Анна Андреева
Рабы Лаомедонта

Кто-то называл это поселение Илионом, кто-то Троей, словно люди никак не могли решить, какому из первых правителей отдать больше почестей в процветающем их стараниями городе. И нынешний правитель так же не вносил ясности в этот вопрос, явно расчитывая, что со временем город станет носить его имя – великого и прекрасного Лаомедонта, что повелел выстроить вокруг города непреступные стены.

Проезжая через западные ворота мимо ощерившихся оскалом грозных каменных львов юный князь Эак с небольшого острова Эгина, не скрывая своего потрясения, разглядывал мощные стены из огромных камней, что не под силу поднять даже самому сильному человеку, если в его жилах кровь не смешана с божественным ихором. Сколько же сотен рабов возводят эти стены? И сколько из них прежде были его соотечественниками, захваченными в рабство в минувших войнах и в подлых набегах на деревеньки рыбаков?

Впрочем, и рыбаки тоже своего не упускали, время от времени выходя в море совсем не за рыбой.

Сам город еще больше поразил юного Эака, а еще заставил покраснеть от стыда за себя и своих подданных. В торжественной, окованной бронзой колеснице, в своем лучшем наряде из египетского хлопка, шитого золотом, и венце с адамантом – он выглядел бледнее и невзрачнее любого из простых горожан блистательной Трои-Илиона. Они приветствовали его, размахивали ветвями оливы, но он-то видел снисходительные улыбки и оценивающие взгляды толстопузой знати, у которой рабы были одеты лучше, чем князь, чьим отцом молва называла самого Громовержца.

Сделав почетный круг на площади, и чувствуя себя рабом, которого разглядывают на рынке перед тем, как заплатить оговоренную цену, князь Эак остановил колесницу у ступеней царского дворца. Под радостные крики толпы он поднимался по мраморным ступеням навстречу царю Трои. Царь, радушно раскрыв объятия, с елейной улыбкой и хитрыми взглядом сделал несколько шагов навстречу высокородному гостю.

Пару шагов – достаточно, чтобы соблюсти приличия, и оказать честь мальчишке из Эгины, у которого придворные и пастухи – зачастую одни и те же люди, и досточно, чтобы дать понять, кто здесь царь богатейшего города Троады, а может и всего мира, окаймленного Океаном, а кто – повелитель "муравьёв".

Эак проглотил досаду, понимая, что его обида может стать поводом для войны, которой не переживет его обескровленный напастями и бедствиями народ. Эак заставил себя радушно улыбаться. Да, он прост, хоть и князь; да, он еще очень юн; да, он еще не умудрен опытом, – но он уже пережил много потерь и совершил великие деяния, он храбр и добр, он любим своим народом "муравьёв", и он – сын Зевса.

Хитрый Лаомедонт по-своему истолковал его взгляд и ставшую вдруг царской осанку и спустился еще на две ступени, встретив гостя ровно на середине лестницы, как равного.

После был обмен дарами. Ну уж дары-то пришлись привередливому царю по нраву – золотых изделий было мало, но вот изделий из драгоценных камней тонкой работы с искусными тонкими рисунками вырезанными прямо в камне – достаточно, чтобы взгляд царя стал еще более радушным.

И был пир. Обсуждали договоры, торговлю с малознакомыми народами через море, чьи волны черны и непреветливы, а глубины таят прах последних из Серебряного племени, погубленных любопытством Пандоры, и где высятся горы, что стали орудием Прометеевых мук. Обсуждали неприветливых соседей. Обсуждали войны. Обсуждали чудеса. Вот тут-то началось настоящее соревнование, целью которого было удивить собеседника и при этом не прогневить богов – тоже не простая задачка.

– … а на утро муравейника под дубом как не бывало! Зато стоят вот они – мирмидоняне. Принимай, говорят, нас, князь, под свою руку, будем мы тебе служить верой и правдой! – закончил Эак рассказ о своём воцарении на Эгине и обретение им собственного народа.

– Чудны дела Громовержца, – кивал Лаомедонт, хотя видно было, что в историю о превращении муравьев в людей он не верит. – Вот и сынок мой, Ганимедушка, теперь виночерпий на Олимпе. Ох, как я по нему сокрушался, сколько слез пролил! Исчез мальчик, словно и не было. И не видел никто, как пропал. Уж я и тысячу быков в жертву богам принёс, чтобы вернули, и даже сотню рабынь и рабов Зевсу отдал, и уже думал, может кого из дочерей отдать богам, но тут мне знамение явилось: кони, красоты неземной, жеребята самого крылатого Пегаса, что белее облаков! И голос Зевса: "Не горюй, Лаомедонт, не нужно больше крови рабынь и рабов, вот тебе выкуп за сына, что отныне живёт на Олимпе среди бессмерных, радует их красотой своей и подаёт кубки с нектаром и амброзией на олимпийских пирах!" А кроме коней, послал он мне двух послушных рабов – поднявших бунт против него могучего Посейдона и Золотого Апполона. Пусть, говорит, они тебе служат, а когда сам решишь, тогда и освободи, заплатив за работу достойно. Вот и строят стены вокруг моего города Посейдон с Апполоном, да стада стерегут.

Эак почувствовал, как в горле пересохло, и он сделал длинный глоток вина. Он видел, как стрелы Аполлона выкашивают целые города, превращая дворцы в гробницы. Он робел перед силой Посейдона, чья милость быстро сменялась гневом. Как же может этот смертный человек говорить, что сами Великие строят ему стены да пасут стада?

Лаомедонт смотрел на побледневшего Эака хитрыми глазами.

– Вижу, ты не веришь мне, благородный Эак?

– От чего же… не… не верить… – голос не слушался. Вновь стояли перед глазами жуткие картины поветрия, уносившего жизни самых близких, самых дорогих, пока на острове не остался лишь один – он, маленький мальчик, со слезами проклинавший божественный ихор в своих жилах, что не дал ему тоже умереть от стрелы Аполлона.

Вино внезапно ударило в голову. Захотелось выйти на воздух из душного, пропахшего вином, потом и благовониями зала. Звёздную мантию Никты он сейчас предпочёл бы всем сокровищам Трои. Лаомедонт еще что-то говорил, и когда он пригласил гостя выйти на улицу, чтобы в чем-то убедиться, юный князь со скрытой радостью кивнул.

Ночь принесла на Троаду легкую прохладу. Кричали постанывая горлицы, напоминая родную Эгину. Взошла тонкорогая луна, освещая холодным светом грандиозную стройку. Эак с наслаждением вдохнул морской воздух. Как бы он не пытался притворяться знатным Эгинским князем, он никогда не привыкнет к духоте и тесноте каменных талосов, которые люди называют дворцами!

Несмотря на ночную пору, на стене кипела работа – один из рабов трудился не покладая рук. Эак невольно восхитился силой одинокого строителя – он не напрягаясь взваливал на плечи огромные камни, которые можно было поднять лишь втроём, грузил их на лебедку, поднимал на головокружительную высоту, и, закрепив трос, сам взлетал по строительным лесам с ловкостью белки, там споро месил раствор, лил его на камни, снова поднимал и совершенно бесшумно укладывал камни возводя стену все выше и выше.

– Ты заставляешь рабов работать даже ночью, царь?

– Только этого раба. Второго ночью даже гнев Зевса не может заставить работать – божество солнца, что поделать.

Эак посмотрел на Лаомедонта, пытаясь понять, лукавит ли царь Трои. Кроме невероятной силы, человек, возводивший стену, был, пожалуй, выше любого, кого знал Эак. В свете луны было заметно, что его кожа бела, как молоко, а волосы, остриженные, как у всех рабов, и перехваченые кожанным ремешком, черны, как ночь. Раб уложил очередной камень и, выпрямившись во весь свой немаленький рост, посмотрел на царя и его гостя, наблюдающих за ним. Этот взгляд Эак заполнил на всю жизнь. Сомнений, что стены Трои строит лично Посейдон, у него больше не возникало.

– Но как… Почему? – Эак растерянно посмотрел на царя.

– Гера востала против Зевса, а Посейдон с Аполлоном её поддержали. Только вот Зевс оказался сильнее и хитрее. Геру он сурово наказал, – не спрашивай как, я не знаю, и знать не хочу, – а вот этого и Аполлона послал ко мне служить до тех пор, пока я не освобожу их, заплатив за работу. И надо сказать это самые прилежные рабы из всех – они не устают, не нуждаются в пище, лишь иногда пьют воду, невероятно сильны, аккуратны и проворны, – на губах Лаомедонта расплылась липкая ухмылка.

Позже, ворочась ночью в постели, Эак никак не мог уснуть. Перед глазами стоял облик Посейдона с остриженными по-рабски черными волосами. Вопросы разрывали отравленную хмелем голову: почему Зевс отдал своих старшего брата и любимого сына в рабы этому порочному человеку, который замыслил что-то недоброе? А ведь отдай Зевс их в рабство ему, своему преданному сыну Эаку…

– …Ты бы окружил нас почетом, сам бы нам служил и освободил бы на третий день, – ласково произнёс из темноты мягкий голос прямо над головой.

Эак вскочил было, но сильные руки вновь уложили его в кровать, и пылающих висков коснулись прохладные пальцы, принося облегчение.

– Да, братик, для неискушенного зелье Диониса подобно яду.

Братик. Хмельной рассудок запоздало сообразил, кто сидит рядом с ним и помогает справиться с первым в жизни похмельем. К горлу подступила тошнота, снова вспомнились пустые улицы города и тела мёртвых людей в каждом доме, куда бы ни пришёл маленький плачущий мальчик. А прохладные пальцы поглаживали его виски, гася тупую монотонную боль и проясняя разум.

– Отец хотел наказать нас как можно строже за то, что мы поддержали Геру и за те несколько часов унижения и бессилья, которым мы его подвергли. Честно говоря, я готовился к долгим векам в Тартаре, но вместо этого он отправил нас с дядей служить самому порочному из царей. Порой я начинаю думать, уж лучше Таратар, там мы хотябы остались бы со своей гордостью. Как ты, братик? Похмелье больше не мучает?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.