Маргарита Сысоева
Точно по сценарию

Глава 1

– Там была одна такая, которая знала про артиста, что он умрет, – очень полная женщина в клетчатом костюме отчаянно всхлипывала и размазывала по щекам косметику. – Она! Это она! – рыдающая толстуха отняла от глаз платок и указала на меня пухлым пальцем.

Что она несет?

Несколько человек уже таращились в нашу сторону. Даже Люська, лучшая подруга, сделала полшага назад и уставилась на меня с выражением недоверия и ужаса на лице. Не прощу ей этого выражения! А может и прощу. Все-таки недоверия там было больше, чем ужаса.

Кстати, Люська первая пришла в себя.

– Вы что, женщина? – она решительно шагнула вперед. – Бредите? Вы с кем пришли? Кто-нибудь, успокойте неадекватную свидетельницу, пока она еще на кого не показала.

– Она! Я слышала, как она сказала, что артист умрет в субботу в шесть вечера! – продолжала истерить клетчатая.

– Вот, Катюша, выпей водички, – через собирающуюся толпу протиснулась немолодая женщина с пластиковым стаканчиком в вытянутой руке.

Люська в мгновение ока выхватила у нее стаканчик и плеснула содержимым в лицо рыдающей гражданке. И правильно сделала. У Катюши руки ходили ходуном, она бы все равно эту воду не выпила. Пролила бы ее на себя без всякой пользы. А от Люськиных действий польза была, да еще какая! Клетчатая Катюша вмиг перестала трястись и всхлипывать. Правда, замолчать она не замолчала.

– Я же сама слышала, своими ушами слышала, – продолжала растерянно бормотать толстуха. – Еще на прошлой неделе в автобусе слышала. Да там все слышали.

Хорошо, хоть пальцем в меня перестала тыкать.

– Свидетели, просьба соблюдать тишину, – к нам подошла высокая девушка в форме. – Вас всех пригласят для дачи показаний. Пожалуйста, ожидайте в холле.

– Можно нас первыми допросить, нам добираться далеко, – вперед выступил солидный мужчина.

Вот нахал! Добираться ему далеко! А сам на пальце ключи от ВМW крутит!

– Нет, первой будет вот эта гражданочка, – девушка кивнула в мою сторону. – Пройдемте!

Дурацкое положение! И чего этой безумной Катюше послышалось? Что такого я могла сказать? И когда это меня угораздило?

Все началось дней пять назад, когда мне домой принесли пригласительные билеты на премьеру.

Нет, не так. Не всем приносят пригласительные билеты на премьеру прямо домой. Значит, все началось несколько лет назад, когда я впервые познакомилась и подружилась с театром «Юрий Гагарин». Нет, опять не так. Не с каждым театром можно подружиться. Все началось лет двадцать назад с началом театра «Юрий Гагарин». Да, так будет вернее всего. Двадцать лет назад в одном из домов культуры начала работать театральная студия. Студию возглавил молодой выпускник театрального института Прохор Шарманов. Не найдя понимания ни в одном из профессиональных театров, он удалился в дом культуры. Решил сам воспитать театральный коллектив, как говорится, «под себя». В студии всем желающим преподавали актерское мастерство, сценическую речь, сценическое движение. Через некоторое время ребята с успехом играли свои спектакли на площадках нашего города, и даже раскатывали по театральным фестивалям.

Шли годы. Участники коллектива взрослели, поступали учиться, уезжали на работу, уходили в армию, женились, заводили детей. И, естественно, многие покидали коллектив. Но кто-то и возвращался, когда жизнь давала такую возможность. Окружающие только диву давались. Взрослые люди, в основном обремененные семьями и работой, умудрялись два раза в месяц играть спектакли и, кроме того, выдавать каждый год по паре премьер, да каких! Коллектив пользовался известностью в городе. Был, что называется «модным». Билеты, не сказать, что дешевые, раскупались месяца за два вперед. А то, что зрители в течение всего спектакля стояли в проходах, было обычным делом.

Дом культуры, в котором все начиналось, уже давно перестал существовать. Даже не знаю, что теперь размещается в том здании. Театр много раз менял свое местоположение, от частных квартир до Дома Актера. Название «Юрий Гагарин» ребята присвоили себе в честь старой школы на улице имени Юрия Гагарина, в помещении которой коллектив несколько лет безбедно существовал, пользуясь тем, что один из актеров работал в этой самой школе педагогом по внеклассному обучению. Ту школу давно снесли. Да и сама улица исчезла в результате перепланировки. А название театра осталось.

Последнее время студия базировалась в старом здании бывшей университетской библиотеки. Бог знает, как они туда попали. Сама библиотека уже несколько лет, как переехала в новый корпус. И пока руководство университета определялось, каким образом использовать исторические руины, и в какую сумму станет реконструкция, театр благополучно обретался на освободившейся территории. Справедливости ради надо сказать, что ребята за зданием по мере сил и возможностей ухаживали – зимой скидывали снег с вечно протекавшей крыши, клеили и красили сыреющие стены во внутренних помещениях. И даже кому-то отдавали деньги за коммунальные услуги.

Я слышала легенды о новом интересном театре, но впервые попала на представление лет десять тому назад. Тогда я просто проходила через студенческий городок по своим делам и увидела, как несколько мужчин и женщин яростно спорили о том, в какой цвет красить деревянное крыльцо. Причем часть перил была уже окрашена в ужасающий буро-красный цвет, а спор шел о том, в какой оттенок окрасить балясины и дверь с наличниками. Хотя моя основная специальность – дизайн внутренних помещений, пришлось вмешаться, пока они не уделали резные деревянные наличники. Совет приняли с благодарностью. Благодарность выразилась в паре пригласительных на премьеру. Незадолго до премьеры меня нашли и попросили дать консультацию по оформлению зала. Бурлящая творческая энергия не могла не заразить. И последующие годы я участвовала в выпуске спектаклей в качестве театрального художника. Вот только в подготовке последней премьеры участия не принимала.

По замыслу режиссера, на этот раз все декорации должны были состоять из облезлой старой мебели и разбросанных по полу газет. Таким образом, режиссер хотел обозначить молодую семью, которая только что приобрела себе доступное жилье в виде загородного дома. Жилье, естественно, нуждалось в ремонте. Главные герои и несколько строительных рабочих, появлявшихся по ходу действия, должны были ходить в собственной рабочей одежде. Короче, моя помощь не требовалась, благо старой мебели в бывшей библиотеке было в избытке, а одежды на выброс у каждого имелся запас. Я тоже хотела поделиться живописными, заляпанными краской лохмотьями, но на меня только замахали руками.

– Ты что, нам это барахло уже складывать некуда! Все несут и несут, выкинуть им, видите ли, жалко, – замахала руками Аленка, актриса, игравшая главную героиню. – Да и размерчик твой, извини, нашим мужикам не подойдет.

Вот жалость, а я уже настроилась на то, что мои вещички по дороге на помойку еще успеют послужить искусству. Не вышло. Придется бездарно выбросить.

Аленка, мать четверых детей, миниатюрная и миленькая, как Пятачок из мультфильма, в тот раз спешила после работы на репетицию. В жизни она трудилась воспитательницей в детском садике. Там же и познакомилась со своим мужем. Импозантный вдовец привел в Аленкину группу своего бутуза, который в первый же день, едва увидав молоденькую воспитательницу, бросился к ней с криком:

– Мамочка!

Вечером Аленке пришлось провожать Витюшу с папой до дому, потому что оторвать от нее ребенка не представлялось возможным.

– Наконец-то наша семья воссоединилась, – повторял по дороге довольный малыш, держа за руки папу и Аленку.

Через год у них было уже четверо детей. Семью пополнили Стасик, которого родила Аленка, и две дочери Витюши-старшего от первого брака, приехавшие учиться в колледже. Даже не знаю, как субтильная Аленка справлялась со всей этой оравой. К тому же, она училась заочно в университете и в течение почти всей беременности продолжала играть в театре. На сцену она вернулась сразу, как только отлучила Стасика от груди. Благо падчерицы с удовольствием возились с малышами. Витюша-старший стоически терпел увлечение жены. А куда ему было деваться? Не искать же детям другую маму. Мне очень нравилась Аленка на сцене. Она всегда была такая естественная, как будто и не играла вовсе. Впрочем, именно такого эффекта и добивался режиссер.

– Вы не должны играть, вы должны жить на сцене! – неустанно повторял он, воздевая к небу руки, закатывая глаза и встряхивая кудрями.

– Ты сейчас играл, как актер, – укоризненно изрекал режиссер, выражая недовольство.

Конечно, Аленка была его любимицей. Впрочем, на мой взгляд, все артисты были необыкновенно талантливы. Мои восторги полностью разделяла Люська. Она влюбилась сразу во всех, но особенно в Кролика.

Кролик, в миру – Генка Зайцев, совладелец небольшого магазина электроники, он же гений перевоплощения. Среднего роста, лысоватый и кривоногий, похожий лицом на Челентано, он почему-то слыл красавцем. Женщины от его внимания млели. Мужья относились к нему настороженно. Моя Люська не стала исключением, попалась на крючок его обаяния. Поклонниц Кролик любил. Наличие поклонниц Кролику льстило. С поклонницами он был неизменно обходителен и необыкновенно обаятелен. С женами Кролик обращался куда как бесцеремоннее. Лично я знакома с его теперешней женой, с предыдущей и, случайно узнала, что в бытность свою студенткой, оказывается, знавала его первую супругу. Лишний раз убедилась, как тесен мир. Кто бы мог подумать, что через столько лет я познакомлюсь с Генкой Кроликом. И этот Кролик, оказывается тот самый «козлина», по-другому Лариска, его первая супруга, своего бывшего после развода не называла. Так вот, тот самый «козлина» – это Кролик, герой-любовник театра «Юрий Гагарин».

Я была свидетельницей его последнего развода, довольно тихого и интеллигентного, и бурного романа с молоденькой дикторшей с телевидения. Анечка, юное создание с модельной внешностью и железным характером, быстренько женила на себе временно свободного Кролика. Он даже холостой жизнью насладиться не успел, о чем как-то плакался мне по пьяной лавочке. Анечка читала прогноз погоды в новостях, считала себя профессионалом и творческой личностью, которая должна делать карьеру на телевидении. Она сколько могла, скрывала свою беременность, а через неделю после родов уже водила в студии указкой по карте и объявляла спонсоров прогноза погоды.

Кролик в это время гулял под окнами телецентра с коляской и поминал недобрым словом тещу, которая обещала помогать с ребенком, потому что Анечке надо делать карьеру. Но сразу после появления внука у нее обострился холецистит, потом стало подскакивать давление, потом ребенок стал слишком тяжелым, ну и еще что-то.

– У нас такая конкуренция, вы не представляете! На полгода выпадешь из обоймы и – все, тебя уже забыли. Молодежь наступает на пятки! Они такие настырные, ужас! – двадцатитрехлетняя Анечка манерно надувала пухлые губки и широко распахивала без того крупные голубые глазищи. – Надо постоянно быть в форме, а камера еще добавляет килограмма два, ужас!

В этом спектакле Кролику предстояло сыграть главную мужскую роль – роль молодожена. Остальные актеры должны были изображать рабочих, нанятых молодой парой для ремонта семейного гнездышка.

– Слушай, Раиска, ты все-таки художник, – обратился ко мне по телефону Кирюша, участник театрального коллектива, красивый, как картинка, и совершенно пустоголовый. – Прохор хочет, что бы мы изобразили бригаду гастарбайтеров. Какой краской лучше голову выкрасить, что бы получился радикально черный цвет?

Идея была безумной. Как, впрочем, большинство идей режиссера Прохора.

– Кирюш, я конечно, не визажист, но как художник художнику скажу, что черный цвет мало кому идет. И вы с такими прическами будете похожи на упырей, а не на гастарбайтеров из солнечных республик.

– Да? – озадаченно спросил Кирюшка. – Правда?

– Можешь мне поверить, – заверила я. – Ты точно будешь выглядеть жутко.

Перекрасить Кирюшину волнистую пепельную гриву! Да это преступление против… против всего. Это просто преступление!

Кирюшка перезвонил через день.

– Я сказал Прохору про упырей.

– Ну, а он что?

– А он обрадовался и сказал, что так даже лучше. Мы своим видом будем обстановку нагнетать. Так что, говори, какую краску брать.

Ну что ж, этот безмозглый красавчик не задумываясь согласен принести свою внешность в жертву искусству. А остальные? Среди актеров есть даже один кандидат наук.

– А Лизка с Галочкой как? – девчонки были обладательницами роскошных длинных волос. – Тоже будут перекрашиваться?

– Лизка все равно хотела имидж поменять, – лениво протянул Кирюшка. – А Галочка появляется один раз в самом конце. Она играет докторшу. Ей перекрашиваться не надо.

Ага. Ей даже переодеваться не надо. Она детским доктором работает.

– Представляешь, Раиска, ей даже переодеваться после работы не надо будет! Повезло, правда? – Кирюша был пустоголов, но беззлобен. И всегда готов порадоваться за других, если ему лично это ничего не стоило.

А через день Кролик занес мне пригласительный билет на два лица.

С кем пойти я долго не думала. Сначала, конечно, предложила мужу. Ну, это так, для порядка.

– Опять этот балаган? – скривился он. – Нет уж, увольте, у меня полуфинал.

– У тебя?

– Да, не совсем у меня. У Испании с Бразилией. Но я занят.

Ну не разделял благоверный моих восторгов. Детей я брать с собой даже не собиралась. Потому как любой текст, даже самый, что ни на есть классический, команда «Юрий Гагарин» под чутким руководством режиссера Прохора, умудряется прочесть так двусмысленно, что детей на эти спектакли лучше не брать, что бы краснеть не пришлось. При этом, как ни странно, текст оригинала воспроизводится дословно. И не то чтобы Прохор ставил своей целью придать фривольный оттенок своим творениям. Вовсе нет. Он искренне верил, что классик именно это и имел в виду. Просто до сих пор никто его внимательно не прочитал и так, как надо, не понял.

Люська приняла предложение посетить премьеру с восторгом. Другого я и не ожидала. То есть сначала, когда я ей позвонила, Люська была на совещании и вполголоса ответила, что перезвонит позже. Она и перезвонила, когда я ехала в битком набитом автобусе.

Ну, точно, теперь вспоминаю! Я ехала в автобусе нагруженная продуктами из магазина и пыталась уцепиться за поручень, когда в сумке зазвонил телефон. Вот уж не вовремя! Я попыталась дотянуться до телефона. Для этого пришлось отпустить поручень. На ногах я устояла, но наклониться, достать свободной рукой до сумки, расстегнуть ее, извлечь из внутреннего кармана чехол с телефоном…. Нет, это слишком сложное акробатическое упражнение. И зачем только я поставила такой пронзительный звонок? Пассажиры уже начали оглядываться в поисках источника ужасных звуков.

– Давайте я подержу ваши вещи, – подняла голову женщина, сидевшая прямо передо мной.

Вот добрая душа! Ей самой было не очень-то комфортно, сиденье маленькое, прямо перед ним поручень, крупной женщине пришлось примоститься бочком. Но мои сумки она, спасибо, подержала. Так что я смогла благополучно достать телефон.

Названивала Люська.

– Что-то срочное? Раиска, говори, чего хотела, мне некогда. Шеф вообще взбеленился. Теперь диктует приказ о запрете личных разговоров рабочее время. Надеюсь, твои новости того стоят.

– Да ничего особенного. Я только хотела пригласить тебя на премьеру в эту субботу.

– Ого! Это то, о чем я думаю?

– Да, театр «Юрий Гагарин», – я старалась говорить тише и не привлекать к себе внимания.

– Здорово! А он будет? Ну, ты понимаешь, о ком я говорю? О, какой великий артист умер в нём! – Люська верещала в трубку так, что, казалось, ее слышит весь автобус.

– Артист в нем еще не умер.

– Нет, умер! Я тебе говорю, что умер! – продолжала упорствовать Люська. – Или умрет. Артист в нем точно умрет, если ваш Кролик будет зарывать свой талант в землю. Согласись!

– Хорошо, артист точно умрет. Значит, договорились, в эту субботу в шесть вечера, – я поспешила отключиться.

Потом поблагодарила отзывчивую женщину, забрала у нее свои вещи и стала пробираться к выходу.

Ну, конечно! Это была она, толстуха в клетчатом. Только в прошлый раз на ней не было этого безумного костюма, который сделал ее еще толще. Да, напоследок автобус так качнуло, что я чуть доброй пассажирке на колени не плюхнулась, пришлось извиняться, на ногу-то я ей точно наступила. Понятно, что она меня не забыла! И ведь все слова припомнила! Однако, какая каша у нее в голове, если она их так поняла. И как теперь объясняться? Ладно, изложу все, как было. Надеюсь, специально обученные люди разберутся. Верю я в нашу полицию, что ни говори.

Естественно, выступление клетчатой Катюши никто не воспринял всерьез. Меня просто попросили, как можно подробнее изложить события сегодняшнего вечера.

Глава 2

Мы встретились с Люськой на остановке минут за пятнадцать до начала представления. Один великий режиссер сказал, что театр начинается с вешалки. Наш Прохор пошел дальше. На остановке у афишной тумбы стоял Кирюша, красивый, как Аполлон и, очаровательно улыбаясь, проникновенно спрашивал лишний билетик. Дальше за углом, на дорожке, ведущей к бывшей библиотеке, с той же просьбой к прохожим обращались Галочка и Денис.

На крыльце гостей радушно встречал Кролик в смокинге и галстуке-бабочке. У Люськи в зобу дыханье сперло. От избытка чувств она издала несколько нечленораздельных звуков и попыталась вручить Кролику букет. Генка позволил себя облобызать и сам, слегка приобняв, чмокнул Люську в щеку. Но от букета отказался, сославшись на то, что мужчинам несут цветы только на похороны, и лучше будет вручить их кому-нибудь из девочек по окончании представления. Вот уж не в добрый час Кролик помянул похороны.

Вконец одуревшая после поцелуя с кумиром, Люська промямлила что-то вроде:

– Никогда не знаешь, что будет даже через час. Человек предполагает, а судьба располагает. Надо пользоваться моментом, – и глупо хихикнула.

От этого воспоминания мороз пробрал по коже. Не иначе, кто-то подавал нам знаки. Но мы не вняли.

Тогда, на крыльце, лично у меня никаких предчувствий не было. Я поздоровалась с Кроликом, пожелала ему «ни пуха, ни пера» и оттащила Люську вместе с букетом, тем более, что по дорожке уже подходили другие гости. Надо было освободить Кролику руки для объятий.

– Какой мужчина! – закатила глаза Люська. – Какой парфюм!

Мы прошли в раздевалку. Раздевалка ничего особенного не представляла. Просто уголок в холле. Там висело большое зеркало, и стояли напольные вешалки. Никто куртки и плащи не принимал и номерков не выдавал. Самообслуживание.

Кстати, уже от входа ощущался запах ремонта. Не то, что бы сильно пахло краской, нет. Просто легкое амбре, как в школе первого сентября. По-моему они просто мазнули в нескольких местах масляной краской. Надо сказать, что нужного эффекта добиться удалось. Входящие озирались по сторонам и старались ни к чему не прислоняться. В длинном узком коридоре, который вел к зрительному залу, это было не просто. Тем более что вдоль стен стояли какие-то кресла и стулья, прикрытые полиэтиленом.

Зрительный зал оборудовали в обширном помещении бывшего абонемента учебной литературы. Посреди зала силами актеров были выстроены невысокие подмостки. Зал разгораживали на две части плотные темные занавеси. В свое время их использовали для затемнения при демонстрации кинофильмов. Вдоль одной стены из тех же занавесей выгородили коридор, по которому актеры могли перемещаться во время спектакля от входа к пространству за сценой. Капитальную перегородку строить не стали. Потому как творческая мысль режиссера требовала возможности трансформировать пространство в зависимости от потребностей. На одном из спектаклей занавеси убирали совсем, и рассаживали зрителей вокруг сцены. На другом, напротив, действие происходило в зрительном зале, в то время как сами зрители помещались на сцене.

На этот раз, если не считать газет, которыми были застланы полы в коридоре и зале, все выглядело вполне традиционно. Сцена, кулисы, три ряда стульев в зале и еще один ряд, так называемый «балкон» на возвышении у стены. Зрительный зал должен был вмещать всего около шестидесяти зрителей. Но обычно к радости режиссера и раздражению актеров, которым приходилось разыгрывать свои сцены в этой тесноте, набивалось около ста человек. Так случилось и в этот раз. После того, как все стулья, расставленные в зрительном зале и на «балконе» были заняты, в ход пошла мебель из коридора. В зал, по мере надобности, заносили кресла, лавки и диваны, снимали с них полиэтилен, извинялись за потертый вид сидений и рассаживали вновь прибывших. Режиссер, выглядывая из-за занавеса, довольно потирал руки. Руки у него заметно тряслись. Волнение перед премьерой – это нормально. Вот только цвет лица у него был зеленоватый, наверное, очень сильно волновался.

Мы заняли места в первом ряду. На этом настояла, конечно, Люська. Очень ей хотелось оказаться поближе к своему кумиру. По предыдущим спектаклям Люська знала, что действие может легко перенестись в зал, и зрители окажутся вовлечены в происходящее. Непонятно только, как она-то собиралась в этом участвовать, если от одного вида нашего Кролика у нее язык прилипал к небу, а мозги вообще отключались напрочь.

Весь из себя лучащийся гостеприимством, Кролик провел в зал грузную женщину средних лет с крашеными хной волосами, зачесанными в немыслимую халу. Свободных мест уже не было, и Генке пришлось оставить тетеньку в коридорчике за занавесом. Через некоторое время он протиснулся в зал с большим крутящимся креслом в руках.

– Девочки, давайте немного потеснимся, – Кролик тяжело опустил кресло на пол рядом со мной.

– Конечно, – мы сдвинули свои стулья, и на освободившееся место между мной и солидным мужчиной с брелком от BMW на пальце было втиснуто кресло, на котором угнездилась рыжеволосая женщина с недовольным лицом.

– Что это за кошелка? – ревниво прошипела Люська, провожая взглядом своего кумира.

– Тихо, ты, – я ткнула Люську локтем в бок. – По-моему, это его теща.

Люська пожала плечами и тяжело вздохнула. В зале стоял равномерный гул. Так как билеты на премьеру в свободную продажу практически не поступали, а распространялись между своими, многие из присутствующих в зале были знакомы друг с другом, и перед началом представления спешили поздороваться и вполголоса обменяться новостями. Приятная атмосфера большой тусовки. Зрители старались не шуметь, понимая напряженное состояние актеров перед премьерой.

Справа от Люськи сидел Аленкин муж, Витюша-старший с одной из дочерей. Девица была чем-то до странности похожа на Аленку. Задорными искорками в глазах, что ли? Да, для пущего сходства она еще новый Аленкин свитер надела. Только рукава ей были коротковаты.

Дальше сидел взрослый сын Кролика. Он пришел с двумя подружками. Весь в папу. Даже лысина уже просвечивает. С краю притулилась какая-то незнакомая женщина в очках. По виду – училка. Слева от меня сидела теща Кролика. Потом крупный мужчина средних лет с женщиной, тоже крупной и хорошо одетой. По-моему, это Кирюшкин начальник. Кирилл подходил к нему, поздоровался за руку, а даме ручку поцеловал. Дальше расположилась одна из бывших участниц студии с мужем и двумя детьми. С крайнего кресла в нашем ряду мне приветливо помахала Нина – предыдущая жена Кролика. Как его угораздило пригласить одновременно Нину и тещу? А где Анечка? Наверное, с ребенком осталась. Самоотверженно решила отпустить на культурное мероприятие бабушку. Андрей, Генкин сынок, поднялся со своего места и прошел поздороваться с Ниной. Теща сделала вид, что не заметила родственника. А может, они и вовсе не знакомы?

Во втором ряду позади нас сидела пожилая пара. Наверное, чьи-то родители. Рядом с ними – Катюша в клетчатом костюме со своей спутницей. Интересно, кто их пригласил? Раньше я ее здесь не встречала. На «балконе» шумно гнездились студенты. Вообще, знакомых лиц было много.

Глава 3

Начало спектакля задерживалось. Кролик встречал гостей. Ребята в костюмах строительных рабочих организовывали новые сидячие места для прибывающих. Уморительнее всего выглядели Вовка и Мишка. Они действительно перекрасили волосы в черный цвет, да еще черные брови наклеили. Кирюшка переоделся, голову красить не стал. Он повязал голову банданой и надел полукомбинезон. Никакой рубашки под полукомбинезон не надел и был похож на стриптизера.

Наконец зазвучала музыка. Ни много, ни мало – марш Мендельсона. Я еще раз взглянула на пригласительный билет. Спектакль был заявлен как детектив по мотивам произведений Агаты Кристи.

Занавес открылся, и мы увидели увитую цветами арку, под ней – кафедру. К кафедре вышел одетый в мантию поверх костюма-тройки Денис Крылов. В жизни Дениска работал сантехником. Когда-то ему пришлось бросить медицинский техникум и устроиться в ЖЭК ради квартиры. В спецовке он ходил постоянно – и на работу, и по магазинам, и на репетиции. Правда, надо отдать должное, спецодежда у него всегда была выстирана и отутюжена. Но на этот раз, преобразившийся до неузнаваемости Денис, объявил, что властью, данной ему администрацией графства, он сегодня проведет церемонию бракосочетания Моны и Джонатана и от имени молодоженов приветствует гостей, собравшихся на торжество. Гостями были, конечно, мы, зрители. Раздались аплодисменты.

Музыка заиграла громче и в зал вошли молодожены. Лучащаяся счастьем Аленка и сдержанный, но при этом до тошноты слащавый Кролик. Как ему это удается?

Денис со всей серьезностью провел церемонию. Молодые обменялись кольцами и поцелуями. Из-за кулис появились официантки, Лиза и Галка. Они несли на подносах нарезанные фрукты, тарталетки и маленькие безейные пирожные. Следом вышел Кирилл. Он нес сразу два подноса с пластиковыми стаканчиками. Кролик с Дениской начали открывать и разливать шампанское.

Тем временем Вовка и Мишка в белых фартуках поверх рабочих комбинезонов сдернули покрывало со столика перед сценой. Оказалось, что это вовсе не столик, а мангал. Они попытались разжечь в нем огонь. Огонь разгораться не хотел, однако аппетитно запахло дымком. Но тут в зал вбежал режиссер Прохор в пожарной каске и потребовал прекратить нарушение правил пожарной безопасности. Он достал папку с инструкцией и стал собирать под ней подписи. Потом Прохор прошел к кафедре и принялся, перекрикивая музыку, зачитывать правила поведения при пожаре. Это продолжалось, пока Денис не поднес ему стаканчик. После чего, наконец, удалось спровадить «пожарного» за сцену.

Вовка с Мишкой вновь взялись за мангал. Кирилл ловко разносил напитки по рядам. Не желавшим шампанского, он предлагал минералку. В зале началось оживление. Некоторые даже вставали с мест, что бы подойти, поздравить молодых. Аленка сияла. Ее муж сидел с каменным лицом, впрочем, как и Кроликова теща. Кролик принимал поздравления с кривоватой ухмылкой. Люська, конечно, не смогла усидеть на месте и подбежала поздравить своего кумира. Наконец-то она смогла вручить ему букет. Кумир ответил на поздравление до неприличия сердечно. Его теща еще больше окаменела лицом. Потом всех незамужних женщин и девушек пригласили построиться перед сценой, что бы поймать букет невесты. Женщины и девушки, повеселевшие от шампанского и хорошей музыки, радостно откликнулись. Люська букет не поймала. Его перехватила какая-то девица баскетбольного роста.

Дальше по действию молодожены купили дом и наняли рабочих для его ремонта. Бригада состояла из Вовки с Мишкой, которых звали Вазген и Мустафа. Третьей в бригаде была Лизка. Она, как и Кирилл не стала перекрашиваться. Она переоделась. Где только она откопала такую фантастическую рванину? Еще и синяк под глазом намалевала. А прическа! Жуткого вида космы выбивались из-под ветхой косынки. Нелегко, да что там, практически невозможно было признать в этой опустившейся женщине кандидата технических наук. С занятого студентами «балкона» послышался удивленный присвист. Значит, все-таки узнали.

Периодически появлялся прораб. Прорабом был Денис, сменивший костюм-тройку на привычную спецовку. Он вел неравную борьбу с похмельем, косноязычными рабочими и Лизкой, изо всех сил пытавшейся его соблазнить.

У Лизки от сцены к сцене появлялась новые синяки. Вазген и Мустафа старались понять смысл новых слов, и смело употребляли их в повседневной речи. Что получалось у них не всегда удачно, точнее всегда не удачно. Молодые на этом фоне пытались насладиться медовым месяцем, что у них не очень-то получалось. Мешали добродушные, но слишком любопытные гастарбайтеры, и Лизка, которая постоянно вела с кем-то шумные разборки за сценой и пыталась затащить страдающего от похмелья Дениса на супружеское ложе в только что отремонтированной спальне.

Кролику все никак не удавалось исполнить супружеский долг. А Мона-Аленка смотрела на все сквозь розовые очки и его проблем не замечала. Зато она начала замечать незначительные на первый взгляд детали, знаки, которые поначалу ни о чем ей не говорили, но постепенно стали настораживать. То чековую книжку найдет на фамилию незнакомой женщины, то несоответствие в счетах заметит, то высказывания новоиспеченного супруга о планах на будущее ей странными покажутся. Девочка была не проста, сразу к своему Джонатану с расспросами не лезла, сама все обдумывала, анализировала. Да тут еще ей стала являться в виде привидения мать-покойница, пытаясь невразумительно о чем-то предупредить. Правда, добилась только того, что насмерть перепугала Вазгена и Мустафу. Те сбежали в поисках новой работы. Теперь они слонялись по залу и предлагали свои услуги зрителям. Прораб Денис тоже пару раз столкнулся с неупокоившейся Джонатановой тещей. После чего добровольно отбыл в психиатрическую лечебницу. Теперь Лизка пыталась соблазнить Джонатана. Тот не очень убедительно сопротивлялся и, как бы невзначай ощупывая выдающиеся Лизкины формы, делал туманные намеки на ближайшее будущее, когда его семейное и финансовое положение изменятся в лучшую сторону. Теща-привидение Джонатана не пугала, он только отмахивался от нее, как от назойливой мухи.

И вот как-то Мона, взявшись по собственной инициативе зашить Джонатанову куртку, пострадавшую, когда он вырывался из цепких Лизкиных объятий, обнаружила в потайном кармане вырезку из газеты. В газетной статье рассказывалось о мужчине, который убил свою молодую жену и закопал ее тело в подвале дома. Женщину объявили пропавшей без вести. Вдовец получил страховку, продал дом и скрылся в неизвестном направлении. Тело жены обнаружили новые хозяева, когда начали строить подземный гараж. Подруга убитой любезно предоставила журналистам свадебную фотографию, на которой Мона безошибочно узнала своего Джонатана. То есть, вначале она не поверила своим глазам. Но после того, как несколько зрителей в зале, которым новобрачная предъявила газетную вырезку с фотографией, уверенно опознали на снимке ее Джонатана, бедняжке многое стало ясно. Особенно зловеще выглядел тот факт, что супруга совершенно не огорчил уход гастарбайтеров. Джонатан не только не расстроился, а, напротив, с энтузиазмом собственноручно взялся за углубление подвала в доме.

После этого бедняжка начала метаться в поисках путей к спасению. Это было не просто. Ближайшая деревня находилась далеко. Мона там так ни разу и не побывала. Продукты и все необходимое Джонатан доставлял сам. Посторонние люди, Вазген с Мустафой, из дома были удалены. И по этому поводу Мона повздорила со своей бестелесной мамашей, которая из лучших побуждений спровадила свидетелей. Вечно пьяная Лизка доверенным лицом стать не могла. У нее насчет Джонатана были свои планы.

И маленькой хорошенькой Моне пришлось искать пути к спасению самостоятельно. Она пыталась пройти в деревню. Но, не миновав и половины пути, встретила Джонатана. Пришлось сделать вид, что, гуляя, случайно оказалась далеко от дома. Она пыталась заполучить телефон. Но Джонатан все тянул с приобретением аппарата, ссылаясь на то, что одного мобильного на семью из двух человек вполне достаточно. Мона попыталась было симулировать острое заболевание в надежде, что влюбленный супруг сейчас же доставит ее к врачу. Но по выражению лица благоверного поняла, что он и не подумает ее лечить, а будет ждать в надежде, что на этот раз повезет и ему не придется возиться с очередным убийством, если Мона умрет естественной смертью. Пришлось быстренько изобразить чудесное исцеление.

В отчаянии Мона решила первая отравить супруга. Но не смогла найти в доме ничего похожего на яд. Она попыталась скармливать Джонатану просроченные продукты, уповая на то, что он съест какую-нибудь заразу. Известны ведь случаи почти смертельных отравлений сальмонеллезными куриными яйцами или пирожными со стафилококком. Но этого паразита ничего не брало. Он только довольно облизывался да нахваливал стряпню молодой женушки.

Вконец измученная, Мона решила наложить на себя руки, но никак не могла решить, каким образом сделать это наверняка и по возможности безболезненно.

Она перетирала в руках душистые засушенные травы, которые добавляла в чай, когда в дом ввалился Джонатан. Он как раз вернулся из поездки в деревню за покупками и нес на плече новенькую блестящую лопату. Выражение его лица не оставляло никаких сомнений в том, для чего этот инструмент предназначен.

Мона набрала в легкие побольше воздуха и дрожащим голосом предложила супругу чай. Тот отказался, сославшись на неотложные работы в подвале. Подлетевшее привидение заохало и замахало широкими рукавами своего балахона. Из-за сцены послышались звуки, какие бывают, когда лопатой копают сырую тяжелую землю. Привидение издало протяжный вой и свалилось замертво.

Джонатан взошел на сцену. Он был немного бледен, лицо блестело от пота.

– Дорогая, давай спустимся в подвал, ты должна кое-что увидеть, – сказал он, утирая пот со лба и загадочно улыбаясь.

Мона вздрогнула. В ее глазах мелькнул неподдельный ужас.

– Немного позже, дорогой, – почти спокойным голосом ответила она.

– Нет, дело не терпит отлагательства, – настаивал Джонатан.

– У меня тоже дело неотложное, – голос Моны выровнялся и звучал совершенно естественно.

– У тебя не может быть неотложных дел, – хмыкнул муж.

– Может. Этот жульен с грибами надо постоянно помешивать, иначе он выкипит, и вонь будет невообразимая. Мы не сможем ночевать в этом доме несколько дней. Или ты согласен на некоторое время покинуть наше гнездышко? – лукаво улыбнулась Мона.

Покинуть гнездышко в планы Джонатана не входило. Если он планировал провернуть предыдущий сценарий, ему как раз надо было сидеть дома и изображать безутешного молодого супруга, от которого в неизвестном направлении сбежала жена.

Джонатан запнулся о лежащую на полу тещу и плюхнулся на стул.

– Я скоро закончу, дорогой. А пока выпей чаю, – Мона поднесла ему чашечку.

– Ладно, давай сюда свое пойло, – недовольно буркнул Кролик, принимая из рук жены чашку.

Он принялся медленно отхлебывать чай. При этом злодей умудрялся как-то особенно противно улыбаться. Мона продолжала энергично размешивать варево на плите. Допив чашку, Кролик многозначительно хмыкнул.

Аленка отвернулась от плиты и, нервно теребя передник, обратилась к мужу.

– Послушай, дорогой, – начала она.

– Это срочно? – поморщился Кролик.

– Посиди, пожалуйста, я должна тебе кое-что сказать. Это касается моей семьи. Я считаю, что ты должен знать. Хотя, конечно, изменить уже ничего нельзя.

– Это точно, – хмыкнул Кролик-Джонатан.

– Но ты все-таки был моим мужем и я не хочу от тебя ничего скрывать, – потупила глазки Мона-Аленка.

– Послушай, меня это не интересует, – Кролик сделал попытку подняться с кресла. – Ты сирота без братьев и сестер, это всем известно. А про твоих бывших мужчин я знать не хочу, меня это вообще не касается.

– Как раз касается, – довольно резко ответила Аленка. – Сиди спокойно, а то сейчас рухнешь и опрокинешь мой жульен. А я не хочу спать в окружении этой вони.

– Да не придется тебе здесь спать, – Джонатан на секунду потерял над собой контроль и понял, что чуть не проговорился.

Глазки у него забегали. Мона тоже поняла, и ее голос зазвучал уверенней.

– Сядь, я сказала, и выслушай. Это не займет много времени. То, что я сирота без сестер и братьев – это верно. А известно ли тебе от чего умерла моя мать?

– Никогда не интересовался. Наверное, от какой-то женской болезни? – пожал плечами Джонатан.

– А должен был поинтересоваться перед тем, как сделать мне предложение. Может быть, тогда все еще и обошлось бы. Ты не женился бы на мне и мог счастливо дожить до старости.

– По-моему, мы с тобой жили совсем не плохо, – Джонатан пытался понять, куда клонит его жена.

– Да, жили не плохо, – многозначительно сказала Мона. – Поэтому я и считаю, что должна все тебе рассказать. В благодарность, так сказать, за милый медовый месяц, – она даже хихикнула.

– Так какая ужасная тайна не дает покоя моей малышке? – в голосе Кролика сквозил искренний интерес.

Кажется, он даже позабыл о своих коварных планах на этот вечер.

– Так вот. Все дело в моей матери…

Привидение подняло голову и тоже изобразило живой интерес.

– Теща умерла от неприличной болезни? – с притворным участием поинтересовался Кролик.

Привидение поднялось на ноги и уперло руки в боки.

– О нет, если бы это было так просто, – вздохнула Мона. – То есть, неприличные болезни очень даже возможно, что были. Но дело не в этом. Все гораздо хуже.

– Но что может быть хуже, – Джонатан протянул к жене руки и сделал попытку подняться.

– Сиди, я сказала, – не своим голосом прикрикнула Мона.

Джонатан от неожиданности плюхнулся обратно в кресло.

– Моя мать была сумасшедшей серийной мужеубийцей, – весомо произнесла Мона. – Именно это я скрыла от тебя. Сам понимаешь почему!

Привидение покрутило пальцем у виска. Джонатан сидел в своем кресле с разинутым ртом.

– Я сменила имя, переехала в другой город. Но ничего не смогла сделать со своими наклонностями. Это сильнее меня.

Мона перевела дух.

– Первый раз я увлеклась молодым человеком в восемнадцать лет. Он был мил, заботлив, не особенно обеспечен, но искренне любил меня. Мы поженились. Сняли миленький домик в безлюдной местности и наслаждались друг другом. Честное слово, я была уверена, что мы будем жить долго и счастливо. И вот именно тогда, во время медового месяца на меня впервые нахлынуло это…

Мона выдержала паузу. Никто не шелохнулся. На сцене и в зале стояла мертвая тишина.

– Я почувствовала неодолимую жажду убивать. О, счастливчик, ты не знаешь, что это такое! Какое это сладкое мучение, носить в себе желание! Как тяжело выжидать подходящий момент! Но какое счастье в предвкушении! Готовиться, планировать, обдумывать малейшие детали. Это великое, тонкое искусство! Единственное, что меня угнетало, это то, что этим нельзя поделиться. Ведь мы, женщины, болтушки по природе. Как жаль. Но я нашла выход, я рассказываю обо всем своим жертвам, они-то могут оценить и замысел, и красоту исполнения!

Кролик странно дернулся и хмыкнул что-то нечленораздельное.

– А поделать уже ничего не могут, потому что я приступаю к рассказу только тогда, когда яд уже начал действовать. Могут только внимать моему повествованию. Вот оно, чистое искусство и благодарная аудитория, жадно ловящая каждое слово! По правде сказать, в первый раз я чуть не погорела на этом. Начала рассказ слишком рано, и нежно любимый муж, вместо того, чтобы тихо упокоиться, внимая моим словам, попытался убежать. Да и доза яда была маловата, поэтому, когда он все-таки упал, оттого, что ноги перестали слушаться, пришлось добить его лопатой. Конечно, суд оправдал меня, ведь я была бедненькой юной новобрачной, которой пришлось защищать себя от обкурившегося наркотиками супруга. Мы тогда баловались травкой. Так что, дорогой, было очень мило позаботиться и принести в дом новую лопату. Я чуть со смеху не умерла, когда увидела тебя с блестящей лопатой на плече. Но в нашем случае – это излишне. Доза подобрана наверняка и уже действует. Кстати, со вторым и третьим моими мужьями все прошло, как по нотам. Моя мамочка остановилась на пятерых. После того, как она похоронила своего пятого, мамуля поняла, что беременна. Мамочка больше не выходила замуж, потому что посвятила свою жизнь любимой малышке, то есть мне. Я тоже остановлюсь, когда появится малыш. Но в первом браке я была слишком молода. Второй муж имел наследственную склонность к выпивке. Нам с будущей деткой не нужны такие гены. Пришлось поспешить и прикончить его, пока он не успел меня обрюхатить. У третьего в роду были сумасшедшие. Я остановлюсь, когда найду идеального отца для своего ребенка. А у тебя, извини, ноги кривые. Да не дергайся, я же сказала, что мое средство уже начало действовать. Этот яд сначала парализует мышцы ног, и ты не можешь встать. Потом отнимаются руки. Когда очередь дойдет до грудной клетки, ты просто перестанешь дышать. Вот так, без судорог, даже без криков. Кричать ты не сможешь, потому что голосовые связки тоже парализует. Это рецепт моей любимой мамочки. Никакой химии, только травки и грибочки. Я очень рада, что мы купили этот домик, здесь есть маленький участок и тут, вдали от людских глаз, я смогу растить нужные мне компоненты. А то запасы начинают истощаться. Но для тебя всего оказалось достаточно, ты умрешь быстро и безболезненно и уже очень скоро. И не подумай, дорогой, что я хочу извлечь какую-то выгоду. Нет, нет, никакого материального интереса. Кстати, я так смеялась про себя, когда мы оформляли страховки и завещание. Было такое впечатление, будто ты собираешься меня пережить, глупыш. Это было так мило.… Ну, спасибо тебе за все и упокойся с миром. Удовольствие благодаря своему последнему замужеству я получила. Ты был так нежен и наивен, у меня даже угрызения совести стали появляться. Поэтому и пришлось прикончить тебя раньше, чем намечала. А то ведь сам понимаешь, женское сердце, оно такое. Дашь волю жалости, и все, прощайте расчеты и планы на будущее.

Тут за сценой послышались шум и возня. В окне появились Вазген и Мустафа.

– Хозяйка, можно входить? – хором поинтересовались они и, получив разрешение, ввалились на сцену.

Парочка дико озиралась, при этом Вазген нес на вытянутых руках икону, а Мустафа кропил все, что видел святой водой из пластиковой бутылки с надписью «Анна Кашинская скважина № 17».

Мустафа бормотал что-то вроде:

– Бисмилла, иже еси на небеси…

Теща-привидение съежилась и отползла в угол.

– Хозяйка, нам, однако, зарплата положена. Отдать надо, – приступил к Моне Вазген.

– Какая зарплата? – Мона потрясла головой, пытаясь вернуться в реальность.

– Моя контракт заключал, зарплата давай.

Глава 4

– А, это, – отмахнулась Мона. – К хозяину обращайтесь.

– Хозяина неживой у тебя совсем. Неживая хозяина не может зарплат давать, – породолжал бормтать, отступая и кланяясь Вазген.

Так он пятился, пятился, пока не плюхнулся на колени к Джонатану. И тут же вскочил, как ужаленный.

– Он мертвый! – заорал Вазген не своим голосом и совершенно без акцента. – Врача!

Вазген метнулся за сцену. Через секунду выскочил обратно. За руку он волок упирающуюся Галку. Та на ходу застегивала белый халат и что-то жевала.

После этого события развивались очень быстро. Едва взглянув на Кролика, Галка скомандовала:

– На пол его! Быстро!

– Как играют! Как играют! – в восхищении прошептала Люська.

После этого ребята засуетились над распростертым на полу Кроликом. И занавес закрылся.

В зрительном зале на некоторое время повисла тишина. Потом раздались робкие аплодисменты. Потом, что называется, аплодисменты, переходящие в овацию. Однако против обыкновения на поклон никто не вышел. Аплодисменты постепенно стихли, зато стали слышны звуки из-за занавеса, Галка что-то отсчитывала, кто-то всхлипывал, слышалось тяжелое дыхание.

Кроликова теща встала и двинулась к выходу с видом оскорбленной добродетели. Еще несколько человек проследовали за ней. С улицы послышался вой сирены, и в помещение вбежала бригада «Скорой помощи» в количестве трех здоровенных мужиков. Занавес раздернули. Дальнейшее напоминало дурной сон. Бригада «Скорой» деловито раскладывала вокруг Кролика свои чемоданы, распутывала провода от аппаратуры. И зрителей, и тех, кто находился на сцене, попросили выйти.

Все столпились в холле. Вскоре прибыла полиция. И нас попросили пока не покидать здание.

Аленка тихонько всхлипывала, прижимаясь к мужу.

– Все шло по действию. Я налила ему чашку чая и начала рассказывать о своих вымышленных преступлениях, что бы протянуть время. Я старалась быть очень убедительной. И Генка должен был поверить во все эти бредни, поверить в то, что я его отравила, и умереть от страха. Самое главное, зрители должны были поверить. Я же не знала, что так получится. Мы столько репетировали. И ничего.

В другом углу режиссер довольно потирал руки.

– Вот это перевоплощение. Какой артист умер, – доносилось временами вполне отчетливо.

– Он псих, – отшатнулась от режиссера Люська.

– Гении все такие, не обращай внимания.

– Это все вы! Вы, Прохор! – Аленка оттолкнула своего Витюшу и через весь холл бросилась к режиссеру. – Это вы постоянно говорили, что не верите, что он умирает недостаточно убедительно. Вот, убедились теперь! Поверили? У него сердце остановилось, а вы все не верили!

Виктор настиг Аленку и подхватил в объятия.

Привидение-теща меряло холл крупными шагами.

– Ведь все это происходило у меня на глазах. А я только смотрела и восхищалась. Как играют! Как играют, черти! У меня даже не было ощущения, что переигрывают. Что значит эйфория от премьеры.

– Анечке позвонили? Андрея кто-нибудь видел? Пускай позвонит Анечке, – беспокоилась Нина, бывшая Кроликова супруга, пробираясь между толпящимися в холле.

Из зала вышла заплаканная Галка. Кирюша тут же подставил ей плечо и жилетку. На расспросы Галка не отвечала, тихо всхлипывала, пока Кирюшка нежно поглаживал ее по голове.

– Какой артист умер, какой артист, – это потирающий руки режиссер Прохор выполз из своего угла и оказался посреди холла.

Вот тут и возникла клетчатая толстуха Катюша. И, указывая пальцем, объявила всем, что я точно знала о предстоящей в субботу смерти артиста.

Глава 5

Опрос присутствующих носил достаточно формальный характер и закончился быстро. Все рассказали примерно одно и тоже – а именно, пересказали сюжет детективной истории, о том, как жертва планировала убить молодую жену, но та его опередила и отправила к праотцам. Только одни наблюдали происходившее из зала, а другие – из-за сцены. Так как показ был премьерным, все незанятые в сцене артисты следили за происходящим, не отрываясь. Кто-то смотрел сквозь щели в занавесе, кто-то – приоткрыв штору, отгораживающую боковой проход. Все отмечали гениальную игру Кролика и говорили о смерти великого артиста. Могу себе представить, какую ахинею нес режиссер! Да еще Анечка добавила психоза. Она ворвалась, как фурия. Тело Кролика к тому времени уже увезли. Анечка направилась прямо к Аленке и сделала попытку вцепиться ей в волосы.

– Ты, ты змея подколодная! Мужика уморила! Что он тебе сделал! Сама-то при муже, а я теперь одна с ребенком! Как мне его поднимать? У меня карьера! Довольна теперь, актриса гениальная?! Выскочка мелкая! Ненавижу!

Ну и дальше в том же духе. Анечку держали Вазген с Мустафой, то есть Вовка с Мишкой. Аленка рыдала в голос. Режиссер попытался успокоить молодую вдову. Лучше бы он этого не делал!

Анечка ему и двух слов не дала сказать.

– А, вы, безумец, теперь верите? По Станиславскому прямо! Теперь нельзя не поверить, конечно, теперь любой поверит. А он знаете, как переживал? Он знаете, как слова учил! Знаете, как готовился! А вы все не верили! Теперь зато все поверили, что он гениальный актер! Убедились? Только Геночки больше нет! Ненавижу, всех ненавижу!

– Да, такой артист умер! Какой артист – глядя куда-то внутрь себя, повторял режиссер.

Анечка забилась в истерике. Ее увели. Кого-то отрядили проводить вдову до дома.

Я дождалась Люську, которую опросили одной из последних. Домой мы вернулись на такси.

– Что так поздно? – зевая, поинтересовался муж. – Банкет?

– Нет. Кролик умер.

– Реально или по действию?

– Реальнее не бывает. Но и по действию тоже.

– Бредишь? – супруг недоверчиво повел носом.

– Если бы, – тяжко вздохнула я. – Аленка по действию должна была в целях самообороны уговорить Кролика, что он смертельно отравлен и умирает.

– И что, уговорила?

– Не поверишь, уговорила.

– Реально? – муж, кажется, проснулся.

– Да, все было ужасно. Он так вжился в образ, что перестал дышать.

– А ваша Галка? Она же врач, кажется. Куда смотрела?

– Куда и все. Наслаждалась игрой, а потом тело осматривала.

– Скорая? Вызвали?

– Вызвали. И полицию вызвали.

– Да уж. Ваш балаган превзошел сам себя. Режиссер был счастлив?

– Трудно сказать. Он в прострации, все повторяет: «какой артист умер».

Глава 6

На следующий день мы все собрались в театре. «Мы» – это артисты театра «Юрий Гагарин», режиссер Прохор, кое-кто из родственников. Настроение, естественно было, как на похоронах. У девчонок глаза на мокром месте. Сначала вяло пытались прибраться в помещении, разобрать декорации. Но к продуктивному труду никто не был способен. Быстро появилась бутылка водки, вино, закуска.

Столы расставили посреди зрительного зала, подвинули стулья, расселись.

Слово взял, естественно, режиссер. Помянули безвременно ушедшего гениального актера. Режиссер, конечно, не преминул отметить, что вот так настоящий актер должен вживаться в роль.

– Слушай, Прохор Иваныч, не надо об этом, – хриплым голосом попросил Вовка. – Давайте лучше выпьем.

Дальше немного расслабились, пошли вспоминать Генку-Кролика. Почти все знали его около двадцати лет. Вспоминали его нескучную жизнь. Как он начал свой трудовой путь слесарем-инструментальщиком на заводе. Как после закрытия предприятия Генка, несмотря на молодость уже обремененный семьей и алиментами, торговал в ларьке жвачкой и шоколадками, а по ночам на двух своих домашних видеомагнитофонах и нескольких кассетниках переписывал фильмы и музыку на продажу. Он начал торговать кассетами в ларьке, потом открыл небольшой магазинчик. Потом магазинчик расширился, стал торговать не только записями, но и техникой. За это время Генка успел окончить институт, два раза развестись и три раза жениться. Он не был легким человеком в общении, но честным был всегда, этого у Кролика не отнять. Дольше всех, пожалуй, с ним был знаком Вовка. Они вместе работали еще на заводе. Правда, Вовка тогда уже был мастером. Потом они вместе занимались звукозаписью. Одно время пытались устанавливать на чердаках спутниковое телевидение. Да, еще видеосалоны организовывали и радиотелефонную связь обеспечивали.

– Такие вот этапы большого пути, – подвел итог Вовка, – давайте еще выпьем.

Потом подошла Нина, предпоследняя жена. Тоже с бутылкой. Мишка с Вовкой знали ее очень хорошо. Ведь это в их совместную с Кроликом бытность на Нинкиной квартире круглосуточно работали магнитофоны, переписывая записи с кассеты на кассету. А Нинка на машинке печатала к ним обложки со списками песен.

– А, Ниночка, давай к нам родная, – Вовка обнял давнюю боевую подругу. – Давай выпьем!

Потом подошел Андрюха, Генкин старшенький. Конечно, тоже с бутылкой.

– Андрюша, сынок, – Вовку понесло. – А помнишь, как я тебя в детский садик отвозил? Потому что у папки твоего тогда еще машины-то не было. А в детский садик надо было успеть. Не помнишь?

Андрюха смущенно пожимал плечами.

– Вовка, отстань от человека, ему тогда два года было, – Мишка пытался урезонить друга.

– Да, два года, – глубокомысленно протянул Вовка. – А сейчас ты – ого! Мужик! Давай выпьем, что ли!

На душе после выпитого спиртного немного полегчало. Уборку решили отложить на один из будних дней. Благо помещение сейчас больше никто не использовал. О дате следующей репетиции решено было созвониться дополнительно. Набравшегося в хлам Вовку отправили домой на такси в сопровождении Ниночки.

Но в один из будних дней, когда все ожидали известия о дате похорон, пришла совсем другая новость. Новость принес Кирюша.

– Раиска, тут такое дело. Понимаешь, Кролик не с перепугу умер, его действительно отравили – проговорил он в телефонную трубку даже не поздоровавшись.

Все бы ничего, но меня как раз не было дома, и трубку взяла дочь. Анютка – девочка аккуратная и ответственная. И она, без сомнения передала бы мне эту новость, не дословно, конечно, а так как поняла, своими словами. Но ей надо было спешить в музыкальную школу. Поэтому она строго-настрого велела старшему брату передать мне телефонное сообщение. Но этот балбес вскоре убежал играть в футбол и забыл обо всем на свете. Вспомнил о сообщении он только тогда, когда выбыл из игры в результате грубых действий соперника. Видно, здорово ему прилетело, раз он сразу схватился за телефон, чтобы выполнить просьбу младшей сестры.

– Мам, звонил из театра ваш красавчик. Он сказал, что Кролик с испугу насмерть отравился.

– Что? Ты где? Немедленно домой! – заорала я в трубку.

Просто испугалась, что Ярослав получил серьезное сотрясение мозга.

Тут как раз и Анютка из музыкальной школы вернулась.

– Мам, Ярослав передал тебе, что дядя Кирилл звонил? Он сказал, что Кролик кого-то насмерть перепугал и его отравили.

– Что?

– Нет, наоборот, сначала Кролика отравили. А кто-то испугался до смерти. Ну, или что-то в этом роде, я не поняла.

Глава 7

В этот день в театре «Юрий Гагарин» солировала Галка, как-никак – врач, пусть и детский. Она комментировала результаты вскрытия и анализов.

Оказалось, что Кролика действительно отравили. И умер он не от испуга, а от яда. Ядовитое вещество вызвало паралич всех мышц. Сначала – ног, потом – рук. И, в конце концов, паралич дыхательной мускулатуры, что и привело к смерти. Все до странности совпадало с действием яда, описанного в пьесе.

– Но нет, это невозможно, это же был обычный чай с мятой и земляничным листом для запаха. Я всегда так делаю, – лепетала бледная, как полотно, Аленка.

– Да успокойся, ты, никто твой чай не обвиняет. Этим веществом вообще через рот отравиться нельзя. Оно разрушается в желудке,  – отмахнулась Галка.

– А как же оно попадает в организм? – поинтересовалась Ксения, крупная женщина, изображавшая в спектакле тещу-привидение.

– Да как угодно. Внутримышечно, внутривенно, хоть в клизме. Только не через рот.

– В клизме? – позеленел Кирюшка.

– Да не пугайся так. Тебе-то никто клизму не прописывает, – Ксения потрепала Кирюшку по загривку.

– Мне надо подышать воздухом, – неуверенно промямлил Кирилл и, придерживаясь за стену, поплелся к выходу.

– Бедняга, с детства врачей боится, – сочувственно вздохнула Ксения.

– Так каким образом Кролик получил яд? – приступили мы к Галке.

– Да не знаю я. Это вообще неофициальные сведения. Мне знакомый патанатом слил.

– Жаль, маловато информации.

– Маловато? – возмутилась Галка. – Да это еще не все, если хотите знать!

– А что еще? Говори не томи!

– Давай, давай! Сказала «А», говори «Б»!

– Ну не знаю, это все-таки врачебная тайна. Только членам семьи.

– Галка! – прикрикнул на нее Мишка. – Ты уже и так лишнего разболтала. Да и мы ему не чужие.

– И знаем его дольше, чем эта семейка.

– Ну ладно, – сдалась Галка. – Вы же помните, что Кролик последнее время страдал болями в спине.

– Да, конечно. Все к врачу ему некогда было сходить.

– Так вот. Позвонки у него были разрушены опухолью.

– Какой опухолью?

– В этой стадии уже не важно, какой. Опухоль успела дать отдаленные метастазы в кости. Очень скоро он был бы полностью парализован. В общем, может и лучше, что все случилось, как случилось.

– И ничего уже нельзя было сделать?

Галка покачала головой. Все притихли.

Вот так-то. Все жили себе своей жизнью, строили планы. И Кролик строил. Только будущего у него уже не было. А он и не подозревал ни о чем. Роль учил, вживался. Гостей на премьере встречал. Жил, одним словом. И не знал, как недолго ему оставалось.

Наши размышления прервал Прохор. Он вбежал энергичной походкой, как обычно потирая руки.

– Приветствую вас, господа артисты!

Режиссер бодро протопал на середину зала. Влез на сцену. Огляделся.

– Почему такой бардак в зале? Девочки?! Давайте, давайте, выходите из депрессии. Труд – лучшее лекарство. Разбираем декорации! Моем полы! Выносим мусор!

– Да нет, Прохор Иваныч, пока, пожалуй, ничего не убираем. Вот-вот с обыском нагрянут. А у нас как раз и мусор не вынесен. Очень удачно получилось.

Прохора ознакомили с последними новостями. Он присвистнул и опустился верхом на стул.

– Вот это расклад! А я ведь давал ему телефон массажиста.

– Надеюсь, он не успел им воспользоваться, – прошипела Галка.

– Какая теперь разница?

– Да уж теперь никакой, – согласился режиссер. – Я кстати, видел, как ты ему перед премьерой что-то вколола.

– Это обезболивающее было, – Галку аж передернуло. – Я его всю последнюю неделю колола, на каждой репетиции. А после премьеры он к врачу собирался.

– Чего тогда пугаешься так? А? Шучу, шучу.

– Шуточки у вас, Прохор Иваныч, дурацкие. Детсадовские какие-то шуточки, честное слово.

Но с лица Галка действительно здорово побледнела. Да, по правде говоря, все мы выглядели не лучшим образом. Слонялись по помещению, погруженные в свои мысли. Расставили по местам мебель. Подмели полы в коридоре. За сценой и на сцене все оставили как есть. Только занавес раскрыли. Так что теперь помещение представляло собой один большой зал с подмостками в центре.

Опять кто-то принес водки и предложил выпить за упокой души усопшего.

– Так уже поминали, – робко возразила Лизка.

– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, тот раз не считается, – уверенно сказал Вовка.

Когда я уходила, Галка нервно курила на крыльце.

– Ты чего? Куришь? Ты же доктор? – удивилась я.

– Закуришь тут, – Галка затянулась. – Проклятая работа. Хочешь, как лучше, получается, как всегда. Проклятье!

– Ты-то за что себя коришь? Ты же ему помогала, делала, что могла.

– Вот именно, что могла. А если бы не делала, он бы может, уже давно в больницу сходил, обследовался.

Глава 8

Полиция начала допросы на следующий день. Следователи сами предложили «побеседовать» с актерами в помещении театра. Меня тоже пригласили.

– Догадываетесь, почему? – поинтересовался серьезный дяденька в штатском с диктофоном.

– Нет, – я пожала плечами. – Почему?

– А ведь именно вы за несколько дней до случившегося утверждали, что артист умрет.

– Глупости какие. Тот разговор вообще о другом велся.

– Велся, может, и о другом. А вышло-то вон как. Понимаете?

– Нет, не понимаю.

– То есть, вы отрицаете, что вам было известно о плане Прохора Ивановича Шарманова, для лучшей реализации режиссерского замысла и в связи с наличием у погибшего неизлечимой болезни, ввести ему вещество токсического действия, что позволило бы максимально правдоподобно разыграть сцену смерти?

Наверное, я надолго зависла с отпавшей челюстью и остановившимся взглядом.

– Раиса Сергеевна! Раиса Сергеевна! – я с трудом вернулась в реальность. – Спасибо вам за сотрудничество, прочитайте и распишитесь вот здесь. До свидания. Пожалуйста, пригласите войти, – следователь порылся в своих бумагах. – Пригласите сюда Никитенко Владимира.

Все наши сидели в помещении, которое служило костюмерной. Это была просторная комната, выходившая в коридор. Конечно, сейчас она была занята стойками с одеждой. Стеллажи, построенные ребятами вдоль стен, были завалены шляпами, сумками, веерами и прочим добром. Реквизита за годы существования театра скопилось немало. У окна стояли впритык друг к другу два старых двухтумбовых письменных стола и старинная, но в рабочем состоянии ножная швейная машина.

Стойки с одеждой, благо они были на колесиках, откатили к одной стене, принесли диван и несколько кресел. В общем, вполне даже неплохо разместились.

На меня смотрели выжидающе. Но недолго. Приступили с расспросами.

– Ну?

– Что ты молчишь?

– О чем тебя спрашивали?

Я оглядела ребят. Такие милые, родные, искренне обеспокоенные лица.

– Бред какой-то.

– Что?

– Что, Раиска, говори!

– Ох, ребята, даже не знаю, как и сказать-то.

– Да говори уже, как есть, не томи.

– Как есть, это звучит очень странно. Только не перебивайте. По всему выходит, что Прохор Иваныч, имея в виду тяжелую болезнь Кролика, решил, для пущего успеха театрального действия и чтобы избавить давнего друга от тяжелой и продолжительной болезни…

– Раиса! – взвился Прохор. – Ты что несешь?! Ничего я не знал!

– Не перебивай, Иваныч, – Мишка положил режиссеру руку на плечо.

– Так вот, режиссер решил отравить своего лучшего артиста прямо на сцене, чтобы он напоследок послужил искусству. Это не я. Это следователь спросил, была ли я в курсе этого плана. Он почему-то думал, что должна была быть в курсе.

Кто-то присвистнул. Повисла пауза. Впрочем, пауза длилась недолго.

– Что за чушь!

– Как такое вообще в голову могло прийти!

– Какого лешего! Галка, какое лекарство ты ему вводила?

– Я вообще клятву Гиппократа давала!

– Да иди ты со своей клятвой Пифагора! Если я не клялся, я что, человека уморить просто так могу, что ли?

– Не просто так, а для искусства. Для искусства можешь!

– Стоп. Кто вообще этот бред сочинил, если Раиску первой допрашивали?

– Да наверняка семейка его безумная, жена да теща. Больше некому.

– Вот клуши!

Ну и так далее, в том же духе. Понятно, что всех переполняли эмоции. Потом появилась Люська. Оказывается, ее тоже вызвали.

– Не понимаю, я-то здесь при чем? – удивлялась Люська.

– Нечего было орать на весь автобус, что точно знаешь, будто артист в субботу умрет.

– Так это ж я образно. У меня мышление такое. Откуда мне было знать!

– Вот и объясняй теперь особенности своего мышления компетентным органам!

– И объясню! А вы может быть, мне объясните, чего так разорались? Вас же с улицы слышно!

– С улицы?

– Реально слышно?

– Ну, не совсем реально. С искажениями. Как будто Прохор Иванович, извините, жену с тещей отравил. Почему-то из любви к искусству. Они вас, что, на репетиции не отпускали?

– Вот, видите, до чего безответственные разговоры доводят! Теперь уже говорят, что вы жену с тещей отравили!

– Действительно, давайте помолчим!

– Помолчим? Когда такой поклеп возводят?! Я молчать не буду!

– Я тоже!

– Тебя и в мирное время не заткнешь!

– Давайте хотя бы потише!

Глава 9

Из заданных мне вопросов я вообще не смогла понять, каким образом Кролик получил смертельный препарат, и какова версия следствия. Наверное, это так положено – вести дело так, что бы никто ничего не понимал и ни о чем не мог догадаться. Только нас это не устраивало. Поэтому мы с Люськой решили провести собственное расследование. Ясно было только, что следователей очень интересовало, что Кролик в течение вечера ел и пил.

Люська уселась за столом с блокнотом и принялась записывать свидетельские показания. Сначала мои. А что я могла рассказать? Я же наблюдала за происходящим из зала, как и остальные девяносто человек зрителей. Из зала все выглядело вполне естественно. Аленка долго и убедительно уговаривала Кролика, что он сейчас умрет от паралича. Он очень убедительно реагировал. Пока не умер. В какой именно момент произошла трагедия, я вообще не поняла. Потому что во все глаза смотрела на Аленку и очень переживала, удастся ли ей спастись от маньяка-афериста. Потом Вазген с Мустафой шум подняли, на себя внимание отвлекли.

– Если есть версия, что Кролика отравили, то в первую очередь под подозрение попадают его враги. У него были враги? – Люська приготовилась делать записи в блокноте.

– Какие враги? Не было у него никаких врагов, – отрезал Мишка.

– Он что, никогда ни с кем не ссорился, не ругался? – Люська вопросительно уставилась на меня.

– Почему же не ругался? – Мишка опередил меня. – Кролик ругался всегда и со всеми.

– Как со всеми? – еще больше удивилась Люська.

– Характер у него такой был, въедливый.

– В тот день он тоже с кем-то ссорился?

– Естественно. Кролику же никогда спокойно не жилось, ему везде надо было нос сунуть. Лично я с ним поцапался, не скрываю. Стулья мы, видите ли, не так поставили. Потом он еще с кем-то препирался. Но громче всех они ссорились с режиссером.

– По какому поводу?

– Понятия не имею, я не прислушивался. Они постоянно лаялись. Ты только следакам не сболтни, что Прохор и Кролик ругались перед спектаклем!

– Почему?

– Эй, все! – Мишка обратился к окружающим. – Молчать о том, что Кролик и Прохор перед спектаклем, как обычно, громко разговаривали! Да ты посмотри на него, – режиссер, глядя в окно, что-то бормотал себе под нос. – Он же блаженный. Живет в своем мире. Начнет им голову морочить, разозлит только. Пока разберутся…

– Да, характер у Кроля был своеобразный, – согласно кивнул Денис.

– В народе это называется «к каждой бочке затычка», – уточнила Люська.

– Как ни грустно, но точнее не скажешь. Только имей в виду, что Кролик во все встревал только на стадии разговоров. Он любил, что бы во всем была полная четкость и определенность. Каждый вопрос он должен был для себя прояснить. Но если лично его это не касалось, никуда не вмешивался и по-настоящему никому поперек дороги не становился. Во всяком случае, я не в курсе.

– Давай для начала каждый расскажет нам о том вечере, – зашептала Люська мне на ухо. – Кто что помнит, кто что заметил. Может, всплывет что-нибудь. Потом сориентируемся.

– Идет. Хоть время чем-то займем.

– Аленка, давай ты! – Люська приступила к актрисе. – Рассказывай, как было дело.

– Да как обычно, – пожала плечами Аленка. – Наша с Генкой сцена была основной. Мы ее сто раз репетировали. Особенно я. Мне ведь самой надо было поверить, в то, что я дала смертельный яд, а иначе, если я не поверю, зрители тоже не поверят. Зрителей не обманешь.

– Конкретнее! – потребовала Люська.

– Я налила для Кролика чай в чашку. Это был хороший чай, я его дома в термосе заваривала. Смесь черного чая с зеленым и с мятой, и с земляничным листом. Кролик что попало не пил. Чай в пакетиках вообще не признавал. Сами знаете, он в еде очень придирчивый был. Поэтому чай я из дома принесла. На репетициях-то я ему, когда пустую чашку подавала, когда – с минеральной водой. Но на спектакле так нельзя. Все должно было быть по настоящему, даже в мелочах.

– Это понятно. Что было дальше?

– Дальше я стала говорить текст, а сама представляла, как черная жидкость всасывается через стенку желудка в кровь и идет к ногам…

– Прямо от желудка к ногам? – фыркнула Галка.

– Ну да, ноги-то внизу, вот она туда и стекает.

– О! – Галка вслеснула руками. – Я же тебе во всех подробностях объясняла, как происходит всасывание, как по нижней полой вене кровь поступает в печень, где частично обезвреживается. И только потом…

– Объясняла, но это слишком сложно. Я на репетициях пока про печень представляла, вся энергетика терялась, действие провисало. А так я очень живо воображала. Вот он выпил яд. Вот яд стек в ноги и растворил мышцы. Вот из ног темный раствор поднимается вверх, вот разливается по рукам, по туловищу… Жуть, до сих пор, как представлю, так саму чуть не парализует.

– Анатомический кретинизм, – вздохнула Галка.

– А где находился твой термос с чаем?

– На сцене, в кухонном шкафчике. Я его еще перед спектаклем зарядила. А когда понадобилось, просто достала из шкафчика и поставила на стол.

– Значит, к термосу никто подобраться не мог.

– Почему же не мог? – это вступила Ксения.

Она изображала привидение. И залезала везде. И в шкафчики во все нос совала. Проверяла, как ее доченька ведет хозяйство.

– Но термос я не открывала и ничего в него не подсыпала, честное слово. Кстати, Вазген с Мустафой тоже постоянно слонялись по сцене и по залу. Тоже могли куда угодно залезть, никто бы и не заметил.

– Могли-то, могли, – Мишка стукнул себя ладонью по лбу. – И даже, кстати, залезли. Да только в термосе вашем ничего такого не было, кроме чая, конечно.

– Откуда знаешь?

– Попробовал.

– Как?

– Когда?

– Да еще в начале, до того, как нас уволили. Мы же на сцене как бы работали. То поддоны перетаскивали, то рулоны с обоями. А то – линолеум. Еще софиты эти…. На репетициях-то их не включали. Я взмок весь в своей робе. Жажда замучила. А за кулисы никак не отойти. Мы с Вовкой на сцене должны были чудить. В кулисе режиссер стоял. Когда я ему знаками показывал, что надо горло промочить, он мне кулаком грозил. Вот я и пошарил по шкафчикам. Вдруг, думаю, кто минералки бутылку забыл, да хоть воду для цветов. Я уже на все был согласен. Наткнулся на этот термос и налил себе чашечку. Горячо, правда. Ну, ничего, я поставил чашку на подоконник и потихоньку отпивал.

– Молодец, – режиссер похлопал Мишку по плечу. – Ты был очень органичен.

– Спасибо, Прохор. Будешь тут органичным, когда от жажды помираешь.

– Но кто-то мог получить доступ к термосу еще перед спектаклем, – глубокомысленно заявила Лизка.

– Перед спектаклем?

– Ну да, я этот термос видела, он на подоконнике стоял.

– Да, он же тяжеленный был. Виктор его на машине подвез.

– А говоришь, сама дома заваривала.

– Заваривала дома, сама. Говорю же, он тяжелый был. Виктор позже на машине подвез.

– А я видела, как в обнимку с этим термосом Анька Кроликова заходила, – не унималась Лизка.

– Куда заходила?

– За сцену.

– Ага, а говоришь, Виктор привез. Алена, ты путаешься в показаниях.

– Ну да, говорю. То есть, ничего я не путаюсь. Привез Виктор. Перед входом встретил Анечку. И передал термос ей.

– Зачем? С какой стати здоровенный мужик передаст тяжелый термос с горячим чаем тощей фотомодели, которая себя-то еле носит?

– Что бы самому не заходить. Он же с маленьким Витюшкой был, тот бы сразу пищать начал, что к мамочке хочет. Я бы переживать начала, а мне надо было на роль настраиваться. А так он через Анечку передал. Она его на подоконник поставила, а я после в шкафчик на сцене убрала.

– А до того термос спокойно стоял на подоконнике.

– Спокойно стоял.

– И кто угодно мог воспользоваться случаем и подсыпать отраву.

– Перед спектаклем, конечно, мог. Но не воспользовался.

– Откуда такая уверенность?

– Да оттуда, Лизавета, блондинка ты наша, что потом Мишка этот чай дегустировал.

– А, ну да, извините…. А может, он и не дегустировал.

– Как это?

– А так. Чашечка-то после спектакля полная была. Я же ее потом в туалет отнесла, помыла.

– Уберите ее от греха! – взмолился Мишка. – Я же говорю – горячий чай был, очень горячий! Я по чуть-чуть отпивал и то язык обжег.

– Вот, видите, ничего Мишка не дегустировал. Только видимость создавал.

– А в число подозреваемых попадают Виктор и Анечка, – торжественно провозгласил Прохор.

– Они-то, с какой стати?

– Во-первых, у них обоих была возможность отравить напиток. Оба какое-то время держали термос в руках и оставались с ним наедине.

– С кем наедине?

– Да с термосом же! Виктор твой дома мог, что угодно туда добавить. Анечка – пока от машины до зала шла. Остановилась в холле, крышечку отвернула, крысиного яду насыпала. Ничего сложного! Во-вторых, у них был мотив – ревность!

– Какая еще ревность?

– Нормальная супружеская ревность. Они же не слепые, думаете, легко им было на вашу любовь смотреть?

– Какая любовь? Это же наши роли! – возмутилась Аленка.

– Вы очень вжились в свои роли. Актеры, когда у них по действию любовь, всегда друг в друга влюбляются. Без этого нельзя. Не удивлюсь, что ваши супруги ревновали.

– Ох, Прохор Иваныч, вы как скажете что-нибудь, так хоть плачь, хоть смейся.

– Аленка, это комплимент. Я бы даже не удивился, если бы твои падчерицы решили Кролика уморить, что бы за папаню отомстить. Знаешь, та, что на спектакль пришла, как на Кролика зыркала! Мороз по коже! Темпераментная девица!

– Да что вы такое говорите! Это возмутительно!

– Слушайте, прекращайте, – вступилась Галка. – Это лекарство вообще внутрь через желудок не попадает.

– А чего тогда Раиску допрашивали, кто чего пил, ел. И кто видел, что Кролик ел и пил?

– Никто ничего не пил. Перед спектаклем у всех такой невроз, никто ничего не ест, даже пить боимся.

– Я не боюсь, – встряла Галка. – Я бутерброды ела.

– Ты – исключение. Да и потом, ты когда голодная, такая злая делаешься, ужас! Ни за что человеку глотку перегрызешь!

– Это да. Мне самой за себя потом так стыдно. Но ничего не могу поделать.

– А я видела, – припомнила Ксения. – Кролик таблетки какие-то глотал. Водички искал запить.

– Нашел?

– Не знаю. У меня воды не было. И вообще не до него было, я ногти сушила.

– Дома не могла свои когти высушить?

– Дома? Тоже мне умник нашелся! А полы в театре кто бы тогда мыл? Ты что ли? Я специально пораньше пришла, что бы успеть, как приду полы вымыть, а потом ногти в черный цвет покрасить.

– Какие полы? У нас же сарайная эстетика была.

– Так газеты мы по чистому полу расстилали. Иначе всем пришлось бы несколько часов пыль глотать. А костюмерная? А за сценой, а сбоку за шторой?

– Так нашел Кролик воду или всухомятку давился, бедняга?

– Нашел. Он моей минералкой запил, – вступил Кирюшка.

– Вот и хорошо.

– А может и не хорошо. Ты сам из этой бутылки пил?

– Пил, конечно.

– Вообще мы с Вовкой две бутылки общественной воды купили.

– Ага, и никому не показали.

– Да забыли, не до того было. Все ж перед премьерой носились, как угорелые. Нас Прохор заставил мебель целлофаном укутывать и запах краски распространять. Я потом на сцене, знаете, как эту воду вспоминал? Ого! Особенно, когда из Ленкиного термоса язык ошпарил!

– Ага, поэтому у тебя кроме акцента пришепетывание появилось! Гениально! Гениально! Отличная находка! Запомни это! В следующий раз обязательно повторишь, – Прохор довольно потирал ладони.

Точно, чокнутый.

– В следующий раз я членовредительством заниматься не буду! – твердо заявил Мишка. – У моей робы карманы большие. Я в них пару бутылок с питьевой водой загружу.

– А как же акцент с пришепетыванием? – ехидно поинтересовалась Лизка.

– Сама пришепетывай, тебе тоже не помешает!

– Точно! Тебе надо пару передних зубов зачернить и шепелявить! Классно будет! Как мы сразу не догадались? – восторженно подхватила Ксения.

– Дурдом какой-то, – вздохнула Люська. – Они вообще помнят, по какому поводу нас здесь собрали?

– Стресс у людей. Защитная реакция идет в виде отрицания. Так это, по-моему, называется. А мы будем делать свое дело. Кто в тот день первым пришел в театр? – как можно громче спросила я.

– Кто-кто, – буркнул Кирюшка. – Как обычно, я. Как будто самый свободный.

– Ну, Кирюш, у тебя же суббота выходная и детей нет, что бы их в изостудию водить, – примирительно сказала Аленка. – Очень хорошо, что хоть ты вовремя пришел.

– Вовремя это когда? – уточнила Люська, склонившись над блокнотом.

– Договорились, что соберемся в два часа, будем готовить помещение.

– В два часа, – записала Люська. – Пришел Кирилл, так?

– Нет, я пришел в половине третьего. У меня, между прочим, тоже личная жизнь есть.

– И что ты делал, после того как пришел в половине третьего?

– Музыкальную аппаратуру устанавливал, что же еще?

– Ничего подозрительного не заметил?

– Вроде нет. Все как обычно, бардак. Ведь договаривались накануне после генеральной репетиции задержаться, порядок навести. Так ведь нет. Все побросали и разъехались.

– Так разъезжались в два часа ночи, какая там уборка? – отмахнулась Ксения. – Решили перед спектаклем собраться пораньше и все сделать.

– Ага, и я один собрался, как дурак раньше всех, – Кирюшка обиженно надул губы.

– Кто пришел следующим?

– Следующая пришла я, – ответила Ксения. – В три часа. И сразу начала мыть полы. А Кирюшка тут же пропал куда-то.

– Мне срочно надо было денег на телефон положить.

– А как же музыкальная аппаратура?

– Я вернулся через пятнадцать минут.

– Неправда, – Лизка услышала, о чем мы говорим. – В три часа пришла я. Ксюха уже сцену успела вымыть и меняла воду, что бы начать мытье зала. Тебя не было.

– Ну, значит, я пришла немного раньше, – примирительно сказала Ксения. – У меня и часов-то нет.

– Как же ты живешь-то без времени?

– Нормально живу, привыкла. По солнцу ориентируюсь. Шучу, конечно. На работе – настенные часы, дома – компьютер и телевизор, в машине – радио. Да еще мобильник в сумке. Зачем мне часы-то?

– Часы – это статус, если дорогие, конечно, хорошей фирмы. Да и просто красиво. Бывает очень оригинальный дизайн. Браслет опять же. Очень сексуальное украшение, – Лизка продемонстрировала запястье, украшенное изящным золотым браслетом.

– А ты не боишься такую вещь в театр надевать? За сценой полумрак, хаос. Нервяк такой. Не ровен час, забудешь, где сняла, и их с мусором выкинут или уронит кто-нибудь, потом наступит. Бр-р-р, подумать страшно. Я сюда серьги-то не надеваю, – с притворным сочувствием поинтересовалась Ксения. – На работе другое дело. Ты там лекции читаешь. Изящной ручкой указку держишь. А студенты от дорогих часов глаз отвести не могут. На работе – да. А в театр – это лишнее.

– Ага! Купилась! – обрадовалась Лизка. – Это дешевка из магазина, где все по сто рублей! Зато как смотрятся! Как настоящие!

– Тьфу ты, Лизка, опять со своими подделками!

– А ты думала, я такая дура. Золотые часики в темном коридоре на подоконник бросила и давай полы намывать?

– Да нет, я же знаю, что ты кандидат технических наук. Но в некоторых вопросах дура дурой.

– Да иди ты.

– И полы ты моешь – только грязь разводишь. Чаще надо воду менять.

– Где уж мне с профессионалами тягаться.

– Девочки, не ссорьтесь! И вспомните, кто пришел следующим?

– Да никто не пришел!

– Никому ничего не надо!

– Мы весь зал успели вымыть.

– И коридор.

– Да, и коридор. Одна раздевалка осталась. Только тогда Мишка подъехал, потом Вовка.

– Да было как раз тридцать пять минут четвертого.

– Мы их сразу заставили переобуться. Но они все равно натоптали, пока свои сумки перетаскивали. Хорошо, что потом полы газетами застелили.

– В четыре часа почти одновременно пришли Аленка, Денис и Кролик. Все начали активно готовить зал. Занавес поправляли, мебель расставляли. Те, кому по действию надо было переодеваться, костюмы развешивали.

Получается, что с четырех до пяти в помещении театра «Юрий Гагарин» кипела бурная деятельность, временами переходившая в хаотичное броуновское движение. Суматохи добавила Анечка, явившаяся в обнимку с большим Аленкиным термосом. Окинув помещение свежим взглядом, Анечка заметила, что сиденья у стульев сильно запыленные и нарядным гостям неудобно будет садиться в эту грязь. Она тут же запрягла Вовку, и он на машине поехал к Кролику домой за пылесосом. Вернулся он минут через двадцать без Анечки, зато с новеньким моющим пылесосом и принялся, чертыхаясь, пылесосить стулья. Из девочек никто этим заняться не мог. Ксения уже наложила грим. Она покрыла лицо толстым слоем не то муки, не то крахмала и подходить к текстильной мебели не могла, потому что грим держался плоховато и усеивал все вокруг белым порошком. А что было делать, если у Ксении аллергия почти на все косметические средства? От роли она отказаться не могла. Настоящие актрисы так не делают. Надо было изыскивать приемлемый способ, что бы воплотить режиссерскую задумку. Пришлось обойтись домашними рецептами. Круги вокруг глаз она нарисовала черным углем. Специально набор для барбекю покупала, потому что отдельно угля почему-то в продаже не случилось. Теперь все спотыкались о стоящий у стены разборный мангал. Мангал при этом издавал жуткий грохот. Пока Мишка не догадался собрать его и выставить перед сценой.

Аленка тоже пылесосить не могла – гладила костюмы. А Галка только пришла с работы. Причем ночью она дежурила в больнице, а потом у нее был прием в поликлинике. И теперь актриса пыталась привести себя в порядок. Она мыла под краном голову. Лизка ей помогала.

Термоса на подоконнике уже не было. Аленка пристроила его в кухонном шкафчике на сцене. Это было совершенно точно. Потому что Мишка, в пятый раз, споткнувшись о громыхающий жестью мангал, попытался засунуть его в кухонный шкафчик. Но там уже стоял термос и мангал не помещался. Мишка термос вытащил и водворил обратно на подоконник, где он никому не мешал. Но Аленка это заметила и подняла страшный шум. Даже пылесос смогла перекричать, когда объясняла Мишке, что он не прав. Тогда Мишка и придумал собрать мангал и поставить его перед сценой, как будто перед домом в садике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.