И почему ты такая трусиха? – Ирка засмеялась. А я мгновенно вскипела.

– Я?! Я трусиха?! – Ну, да… характер у меня взрывной, чуть что не так, вспыхиваю моментально. – Да я тебе, Ирка, тысячу раз говорила, что не нужны мне хлюпики! Что это за мужик, если, как баба, себя ведет?! Да ты видела, у него на руках маникюр?!

– Пф! – Подруга даже не заметила, что я ору, – что плохого, что мужчина следит за собой? Подумаешь, маникюр. Зато от него вонять не будет. Сама же в прошлый раз возмущалась, что вонючего мужика тебе подогнала…

– Да иди ты, знаешь куда?! – Смешок на том конце разозлил еще больше, – Знаешь! Вот и иди!

Я нажала кнопку сброса на телефоне, и на эмоциях швырнула трубку об пол. Телефон подпрыгнул на резиновом коврике моего автомобиля и улетел под кресло. Хорошо хоть не разбился. А я, выплеснув гнев, моментально успокоилась. Как обычно.

С мужчинами мне не везло с самого рождения. Отец так хотел сына, что не справился с разочарованием и бросил нас с мамой через пару недель после моего появления на свет. Хотя, я, его молитвами, не иначе, родилась такой крупной, что меня всегда путали с мальчиком.

Так и росла. Большая, сильная, вспыльчивая и готовая постоять за себя… Меня боялись все пацаны на районе. И я была довольна жизнью ровно до того момента, как мне исполнилось тринадцать.

Первая любовь случилась внезапно. В тот самый момент, когда Серый, наш дворовый верзила, с которым мы частенько мяли бока друг другу, разбивая носы и ставя фингалы, внезапно сменил рваные джинсы и стоптанные кеды на элегантные брюки и лакированные туфли брата. И пригласил в кино мою единственную подругу Ирку, разбив мне сердце. Я тогда так обиделась, что подкараулила его за гаражами и избила, страшно отомстив за порушенные надежды.

А потом ревела дома у Ирки, рассказывая, почему так поступила с ее кавалером. И сердобольная Ирка, желая помочь влюбленным, рассказала Серому о моих чувствах. Не знаю, на что она надеялась, но Серый расхохотался и заявил, что никогда не пригласит меня в кино, потому что я пацан, а не баба.

Его слова, обидные, но справедливые, заставили меня пойти в магазин за новым гардеробом. Платья на мне смотрелись странно. Как будто бы кто-то по недоразумению нарядил в женское парня. И ни прическа, ни косметика не смогли это исправить.

И тогда-то я приняла решение, что раз женщины из меня не получается, то мужчина мне нужен такой, чтобы я, как есть, рядом с ним была нежной ромашкой. Почему я должна быть слабой? Пусть он будет сильным.

А после пятнадцати у меня внезапно выросли грудь и попа. Теперь никто не смог бы спутать меня с парнем, и мужчины стали замечать меня. Но сила и характер никуда не делись. Я по-прежнему вспыхивала, как порох, и по-прежнему могла наградить нерадивого ухажера затрещиной, если мне что-то не нравилось.

Время шло, а мужчина, способный превратить меня в ромашку, так и не находился.

Сразу после колледжа, где я выучилась на менеджера, мы с Иркой решили заняться своим делом. И, получив денежное благословение от родителей, открыли на местном рынке секцию с женским бельем для особо крупных дам. Благо, обе весили за сто килограмм. Правда, Ирка была на две головы ниже моих ста восьмидесяти см.

Ирка продавала, ей с ее природным обаянием это было легко и просто, я решала вопросы, требующие жесткости и силы. И все шло хорошо. Наш бизнес начал приносить неплохую прибыль. Мы с Иркой стали задумываться об открытии второй точки. И денег даже скопили немного.

И тут наш поставщик сообщил о глобальной распродаже товара. Мы подумали-подумали и решились. По таким вкусным ценам мы всю партию трусов распродадим за пару месяцев. Зато можно будет сразу открывать второй магазин.

Вчера поздно вечером мне позвонили из транспортной компании и сообщили, что груз прибыл. Утром я первым делом рванула за трусами. Еле впихнула в машину огромный тюк и уже ехала в магазин, когда позвонила Ирка с претензиями.

Все бы ничего, я бы доехала до магазина без приключений, но внезапно снова зазвонил телефон. И почему я решила, что непременно должна ответить?

Я отвлеклась от дороги только на пару секунд, достать телефон. И этих мгновений хватило, чтобы не успеть затормозить на очередном светофоре, и на полной скорости въехать под остановившуюся впереди фуру. Зима же, гололед…

Когда я подняла глаза, то увидела, как мне в лицо летит какая-то металлическая труба. И осознала, это конец. Встреча с ней не оставит мне ни единого шанса выжить.

Последняя мысль, которая успела промелькнуть в моей голове, была ни о родителях, ни о подруге, ни о том, что мне всего двадцать пять… Последняя мысль была о трусах.

О том, как мне жаль потерять их.

Очнулась я от холода. Руки-ноги окоченели, и я их почти не чувствовала. Открыла глаза и даже как-то не удивилась, что ли… Я лежала в лесу, кажется, где-то в пригороде. Рядом валялся и мой баул с трусами.

Я, кряхтя, начала подниматься. Тело ощущалось тяжелым и болезненным, как будто бы после хорошей драки. Давненько я так себя не чувствовала, пожалуй, еще с тех пор, как избила Серого за гаражами. Встала сначала на четвереньки, картинка вокруг закрутилась, заплясала. Неслабо мне по голове прилетело. Еще бы! Аварию-то я помню. И трубу, которая мне в голову летела – тоже. Повезло, видать. Успела я на тормоза нажать и остановиться до того, как голову мою бестолковую вдребезги разнесло.

А дальнобойщик, кажется, решил, что я того… померла. И зачем-то вывез меня в лес. Испугался, что посадят? Так ведь не виноват же. Я же сама ему в зад въехала. В общем, мутная история. А мне теперь выбираться из леса надо. И за то, что бросил меня здесь, в глуши умирать, я козла этого по судам затаскаю.

Поднялась на ноги, держась за подвернувшееся дерево, и, стараясь не вертеть головой, попыталась определить, в какую сторону мне идти, чтобы выйти к людям.

Вот, черт! И трусы придется на себе волочь. Оставлять-то жалко. Туда все наши с Иркой сбережения вложены.

Был этот «водятел» рядом, впрягла бы самого и заставила бы этот огромный тюк, в два моих веса, через лес тащить.

Но, увы, пришлось впрягаться самой.

Первые шаги дались с трудом. Не только потому, что болела голова и ломило все тело, но и потому, что сугробы в лесу были по пояс. И я не шла, а плыла в снегу.

Но постепенно я втянулась и, пыхтя, как паровоз, двигалась по заснеженному лесу со скоростью улитки… теперь-то я понимала, почему это бедное создание движется так медленно. Попробуй-ка, нести за спиной целый дом. У меня баул с трусами намного меньше, а кажется, что это он меня несет, а не я.

Много ли я прошла – не знаю. Стало смеркаться. И холодать. Я все промокла от пота и от снега, попадавшего под одежду и в широкие голенища сапог. Мне уже тысячу раз приходилось вытаскивать слетевшие на каждом шагу угги из сугробов. Моя коротенькая шубка-автоледи не спасала от мороза, тут нужна был шубка-скафандр. А еще я стала уставать и останавливаться… Не нарочно. Само собой так получалось. Я вроде ползу, шевелюсь… Бац! Открываю глаза, а оказывается, снова валяюсь под деревом. Хотя, совсем не помню, как останавливалась.

Сначала я пыталась дышать через нос, чтобы не простыть. Но сейчас мне было все равно. Я хватала ртом морозный воздух и никак не могла вдохнуть так, чтобы кислорода хватило каждой измученной борьбой за жизнь клетке моего тела. Руки и ноги мелко тряслись от усталости. И я понимала: из леса мне без посторонней помощи не выйти.

Я кричала, звала на помощь, но ответом мне была только тишина.

Кажется, дальнобойщик таки добился своего. Сгину я в лесу, и найдут меня только весной. И по трусам опознают. Там же, внутри, документы на нашу с Иркой фирму.

Я сделала последнюю попытку ползти и замерла, окончательно выбившись из сил. Все…

Второй раз мое пробуждение оказалось еще страшнее. Хотя, казалось бы, что может быть хуже, чем очнуться в зимнем лесу, черт знает где?

Но, если подумать, это было закономерно. Я лежала… в гробу. Ничем другим этот узкий деревянный ящик быть не мог. По крайней мере, мое воображение могло придумать только один вариант ответа. Причем похоронить меня собрались прямо в чём я была. В шубке и сапогах. Что очень странно.

И тут я услышала голоса снаружи… И одновременно испытала два чувства. Страх, что меня сейчас закопают, и радость, что выпустят. И еще неизвестно, что было больше.

Я заорала и заколотила пятками, изо всех сил, по днищу своей скорбной обители. Помирать мне почему-то не хотелось, хотя я уже два раза посчитала себя мертвой.

Голоса стали ближе, крышка гроба заскрипела, и я увидела свет. Пока еще этот, а не тот. И это меня очень сильно обрадовало. Я разрыдалась и кинулась обниматься с могильщиками.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – шептала я, поливая слезами их вонючие старые дубленки.

Бедные мужики, увидев ожившего покойника, окаменели и не двигались. Наконец, один, не тот, которого я обнимала, а другой, прокашлялся, и прогудел густым, жирным басом:

– Сударыня, что с вами?

О, какой же голос. Я даже плакать перестала и посмотрела, кто же этот обладатель такого шикарного голоса.

Да… мужик оказался колоритный. Огромный, я ему едва до подбородка достаю, плечи широченные, ладони, как лопаты, одет, как охотник из Сибирской тайги в фильмах про старину: дубленка, черт знает из какого зверя, шапка остроконечная с ушами лохматыми, а на поясе – зайцы висят вниз головами.

– Сударыня, все хорошо, вы в безопасности, – заговорил второй, на котором я как раз сейчас висела, – мы нашли вас.

Точно такой же, как и первый. Даже на одно лицо. Братья, что ли?

– Уходить нужно, – первый брат снова подал голос, – далековато от людей вы забрались… Хорошо хоть, выжили и добро сохранили. Приданое у вас немаленькое, быстро идти не получится. Выходить прямо сейчас надо, сударыня, а то не поспеем…

Не знаю, куда собирались поспеть мои спасители, и что за ерунду они несли, а мне хотелось поскорее сбежать из кладбищенской сторожки. Я даже на свой гроб не оглянулась. Страшно же.

Странные могильщики нацепили мне на ноги еще более странные плетеные штуки для ходьбы по снегу, велели сбегать в кустики, сунули в руки большой кусок жареной зайчатины, предупредив, что есть придется на ходу. А то они куда-то не поспеют…

Я не спорила. Мне бы только на дорогу выйти. Там попутку поймаю. А эти двое пусть и дальше идут, поспевают.

А кладбище явно было не местное. Слишком уж большое. Мы уже битый час шли, по очереди волочили баул с трусами, а оградка все не показывалась. И даже крестов не было. Хотя, может их просто засыпало снегом.

Еще в самом начале пути, жуя мясо, я попыталась поделиться своими приключениями, обругать на козла-дальнобоя, но братья-могильщики делали вид, что ничего не понимают. Прямо двое из ларца одинаковых с лица. И умные такие же.

Несмотря на снегоступы, ноги все равно проваливались в сугроб, хотя и не так глубоко, конечно, как раньше, и угги не сползали на каждом шагу.

Через несколько часов ходьбы у меня стали подламываться ноги. Я же не привыкла к многокилометровым кроссам по заснеженному лесу. Если бы у меня были бы силы, я бы, наверное, испугалась бы. Ведь теперь стало понятно, глупые могильщики повели меня дальней дорогой. Но зачем?

Может быть они хотели, чтобы я обессилела и не смогла им сопротивляться? Но я уже готова была на все, что угодно, лишь бы они вывели меня к дороге. На все мои просьбы отдохнуть, мне вежливо и почтительно отказывали. В конце концов, я просто не выдержала и упала. Нет, я и раньше падала, но находила в себе силы встать и идти за могильщиками. Они-то даже не оглядывались.

Но в этот раз я очередной раз приготовилась умереть. И осталась лежать в снегу, глядя, как удаляются мощные, квадратные спины мужиков. Бог троицу любит…

– Сударыня, вставайте, – могильщики все же не бросили меня и вернулись, – еще немного идти осталось. Скоро уже деревня, там и отдохнете.

Деревня? Вот же недотепы! Я же говорила им, чтоб на трассу меня вели. Зачем мне их деревня?!

Но зато там меня покормят, поняла я. Желудок поддержал меня недовольным ворчанием. Пришлось вставать. И идти.

К людям мы вышли уже в густых сумерках. День-то короткий. А я пришла в себя в гробу, ладно, если часов в двенадцать.

Деревня оказалась весьма странной. Уже было довольно темно, но во всей деревне не было света. Ни на улицах, ни в окнах. Хотя, над крышами вились тонкие ниточки дыма, значит жилая деревенька.

Мать честная! Так это что, староверы что ли какие? Я оглянулась на своих спутников. А что? Может быть. Очень даже похожи.

Я, правда, не слышала, что у нас за городом община старообрядческая есть… так может они недавно появились.

И какого они, спрашивается, меня в свою деревню притащили? У них здесь ни телефона, ни электричества. А проклятый дальнобойщик, бросив меня в лесу с трусами, забыл оставить мне сотовый.

– Сударыня, быстрее, – могильщики-староверы так явно были напуганы, что я тоже испугалась и невольно ускорила шаг. Мало ли… вдруг здесь волки водятся. К крайнему дому мы почти бежали.

Ворота были заперты, но мои староверы-могильщики начали долбить в них руками и ногами, громко призывая какого-то Васусия впустить нас. Собаки со всей округи истошно лаяли, заглушая крики. Васусий не торопился, и я, обессилев, упала прямо на снег, привалившись спиной к баулу… ноги гудели, мне хотелось есть, пить и вызвать такси… Интересно, должен же быть в деревне хотя бы один телефон? Может, мне позволят сделать хотя бы один звонок?

Я закрыла глаза, представляя, как я возвращаюсь домой… у меня в холодильнике кастрюля голубцов… я бы парочку прямо холодными съела… не раздеваясь.

Наконец, Васусий загремел воротами. Я не успела открыть глаза, как могильщики подлетели ко мне, подхватили под руки с двух сторон и поволокли в избу.

– Эй, – попыталась я вырваться. – вы чего? Отпустите!

– Сударыня, – скороговоркой проговорил один из братьев, – у Васусия бабка померла, кирка свободная есть. Он вам ее выделит на ночь…

Я от такого бреда даже растерялась. Зачем мне кирка? Они что, хотят заставить меня Васусиевой бабке могилу ночью копать?! Совсем сдурели, что ли?! Кто из нас могильщики-то, в конце концов?

– Я не буду копать могилу, – завизжала я и попыталась вырваться.

Но не тут-то было. Мужики держали крепко. И, несмотря на то, что орала и брыкалась я изо всех сил, потащили меня в дом.

Васусий, длинный и тощий седой старичок, бормотал что-то успокаивающее, семенил рядом.

А я поняла, что вляпалась. Как кур в ощип… Надо было драпать от этих могильщиков еще там, в лесу. А теперь… теперь меня никто и никогда не найдет в этой староверской деревеньке. И хорошо, если я отделаюсь только копанием могилы для васусиевой бабки.

Я замерла на миг и забилась с новой силой. Дешево я свою жизнь и свободу не отдам!

Глава 2

У Васусия в избе было натоплено и жарко. Если бы не обстоятельства, я бы, пожалуй, порадовалась, замерзла же за день. Но сейчас я готова была бежать на мороз даже без шубы, которую мужики-могильщики шустро стянули меня, едва войдя в избу. Я так растерялась, что почти не сопротивлялась, когда с меня сняли угги. Но когда принялись в четыре руки вытряхивать из одежды…

– А-а-а! – орала я изо всех сил, размахивая руками и ногами. Жаль, что я перестала драться с того памятного дня, когда в последний раз избила Серого за гаражами. Растеряла все навыки. И теперь лупила беспорядочно, не разбирая, куда именно попадают мои кулаки.

– Сударыня! – пыхтели мужики, пытаясь снять с меня теплый вязаный свитер, – да, успокойтесь вы. Мы вас не обидим…

Ага! Будем ласковыми и нежными! Я завизжала и с новой силой забилась в руках могильщиков. И они сломались. Решили, видать, приятное на потом оставить. Сунули меня в узкий, длинный и тесный ящик, название которого я даже про себя не хотела произносить. Я совсем недавно из такого выбралась. И теперь снова. Меня заперли снаружи и оставили в покое…

Я еще немного покричала, порыдала, побила пятками в крепкое дно гро… нет-нет-нет! Это просто ящик… шкаф… ну, был же такой у мамы в советском кухонном гарнитуре. Узкий. Длинный… Мама его гордо называла пенал… вот в пенал меня и заперли. А что не стоит он, а лежит, так это.... ну, может, мода у староверов такая…

Слишком долго и сильно просить, чтоб меня открыли, я не стала. Тут в гр… пенале как-то спокойнее. Правда, есть хочется и жарко. Но уж лучше так, чем, снаружи с мужиками и Васусием. Хотя, Васусия можно не считать. Уж больно стар.

А они были дома. Ходили по избе, о чем-то неразборчиво переговаривались. А потом запахло щами… и кашей…

– Эй! – заорала я, не выдержав пытки. Ну, и черт с ними. Пусть ждет меня не самое приятное. Один раз, как говорится… Зато накормят. – выпустите меня! Я есть хочу!

И еще постучала пятками, чтоб точно услышали.

Услышали. Шаркающие шаги приближались. Васусий. Мужики-могильщики так тихо не ходят.

– Сударыня, – тихий дребезжащий голос Васусия заставил прекратить орать и стучать. Иначе я не слышала, что он говорил, – простите, сударыня. Но уже ночь наступила. Не можем мы вас выпустить, простите. Потерпите до утра. Утром накормим вас, а Тит и Фрол до городу довезут на лошади… а то жених ваш, небось, заждался… не шумите, сударыня, мы вам вреда не причиним. И не стучите, а то кирка не выдержит и развалится. Старенькая уже. Бабка моя в ней, почитай, шестьдесят лет лежала… А больше у нас во всей деревне нет свободных.

Что?! Шестьдесят лет лежала?! Прямо здесь?! Черт возьми! Меня затошнило. Как хорошо, что я ела слишком давно. Права была народная мудрость: все, что ни делается, все к лучшему…

Я брезгливо отодвинулась от стенок ящика, максимально, как смогла. И застыла, стараясь не шевелиться. И так уже стало казаться, что воняет мертвечиной, и червячки ко мне под одежду заползают и щекочут… щекочут… заразы.

Пока я переваривала информацию о мертвой бабке, которая в этом гр… пенале истлела, и на место которой я попала, в избе стихло. Заснули, что ли? И меня здесь оставили?! Ну, уж нет!

– Эй, мужики, – заорала я, – выпустите меня. Обещаю, не буду сопротивляться.

А что? Мне уже терять нечего. Лучше пусть ночка веселая, чем тут… а завтра сбегу из деревни. Черт с ними, с трусами. Пусть подавятся…

– Эй! Мужики! Открывайте! Я согласна на ночь с вами! – прокричала я, надеясь разбудить Васусия и могильщиков. И уточнила, – но только по отдельности!

Ответом мне была тишина.

В конце концов, измучив себя бесполезной борьбой и сорвав горло, я устала и нечаянно уснула.

Проснулась я поздно. За ночь все, что случилось вчера, стало не таким страшным. Не зря говорят, утро вечера мудренее. Гроб был открыт, а в доме снова пахло чем-то вкусным.

Первым делом осмотрела свое ночное пристанище. Все, как по-настоящему, красная оббивка, черная окантовка… Но сейчас я видела, что это бы не гроб. Ну, не бывает в гробу отверстий для воздуха, и перина там явно не предусмотрена. А у меня под попой именно она. Пуховая, мягкая. И подушка, хотя и плоская, но явно в гробу она не может быть в веселый цветочек. Да, и крышка у гроба не отдельная, а на ременных петлях.

Черт возьми, что за староверы это такие? Может, считают себя потомками Дракулы, поэтому и спят в гробах? Короче говоря, понятно, что ничего не понятно. Надо вставать и убираться из этой странной деревни, где живут дракуло-староверы. И домой, домой, домой… Дел-то полно. Меня же Ирка, наверное, уже потеряла вместе с трусами.

Вылезти из гроба у меня получилось не с первого раза. Хорошо, что сам он стоял не на табуреточках, а на низеньких полатях. В сантиметрах в десяти-пятнадцати над полом.

– Сударыня? – первым меня увидел Васусий, услышав шум, он появился из-за шторы, которая перегораживала избу посередине. И вот что странно: в его глазах плескался страх. Просто дикий ужас. Как будто бы он боялся меня.

– Отвезите меня домой, в город, – хмуро ответила я, не пожелав доброго утра. Ибо добрым оно точно не было.

– Фрол и Тит за лошадью пошли, – пролепетал перепуганный Васусий, – молока будете?

Он протянул мне стакан молока, так сильно тряся рукой, что оно выплескивалось и капало на пол белыми, толстыми каплями.

– Спасибо, – буркнула я. Жрать хотелось так сильно, что желудок уже, кажется, начал переваривать самого себя, отчего весь живот ныл и тянул, как будто бы я проглотила холодный камень. – А хлеб?

Васусий с облегчением выдохнул и протянул мне круглую горбушку, которую держал в другой руке. В этот раз рука не тряслась. И, вообще, выглядеть он стал гораздо увереннее.

– Сударыня, – прокашлялся он, – а может, каши?

«И каши, и мяса, и всего остального», – зарычал мой желудок, отвечая Васусию.

А я только кивнула. Занята была, грызла горбушку и запивала её молоком.

Пока я завтракала, вернулись Фрол и Тит. Они тоже смотрели на меня настороженно, словно побаиваясь. Странные какие-то. Это мне стоит их бояться, это же не я, а они меня вчера изнасиловать собирались.

– Сударыня, – прогудел то ли Фрол, то ли Тит, я же не знала, кто из них кто, – мы приданое ваше погрузили уже, можно ехать.

– И поторопиться бы, – добавил второй, – день-то зимой короткий, а ведь в храм успеть надо.

Я только согласно закивала. Еще как надо быстрее. Я домой хочу. Устала я от приключений, хватит с меня. Хочу на свой диванчик, включить телевизор и потупить немного под ток-шоу. Чтобы забыть этих странных дракуло-староверов, как страшный сон.

Ехали мы долго, останавливаясь только в кустики. Тот еще квест, конечно, зима же, кусты полупрозрачные, сугробы по колено, попа по снегу чиркает. И два мужика во все глаза глядят. Но я вчера уже приспособилась, привыкла.

– Вот и город показался, – о завершении утомительной поездки известил один из братьев-могильщиков, – еще три версты (*верста – 1,06км) и доедем…

– Где? – вскинулась я. Всю дорогу я размышляла о том, что дальнобойщик отвез меня куда-то на край земли. Потому что ни одного признака цивилизации в округе так и не наблюдалось: ни столбов электрических, ни дорог, ни самолетов в небе, ни тракторов… ничего…

– Дак вона, – кивнул в сторону горизонта второй брат, – вон, маковка храмового купола показалась…

А ведь верно, над горизонтом маленькой, но четкой черточкой виднелся крест… И тут я поняла, что что-то не так…

Читала я книжки-то… про попаданок…

Никуда дальнобойщик меня не увозил… и никакие эти мужики не староверы… это, кажется, просто я попаданка…

Понимание задницы, в которую я попала, вышибло дух, как хороший удар под дых. Я закашлялась, подавившись холодным воздухом…

– Сударыня, – прогудел «могильщик-старовер», а на самом деле местный житель, и со всей дури шандарахнул меня по спине, – вам лучше?

Я только закивала… Лучше, конечно… А сама зубы сжала, чтобы еще раз ненароком не кашлянуть. Еще одной первой помощи моя спина не выдержит.

Не знаю, это такие особенные экземпляры мне попались, но вот рядом с ними мне даже бесполезно стараться ромашкой не быть. Помнила я еще, как вчера в их руках билась без малейшего шанса. И если здесь все такие…

Сбылась мечта идиота, называется. Вот я дура! Надо было мечтать еще и о богатом! А у этих могильщиков явно все имущество на себе помещается. Даже у меня больше…

Я посмотрела на свой баул с трусами. С восторгом. Вот он мой шанс на богатую счастливую жизнь. Судя по отсутствию каких-либо намеков на цивилизацию, да и по законам попаданства, вокруг должно царить унылое Средневековье. А у меня тут, если я правильно помню наш заказ, шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть трусов.

Мать моя женщина! Я выругалась… Четыре шестерки гораздо хуже трех… Тут, черт побери, десяток дьяволов и один маленький дьяволенок-шестерка потоптались.

– Сударыня, мы вас в храм отвезем… Вам после нынешней ночи обязательно в храм надо, – второй брат, правивший лошадью, обернулся, – но ежели вы желаете, мы к вашему жениху заедем, сообщим, чтобы вас из храма завтра забрал.

Я закивала снова. Не знаю, зачем мне в храм, но я уловила – там можно будет переночевать. И это самое главное. Остаться без ночлега зимой в незнакомом средневековом городе не самая лучшая перспектива. Только надо вести себя так, как будто бы я местная.

Понятно, что я знать не знаю, как себя ведут местные дамы, но, если буду исполнять то, что говорят, и побольше стенать, как мне было страшно в лесу одной, может ничего и не заметят. Еще надо будет втереть священнику, что у меня от страха и переживаний случилась амнезия. И я все забыла. Даже молитвы… Если они, конечно, здесь есть. Черт, а что за Бог-то здесь? Дракула? Как бы узнать-то?

– А что было ночью? – спросила я осторожно. Я-то помню, как пыталась выбраться из гроба, но что увидели местные?

– Ну, дак, – мужик испуганно взглянул на меня и порозовел от смущения, – вы ж и не помните… Инкуб к вам приходил… Вы, сударыня, криком кричали. И все непотребства разные… Старая кирка у Васусия, не сдержала демона-то… Давно он ее в храме не возил, святым крестом кирку не осенял…

– И-инку-ууб? – Я даже икнула… и переспросила, – к-кирку?

Мужик, то ли Тит, то ли Фрол, поди, отличи, закивал, мотая башкой так, что она могла бы отвалиться.

– Вы, сударыня, не переживайте. Вины в этом вашей нет. Это все Васусий, прости Боже, поленился кирку в храм свозить, раз бабка померла. Но вам в храме помогут, скверну из нутра вашего выгонят! У нас очень уж святоша хороший!

Черт… Это что же получается, эта кирка, которую они мне вручить хотели, чтоб бабкину могилу копать, и есть тот самый ящик, куда меня на ночь упрятали?! А крики мои приняли за одержимость демоном?! Хорошо хоть не сожгли сразу…

Вопросов пока было больше, чем ответов. Но одно я поняла, вера здесь примерно такая же, как у нас. Демоны, кресты, храмы… есть, правда, нюансы… вроде той же кирки непонятной. Но с ними я позже разберусь. Сейчас главное – сойти за свою. Поэтому киваем и прячем глазки в пол… это никогда лишним не будет.

Я оказалась права. Это было попадалово в Средние века в худшем своем проявлении. Мне прямо захотелось обратно в староверскую деревушку. Вонять стало, когда до городских стен оставалось еще с версту. Сначала это просто был неприятный запах протухшей помойки и выгребной ямы одновременно. Пахло, скорее всего, от грязного снега, который вывозили из города и сваливали по краям дороги, где придется. Но рядом с воротами мои легкие отказались вдыхать этот смрад. А ведь сейчас зима. Страшно представить, как здесь воняет летом.

Меня стошнило остатками завтрака прямо на въезде в город. Никто даже внимания не обратил. Стражник – огромный мужик с железным шлемом на голове, из которого торчала косматая, с крошками борода, даже головы не повернул.

А мне сразу стало легче, как будто бы организм смирился с вонью, раз уж сам поучаствовал в ее создании.

А в остальном город был точно такой, как в исторических фильмах про средневековую Европу. Глубокий ров по периметру, даже сейчас вычищенный от снега до самого льда. Деревянный, с железной окантовкой подъемный мост на толстых железных цепях, который сейчас был опущен, пропуская людей и повозки в город. Высокие толстые стены с башнями и бойницами, там, невидимые снаружи ходили воины в кольчугах и с мечами на боку. Узкие улочки между высокими, в два-три этажа каменными строениями… и я сама видела, как из окна дома выглянула женщина в грязно-сером чепце, и невозмутимо опрокинула ночной горшок, выплескивая содержимое прямо перед носом лошади.

Невольно я вжала голову в плечи, чувствуя себя, как при незащищенном сексе с первым встречным… Такой азарт просыпается. Пронесет-не пронесет? И ведь не увернешься, телега шла впритык к стенам домов. Если кто-то поедет навстречу, мы не разминемся.

Слава Богу, до центральной площади, на которой стоял храм, мы доехали, так никого и не встретив. Уже смеркалось, и все разбежались по домам.

Церковь, то есть храм по-местному, я определила сразу. Самое большое и самое шикарное строение во всем городе.

Большой серый, каменный особняк в три этажа, с высокими арочными окнами, и пять башен с маковками и крестами наверху, на центральной части. По углам небольшие, а в центре просто огромная. Ее мы и видели, когда подъезжали. Архитектура, конечно, странная, непривычная, но ведь и мир другой.

Рядом стояли строения поменьше, но явно казенного вида, но их я рассмотреть толком не успела, Тит и Фрол остановили лошадь у входа в храм и заторопились:

– Скорее, сударыня, смеркается уже. Ежели замешкаемся, инкуб вернуться за вами может. Тогда даже святоши отбивать не будут…

И я прямо мысленно услышала продолжение этой фразы: «Сожгут и всего делов-то»

И это очень простимулировало мое желание как можно скорее попасть внутрь.

– А приданое? – тем не менее вцепилась я в баул с трусами.

– Я занесу, сударыня, – слегка склонил голову Тит или Фрол.

Я поверила. Если бы хотели спереть, давно бы стащили. Еще в лесу. Мне, вообще, получается, очень повезло с этими мужиками. На баул мой не позарились, на честь мою – тоже, еще и привезли в город… считай, сколько дней со мной возятся, а у них, наверное, своих дел полно.

– Спасибо вам, Тит и Фрол, – поблагодарила я от всей души спасителей и шагнула в храм. За мной вошел второй брат.

Глава 3

В храме пахло воском и благовониями. Как будто бы в церкви засели индусы. Еще одна странность местной религии. А в остальном иконы по стенам, свечи перед ними… почти все, как дома. У меня даже сердце екнуло. Таким родным повеяло. Но тут к нам вышел священник в ярко-синем балахоне, как у тибетских монахов.

Если бы это был сон, то я бы решила, что насмотрелась накануне видео про мировые религии, вот мне мое воображение и выдало эту психоделическую картину.

– Приветствую вас, – сложив руки перед собой, поклонился нам священник, – что привело тебя в храм, сын мой…

Меня святоша проигнорировал.

– Добрый вечер, – хотела я вежливо поздороваться, чтобы напомнить о своем существовании.

Но Фрол или Тит перебил меня, забубнил густым басом быстро-быстро, словно боялся, что его остановят, одновременно часто кланяясь…

– Святоша, мы на тракте ее нашли. Слышали, что невеста с женихового обоза позавчерась сбежала с приданым. В тот же день вечером наткнулись на девицу. Ночь на заимке переночевали. Кирка-то у нас там хорошая, новая, мы с братом, как государем велено, в заимке держим и каждый год в храм возим. Кто бы знал-то, что вот так пригодится может… а вот в деревне у нас все кирки заняты… вчерась у старосты гости понаехали, внучок у него народился, так что пришлось к Васусию, соседу нашему, девицу определить. У него бабка недавно померла. Кирка осталась, да видать совсем плоха, как закат начался, так девицу демоны и одолели. Уж мы перепугались, святоша, всю ночь не спали. А она все кричала непотребства разные, даже повторить такое язык не повернется. Инкуб это был, думается… Вот поэтому к вам привезли…

Святоша молча выслушал и только потом посмотрел на меня. Презрительно прищурившись, как будто бы я бомжиха на привокзальной площади.

– Вижу, сын мой, правы вы… девица эта ночь с инкубом провела… и теперь яйцо демоново у нее между ног забито…

– Свят-свят-свят, – зашептал Фрол-или-Тит и истово перекрестился, трижды.

– Только не невеста она сбежавшая, ту еще вчера приволокли и в монашки остригли. Вздумала она против родительской воли пойти, за другого замуж выйти. Поймали их, но цветок невинности они успели смять…

Я слушала разговор и понимала, что неадекватно расценила размеры задницы, в которую попала. Она была гораздо больше. И глубже. Кажется, в этом мире место женщины было ниже плинтуса. И, если я прямо сейчас не придумаю, какого черта я делала среди леса с баулом без мужика, то ждет меня участь этой бедной девушки. Ибо невинности моей уже лет десять не существует. А в монашки мне не хотелось. Совсем.

– Святоша, – рухнула я на колени и завыла. От боли, конечно, пол-то каменный, но зато правдоподобно получилось, – не невеста я… жена… муж мой помер недавно, мы с ним совсем мало пожили-то… а родственники его решили, что лишняя обуза им ни к чему, да из дома и выгнали. Хорошо, одежду собрали, что с приданым мне досталась… и так уж плохо мне было, что хотела я согрешить, и жизнь свою в лесу зимнем закончить… Да только Тит и Фрол не дали грех на душу взять – спасли меня и к вам доставили! Одумалась я, святой отец! И теперь на милость вашу уповаю, не дайте вдове сгинуть без помощи божьей!

И зарыдала… навзрыд… чтоб натурально… Я захлебывалась рыданиями, стоя на коленях, и думала, что во мне, кажется, еще не погибла великая актриса. И, надеюсь, у них здесь, как и у нас в прошлом, вдовам позволено гораздо больше, чем девицам.

И святошу проняло. Он, мягко улыбаясь, похлопал меня по плечу:

– Ну, что ты, дитя мое, я пока не святой отец, всего лишь святоша. – Ага, кажется, я нечаянно хорошо подмазала лестью. – твое раскаяние радует Бога. Признайся, дитя мое, была ли ты с инкубом этой ночью? Приходил ли демон душу и тело твое истязать?

Я завыла, в волосы вцепилась, будто бы скальп хочу с себя снять, а на самом деле прокручивала в голове варианты ответа.

Отвечу «нет», не поверит. Ибо Фрол-или-Тит уже сказал обратное, а святоша этот еще про яйцо какое-то демоново гундосил. Я тогда еще смешок еле сдержала. Так хотелось спросить, как же теперь бедолага-инкуб одним яйцом обходится.

А скажу «да», а вдруг на костер меня потащат за связь с демоном?

– О-о-о, святой отец, – завыла я снова, изображая какую-то полоумную старуху, – глупая я баба, знать не знаю, ведать не ведаю, что со мной приключилось ночью этой. То ли было, то ли во сне привиделось. То ли инкуб демонов был, то ли муж мой Ванечка. Предавалась я утехам, по слабости бабьей, святой отец!

Бинго! Святоша аж засиял и снова меня по плечику погладил:

– Ну, ничего-ничего, хорошо, что осознаешь ты глубину своего падения. Значит, не успел демон душой твоей в полной мере овладеть. Только тело твое скверной наполнилось. Изгоним мы скверну из тела твоего, дитя. Помолимся…

Вот оно, подходящее время! Я мысленно потерла ладошки и, на мгновение замолчав и сделав вид поиспуганнее, заголосила снова:

– Горе мне, горе! Святой отец! Все молитвы позабыла я! Ни одной не помню, как и не было! Что же такое со мной случилось?! Что демон проклятый со мной сотворил?!

Святоша нахмурился, махнул Фролу-или-Титу, отпуская его. А когда тот ушел, склонился надо мной и спросил строго:

– Совсем ничего не помнишь?

Я все это время выла и раскачивалась, изображая рыдания, но ушки-то держала на макушке, наблюдая за всем происходящим из-под полуприкрытых век. И четко уловила, как изменился взгляд святоши.

Черт возьми, вот она, эта черта, которая определит мое будущее. И, с одной стороны от нее – костер, в котором меня сожгут, если я не выкручусь…

– Совсем, – натурально всхлипнула я и перекрестилась, стараясь, чтобы это выглядело, как привычный жест, – истинный крест, ничего не помню, святой отец!

Святоша моргнул и похлопал меня по плечу:

– Пойдем, дитя, изгоним из нутра твоего скверну…

Фу-ух! Я выдохнула и поднялась с колен. Костер прямо сейчас отменяется. Спасибо бабушке! Научила меня креститься.

Мы прошли во внутренние помещения храма. Там святоша велел мне раздеться, чтобы демон не спрятался в одежде, лечь обнаженной на специальную приступочку, застеленную красной тканью, и накрыться плотным покрывалом. А сам куда-то удалился.

В комнате было темно и пусто. Только эта приступочка в центре и одна короткая свеча, которая еле-еле освещала небольшой круг у входа в комнату.

Деваться было некуда. Костер все еще горел рядом… и маячил монастырь, что в моем понимании не многим лучше.

Так что скинула одежду, улеглась и накрылась. И, как святоша велел, громко заорала, что готова к изгнанию демона.

Святоша вошел и, обойдя приступочку по кругу, по очереди привязал руки и ноги, распиная меня. Я была к этому готова, так что не нервничала. Видела же по телевизору, как обряд экзорцизма проходит. И уже готовилась выть и биться, чтобы правдоподобно было. Даже отрепетировала мысленно, что именно и когда делать буду.

Но святоша, обездвижив меня, медленно снял свою рясу, рубаху и принялся развязывать завязки на широких штанах…

– Святой отец, – прошептала я, во все глаза глядя на эти недвусмысленные приготовления, – а как вы демоново яйцо изгонять будете?

– Так удом, дитя мое, – невозмутимо ответил святоша, – удом…

Я на секунду замерла, а потом расхохоталась. Я смеялась и никак не могла остановиться. Ведь попалась, как дурочка… хотя, с другой стороны, я же вчера готова была к такому исходу. Вот, получи и распишись. Сама просила.

А святоша забрался на приступочку и, стоя надо мной на четвереньках, заглянул в глаза.

– Ты чувствуешь, дитя мое? Это демон в тебе смеется и плачет, – а потом откинул покрывало и с молитвой на устах начал процесс изгнания демона и его яйца…

Утром я проснулась в той же келье, на той же самой приступочке, которую здесь использовали вместо кровати. Потянулась, растягивая мышцы, и засмеялась. Все оказалось совсем не так уж и страшно. Собственно, совсем не страшно. Но вчера я понервничала.

Еще бы, когда голый мужик привязал тебя к кровати, разделся сам и встал на четвереньки прямо над тобой, меньше всего ждешь, что он будет просто молиться.

А он молился… просто молился, изредка прерываясь, чтобы сунуть мне в рот маленькие кусочки сухой, но жутко соленой булки и дать запить до приторности сладким вишневым компотом. В первый раз я даже сопротивлялась. Мало ли что этот придурок мне в рот сунуть собрался. Но он просто зажал мой нос, и я была вынуждена открыть рот, чтоб не задохнуться.

Когда оказалось, что меня не травят, а кормят, пусть невкусно и мало… но у меня-то с утра маковой росинки во рту не было… я уже не сопротивлялась. Жевала и глотала все, что дают.

А еще ждала, когда святоша меня насиловать будет. А он все стоял надо мной, с висящим на полшестого удом, и бормотал свою молитву.

Успокоилась я быстро. А чего трястись-то, если ничего плохого не происходит? Еще бы мяса дали, вообще бы хорошо было.

От нечего делать святошу хорошенько рассмотрела… ну, сколько видно было. Свеча же далеко стояла и горела еле-еле.

Красивый. Даром, что священник, а все при нем.

И фигура такая, как мне нравится. Такой же огромный и массивный, как Тит и Фрол. Я рядом с ним со всеми своими немалыми габаритами, как дюймовочка. А еще, хотя на четвереньках стоял, живот не висел. Значит, масса не от жира, а от мышц.

И внешне симпатичный. Темненький, ночью-то масть не разобрала, глаза в темноте чернющие, зрачка не видно, нос прямой, чуток длинноватый, а губы твердые, жесткие, мужские…

И, вообще, мужик настоящий, никакого маникюра, вся грудь от яремной ямки волосами густо заросла, и дорожка кобелиная широкая такая, заметная… Но никакого запаха пота, как ни странно.

Святоша старше, конечно, чем все мои бывшие, но ему это даже шло. Мелкие морщины в уголках глаз и седина на висках, делали его добрее и мудрее, чем он был на самом деле…

А еще уд, несмотря на то, что без дела мотался, размерами поражал.

Были бы руки свободны, я бы пощупала…

Вот так лежала, я лежала… и уже прямо ерзала от нетерпения, ожидая, когда святоша уд начнет прилаживать к делу. А что? Я женщина свободная, незамужняя… ну, вдова теперь… мне для здоровья даже полезно.

– Вот и все, дитя мое, – после очередного кормления-поения святоша легко соскочил с приступочки и принялся одеваться.

– Как, это все?! – возмутилась я, задыхаясь от негодования, – а уд?!

М-да, оказалось Уд Божий – это молитва с поглощением крови и плоти Его, то бишь булки и компота. И молитвой этой демоны из тела человеческого изгоняются. На четвереньках святоша стоит, чтобы в глаза мне смотреть. А обнажен по той же причине, что и я, чтобы демон под его одежду не залез.

Развязал меня святоша, велел тихо сидеть и из кельи никуда не выходить. А если приспичит, так в углу за шторкой ведро стоит. А сам опять сбежал.

И вот сижу я на постели. Расстроенная, огорченная и обиженная до глубины души. Даже, черт побери, прости Боже, что в храме ругаюсь, святошу моя красота женская не возбудила. Что же так не везет-то мне с мужиками? Ни в том мире, ни в этом…

– Дитя мое, ты уже можешь одеться, – святоша-козлина в келью мою вернулся. С большой тарелкой каши с мясом и литровой кружкой горячего взвара с травами и медом. Это я по запаху определила.

В келье было тепло, святоша меня уже видел, а голод был сильнее стыда и обид. Так что я плюнула на все и впервые за несколько дней нормально поела.

А святоша мне войлок приволок на приступочку подстелить, чтоб помягче было. И одеяло шерстяное. Сказал, что ночью печь остынет, холодно будет. И в храме я могу спать не в ящике, а в нормальной постели.

– Дитя мое, – после завтрака святоша присел на мою приступочку, – куда ты сейчас направляешься? Где твой отец живет?

– Никого нет у меня, святоша. Одна я совсем, – вздохнула я грустно. Тут мне даже врать не пришлось, правда все. И слова, и чувства.

– Деньги есть?

Я помотала головой. Нет… Вернее, есть, но на карточке. И вряд ли в этом мире есть банкоматы Самого известного Банка. Он, конечно, вездесущий, но не до такой же степени.

Святоша помолчал, подумал и заявил:

– Тебе, дитя мое, лучше всего в монастырь податься. Там матушка о тебе позаботиться, без куска хлеба, крыши над головой и благословения Божьего не оставит. А иначе, пропадешь…

– Простите, святоша, – снова помотала я головой, – не чувствую я в себе призвания к жизни монастырской.

– В миру одиноким вдовам несладко приходится. Всякий ее обидеть норовит. А уж, тем более, из таких… Я же вижу, дитя мое, отец твой достойным купцом был. И не бедным явно. Сможешь ли ты справиться с жизнью безродной вдовы?

– Я попытаюсь, – улыбнулась я, – меня отец правильно воспитывал, я любой работы не боюсь. Если надо, то и тряпку в руки возьму, и половник…

– Умеешь, значит, кухарничать? – Заинтересовался святоша, – нам в работном доме при храме помощь на кухне всегда нужна. Сможешь с тряпкой справится, сможешь и остаться. Кирку и тарелку каши заработаешь.

– Договорились, – я протянула руку для рукопожатия. Машинально. А святоша сначала пожал, тоже машинально, а потом застыл, ошеломленно глядя на наши руки…

А я руку быстренько выдернула, в одежду свою влезла и шасть из кельи. На всякий случай.

Глава 4

В работный дом меня провожал мальчишка-послушник лет двенадцати, с пыхтением помогавший, или скорее мешавший, тащить мой баул с трусами.

– Эй, парень, – обратилась я к нему, – а ты знаешь почему женщины в кирках спят?

– Да, кто же не знает? – Пацан хмуро посмотрел на меня. Святоша велел ему разместить меня в работном доме и отвести на кухню. И это поручение мальцу почему-то не понравилось. – Ежели вас, женщин, в кирку не запирать на ночь, демоны в вас вселяются. У вас разум-то с булавочную головку, много места не занимает, а пустота притягательна для бесов. Потому и безделье вредно, – это явно было наставление старших, – пустое время тоже демонов приманивает.

Ну, ничего себе я мир выбрала для попадалова. Надо шустрее думать своей булавочной головкой, как выкручиваться буду из этой ситуации.

– А я спала сегодня без кирки и никто в меня не вселился, – спровоцировала я мальчишку на дальнейшие откровения. Кто мне еще расскажет о мире так, чтобы ничего не заподозрить? Только тот, кто уверен, что я дура только потому, что женщина. Что с дуры-то взять?

– Ты в храме спала, – презрительно фыркнул мальчишка, – да еще после Уда… а вчерась видели мы, как ты бесновалась, пока святоша молитву читал.

– Видели? – я даже остановилась от удивления, – через стены, что ли?

– А кто, по-твоему, плоть и кровь (хлебцы и сок) приносил? – фыркнул мальчишка, – инкуб твой, что ли? – А пока я приходила в себя от такой новости, довольно добавил, – но ты быстро в себя пришла, тебе полкруга хватило. Вот другая, что вчера утром принесли, долго бесновалась. Святоша два круга молитв прочитал, пока демона изгнать получилось. А с леди Элеонорой святоша сегодня до утра возился. Даже нас спать отправил. Всю ночь сам, один, с демоном боролся. Очень уж демоны леди Элеонору любят. Почти каждую ночь вселяются…

Я расхохоталась… Вон оно что! У святоши, оказывается, возлюбленная есть. Тогда не так уж и обидно, что уд у него не поднялся.

Работный дом оказался совсем рядом, в одной из пристроек к храму, с обратной стороны от фасада. Две небольшие комнаты: одна для мужчин, вторая для женщин. Грязища была страшная, а вонь стояла такая, что я еле дышала, хотя уже привыкла к запахам города.

В мужской комнате рядами стояли низкие топчаны-приступочки, такие же, как в храме, только узкие. А в женской – кирки. Ну, ведь гробы и гробы. Крест на крышке… Только многоразовые. И вид у них такой был, как будто бы их по сто раз закапывали и раскапывали. Я в такой под страхом смерти не лягу.

– Баб Паш, – заорал мальчишка во все горло, – я вам новенькую привел! Святоша велел место выделить и на кухню определить.

– Что орешь, неслух, – раздался голос в пустой комнате, – чай, не глухая.

И из гроба, стоящего прямо с краю, поднялась старуха. Я от неожиданности взвизгнула и отпрыгнула, натолкнувшись спиной на свой собственный баул.

Мальчишка расхохотался и, развернувшись на пятке, усвистал обратно в храм. Как и не было. Только ошметки снега от его валенок остались на полу, покрытом грязной, вонючей соломой.

Мать моя женщина! Я не хочу здесь жить!

Бабка внимательно оглядела меня с ног до головы, недовольно хмыкнув.

– Как звать-то тебя?

– Василиса, – ответила я. И решительно шагнула вперед. Хочу – не хочу, а больше мне жить негде. – Здесь есть кладовка, которая на ключ запирается, чтобы мои вещи убрать?

– Из благородных, что ли? – проигнорировала бабка мой вопрос.

– Из купеческих, – ответила я и повторила свой вопрос настойчивее.

Бабка покосилась на меня недовольно, но кивнула. Кряхтя, выбралась из гроба, и, махнув мне рукой, привела меня к крошечному чуланчику, в котором лежал разный непонятный хлам.

– Вот, – кивнула она, – можешь сюда свое барахло положить.

– А это что за мусор? – спросила я, кивнув на кучи, лежащие в углах кладовки. Оно бы, конечно, все равно, но уж больно сильно мышами пахло. Как бы твари мои трусы не погрызли, тогда плакали мои мечты о богатой и беспечной жизни.

– Чегой-то мусор? – фыркнула бабка, – у каждого свое добро. Так клади, или закрываю я?

Положила. А чего думать-то? Мыши погрызут или нет – еще неизвестно. А вот если оставить мой баул без присмотра, то сопрут, как пить дать. Не верю я, что жители ночлежки, а больше всего это было похоже именно на ночлежку для бомжей, обойдут вниманием содержимое моего баула. Я и бабке-то не доверяю и буду следить за этой дверкой, как коршун.

– А теперь, покажи кирку мою, – велела я бабке, – и крикни кому-нибудь, чтоб ведро воды принесли, мыло, тряпки и нож.

Хотела я хотя бы немного почистить свое будущее спальное место. А то тут, наверное, и насекомые водятся. У меня от одной мысли все зачесалось.

– Ишь, раскудахталась, – бабка смотрела на меня с классовой ненавистью, – ты тут не купчиха, а тварь приблудная, аки все остальные. И что старшие скажут, то и делать будешь. Вечером придешь, где свободно, там и ляжешь. И, ежели воды надобно, – она кивнула в угол, – вона ведро. А колодец на площади… Заодно бочку наполни и горшки ночные опорожни.

И я так четко уловила, что бабка прямо сейчас указала мне на место в иерархии работного дома. В самом низу. Оставлять такой выпад без ответа было нельзя. Один раз пойду на поводу, и так и буду всю жизнь горшки за всеми выносить. Не дадут мне выше подняться.

А бабка Паша, судя по всему, здесь самая главная. Так что, если справлюсь с ней, значит справлюсь и с остальными.

Главное – вспомнить свои навыки детской дворовой жизни и забыть о гуманности и милосердии… на время.

Шагнуть вперед, взять бабку за грудки, приподнять, прижимая к стенке, над полом и как следует встряхнуть у меня получилось на голых инстинктах. Стоило всего лишь позволить своей ярости творить то, что она пожелает.

– Я сказала, вели кому-нибудь воды принести, мыло, тряпки и нож. Я тут с вами церемонии разводить не буду. Надо, так и приложить могу как следует. Все ясно? – Я еще раз встряхнула бабку…

– Пусти, купчиха клятая, – зашипела бабка. Она все еще злилась, но уже сдалась. Я видела это по ее глазам. Все. Победа за мной. – Пусти, Ерофея кликну, чтоб воды принес…

Ерофей, тощий, еще худее Васусия, старичок еле волочил ноги. Он безразлично выслушал бабку, кивнул, взял пустое ведро и потащился к колодцу.

Вот, кажется, кто сейчас занимает то место в работном доме, на которое бабка Паша хотела определить меня. Сейчас она нарочито охала и смотрела на меня с ненавистью. Надо быть настороже. И забрать ключ от кладовки, пока мое добро не пошло в оплату моей дерзости. Ключ бабка отдала, хотя и засопела недовольно.

До обеда я возилась со своей киркой. Той, что выбрала себе сама.

Выволокла ее во двор работного дома, с помощью Ерофея и бабы Паши. Безжалостно выбросила сальные, вонючие тряпки, которые лежали внутри, краем глаза заметив, как быстро их прибрал Ерофей.

Скинула шубку, чтобы не замарать, повесила ее на подходящий сучок на входе, ошпарила и отскоблила кирку до чистого дерева. Кипяток мне принес Ерофей из прачечной. Как и старый, тупой нож, и кусок мягкого, вонючего, хозяйственного мыла, которое здесь использовали для стирки и уборки.

Пока чистая, почти, как новая, кирка проветривалась во дворе, окончательно избавляясь от вони, вымела грязную солому из своего угла. Я выбрала себе место у той стены, что примыкала к печи. И теплее, и безопаснее. И рядом с бабкой Пашей.

Пол в работном доме оказался самый простой – из утоптанной сотнями ног земли.

Отскоблила посуху, снимая стружку, деревянную приступочку, на которой стояла кирка. Она, к счастью, была не такая грязная, ведь кирку с нее не поднимали еще с того времени, как в первый раз поставили.

Мы, с моими добровольно-принудительными помощниками, заволокли чистую кирку обратно и набили ее свежей соломой, которая нашлась на конюшне, тут же, на заднем дворе храма. И посыпали ей же полы вокруг моего спального места.

Когда я закончила, в животе забурчало. Время обеда. Пора наведаться на кухню.

– Баб Паш, – улыбнулась я старухе, – ты пригляди за моей киркой. Если хоть кто-то до нее дотронется, я с тебя спрошу.

Бабка от возмущения чуть не подавилась:

– Да чегой-то с меня?! Кто тронет, с того и спрашивай!

Ага, как же. Стану я со всей ночлежкой воевать.

– Так ты же у нас здесь старшая, – я сияла, как солнце на майские праздники, – или нет?

– Ну, я, – буркнула бабка. Она чувствовала, что я где-то ее надула, но не понимала где, – лады, присмотрю… а ты кудай-то?

– На кухню. Святоша меня кухарке в помощь определил.

Теперь, глядя, как в глазах бабки засиял огонек торжества, я почувствовала, что мы поменялись. Меня точно где-то надули, но вот где?

Храмовая кухня, которая кормила не только святош и послушников, но и нас тоже, располагалась тут же, во дворе. Пока драили кирку, Ерофей бегал туда раз десять, не меньше, то воды относил, то дрова. Так что провожатые мне были не нужны. Я заперла шубку в кладовку, вряд ли она мне сейчас пригодиться, на кухне должно быть жарко. Сунула ключ в голенище сапога и отправилась знакомиться с моим первым в этом мире рабочим местом.

Там меня встретили грохот, клубы пара и истеричные вопли:

– Дура косорукая! Куда смотрела, дрянь! – Звонкий шлепок кожи об кожу и чей-то тихий писк… Черт возьми, мне уже здесь не нравится.

Тем более, я поморщилась, грязь кругом была точно такая же, как в спальнях. А то и хуже. И отвратительно воняло чем-то тухлым. Меня затошнило, здесь я точно больше есть не буду. Здоровье дороже.

– Ты кто такая?! – прервал мои размышления все тот же истеричный вопль. – Чего приперлась?! Выметайся, до вечера не подаем!

Передо мной, уперев руки в бока, стояла бабища раза в три меня толще и визгливо верещала о том, что ходят тут всякие, попрошайничают. Обойти эту тушу ни с какой стороны было просто невозможно.

Я даже рассмеялась. То-то бабка Паша радовалась. Эту бабищу я при всем желании не подниму и не встряхну, чтобы на место поставить. Но кто сказал, что это единственный способ?

– Заткнись! Марш на кухню! – гаркнула я во все горло и вытолкала ошеломленно застывшую женщину из узкого коридора, – меня зовут Василиса, и святоша отправил меня на кухню навести порядок. – Главное – не врать. Она совершенно точно либо сама сбегает, либо отправит кого, уточнить, правду я говорю, или нет. – И что я вижу?! Грязь! Копоть! Смрад! Черви! Тараканы! – Обличающе выговаривала я громко и уверенно, как будто бы имела на это право. – Посмотри на себя, – ткнула в кухарку пальцем, – ты святоше еду готовишь или за свиньями хлев чистишь?!

Кухарка с каждым моим словом потихоньку пятилась назад, выпучив глаза и открыв рот. Но так и не нашла, что мне возразить. Все это было правдой.

– Да, что я-то, – в конце концов, попыталась оправдаться кухарка и перевести стрелки на других, – это вон, в прачечной бардак. Какой дали фартук, такой и повязала.

– А руки тебе тоже в прачечной дали?! А кастрюли тоже в прачечной плохо отмыли?! А копоть на плите тоже оттуда принесли?! А если святому отцу кусок нагара в тарелке попадется? Тоже на прачечную сваливать будешь?!

– Святому отцу?! – ахнула кухарка и схватилась за сердце, – неужто святой отец в наш храм приедет?

Я промолчала, всем своим видом сигнализируя, что не только может, но и уже почти стоит за воротами и ждет, когда его впустят…

– Ох, Боже! Святой отец в наш храм приедет, – ахнула женщина и прижала ладони к щекам, – Да, когда же я все успею-то?! – Она сорвалась с места и начала бегать по кухне, хватая то одно, то другое, – ой, что же делать-то…

Все. Кухарка теперь моя с потрохами. По крайней мере, пока все не выяснится. И надо по-умному распорядиться полученной форой.

– Поэтому святоша меня к вам и отправил. Чтоб ты все одна на себе не тащила. Так что ты пока готовь, а я прослежу за порядком.

Счастливая кухарка, ее, кстати, звали Белава, отрядила под мое начало пару женщин, и мы принялись за уборку. Саму кухню я решила убрать позже, после ужина, а сейчас мы начали с подсобных помещений.

Я обошла все кладовые. Выделила каждой уборщице свой фронт работы, а сама осмотрела кухню и прикинула объем необходимой уборки. Кухня была загажена так, что втроем мы будем отмывать ее до морковкиного заговенья. Поэтому, пошептавшись с Белавой, которая в ожидании приезда святого отца стала ярой моей сторонницей, мы разработали план по наведению чистоты в работном доме и храмовой кухне.

Когда стемнело, а по моим ощущениям было около четырех-пяти вечера, все обитатели работного дома собрались у дверей кухни на раздачу вечерней пайки.

Но не тут-то было, вместо кухарки, к людям вышла я.

Толпа меня проигнорировала, все их внимание сосредоточилось на двери, из которой кухарка с кухарчатами должны вынести еду.

Я прокашлялась, поежилась на зимнем ветру и заговорила, как можно громче, чтобы меня услышали все:

– Граждане бомжи! – На меня никто не обратил внимания. – С сегодняшнего дня, каждый, кто хочет получить еду, – вот тут меня стали замечать, – должен участвовать в уборке работного дома и кухни. Мы приготовили для вас горячую воду, мыло, тряпки и скребки, и сейчас каждый из вас будет отмывать свое спальное место. Пока кирки и топчаны не будут чистыми, ужин вы не получите.

– А ты кто такая?! – раздался голос из толпы, – ишь раскомандовалась! Убирайся! У нас тут свои порядки.

Толпа одобрительно загудела.

Бабка Паша, стоявшая в первых рядах, внимательно слушала мое выступление. Она не была дурой, иначе не стала бы старшей во всей ночлежке. И она явно заметила маячившую позади меня Белаву и догадалась, что я и ее заполучила в союзники.

– Замолчи, Хром, – не поворачивая головы, рыкнула она, и толпа затихла, – купчиха дело говорит. Мы с вами, чай, не свиньи, чтоб в грязи жить. А кто свинья, тот пусть в хлев сваливает. На топчан, да на кирку мы живо желающих найдем.

Через час спальни в работном доме сверкали чистотой. Ну, если сравнивать с тем, как они выглядели утром. Хотя до идеала еще было далеко. Но ничего, начало положено, дальше будет легче.

Бабка Паша ходила гоголем, и я ее понимала, вид у ночлежки стал совсем другой. В понимании бомжей убогие спальни превратились в респектабельное жилище, и это поднимало уровень самой бабки среди местной нищеты.

После ужина все шустро разместились по своим спальным местам и мгновенно заснули. Женщины в гробах, а мужчины на топчанах. А мне не спалось. Я откинула крышку и вышла на воздух. Да, в спальнях воняло уже не так сильно, но вот сами бомжики благоухали всеми ароматами помойки и еще, бог знает, чего. В тепле ароматы немытых тел раскрывались особенно хорошо, и мне казалось, что я забралась в мусорный контейнер.

Но на крыльце все равно воняло. Я, наверное, сама пропиталась этим мерзким духом, дошло до меня. Как же хочется в душ… или лучше в баньку…

Надо, кстати, подумать, как организовать бомжам, и мне, в том числе, банный день. Я уже чувствовала себя грязной, хотя не мылась всего несколько дней. А мои собратья по несчастью, кажется, вообще не знали мыла. И меня это не устраивало.

Летом я бы в реке искупалась, но сейчас зима. В храме была мыльня, я уже узнала, но только для священников и мальчишек-послушников. Нам туда ход был заказан. Надо выкручиваться самим.

И единственное, что приходит в голову – это походная баня. Как-то мы с друзьями отправились на озеро и прямо в палатке устроили себе баньку. Думаю, у меня должно получиться повторить что-то подобное.

Надо завтра с бабкой Пашей и Белавой посоветоваться. Хотя работный дом и находился на территории храма, и формально им управлял святоша, фактически ему просто не хватало на нас времени. Крыша над головой и какая-никакая пища – вот и все, что храм мог предложить таким нищим и бездомным, как я. А в остальном им не было до нас никакого дела. Все были предоставлены сами себе. Кое-кто даже пытался работать и зарабатывать, но большая часть нищих весь день сидела у храма и попрошайничала.

Я уже совсем замерзла и хотела зайти внутрь, как услышала шаги. Ко мне по двору шел святоша.

– Дитя мое, – заговорил он первый, – ты почему не в кирке? Демоны опасны, они могут завладеть твоей душой и твоим телом. Ты не должна подвергать себя такому риску.

– У меня слишком много мыслей в голове и боли в душе, святоша, чтобы там хватило место для демона, – усмехнулась я и обняла себя за плечи. Раз уж он здесь, то стоило попробовать узнать об этом мире и религии немного больше. Только осторожно.

– Вы можете поделиться ими со мной, – наглый святоша тихой сапой задвигал меня в ночлежку, приближаясь слишком близко и заставляя отступать. Но когда моя спина коснулась косяка двери, я застыла. – Я выслушаю вас и вам станет легче.

Он стоял совсем рядом, вторгаясь в мое личное пространство, но я чувствовала спиной твердое дерево и упрямо держала позицию, не двигаясь с места. Я не хочу в эту вонючую комнату. Я не хочу спать в гробу. И, вообще, очевидно же, что все это дурацкий бред. Я не была вчера одержима, я валяла дурака, боясь, что меня опознают, как чужачку. И все остальные женщины тоже притворяются, преследуя какие-то свои цели. Как леди Элеонора…

– И демон займет мою душу, – усмехнулась я, – у меня же там появится слишком много свободного места.

– Дитя мое, – святоша перешел к активным действиям и мягко завладел моей рукой, – не стоит понимать так буквально слова вашего святоши. Вам нужно отдохнуть, прийти в себя после потери, идемте, я провожу вас до кирки.

– Святоша, – вздохнула я и посмотрела в чернильную темноту звездного неба, а перевела взгляд на святошу, – а можно мне еще одну ночь поспать в храме? Эта крышка… она так давит на меня…

– Почему, дитя мое? – удивился святоша, – может быть кирки у нас в храме не такие удобные, как у твоего отца и мужа, но зато они защищают от демонов ничуть не хуже. И крышки у них крепкие.

– Святоша, а вы сами когда-нибудь пробовали спать в кирке?

– Нет, зачем мне это?!

– А вы попробуйте, – вздохнула я и пошла в вонь ночлежки, – а пока вы сами не спали там ни одной ночи, вы не можете утверждать, что это удобно и хорошо.

– Но кирка защищает от демонов.

– Как и отсутствие пустоты в душе.

– Но женщины не умеют заполнять эту пустоту, дитя мое, – святоша начал заводиться, и я не стала продолжать спор. Улыбнулась и молча ушла спать. В проклятую кирку. Потому что в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Одно дело, когда тебя запирают в гробу силой, и совсем другое, когда ты ложишься туда добровольно. Я так и не уснула и проворочалась, слегка перекатываясь с боку на бок, большую часть ночи. Задремала только под утро и проснулась, когда кто-то прошелся между рядами кирок в женской спальне, отпирая ящики. Да, оказывается, святоша каждый вечер самолично запирал кирки, чтобы демоны, не дай Боже, не надругались над несчастными женщинами. В семьях эта важная миссия принадлежала главе семьи – мужу, отцу или брату.

Собственно, поэтому женщины не могли жить в одиночку, некому было запереть их на ночь, обеспечивая безопасность. Это мне баба Паша рассказала, когда ушел святоша. Оказывается, даже лежа в кирках, можно тихонечко поболтать. Если они стоят совсем близко…

Глава 5

Встала я злая. Не выспалась же. Но это оказалось мне на руку. Все, кто попадался мне на глаза, старались мгновенно слинять, словно чувствовали, что у меня в душе готовится к извержению огромный вулкан.

– Итак, граждане бомжики, – я, стоя в дверях кухни, хмуро обвела желающих пожрать, – завтрака сегодня не будет.

На мгновение все застыли, ошарашенные моим известием. За спиной недоуменно пискнула Белава. Я даже удивилась, что она так может. Я-то думала, она сейчас будет орать. Бабка Паша открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла, так и не решившись. А вот какая-то дура не догадалась, что лучше молчать:

– Да, что вы ее снова слушаете! Да, кто она такая! Сама граждана бомжика! – тетка, обмотанная грязными тряпками так, что торчал только один нос, визгливо орала. Все остальные пока осторожничали, но на многих лицах я прочитала согласие с её словами. – Еду нам храм дает, а не эта, – она презрительно скривилась, – купчиха!

Три шага, толпа расступилась, пропуская меня к кричащей бабе. Я ее даже пальцем трогать не стала, только посмотрела снизувверх, выпуская всю свою ярость, все свое недовольство идиотской ситуацией с попадаловом в темные времена.

И бабка замолчала… отступила на шаг и заткнулась.

А я обвела свирепым взглядом толпу, неосознанно сделавшую шаг назад. Слажено, как единый организм.

– Еще у кого-то есть возражения?! Нет?! Вот и отлично. Итак, граждане бомжики, я вчера сказала, что за еду вы будете наводить чистоту в работном доме и на кухне? Сказала. Поэтому сейчас мне нужно десять человек, которые весь день будут чистить и мыть там, где я укажу. Эти люди получат и завтрак, и ужин. Кто желает?

Как я и предполагала, на работы никто не вызвался. Я усмехнулась:

– Баб Паш, назначь дежурных.

– Кого? – недоуменно отозвалась бабка.

– Дежурных, – повторила я, – тех, кто будет чистить и мыть. Их должно быть столько, сколько у тебя пальцев на двух руках.

Бабка понимающе кивнула и, загибая пальцы, назвала десяток имен.

– Белава, выдай им завтрак, – распорядилась я, и довольная десятка прошмыгнула мне за спину, вытаскивая на ходу миски. Здесь у каждого была своя посудина для еды.

– А мы? – прогудел Хром. Тот самый, что пытался выступать вчера.

– А вы сейчас будете мыть кирки и спальни, как вчера, – я улыбнулась. Как обычно, ярость быстро улеглась, и мое настроение стало почти умиротворенным, – а потом завтрак.

– Так вчерась же мыли?! – открыл рот Хром, но на него тут же зашикали. А моя злость приподняла голову и посмотрела на стушевавшегося бомжика. – Ну, надо, так надо… на свежей соломе спать-то приятнее…

Когда кирки выволокли на улицу, я позвала всех и показала, какими они должны получиться в итоге. Вчера-то в темноте мыли, и, хотя они явно стали чище, до идеала было слишком далеко. Так что будут драить, пока не отмоют. Заодно и руки станут чище. Перед едой.

Мы только начали отмывать спальни, как из храма выбежал встревоженный святоша. А за ним семенила та самая бомжиха, что возмущалась моим самоуправством, и что-то говорила прямо на бегу. Настучала уже, гадина.

Все жители работного дома застыли с тряпками и скребками в руках, глядя на приближающуюся процессию.

Я вышла вперед. Что же… я все затеяла, мне и отвечать. Да и про банный день узнать надо, и сменную, вернее, хоть какую-нибудь одежду бомжикам необходимо выбить. А то толку мыться-то и обратно в тряпье вонючее одеваться. Ненавижу вонь.

Святоша тоже не дурак, прямиком ко мне направился, сверкая глазками. Красивые они у него все же, черные, как самая темная ночь.

– Что здесь происходит? – Спросил он, от негодования забыв свое извечное «дитя мое».

– ПХД, – хмуро ответила я, чувствуя непреодолимое желание треснуть бабу-ябеду по ее бестолковой голове. Или хотя бы сказать ей, что она непроходимая дура.

– ПХД? – переспросил святоша, – Что это такое?

– Парково-хозяйственный день, – расшифровала я аббревиатуру, – уборка прилегающей территории.

– Уборка? снова переспросил святоша и оглядел двор и бомжиков с тряпками, которые замерли с надеждой смотрели на избавителя, – но почему ты не даешь людям еду?

– Потому что эти люди тупые и ленивые, – злилась я сильнее, – и, получив еду, сразу разбегутся по помойкам. И заставить их убираться можно только до завтрака, а не после.

– Но так нельзя! Господь Бог против такого! Каждый человек имеет право жить так, как хочет! – святоша был полон праведного гнева. А вот меня его слова рассмешили.

– Сказал святоша, – фыркнула я, – который каждый вечер запирает несчастных женщин в ящики.

– Что? – не понял меня святоша, – Белава, немедленно выдай всем завтрак.

Народ тут же встрепенулся и, бросив кирки посреди двора, потянулся к кухне.

– А кирки вы сами заносить будете? – мне было смешно. До горечи. Хотелось затопать и заорать, что меня достал этот идиотский мир, что я хочу обратно. Если бы я умела плакать, то разрыдалась бы и повисла на святоше, требуя утешения. Но первый и последний раз я ревела в тринадцать лет, у Ирки.

– Белава, подожди, – святоша задумался. Посмотрел вокруг, на наполовину чистые кирки, на меня, на бомжиков. Я видела, как в его голове мечется только что снизошедшее на него понимание, если бомжикам прямо сейчас дать завтрак, то они даже не подумают о том, чтобы занести кирки в спальни. Или вынести оттуда ведра с водой. Они просто уйдут на паперть, бросив все как есть. – Пусть закончат уборку, потом дашь им еду.

– Святоша, – ахнула ябеда, – но как же так?! Это же против воли Божьей!

– Ну, что ты, – улыбнулась я и поддержала тетку за локоток. Со стороны смотрелось вполне невинно, но я сжала пальцы так, что она зашипела, – тебя же никто не заставляет. Не хочешь мыть кирку, можешь просто уйти, – я мило улыбалась, – без завтрака.

– Я Божий человек! – вскинула эта идиотка голову, гордясь собой.

– Верена, – вздохнул святоша, – мы здесь все Божьи дети. И ты, и Василиса, и я. И я тоже имею право жить так, как хочу. А я хочу жить тихо, мирно и без скандалов. Поэтому сначала наведите здесь порядок, а потом получите завтрак. Если же кого это не устраивает, то я при храме никого не держу, можете идти на все четыре стороны.

Тетка онемела, да и все бомжики тоже. А святоша повернулся ко мне:

– Василиса, пойдем со мной, дитя мое. У меня к тебе будет небольшая просьба.

Он медленно пошел к храму. А я, обернувшись к своим бомжикам, гаркнула:

– Чего замерли?! Живее за работу, а то каша остынет!

И с удовольствием отметила, как, повздыхав и попрятав миски, грязнули продолжили отмывать кирки. Что же… раз пошла такая пьянка, надо прямо сейчас выпросить у святоши одежду и банный день.

– Святоша, – догнала я священника, – сегодня мы наведем чистоту в спальнях, но сами люди очень грязные, и не мылись с самого лета. Мы должны организовать им банный день.

– Еще один День? – фыркнул святоша, и я только заметила, что он хихикает себе под нос, – и сколько же у тебя еще таких Дней?

– А сколько дней в неделе?

– Семь, – произнес святоша и расхохотался. Он понял мою мысль. – Василиса, ты слишком неугомонная. Даже не знаю, на беду или на удачу привел Господь тебя в мой храм. Но, кажется, я понимаю родственников твоего умершего мужа.

– Святоша, – я пропустила мимо ушей этот сомнительный комплимент, – раз уж Господь Бог велит всем жить так, как они хотят, то может вы не будете запирать меня в кирку против моей воли?

– Разумеется, – тут же отозвался святоша, – буду. Кирка не прихоть, а забота о вашей безопасности. Вы уже сами столкнулись с одержимостью, дитя мое, и, думаю, вам не хочется пройти через Уд снова.

– Ну, почему же, – усмехнулась я, – мне даже понравилось. И я совсем не прочь полежать под вами еще раз.

– Кхм-кхм, – закашлялся святоша. А я пожалела, что иду сзади и не могу увидеть его лицо. – Дитя мое, я хотел поговорить с тобой о другом. Твое желание устроить жизнь обитателей работного дома похвально, хотя и неожиданно. Очень мало людей в нашем мире готовы посвятить себя бескорыстному служению другим.

А я кивала головой, соглашаясь со словами священника, хотя, когда я затевала эту уборку, меньше всего думала о других. Прежде всего, мне хотелось устроить нормальные условия жизни для себя. И жить в помойке мне совсем не нравится. Но не говорить же это святоше? Пусть думает, что я такая хорошая. Может быть быстрее пойдет мне на встречу.

– И я хотел тебя попросить присматривать за работным домом и его обитателями постоянно. У меня, к сожалению, не хватает на это времени, а люди нуждаются в заботе. Только воздержись, дитя мое, от подобных условий. Божий человек должен получать кусок хлеба и ночлег в любом храме просто так.

– Святоша, – мысленно я скривилась. Вот идиот, неудивительно, что бомжики так обленились. Но виду не показала, – я совершенно с вами согласна. И как только мы наведем чистоту в спальнях и кухне, так и будет… хлеб и ночлег они будут получать просто так, без всяких условий. Но вот за остальное им придется потрудиться.

– За остальное? – Удивился святоша, – За какое, остальное?

– За чистую одежду, за баню, за новую посуду, – загибала я пальцы, а потом сжала оба кулака, – и за многое другое.

– Но, дитя мое, мы ничего этого не даем людям.

– Будем давать! – я решительно взмахнула рукой, – святоша, людей надо помыть и переодеть. Вы посмотрите, какие они грязные и в чем они ходят. Как пустить таких грязнуль в чистые спальни? Они же мгновенно сведут все наши усилия по уборке на нет. И придется снова заставлять их мыть и чистить, – вздохнула я сокрушенно.

Святоша расхохотался. Он смеялся, запрокинув лицо вверх, и теперь выглядел совсем мальчишкой. И я вдруг поняла, что вся его строгость и серьезность напускная, а на самом деле он вот такой, как сейчас: веселый, смешливый… просто научился прятать все это в глубине своей души.

– Ох, Василиса, – вытер он слезы, – но где же я возьму одежду? У нас в храме нет мирской одежды.

– Купим, – улыбнулась я, пожимая плечами, – мы же должны заботиться о Божьих людях. И им нужна одежда.

– Это будет недешево.

– Это будет по-божески… Святоша, мы должны это сделать. А бомжики потом отработают.

– Почему ты называешь их бомжики? – святоша тепло улыбался, – это оскорбительное слово?

– Нет, что вы! Бомж – это человек Без Определенного Места Жительства, – выделила я интонацией первые буквы нужных слов.

– ПХД, бомжики… интересный у тебя был отец. Сразу видно, из купеческих, столько непривычных слов…

Я неопределенно пожала плечами. Что он, вообще, к моему отцу прицепился?! Этого негодяя я лет с десяти, когда перестала верить, что он вернется, ненавижу всеми фибрами души. За то, что бросил нас с мамой, за то, что не было в моем детстве походов, рыбалки и просто надежных отцовский объятий.

А этот заладил, как попугай, «твой отец», «твой отец»… и ведь не скажешь, что его не было, что мы жили с мамой вдвоем, не поймут. Кто же тогда нас тогда в кирку запирал, будь она неладна.

– Дитя мое, ты сходи сегодня в лавку, приценись, поторгуйся, – фыркнул святоша, представив, как повезет тому, в чью лавку я заявлюсь, – будет у бомжиков новая одежда. Думаю, храму по карману такие расходы.

– И банный день?! – Встрепенулась я.

– И банный день, – согласился он.

Обговорив со святошей все детали, я вернулась во двор работного дома. Мои бомжики уже закончили скоблить кирки и приступочки в спальнях. Я проследила, чтобы старую солому тщательно вымели, вчера это делали спустя рукава, а свежую постелили обильно, не жалея.

А потом мы все пошли завтракать.

Глава 6

Столовой в работном доме не было, и, получив еду, бомжики разбрелись по двору, примостившись, кто где смог. А с учетом того, во что мы превратили двор, разливая грязную воду и мусор… да… срочно нужно сколотить столы и скамейки. Не дело это, когда люди едят, сидя на земле.

Но пока у меня другая задача. Нужно решить вопрос с одеждой для бомжиков, и с продажей моих трусов. Я же не собираюсь жить здесь вечно!

Вообще, за ночь у меня в голове сложился примерный бизнес-план. Трусов у меня, конечно, много, но продавать их сразу и за дешево все же будет недальновидно. Таких трусов еще несколько веков не будет. А значит, стоить они должны, как моя почка. А то и дороже. Почек в этом мире полно, а трусов всего шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть.

И это наводит на мысль, что продавать свой товар я должна тем, кто может заплатить за пару небольшое состояние, то есть аристократам.

Поэтому я расспросила святошу, где в городе находятся самые дорогие лавочки, и где самые дешевые. Потому что образцы своего товара я понесу в первые, а за одеждой для бомжиков пойду во вторые.

Храм находился в самом центре города и до Торговой площади, где располагались самые престижные магазины, было рукой подать. Я тщательно подготовилась. Умылась, почистила шубку, угги, отряхнула юбку, захватила упаковку трусов и отправилась покорять местный бомонд.

Повезло мне не сразу. Нет, меня не выгоняли, хотя, конечно, никто ко мне не бежал, роняя тапки, просто в первых дух продавали ткани и шили верхнее платье. А мне нужны были белошвейки. Когда увидела, какое здесь оно, это самое готовое платье, сразу пришло на ум это старинное слово. А еще корсет, кринолин, оборки, рюши, фижмы и даже, прости Господи, турнюр…

Да, в этом мире аристократки носили на себе тонны лишней ткани и металла, чтобы выглядеть, как квадратно-гнездовая невеста… ну, они же здесь все были крупные, я со своими габаритами как-то терялась на их фоне. И вот это великолепие запихивали в платье, до края которого дама была не в состоянии дотянуться сама.

Я одну такую встретила. Она застряла в двери какой-то лавки, и ее теперь тянули наружу, как репку. Кучер за служанку, служанка за даму, тянут-потянут, вытянуть не могут. И позвал кучер Ваську…

Не отказала. Любопытно же! Васька за кучера, кучер за служанку, служанка за даму, тянут-потянут и вытянули репку! Вместе с двумя девушками-портнихами, которые ее изнутри выпихивали.

Дама царственно всем кивнула и с помощью кучера и служанки затолкалась вместе с платьем в карету. Удивительно, а карета казалась такой небольшой…наверное, игра в репку здесь привычное явление.

– Спасибо, сударыня, – прогудел кучер и сунул мне в руку монетку. Небольшую, с ноготок, и с замысловатыми кракозябрами на обеих сторонах.

Я рассмеялась. Вот, Васька, твои первые заработанные в этом мире деньги. Надо сохранить, как неразменный пятак. Буду потом внукам своим показывать, с чего мое богатство началось.

К белошвейкам я зашла с улыбкой. Две девицы за стойкой мельком взглянули на меня, но даже не прервали работы. Они что-то шили при тусклом свете накрытой стеклянным колпаком свечи.

– Добрый день, сударыни, – радостно поприветствовала я продавцов, мне нужно было завоевать их расположение, – будьте так добры, пригласите сюда хозяйку.

Девицы переглянулись.

– Сударыню Летицию? – Удивленно спросили они, а у меня екнуло сердце. А вдруг здесь не хозяйка, а хозяин? Но я, не переставая улыбаться, кивнула. – А вы от кого? У нас сегодня нет готовых заказов… если вы от графини, то ее заказ будет готов только завтра…

– Нет, – я улыбнулась еще шире, у меня щеки заболели, – я не от графини. Я купчиха. Мой отец привез из дальних стран кое-что невиданное, и в знак уважения к талантам сударыни Летиции, я хотела предложить это, – я вытащила из-под полы пакет с трусами, – именно ей…

Девицы дружно опустили носы, разглядывая шикарные слипы, с кружевными вставками, одной из известных фирм.

– Что это? – одна девица осторожно ткнула пальцем в упаковку и мгновенно одернула руку, услышав шуршание.

– Позовите сударыню Летицию, и я вам все расскажу и покажу, – засияла я пуще прежнего.

– Сударыня Летиция занята, – поджала губы вторая девица. Ее мой пакет не впечатлил совсем.

– Фрось, – прошептала первая, – но интересно же…

Фрося недовольно взглянула на товарку, но промолчала и принялась остервенело тыкать иглой в тряпку.

– Сударыня Летиция, – вторая девица, довольно пискнув, слетела со стула и умчалась внутрь лавки, крича так громко, что мы ее слышали, – сударыня Летиция! Там купчиха! Что-то интересное принесла! – Пауза обозначала, видимо, ответ хозяйки. – Да! Красивое! Я такое еще никогда не видела!

Я потерла лапки, мое белье понравилось. И это прекрасно. Именно отсюда и начнется мое восхождение на вершину славы.

Сударыня Летиция оказалась неожиданно молодой, лет двадцати пяти, женщиной. Она вплыла в лавку и уставилась на меня вопросительно. Вот ведь, выругалась я про себя, какая заносчивая фифа, даже не поздоровалась. Но ничего, скоро она будет есть с моих рук и заискивающе заглядывать в глаза. И, представив эту картину, я расплылась в улыбке:

– Сударыня Летиция, слава о ваших талантах дошла и до наших мест. И я решила первым делом зайти к вам, чтобы показать невиданные трусики, которые мой отец привез из заморских стран. Они просто великолепны, – я шустро развернула пакет и вытащила трусы наружу под дружный вздох безымянной девицы и Летиции…

– Сколько вы за них хотите? – голос хозяйки оказался очень низким и глубоким. С таким голосом надо на сцене петь, а не белье шить.

Если бы я знала! Нет, я конечно, могла бы спросить про деньги у святоши или у бомжиков. Но последние вряд ли смогли бы мне помочь, а святоше тогда сразу же можно было бы рассказать, что я попаданка из другого мира и попросить меня сжечь. Что это за купчиха, которая не разбирается в деньгах? Поэтому я собиралась немного схитрить…

– Я предлагаю вам, сударыня Летиция, самой назвать цену, – улыбнулась я.

Летиция с интересом взглянула на меня, потом на трусы, лежащие веером, точно так же, как я вытащила их из пакета.

– Шилг*, – равнодушно ответила она. Но я-то видела, что врет. Ей интересно. Очень интересно купить мой товар.

– Сударыня Летиция, – я расхохоталась, показывая, что ее слова меня насмешили, – а вы шутница!

Она улыбнулась и развела руками. Мол, сама понимаешь, не обманешь, не продашь. Тьфу ты, не купишь за дешево…

– Хорошо, – подхватила она смех, – плачу фут за ваши трусики.

По тому, как округлились глаза девиц, я поняла. В этот раз цена хороша… для девиц-белошвеек.

– Пять, – не моргнув глазом, увеличила я ставку, – за каждые…

Девицы хором ахнули. И даже сударыня Летиция приоткрыла рот от удивления. Вот и отлично. Такая цена меня устраивает.

– А у вас есть еще? – прищурилась она, справившись с эмоциями.

– Есть, – улыбнулась я многозначительно, – еще несколько…

Говорить, что у меня трусов целый баул, я не стала. Слишком большой соблазн…

Хозяйка лавочки задумалась, что-то просчитывая в уме.

– Хорошо, – согласилась она, – по пять футов за трусики, но с условием, что вы продадите их только мне.

– Сожалею, – покачала я головой, – этого я не могу обещать. Такие трусики достойны самой королевы, и я собираюсь предложить их ей…

– Вы отправляетесь в столицу?

– Сама нет, – сокрушенно вздохнула я, – но я собираюсь продать их купцам, которые довезут их куда угодно…

– Хорошо, но здесь, в Летинске, вы принесете их только ко мне…

– Договорились, – я по привычке протянула руку, заключая сделку. И сударыня Летиция с довольной улыбкой пожала ее… вот и отлично, значит в части заключения сделок обычаи здесь точно такие же.

– Фрося, – приказала она, обернувшись, – принеси деньги сударыне…

– Василисе, – подсказала я.

– Сударыне Василисе, – подхватила Летиция, протянув руку, смахнула трусы и осторожно погладила пакет кончиками пальцев, – тряпочки можете забрать… мы предложим покупателям свои, более роскошные, с золотой вышивкой… эти трусики достойны рук королевы. Тут вы правы, сударыня Василиса. Фрося, – крикнула она, – и принеси мне перчатки! Такую красоту нельзя брать голыми руками. Какое тонкое стекло, – восхищенно прошептала она…

А я пыталась поймать упавшую на пол челюсть… это что, она думала, я ей пакет продаю?!

Я молча получила деньги, подхватила трусы, сунула их в карман шубки, кое-как поблагодарила и вышла на улицу. И бегом помчалась прочь. Завернула за угол и перестала себя сдерживать. Хохотала я до икоты.

А потом снова вернулась на Торговую площадь. Пакет-то я продала, а трусы нет. Вторая мастерская белошвеек была с другой стороны площади.

– Что это такое? – девицы и их хозяйка, пожилая женщина, похожая на сушеную воблу, уставились на трусы.

– Слипы, – улыбнулась я. Не могу же я назвать трусы трусами, если недавно с моей легкой руки пакеты в этом мире стали трусиками? Бедные попаданцы, которые попадут сюда после меня. У меня-то только гроб-кирка была, а у них еще пакет-трусики будут.

– И для чего они? – Хозяйка растянула на руках трусы, – как их надевать?

– Это нижнее белье, – улыбнулась я, – вместо панталон…

– Панталон? – переспросила хозяйка, – а что такое панталон?

Это был попадос… трусов в этом мире не знали. Их просто не существовало, как вида. И я замаялась объяснять, что это такое и для чего оно нужно.

– Нет, – сморщилась она, – такое носить никто не будет. Они же закрывают все. На горшок нормально не сходишь. Промокнет. А потом на платье пятна останутся.

– Перед тем, как сходить на горшок, – улыбнулась я, хотя на душе стало тревожно, – их нужно снять.

Сушеная вобла засмеялась, зафыркала. Девушки-белошвейки поддержали ее смех.

– Если их нужно снимать, то зачем надевать-то тогда? Нам ваши слипы не интересны. Уходите.

Из лавки я вышла в отвратительном настроении. Вернулась к сударыне Летиции, но та тоже забраковала слипы, сказав, то трусики она готова брать в любом количестве, а вот с этого, презрительный взгляд на трусы, она готова взять только кружево, если я его отпорю.

Это был самый эпический провал моего бизнес-плана.

С другой стороны, я прикинула, что пакетов у меня штук пятьсот, а значит, если продать их по пять фуртов, то у меня будет две с половиной тысячи фуртов. Много это или мало? Думаю, довольно много. А значит, незачем расстраиваться, пока буду торговать трусиками, надо же привыкать к новому названию, а потом трусами… то есть, слипами… А пока мне надо бежать в лавку с самой дешевой одеждой, прицениться, во сколько храму обойдется одеть бомжиков.

Не так уж этот мир от нашего отличается. Все, как у людей. На торговой площади лавки, как бутики в самых крутых торговых центрах. И, если они мне показались не особенно шикарными, то только потому, что сравнивала я их с магазинами в своем мире. А вот когда увидела убогую лавочку с дешевой одеждой, сразу поняла: лавка сударыни Летиции отличается от этой лавки, бутик федеральной сети «Супербелье» от полуподвального закутка с китайскими трусишками.

Воняло здесь точно так же. Я внимательно вгляделась в замурзанное лицо продавца. А вдруг это тоже китаец-попаданец? Это там я на него не посмотрела бы, а тут, на чужбине самой близкой родней бы стал. Но нет… не повезло. За стойкой прятался огромный детина, родственник Тита и Фрола… причем неудачный. Ну, глаза у него были без малейшего проблеска разума.

Но требуемый комплект одежды из рубахи, штанов, пары портянок, валенок, старой шапки и тощего тулупа собрал быстро. Видно, что одежда не новая, но более-менее целая. Нашим бомжикам и такой наряд за счастье.

Цена за все оказалась не так уж и высока – шесть шилгов. Для женщин к этому набору надо было добавить еще и юбку по одному шилгу.

Бомжиков у нас в работном доме человек тридцать. Итого храму нужно будет разориться на сто восемьдесят шилгов. А юбки я за опт сторгую.

– Мил человек, – обратилась я к продавцу, – мне нужно тридцать таких комплектов.

– Чего? – не понял меня неудачный родственник Тита и Фрола…

– Я говорю, мне нужно тридцать таких комплектов, – громче повторила я, – три раза по десять всего, что здесь, – я ткнула пальцем в кучку, которую он мне выдал…

– Чего?! – недоумок хлопал глазами и не понимал, что я от него хочу…

– Десять – это столько, сколько у тебя пальцев на двух руках, – пояснила я, стараясь не выйти из себя, – а мне нужно три раза по столько рубах, штанов, портянок, валенок, шапок и тулупов.

– Чего?!

– Ничего! – не выдержала я и заорала, – кто тебя, дурака такого продавать поставил?! Позови хозяина!

– Я хозяин, – выпятил грудь детина, – а ты, глупая баба, разве не понимаешь, что я приличный купец, а не ночной хмырь. И столько людей убивать не собираюсь!

– Что?! – опешила я… и расхохоталась.

Все оказалось просто. Такие лавочки, как и дешевые кабаки использовались для найма ночных хмырей, тут я с трудом сдерживала хихиканье, или, проще говоря, воров, убийц и прочих преступных элементов.

И мое желание купить тридцать комплектов одежды мужик принял за попытку сделать заказ на убийство тридцати человек. Ну, я же четко ему «нарисовала» человека. Он и решил, что это не покупка одежды, а заказ на убийство.

А крестьянскую одежу на тридцать человек он мне за три фурта и пятнадцать шилгов продаст. У него такого барахла много. Вот тут мне стало жутко, за один-то «комплект», а именно это слово навело его на такие мысли, недалекий родственник Тита и Фрола готов был деньги взять…

– Ты, сударыня, – бубнил он, провожая меня до дверей лавки, после того, как мы все выяснили и все обговорили, – так больше честных людей не пугай. Ежели надобно тебе одежу, так и говори… а заграничными словечками народ не путай. А дело ты Божеское затеяла… да только, я тебе по чести скажу, они эту одежу сразу ко мне и принесут, на пару пен сменят и в кабак пойдут.

Да, я почесала затылок, это проблема… Прав родственник Тита и Фрола… его, кстати, Биром кличут. И с Фролом и Титом он, конечно же, никаких родственных связей не имеет.

___________

*Золотая гинна (небольшая золотая монета) – 12 фуртов (большая серебряная монета)

Фурт – 20 шилгов (небольшая серебряная монета)

Шилг – 12 пенов (маленькая серебряная монета)

Еще были полупены (половина маленькой монеты) и четверти (с ноготок) – самые мелкие монетки. Такую и получила Васька от кучера.

Глава 7

Вернувшись в храм, я первым делом нашла святошу. Он как раз наслаждался тишиной и спокойствием на крыльце храма. Тянуть кота за хвост я не стала, все как на духу выдала. Умолчала, правда, о своих личных доходах и о том, что купец, в лавку которого меня святоша отправил, ночным хмырем оказался. И как бы одежда в его лавке не оказалась снятой с убитых и ограбленных…

Но тут ведь как? Меньше болтаешь, дольше живешь.

– Почти четыре фурта?! – святоша пришел в изумление, – дитя мое, это слишком много! Храм за весь месяц столько на работный дом не тратит.

Хм, пять фуртов, полученных за пакет, стали греть карман гораздо сильнее. Но святоше я сказала совсем другое.

– Это всего лишь четыре фурта, святоша! Бомжики отработают. Заставим их двор убирать, снег чистить…

– Отработают?! – Святоша явно нервничал. – да где же они тут, – он обвел взмахом руки храмовый двор, – все работать-то будут?!

– Почему только здесь? – Тоном змея-искусителя спросила я, – во всем городе. Сейчас подвода не по каждой улице проедет, снегом все заметено. А еще вы посмотрите, какой у нас грязный город! Горшки выливают прямо на улицу, и все это так и лежит на снегу и воняет. А наши бомжики наведут чистоту, почистят снег на дорогах, поставят мусорные бочки (*бачков в том мире не было), чтоб народ горшки туда выливал, и каждое утро будут объезжать, бочки с отходами вывозить, а чистые ставить. И будет в Летинске красиво, свежо, уютно. И все благодаря храму, святоша, благодаря вам!

Святоша завороженно слушал, и морщины на его лице разглаживались, становились мягче. Ему явно нравилась нарисованная мной картина…

– А горожане будут платить нам за эту работу…

– Нет! – сорвалась с крючка рыбка, – Храм не может брать плату, храм должен жить на подаяния, дитя мое.

– Ну, – улыбнулась я, – давайте я буду брать плату с людей. А потом жертвовать храму? А себе за услуги, скажем, десятую часть заберу.

Святоша почесал затылок, подумал…

– Купчиха, – фыркнул он на меня. И добавил, – договорились. Но только потому, что дело это для всех жителей города во благо!

– Конечно-конечно, – кивнула я. – Только бомжикам одежду надо справить. Если честной народ наших бродяг с лопатой на улице встретит, то лопату отберет. Решит, что тот ее украл.

Святоша взглянул на меня недовольно, но кивнул.

– И лопаты, – поспешно добавила я.

Он промолчал, разглядывая падающие с неба снежинки. Кажется, этой ночью будет метель. Это хорошо. Всю грязь в храмовом дворе засыплет. А то смотреть тошно. Зато в спальнях пахнет чистотой и свежей соломой.

Мы еще немного постояли на крылечке. Не знаю, о чем думал святоша, а я-то монетки уже в уме подсчитывала. Это с каждого фурта мне два шилга полагается. Да я за такие деньги каждого горожанина лично навещу. Я тут уже узнала тишком, за три-четыре фурта можно дом в деревне купить. А за пятьдесят – лавку с домом в центре Летинска.

Пятьдесят фуртов – это десять пакетов. Но нельзя их сразу все вываливать, цена упадет. Так что пока поживу в храме. Тем более, чтобы купить лавку и заправлять там всем, нужно еще с киркой вопрос решить. Выходить замуж только для того чтобы было кому тебя в гробу запереть? А оно мне надо?

Остаток дня мы со святошей планировали наше совместное клининговое предприятие. А чего тянуть-то? Завтра как раз город снегом завалит, самое время помощь предложить.

В общем, решили, что утром пойдем в ратушу к Главе, так здесь мэрия и мэр назывались, и договоримся, что наш работный дом в моем лице будет оказывать городу услугу по уборке снега. Проблема это для города давняя, после каждого снегопада крики и скандалы начинаются, кто и где должен снег этот убирать… А тут мы, все такие хорошие, храмовые бомжики. Наведем чистоту и порядок на радость людям.

За день меня так ушатало, что я даже в гроб легла без возражений. Уже было все равно где спать: на кровати, в гробу или, сидя на трехногой табуретке, в кабинете святоши. Ага, был тут и такой. Причем, я полагаю, раньше это была спальня… ну, или келья, так вроде называют в храме спальни для монахов. Об этом явно говорило наличие неизменной приступочки. Только здесь она была покрыта тонкой серой тканью.

Стол занимал большую часть свободного пространства. Не особенно большой, примерно, как привычный письменный стол школьника. И по стенам были развешаны полки, заваленные какими-то свитками.

Парочка таких свитков лежали и на столе. Я их даже незаметно ногтем поскребла. Интересно же. Мне показалось, что это кожа… Я, конечно, не знаток истории, но скорее всего, это и есть пергамент. Его же как раз, мне помнится, делали из кожи. А значит, в моем дремучем настоящем нет даже бумаги. Неудивительно, что полипропиленовый пакет приняли за изумительно тонкое и прозрачное стекло. Дикари…

Эх, жаль я не знаю, как делать бумагу. Озолотилась бы.

Утром, распределив желающих поесть бомжиков на работы, пришлось раздать пару затрещин особо недовольным, я схватила за подол рясы святошу, не вовремя начавшего сомневаться в необходимости перемен, и потащила его в ратушу. Снега навалило почти по колено. Я шла и радовалась, представляя, как обрадуется мэр, то есть Глава, порыву нашего трудового энтузиазма.

Хорошо, ратуша была в двух шагах от храма, потому что этот святоша недоделанный, сам не лучше наших бомжиков нищим оказался. У него даже тулупа не было! Ибо «дух и тело лишениями закалять надо» и, вообще, излишества – зло.

Ну, не дурень, а? Разве же тулуп из овчины – это излишество? Не зря говорят, в наших широтах шуба – это не роскошь, а средство выживания. А если простынет? Заболеет и умрет? Где я потом себе такого лояльного святошу найду? Решила взять над ним шефство. Для собственной безопасности.

Глава был, как водится, страшно занят, о чем нам сообщил секретарь. Его здесь называли писарем. Молодой парнишка, лет двадцати, не больше. Как и все в этом мире, огромный, плечистый, с ручищами, в которых перо гусиное казалось особенно хрупким. Ему с его габаритами лучше подошло бы перо от страуса.

– Боярин никого не принимает, – знакомо отозвался парниша, – приходите завтра.

Ах, ты же прелесть какая! Не иначе межмировые курсы повышения квалификации секретарей прошел. Я на стены мельком взглянула… вдруг, где в рамочке сертификат висит.

Сама при этом… помнит еще тело, помнит!.. Ужом проскользнула между раскинувшим руки писарем и стеной и влетела в кабинет Главы.

– Здравы будьте, бояре, – вырвалось само собой, – дело у нас к вам есть на миллион долл… фуртов, – исправилась я.

Глава, как примерный мэр, сидел, склонив голову, и что-то вычитывал в длинном, свисающем со стола свитке. И сначала я увидела только мощные плечи и бритую макушку.

А потом он медленно отодвинул свиток, оттолкнув стол, встал, повел застывшими плечами, крутанул шеей и посмотрел на меня… как на букашку какую… или мышонка, надоедливо скребущегося в углу.

– Кто такая? Почто пришла? – тихо, как гроза за горизонтом, пророкотал он.

А я застыла, как малолетка, увидевшая кумира. Мать моя женщина! Это же он… Мужчина моей мечты…

Я еще никогда в жизни не чувствовала себя такой… женственной, что ли… Откуда что взялось: ресницы затрепетали, румянец опалил щеки, грудь приподнялась, шея удлинилась, а движения стали плавными и тягучими, будто бы тело наполнилось горячей, сладкой патокой.

И это я думала, что не умею строить глазки мужчинам? Ха! Просто мне еще не попадался тот, кто разбудил бы во мне женщину. Оказывается, это так просто сделать. Один взгляд и все… И Васька вдруг захотела почувствовать себя слабой.

– Кто такая? Почто пришла? – повторил вопрос Он…

Ух, какой голос… я деликатно кашлянула, прочищая горло, и представилась:

– Меня зовут Василиса, – и смущенно улыбнулась, элегантно склонив голову и пряча взгляд за пушистыми ресницами.

Все. Мыслей в голове больше не было. Даже странно. Впервые в жизни со мной такое…

Хорошо, святоша на выручку пришел.

– Светозар, – заглянул он в дверь и, пройдя мимо застывшей меня, уселся на скамью в стороне от стола, – уж больно грозен ты. Напугал мою подопечную…

Светозар… ох, божечки мои, какое имя! Всплыла в голове единственная мысль. И я прикрыла глаза, чтобы слишком сильно не сиять от восторга. Подумать только, Светозар… Это не какой-то там Серега, Андрюха или Виталик… Светоза-ар…

А он хмыкнул, вышел из-за стола и подошел ко мне. Я потупилась, всем телом чувствуя мощь этого мужчины, нависшего надо мной, как скала над морем.

Он снова хмыкнул, а потом одним пальцем приподнял мой подбородок, заставляя взглянуть в глаза. Один выстрел, чтобы увидеть, какие прекрасно-синие глаза у Светозара, и я снова спрятала взгляд за частоколом ресниц. Он просто смотрел на меня, а у меня зачесались губы, желая большего. Очень сильно большего.

– Хороша, – пророкотал гром над моей головой.

А потом Он схватил меня за талию и притиснул к себе, вышибая дух. Ноги стали ватными и болтались, как две тонкие ниточки. Если бы Он отпустил меня, то я бы сложилась в кучку у его ног. Но он не отпускал. И я даже через шубу чувствовала, какой Он притягательно горячий.

Щеки пылали, губы зудели так, что я невольно прикусила губу, пытаясь почесать ее зубами. И только, когда увидела, как почернели его глаза, поняла, что именно сделала. И вспыхнула от смущения, как маков цвет, чувствуя, как запульсировали от прилива крови мочки ушей…

– Хороша, – повторил он, склоняясь надо мной. Близко-близко. Так что я чувствовала его дыхание на своих губах. – Останься со мной, Василиса. – Сердце радостно подпрыгнуло, и я засияла, готовая согласиться на все. – Я тебе бусы куплю…

Что?! Бусы?!

Весь жар моей любви смыло ледяной волной прагматизма.

Бусы! За мою любовь?!

Да, за кого он меня принимает!

Я резко, изо всех сил, толкнула боярина. Он совсем не ожидал от меня такой прыти, поэтому покачнулся и взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие.

А я отскочила от него в сторону и зашипела:

– Да, как вы смеете! Я честная женщина, и живу, между прочим, при храме, – ткнула я пальцем в святошу, намекая, что вот он может все это подтвердить, – а вы мне предлагаете прелюбодействовать?!

Нет, ну, если бы он мне предложил прелюбодействовать просто так, без всяких там бус, я бы согласилась. Ни секунды бы не раздумывала. Но за бусы?! Нет уж, вскинула я подбородок. Если переходить на товарно-денежные отношения в любви, то я только за половину его состояния соглашусь… то бишь, за замуж.

– Мы к вам, господин боярин, – холодно произнесла я, – пришли совсем по другому поводу.

Идею я свою излагала четко, ясно и немногословно. Привела доводы в пользу чистых улиц, старательно умалчивая о гигиене и ее влиянии на здоровье. А то вдруг промахнусь, как с приемом храмом платежей от населения.

Святоша довольно кивал, а Светозар не отводил от меня глаз. Вернее, от моей груди, которая уже почти забыла, что этот боярин практически оскорбил меня своим предложением, и нагло выкладывалась на стол, показывая себя во всей красе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.