Александра Косталь
На дне озёрном

© Косталь А., текст, 2024

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

Светало. Солнце ещё не успело показаться из-за горизонта, но тьма вокруг медленно рассеивалась, являя хотя бы очертания местности. В машине было тепло от работающей печки, а по радио то и дело шипели помехи. Они были единственной причиной, почему Ванька ещё не уснул.

Его отец любил рыбалку. По этому поводу каждое воскресенье – единственный выходной, между прочим, – Ваньке приходилось вставать, как только короткая стрелка достигала пяти, а летом и того раньше. Вчера парню пришлось засидеться с расчёткой – через несколько дней предстояло её сдать, и возможности завалить не было.

Из-за этого Ванька едва смог подняться с кровати – после двухчасового сна хотелось послать всех, в том числе и отца. Тот же полдороги ворчал, что ехать больше нет никакого смысла – они опоздали на целых полтора часа. Ваньке было нечего ответить, и вскоре отец замолчал.

Когда он в очередной раз начал проваливаться в сон, «Нива» резко затормозила. На едва вменяемый взгляд отец объявил:

– Перекур.

Шею обожгла волна холода, следом хлопнула дверь.

Отец имел ещё две страсти – свою «ласточку» и табак. Но предпочитал их не смешивать.

Медленно передвигая ногами, Ванька вылез из машины, чтобы хоть как-то прояснить мысли. Осенняя прохлада обдала уши и лицо, поползла за ворот свитера. Он поёжился, застёгивая куртку до самого носа.

Порядка сорока минут они ехали вдоль водоёмов, сменяющих друг друга. Отец искал определённое, любимое место, куда он ездил с сыном не единожды. Но вряд ли даже прикормленное место могло спасти сегодняшнюю рыбалку: вода была совсем неспокойная, шла рябью, и поднявшийся ветер прижимал к ней осоку.

Они простояли там, подставляясь ледяному ветру пару минут, прежде чем до Ваньки донеслось строгое:

– Поехали отсюда, – скомандовал отец, бросая сигарету и притаптывая её сапогом. – Ничего толкового всё равно не выйдет.

Ваньку долго упрашивать не пришлось: к машине он почти побежал, путаясь ногами в засохшей траве. И уже открыл дверь, чтобы нырнуть в тепло, но, повинуясь жесту отца, замер.

– Слышишь?

Ничего, кроме завываний ветра, он не слышал. Да и не хотел, впрочем, слышать что-то, что могло отсрочить их отъезд. По одну сторону была вода, по другую – бескрайнее поле. На десятки километров вокруг не могло оказаться ни души.

Или могло?..

На этот раз Ванька действительно расслышал плач. Тоненький, девичий, так легко затерявшийся в песне ветра. Он шёл из ближайших зарослей осоки у воды, которые порывами прижимались к воде. Переглянувшись, Ванька с отцом двинулись к источнику звука.

На берегу, свесив ноги в ледяную воду, сидела девушка. По чёрным волосам текла вода, а некогда белое платье было облеплено тиной и водорослями. Незнакомка плакала, прикрывая лицо ладонями, настолько бледными, что те казались прозрачными.

– Девонька, что же ты здесь делаешь? Совсем одна!

Она обернулась, только заметив их. Стёрла со щеки слёзы вместе с землёй ладонью и подскочила так резво, будто не морозила ноги всё это время.

– Откуда ты?

– С Кирилловки я, – ответила она, пряча глаза и шмыгая носом. – Пара километров отсюда. В город я ехала, на свадьбу. Замуж я выхожу.

– А жених-то где?

– Там ждёт. Я должна была приехать ещё… Сколько сейчас?

– Почти восемь, – впервые вступил в разговор Ванька и сразу же пожалел: девчонка зарыдала пуще прежнего.

– На чём ты ехала?

– На машине… вместе со свёкром… будущим…

– Эй, без истерик! Свёкор куда делся?

Не переставая рыдать, она указала куда-то на воду. Похоже, от переохлаждения уже начинался бред. Не удивительно: сколько же часов она промёрзла в осенней воде?

– Может, тебе помочь чем? Подкинуть в твою Кирилловку? Ты только не плачь.

– Лучше в город. Меня Матвей ждет, – провыла девушка, лишь на мгновение прерывая рыдания.

– В город, так в город. Чего встал как истукан? Не видишь, у девушки уже зуб на зуб не попадает! Снимай куртку.

Ванька уставился на отца удивлённым взглядом, но куртку отдал. То есть рыбалка отменяется?

– Садись в машину, отвезём, куда скажешь. Как зовут тебя, девонька?

– Тоня… Антонина.

Прежде чем сесть в машину, Тоня на мгновение обернулась в сторону озера. Её глаза побелели и зажглись светом, но почти сразу же потухли. Ванька решил, что ему почудилось – всё-таки нужно восстанавливать режим сна, а то уже всякая нечисть мерещится.

Глава 1
Стакан, ворон и еловые ветви

Сухая отцовская рука пробудила Дашу ото сна, ради которого незачем было закрывать глаза: картины и так бежали одна за другой, будто кто-то непрерывно менял плёнку. Она подняла на него голову, потирая собственные ладони, замёрзшие от гуляющего по дому сквозняка. Октябрь теплом совсем не радовал.

– Можешь передохнуть. Я с ней посижу.

Взгляд упал на гроб, возвышающийся громадной тенью, будучи почти неразличимым в сумраке комнаты. Потом сразу мячиком отскочил на стену, где, сколько Даша себя помнила, всегда тикали часы. Уже третью ночь стрелки не двигались с места, но глаза продолжали тянуться в ту сторону быстрее, чем приходило осознание бесполезности этих движений.

Рука заползла в складки ветровки, потом в карман, пытаясь найти телефон. Яркий свет от экрана ослепил обоих: и Дашу, и её отца, сразу вскинувшего ладонь, чтобы закрыться от раздражителя. Но она всё равно успела заметить залёгшие тени и складки на его ещё неделю назад молодом лице, которое сейчас больше походило на те, что Даша видела в морге, когда в детстве однажды забежала туда, куда не следовало. С тех пор тётя больше никогда не брала её на работу, а Даша и сама не вызывалась.

Вот и лицо отца выражало вселенскую безмятежность, смирение, которое, кажется, не способен познать человек при жизни. Оно приходит потом, когда мирское остаётся позади. Интересно, бабушка сейчас испытывает то же самое? Мёртвые вообще способны что-то испытывать?

Время приближалось к шести. Пять часов и пятьдесят шесть минут – вот время смерти, которое значилось во врачебных бумажках. Три дня назад ровно в это время Зинаида Григорьевна Лопухина умерла.

Дашу пробрало от осознания этого совпадения. Но последняя цифра на экране быстро сменилась следующей по старшинству, и наваждение ушло.

– Да, пожалуй. Пойду на воздух, что ли.

Она спустилась с кресла, и доски под ногами обиженно скрипнули. Пока дошла до входной двери, Даша выслушала целую тираду о том, какая она безответственная и эгоистичная, раз бросает бабушку одну. Скрипели половицы, свистели оконные рамы, даже с чердака кто-то так и приговаривал бабушкиным голосом: «Всю жизнь была ни рыба ни мясо, так и теперь такая же…»

Ни рыба ни мясо.

Даша повторила это несколько раз, стараясь распробовать образовавшийся на языке привкус сладковатой горечи, будто раз за разом вскрывала гнойник. И не обычную белую точку, какими обсыпает каждого первого подростка в пубертате, а глубокий фурункул, размером с жемчужину, который сколько ни дави, а воспаление так и будет нарастать, а гной образовываться снова и снова.

Их не давят. Их вырезают. С корнем.

Но Даша не могла просто взять и вырезать бабушку из своей жизни, хотя все воспоминания о ней и сопровождались этим гноем на языке, скатывающимся в шарики. Поэтому она научилась не помнить. Но теперь, казалось, забыть уже не представится возможным.

На улице оказалось нисколько не холоднее, чем в доме. Двери были раскрыты, потому даже толстые стены не спасали бабушкину избушку от ползущего под куртку небольшого мороза, какой часто наведывается по ночам во время второго месяца осени.

Едва завидев Дашу, Федька заскулил и завилял хвостом, подбегая так близко, насколько хватало цепи. Из его будки виднелись две наглые кошачьи морды, мирно сопящие под рассветную тишь, рыжая и чёрная. Обычно они спали в доме вместе с хозяевами, но из-за гроба их погнали на улицу. Даша не помнила, почему именно животным не место с покойником в одном доме, но зато точно знала: не место. Нельзя.

Даша присела на покосившееся крыльцо, которое отец восемь лет обещал отремонтировать, и прикурила. Федька проскулил что-то и приблизился, положив голову ей на колени. Пальцы утонули в чёрной длинной шерсти, какую бабушка вечерами любила вычёсывать под любимый сериал, а потом вязать носки любимой внучке.

Единственной внучке.

Она почему-то всё время это уточняла, хотя Даша не понимала зачем. Впрочем, у старухи было немало причуд, которым, повзрослев, Даша так и не смогла найти объяснения.

Она подняла голову, наблюдая за клубящимся дымом. Федька то и дело шмыгал носом, совсем как человек. Небо начинало светлеть, необратимо приближая новый день.

Вдруг над рассветной тишиной раздалось карканье. Ещё раз. И ещё. Ворон кружил над участком, то снижаясь и хлопая крыльями едва ли не на уровне ушей, то превращаясь в точку на небосклоне.

– Чёрный ворон, я не твой… – напевала бабушка, когда была совсем плоха: суставы разбаливались на погоду или сердце барахлило.

И когда сама Даша лежала с ангиной, она всё приговаривала, что не отдаст её ворону. Ходила по комнате, брызгала водой и что-то шептала. И как бы мама ни ругалась на неё за шаманские фокусы, на следующий день Даша неслась на улицу играть в «Царя горы».

– Ты добычи не дождёшься…

Выходит, что дождался.

В итоге любопытная птица подлетела совсем близко и приземлилась на ветку яблони в метре от крыльца. Покрутила головой, разглядывая Дашу то одним, то другим глазом, как вовсе разумное существо. Это отчего-то взбесило Дашу. Внутри вдруг поднялась такая волна гнева и обиды: за бабушку, за себя, за то, что ей вовсе нужно здесь быть. Словно во всём была виновата эта чёрная птица!

Под ногами была сложена гора полуразрушенных блоков, что остались от сарая. Даша схватилась за один из обломков и со всей силы и обиды бросила его в ворона.

Он, конечно же, взлетел раньше, и пострадала разве что ветка, на которой он сидел. Та с хрустом отломилась и полетела на землю. Сделай Дашка подобное в детстве, давно бы уже подпирала собой угол. Но теперь бабушки, которая накажет, не было. И яблоня никому не нужна. И Дашка тоже.

Ворон устроился на ветке выше, изгибая голову, будто пытаясь рассмотреть Дашу ещё подробнее, почти досконально. Его, казалось, совсем не обидела её выходка, а только ещё сильнее заинтересовала. Она бы бросила ещё обломок, и ещё, если бы не скулящий на коленях Федька.

Они с Дашей были ровесниками и знали почившую больше двадцати лет. Но если она приезжала только летом, Федька, её родной пёс Федька, всю долгую жизнь провёл вместе с ворчливой старушкой, так любящей его вычёсывать.

Калитка была раскрыта, как и все двери в доме, но никто не захотел проститься со старой колдуньей. Даша сомневалась, что кто-то сунется на поминки: не любили Зинаиду Григорьевну в её родной деревне, ой, как не любили. Дом всегда стороной обходили, да яйца крестить на Пасху вместе не желали.

А ведь бабушка была сильно верующим человеком. Даша помнила, что, несмотря на возраст, она держала все посты, каждое воскресенье ходила в церковь и красный уголок всегда хранила в порядке и чистоте. Никогда никого не проклинала, а если и ругалась, то из желания помочь сделать по-другому, но никак не из ненависти и злобы. Злые языки любят распускать слухи о таких людях, чистых и добрых, верных Господу.

А ещё Зинаида Григорьевна лечила.

Саму Дашку лечила после похода в морг, между прочим. Мать тогда была занята своими подругами, потому совсем не задумалась о здоровье дочери. После этого Даша перестала вставать в уборную по ночам. А недержание для девочки десяти лет было настоящим позором: Даша помнила, как прятала простынь под кровать, а сама спала на царапающем щёку матрасе. Вот только её обман быстро раскрыли, и пока родители отдавали её врачам, которые выливали из неё литры крови и постоянно назначали клизмы, бабушка пошла совсем иным способом.

Однажды она посадила Дашу в проёме на табуретку и наказала сидеть ровно, а сама водила чем-то ей над головой. Позднее маленькая внучка не раз увидит, как бабушка отливает воском других, выискивая сглазы, испуги и всякую другую гадость. Фигурки из воска будут получаться поистине жуткие, кривые, часто с щупальцами и рогами, и даже когда клиенты будут излечиваться, их результаты всё равно будут казаться Даше вывернутыми нутром, и человек никогда не сможет заправить его обратно. Так и будет ходить незастёгнутым, с вывернутыми кишками.

И когда Даша поделилась с бабушкой своей теорией, та заверила, что всё на самом деле так и есть. Стоит только получше присмотреться, и сразу станет понятно: вывернут человек или нет.

Ещё долго потом Даша всматривалась в прохожих, пытаясь найти «вывернутых», пока однажды не увидела девушку, чьи внутренности были почти до колен, и она едва могла их тащить, постоянно придерживая рукой. Тогда она поспешила поделиться открытием с мамой, но та лишь потребовала заткнуться. Весь оставшийся путь на них смотрели с явной опаской. Дома ждал серьёзный разговор и весь вечер в углу.

– Это всё твоя мать! – слышала Даша мамин голос, подслушивая под дверью родительской спальни. – Это она пытается покалечить психику нашей дочери.

Оказалось, та девушка была всего лишь глубоко беременна.

Вот из таких отдельных лоскутков жизни и строились воспоминания Даши о бабушке. Убери их, и половины памяти не останется. Половины самой Даши не останется.

Вести к психиатру её, кстати, всё же пришлось. Панические атаки заставали Дашу врасплох, надвигаясь неожиданно и чаще всего среди толпы. Сердце колотилось в груди, от всеобъемлющего страха давило дыхание. Её тело в те моменты отключалось, и она вполне могла рухнуть на лестнице в час пик при подъёме в город, где её просто затоптали бы насмерть.

Выписали таблетки. Был скандал.

Казалось, именно с того момента она и перестала ездить на лето в деревню. Просто в один из приездов бабушка заменила таблетки на аскорбинки, и пошёл лютый синдром отмены. Так страшно, как тогда, ей ещё не было. Не столько из-за отсутствия таблеток, сколько от родительских криков.

Мама тоже вышла на крыльцо, кутаясь в свой пуховик. Даша дёрнулась, чтобы спрятать сигареты, но осознала, что она уже протягивает руку за ними.

Получив желаемое, мать, к удивлению Даши, сама прикурила. На поражённый взгляд дочери только и смогла ответить:

– Последнее время слишком… Нервное.

Да, наверное, так и было. Бабушка умерла не вдруг, а очень даже ожидаемо. Давно жаловалась на боли в сердце, но ехать в городскую больницу никак не хотела. Когда отцу удалось затолкать её в машину и увести, было поздно: тогда счёт пошёл на дни.

Бабушка продержалась ещё неделю. Боец, как бы обязательно сказал папа, не проживай он это время в прострации.

Мама организовывала похороны, поминки, место на кладбище. Человек, с которым они друг друга совсем недолюбливали, сделал всё, чтобы похороны прошли, как положено, даже с отпеванием в церкви, пока дорогой любимый сынок запивал горе.

И гори оно всё синим огнём.

Тогда на часах было почти шесть. Даша подскочила со стула, очнувшись от резкого звука. Она доделывала работу для одного замороченного преподавателя, который любил давать проверки в течение семестра, чем неимоверно злил все потоки. И предмет-то был не абы какой, а сама культурология.

Куль-ту-ро-ло-ги-я. Это звучало так, будто кто-то закашлялся. Впрочем, именно так и относились к этой дисциплине студенты политехнического университета: как к застрявшему в горле куску. Поначалу никто не воспринимал пары всерьёз, но вскоре преподаватель заставлял пожалеть об этом.

Вела его старая женщина в чепчике, который совсем не вязался с её строгим костюмом. У Даши каждый раз при встрече с ней стояла перед глазами Графиня из «Пиковой дамы». И она была уверена: даже когда культурология закончится, Графиня будет являться к ней во снах и говорить с придыханием:

– Я пришла к тебе не по своей воле…

Грохот отвлёк Дашу от раздумий. Она жила на первом этаже и уже спешила открыть окно, чтобы, как сварливая старуха, накричать на мелкотню во дворе, что кидается мячами в стекло. Но, распахнув створки, вдруг осознала, что на улице ночь. Мороз защипал лицо и шею, пополз под ворот футболки, пока Даша смогла сообразить, что вокруг никого нет. Ни души: только ближайший фонарь жужжит, нарушая ночное спокойствие.

Дети в такое время по улицам не ходят.

Она повернула ручку, оставляя осенний холод за бортом, и замерла, прислушиваясь и осматривая комнату. Ничего не изменилось: та же незаправленная кровать, стол, скрывающийся под горой справочников, компьютер как единственный источник света. Всё родное, близкое. И всё же не то.

Тревога нарастала, и Даша в два шага оказалась у выключателя. Щелчок, и не осталось ни одного угла, скрытого от глаз. Но сердцу этого было мало: оно продолжало колотиться в груди, перекрывая дыхание. Даша обошла не только комнату, но и всю квартиру в поисках… чего-то. Вязкого, холодного, заставляющего мозг густеть и тяжелее соображать. Чего именно, она сказать не могла.

Это что-то было не разглядеть и не расслышать. То, что она впустила, не было осязаемо. Поэтому казалось, что оно теперь с ней.

Навсегда.

Даша давно уже ничем не делилась с матерью. У них были прохладные отношения: сначала дочь поступила не туда, потом уехала в другой город, потом и вовсе от рук отбилась – так она говорила, когда аргументы заканчивались. Но рассказать о том, что случилось за пару минут до вестей о бабушкиной смерти, отчаянно хотелось. Слова скоблили в горле, доставляя едва ощутимую боль. Но когда Даша уже открыла рот, чтобы, наконец, избавиться от них, на крыльцо вышел отец:

– Пора, – тяжело вздохнул он, и вся семья последовала в дом.

Сладковатый запах еловых веток заполнил двор. Вчера семья Лопухиных набрала три огромных мешка. Они нашлись в сарае, пыльные и дырявые, будто их не использовали десятки лет, оставленные в самом грязном углу, между сломанной лопатой и великом, на котором Даша каталась ещё совсем мелкой. Два вспомогательных колеса погнулись ещё в первую неделю, и пришлось учиться кататься на двухколёсном: остальные не доставали до земли. Розовая краска выцвела, но наклейка с рыжей феей так и осталась на своём месте, пройдя и грязь, и дожди, и даже местное озеро, которое уже сам велосипед не пережил.

Даша наткнулась на него в поисках тех самых мешков. А когда увидела его ржавый руль, замерла, рассматривая, как достояние искусства на какой-нибудь выставке, на какие их часто таскали в школе по воскресеньям. Даша простояла там до тех пор, пока отец не окликнул, поторапливая. Очередной кусок киноленты в её сознании оборвался.

Гроб несли отец, дядя Фома и сосед по имени Витька, своим видом никогда не внушающий Даше доверия. Всегда обросший, с жёлтыми зубами и амбре, из-за которого невозможно находиться рядом, не имея такого же. Он бывал либо выпившим, либо с похмелья, но сегодня Даша не почувствовала ни капли перегара в воздухе: Витька даже где-то отрыл пиджак, наверное, ещё времён выпускного, и натянул на майку-алкоголичку, которую не снимал, сколько Даша себя помнила. Он нёс в зубах две гвоздики, и на лице читалась неподдельная скорбь.

– Мои соболезнования. Она была хорошим человеком. Всем нам будет её не хватать, – говорил Витька, будто цитировал книгу под названием «Что сказать человеку, у которого умерла мать».

Плохую книгу, просто ужасную. Её наверняка написал человек, ничего не смыслящий в утешении.

Следом Даша и мама разбрасывали еловые ветки. Никто из них не знал зачем, но в бабушкиной книге было чётко расписано, как именно её похоронить. Но и спорить не хотели: по сути, последняя воля умершего была неприкосновенна.

Зелёный путь выстроился от самого порога до кладбища, где уже ждал местный священник, отец Пётр. Про отпевание в инструкции не оказалось ни слова, но мать проявила инициативу.

– Хуже не будет, – говорила она, вздыхая. – Зинаида Григорьевна жила неспокойно и умерла тоже. Пусть хоть там она обретёт вечный покой.

Никто ей не возразил.

Дядя Фома появился только утром, за час до церемонии отпевания. Отец сделал вид, что не заметил его появления, и даже ни разу на него не взглянул. Даша всегда замечала между ними напряжение: отец явно недолюбливал младшего брата. Ни то ревновал к материнской любви, ни то… Да, скорее всего, именно к ней. Даша не знала их старых разногласий, зато хорошо видела, как дядя Фома повёл себя после звонка, когда бабушка умерла.

Он не приехал за телом. Не дал ни копейки на похороны. Даже не явился попрощаться, когда семья собралась у гроба в последнюю ночь перед мёрзлой землёй, вместо чего оказался на пороге перед походом на кладбище, когда самое тяжёлое было уже позади.

Отпевание, бросание земли на гроб, слёзы, поминки слились для Даши в одно серое марево, через которое она, словно ведьма из детского мультфильма, наблюдала, но участия не принимала. Её куда-то вели, что-то говорили, вроде мать даже тащила её за руку к машине, но она была под огромным куполом, через который вряд ли кто-то смог бы достучаться.

Всё, что ей запомнилось, так это ворон, возвышающийся на кресте неподвижно, будто сросшийся с памятником. Его перья немного разлохматились от пронизывающего ветра, но сам он сидел прямо, задрав клюв и ожидая гостинцев. Кладбищенские птицы всегда рады гостям: после их прихода можно поживиться чем-то съедобным. Глупые кожаные верят, что покойник спустится, чтобы угоститься, пока они, настоящие хозяева захоронений, наращивают неплохую мускулатуру на конфетах и яйцах. Главное, чтобы фантики убирали, но с этим справится и ветер, и дети, что приходят сюда после Пасхи или в Родительский день за тем же самым.

На поминках отец Пётр говорил больше всех. Даша пропускала мимо ушей его разговоры о чистоте души Зинаиды, её верности церкви и даже конкретных цифрах, сколько та пожертвовала на храм за свою жизнь. Она не поднимала взгляда со своей тарелки: белая глянцевая горка сладкой каши покрывалась плёнкой, превращаясь из не самой аппетитной в совершенно тошнотворное месиво.

Неужели кто-то сейчас и правда хотел есть? Даше кусок в горло не лез. Всё, чего хотелось, это курить. Желание сжать зубами фильтр и затянуться зудело в дёснах до нестерпимой боли, хоть ногтями их раздирай.

Но как только она пыталась подняться из-за стола, сразу же слышала шипение над ухом, и мамина рука не больно, но хлёстко касалась бедра.

Поймав момент, когда она отвернулась, Даша резко вскочила, готовая пуститься в бегство, но замерла. Боковым зрением она заметила что-то чёрное на месте, где восседал отец Пётр. Едва Даша повернулась в его сторону, наваждение исчезло, но она была готова поклясться: на месте живота, под длинной седой бородой зияла дыра, из которой чёрными змеями то и дело что-то выпадало, но он успевал ловить и засовывать обратно.

Даша сглотнула и встряхнула головой, вдруг осознавая, что внимание стола приковано к ней.

– Хочешь что-то сказать, деточка? Ты не бойся, Зинаиде с того света будет приятно послушать внучку. Бери, не стесняйся, мы здесь все свои.

Перед ней сразу оказался стакан с водкой. Мама неодобрительно покачала головой и фыркнула в сторону Витьки, который его организовал, и уже собиралась отобрать, но Даша успела быстрее.

Томящая тишина за столом затягивалась, но в голову не шло ни одной мысли. Пожалуй, Даше стоило взять у Витьки книгу с готовыми соболезнованиями, потому что выразить в словах свои чувства она не могла, как ни старалась.

– Я буду скучать, ба, – тихо произнесла она и одним глотком опустошила стакан.

– Вот! Коротко и по делу. Молодец, девочка, – похвалил отец Пётр.

Даша наблюдала за ним все поминки, но ничего не видела: ни боковым, ни обычным зрением.

Вечером пришло время решать, кто останется с живностью. Чёрный, Рыжий и Федька привыкли к деревенской жизни, и загнать их в квартиру было бы кощунством. Тогда-то и всплыл вопрос, о котором Дашка даже и не подумала.

– Пусть остаются, всё равно дом продавать. Это уже дело следующих хозяев, – отмахнулся дядя Фома.

На лицах Даши, мамы и отца заиграло удивление.

– Какая ещё продажа? – нервно хмыкнула мама, складывая руки на груди в оборонительном жесте. – Зинаида Григорьевна завещала этот дом Дашке, так что не тебе решать, как поступать.

– Завещала, может, и завещала, – покачал головой дядя Фома, щёлкая семечки, – но я свои права знаю, мне, как наследнику первой линии, полагается одна шестая.

Потрясённая тишина была ему ответом. Поэтому тот продолжил:

– Вы не думайте, что я зверь какой-то. Мы же семья. Не буду я вас выгонять, раз вы так дорожите этим домом. Можете отдать деньгами. На следующей неделе приедет оценщик, там и посчитаемся. Договорились?

Дядя Фома улыбался, как улыбаются дети, когда видят, что им несут игрушку, даже не пытаясь строить скорбящую мину. И Даша подумала, что лучше бы ворон забрал его, а не бабушку.

Даша вызвалась остаться в деревне, пока не решится вопрос с животными и продажей. Убедив родителей, что по учёбе все уладит, она проводила их, запирая ржавую калитку лишь тогда, когда на горизонте перестал быть виден силуэт машины.

Тогда Даша поспешила в дом: погода совсем не радовала, промозглый ветер продолжал пробираться под куртку, а затянутое пеленой небо давило головной болью.

В бабушкином доме всегда было тепло. Никаких батарей и лёгкости городской жизни. Но Даше повезло: в сарае лежали заготовленные дрова на всю зиму, и ей нужно было лишь донести их до печи. Растапливать её было уже не так сложно: руки помнили, чему их учили, как оказалось, так давно.

Как только за окном темнело, можно было включить насколько ламп в разных комнатах, освещая дом. Закрыв за собой, Дашка сразу же заперлась на все замки, какие врезали в дверь, и только после этого последовала дальше.

Бессонные ночи не прошли даром, и едва в доме потеплело, Даша начала проваливаться в дрёму.

Она поставила телефон на зарядку, умылась, запустила котов и легла спать, поставив на тумбу рядом с кроватью стакан воды, чтобы ночью не вставать. Едва Даша погасила свет, Чёрный и Рыжий забрались в ноги и начали умываться.

После поминок с зеркал сняли тряпки, и Даша оказалась напротив собственного отражения. Неужели бабушка так и спала? Нет, кровать стояла по-другому, она это помнила. Гроб сначала хотели ставить в этой комнате, поэтому передвигали кровать. Даша не знала примет, запрещающих это, но спать напротив зеркала она точно не хотела. Кожей чувствовалось, как отражение липнет к телу непрошеными взглядами, пускай в жизнь по ту сторону зеркала, что была излюбленной темой подростковых фантастов, Даша давно не верила. Перестала тогда же, когда перешла на более взрослую литературу.

Сдёрнув с верхней полки простыню, Даша набросила ту на раму и, погасив свет, благополучно уснула.

Её разбудил стук. Методичный и звонкий, он сначала казался отголоском сна, но вскоре Даша окончательно прогнала туман из головы и поняла, что звук реальный. Кто-то раз за разом стучал в окно, прямо над её головой, за тонкой шторой.

Кто-то из родни вернулся? Или, может, соседу Витьке не спится, ходит ищет собутыльника? Пока Даша думала, по ту сторону стекла замолчали, и она уже выдохнула, как другое зрелище повергло в ужас.

На зеркале не было простыни. И она не валялась на полу, смятая и упавшая под ноги, нет. Тряпки вовсе не было.

Даша почувствовала, как начала замерзать, но набраться духа и сдвинуться с места не могла. Пока она не двигалась, реальность оставалась прежней, её дыры не ползли в разные стороны, впуская в этот мир кошмары из головы маленькой девочки.

Шесть лет она не видела вывернутых. Теперь, когда снова вернулась в эту чёртову деревню, всё повторилось.

Она точно помнила, как завешивала своё отражение, а теперь глядела на саму себя, замерев от страха.

Тем временем в окно снова постучали. Три раза с одинаковым интервалом, будто стояли с секундомером.

Даша зажмурилась, вдохнула больше воздуха и снова открыла глаза. Реальность оставалась прежней. Даже после того, как она встала с кровати и на носках прокралась к окну.

Стук повторился.

А вдруг там грабители? С чего Даша взяла, что к ней ломится кто-то из своих, безобидных? Может, пошёл слух, что старушка отошла в мир иной, и самое время поживиться чем-нибудь в её доме. А здесь, вот так сюрприз, Даша.

Вряд ли они обрадуются.

Штора двигалась от сквозняка: ветер никак не успокаивался и продувал деревянные окна насквозь. Даша ещё какое-то время наблюдала за расходящимися по ней волнами, а потом резко дёрнула в сторону: кольца, на которые она крепилась, характерно лязгнули.

Во дворе никого не оказалось. Кроме ворона, усевшегося на наличник и долбящего стекло клювом. В подтверждение Дашиной догадки он ещё раз постучал, как делал до этого не менее получаса.

Даша вздохнула с облегчением. Пускай вороны за сегодня ей немыслимо надоели, но они не так опасны, как желающие зла люди. Даже такие настойчивые.

Она замахала руками, прогоняя его. Но тот лишь склонил голову набок, как делал его предшественник. А, может, её преследует одна и та же птица?

Если так, скорее всего, бабушка просто его прикормила. Милосердия ей было не занимать, а этот любитель халявы мог покривляться перед ней, делая вид, что с крылом что-то не так, и корм до конца жизни был обеспечен.

Стук по окну также не возымел эффекта. Тогда Даша сходила на кухню и вернулась с буханкой, на ходу отрывая и катая в пальцах маленькие кусочки. Может, теперь он от неё отстанет?

Когда окно было открыто, и Даша даже начала бросать ему угощение, вместо того, чтобы опуститься на землю и подобрать его, ворон влетел в комнату. Пролетел под потолком за один взмах крыльев и приземлился на верхней полке шкафа. Там, откуда ещё вечером Даша взяла простынь.

– Глупая птица!

Оба кота мгновенно проснулись, вскочили на лапы и зашипели, выгибая спины. Ворон даже не удостоил их взглядом. Он смотрел лишь на Дашу.

Глаза-бусины больше не выражали детского любопытства. Они глядели так, будто ждали следующего хода противника.

Вот, смотри, я залетел внутрь. И что теперь ты сможешь сделать, кожаная?

Даша взялась за швабру.

Она изобрела этот метод – использовать её наподобие деревянной палки для обороны, какой, к слову, она и являлась, – когда очень хотела играть с котами, а те, в свою очередь, совсем нет. Они прятались под кровать, и уже немного повзрослевшая Даша не могла достать своих пушистиков оттуда. Тогда в ход и шла швабра.

Вот теперь досталось и ворону: он каркал, метался под потолком, но Даша была неутомима. Она не станет спать с дикой тварью в доме. Пусть летит себе на улицу. Коты тоже всполошились, и когда птица летела опасно низко, атаковали с кресел.

В итоге командной работой им удалось заставить его вылететь в открытое окно. Уже почти покинув дом, он задел крылом стакан, и тот полетел вниз. Даша бросилась его ловить, но не успела: тот уже коснулся пола.

Но не разбился.

Он застыл, а через секунду вновь оказался на столе. Ни капли воды не вылилось на ковёр.

Даша подошла ближе, осмотрела его, потом место, куда стакан должен был приземлиться. Но нигде не оказалось ничего подозрительного. Стакан как стакан. Даша даже попробовала воду на вкус, но ничего подозрительного не обнаружила.

– Чертовщина какая-то…

Глава 2
По щучьему велению, по домовьему хотению

Утро заволокло туманом, и пожухлая трава под ногами отдавала сыростью в нос. Даша вышла на крыльцо, заварив себе кофе и поставив кружку рядом, оглянулась в сторону соседнего участка. Витька как раз запирал калитку, одной рукой пытаясь удержать полное ведро и спиннинг, а другой – свежую газету.

– Доброе утро!

Не ожидавший такого Витька подпрыгнул на месте, выронив содержимое из рук. Щука вильнула хвостом и выпрыгнула из ведра, расплескав воду. Но он быстро вернул рыбину на место.

– Доброе, Дашок, доброе, – кивнул Витька, как-то воровато выставляя перед собой скромное имущество, мол, смотри, ничего лишнего не взял. – Ты всё чаёвничаешь, а я уже с уловом вернулся!

– Щуки наловили?

– Нет, что ты! Только мавок, вон, целое ведро! – расхохотался он, раскрывая рот с выбитым передним зубом.

– Мне уже не пять лет, – обиженно сообщила Даша, делая глоток кофе.

Сосед Витька относился к рыбалке как к промыслу, можно сказать, только за счёт рыбы и жил. Но в детстве, когда Даша задавала слишком много вопросов, он отвязывался от неё словами о том, что ловит мавок на местном озере. А ещё с малых лет она знала, кто такие мавки: некрещёные утопленницы, которые путают мужчин и утаскивают их на дно. А на спине у них нет кожи, только позвоночник и гнилое нутро. Совсем как у вывернутых, что мерещились ей в то же время, только с другой стороны.

Даша пускай и побаивалась соседского алкаша, а всё же переживала, что и его утащат, а потому лишь сильнее донимала и просила поклясться, что тот больше не явится на озеро.

Но он всё равно ходил и даже оставался невредим. Это стало очередным доказательством, что все бабкины рассказы не больше, чем сказки, которыми пугают детей, чтобы те не приближались к водоёмам без взрослых.

– И как? Хорош улов?

– Не жалуюсь, – пожал плечами Витька, направляясь в дом. На пороге он задержался, добавив: – Заходи через часик за рыбкой, нашей, настоящей поешь. Ты хоть чистить-то её умеешь, молодёжь?

– Обижаете, – покачала головой Даша, на что получила добрую усмешку.

Как чистить рыбу, она понятия не имела. Живую – тем более.

Но желудок требовал еды незамедлительно, поэтому, взяв денег и заперев дом, Даша отправилась в магазин.

Бабушкин участок находился на отшибе, ближе к лесу, потому топать до цивилизации предстояло долго. Не то чтобы деревня была большая, но улиц десять точно предстояло пройти.

За всю дорогу Даша не встретила ни души. В её памяти село осталось ярким и живым, но то было летом. Осенью же оно засыпало так же, как и природа вокруг, и если из редких домов ещё шёл дым, то во двор ощутить, так сказать, утреннюю стужу никто не спешил. Все дети, что приносили этому месту немного жизни, поразъехались кто в школу, кто в детский сад, и здесь словно остались одни старики.

Она потянула за ручку двери с приклеенным листом бумаги. Надпись размашистыми буквами гласила: «С девяти до семи». Даша услышала звон колокольчика. Позднее донёсся недовольный вздох.

Внутри было тепло и сухо, в какой-то степени даже слишком: Даше сразу же захотелось обратно на улицу, до того тяжело стало дышать. Но купить продуктов всё равно нужно.

– Здравствуйте.

– Здрасьте, – кивнула ей женщина за прилавком, отбрасывая с глаз фиолетовую чёлку. – Чё брать будете?

– Мне, пожалуйста, макароны, сыр…

Набралась целая сумка продуктов. В доме бабушки не осталось даже куска хлеба, и нужно было пополнить запасы, раз уж Дашка решила здесь жить. Уже когда она собиралась расплачиваться, колокольчик вновь подал голос: на пороге появилась женщина.

Ей было не больше пятидесяти, хотя, возможно, даже меньше: объёмы явно добавляли возраста. Синий пуховик в горизонтальных линиях также играл совсем не на достоинствах фигуры. Но всё это меркло, стоило увидеть её очаровательную улыбку и большие, дружелюбно распахнутые глаза. Голубые-голубые, отчего-то они казались Даше знакомыми, но припомнить ей не удалось.

– Галька, привет! Я тебе тут яиц принесла, как просила! – сказала она, передавая продавщице небольшой свёрток, и, наконец, заметила Дашу. – Ой, это ты, что ли, Даша? Ну ты и выросла, скажи же, Галь?

Галя в ответ недовольно цокнула, пряча свёрток за прилавок.

– Ты меня не помнишь, что ли? Я Светлана Николаевна, вы с моим сыном на великах гоняли. Матвей его звали.

Но Даша с трудом вспомнила Матвея, но не его мать. Лишь из вежливости согласилась:

– Да, конечно, Светлана Николаевна.

– Прими мои соболезнования, дорогая. Всё это наверняка очень тяжело, – она вмиг погрустнела и схватила Дашу за руку, немного её потрясла. – Я ещё зайду к тебе сегодня проведать, да по хозяйству, может, чем-нибудь помогу.

Не успела Даша отказаться, как уже оказалась вытеснена к двери, а Светлана Николаевна и Галя были увлечены своими разговорами. Секунду она ещё посверлила спину матери Матвея, а после направилась домой.

О какой помощи она может говорить? Сама даже на поминки не пришла, где всего-то нужно было выпить да закусить, с каким хозяйством эта тётка решила помочь? К тому же хозяйства-то давно уже нет – раньше были и куры, и кролики, и даже козочка по кличке Катька, а как дедушка умер, всех распродали. Федька с котами только и остались.

Когда Даша подходила к дому, у забора уже топтался Витька. В руке он держал железное ведро, где кто-то активно бултыхался в воде.

– Вот, – только и сказал он, исчезнув в неизвестном направлении.

Вот так, стараясь удержать равновесие между пакетом с продуктами и рыбой, она дошла до двери. Долго искала ключи по карманам, а когда всё же нашла и отперла дверь, бросила их на стол вместе с телефоном.

В летней кухне нашёлся длинный таз для мытья, и живая щука отправилась в него. Запахло водорослями и сыростью. Рыбина могла спокойно плавать кругами, и Даша, сидя рядом на табуретке и положив голову на руки, наблюдала за её метаниями в воде.

Мысль, что делать дальше, не пришла, поэтому Даша решила обратиться к интернету. Там точно всё знают, в том числе как чистить рыбу.

Но на столе телефона не оказалось. Не было и ключей.

– Это ещё что значит?..

Она точно помнила, что оставляла его здесь. На всякий случай ещё проверила карманы куртки, но и там было пусто.

Даша замерла в центре комнаты, вглядываясь в каждый её угол. На ум пришла присказка, которую бабушка повторяла каждый раз, когда что-то теряла.

– Нет. Я взрослый, современный и рациональный человек, – успокаивала она себя, заглядывая под кресла, в сервант, на верхние полки, где априори не могло быть телефона, но все остальные места уже были проверены.

Задохнувшись, она присела на подлокотник кресла. Похоже, рациональное в бабушкином доме не имело никакой силы. Вдохнув больше воздуха, Даша тихо, нисколько не веря в результат, произнесла:

– Домовой-домовой, поиграй да отдай…

Потом громче. И ещё громче и увереннее. Она говорила долго, каждый раз меняя интонацию от молящей до полной ярости, но ничего волшебным образом на столе не появилось.

На глаза попалось пустующее место на холодильнике. Бабушка всегда ставила туда стакан молока с печеньем, и маленькая Даша не понимала, зачем делиться с каким-то духом.

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер, – вслух подумала Даша и полезла в недавно принесённый пакет.

С молоком проблем не возникло, а вот печенья у неё не оказалось. Дома Даша уже сотню лет не покупала сладостей: из каждого утюга твердили, что сахар – это яд и лучше питаться радиацией, чем им. И Дашины подруги, уподобляясь трендам, сидели на правильном питании. Сама Даша не хотела выделяться, потому и себя приучила к протеиновым печенью и шоколаду. Только вот молочку на безлактозные аналоги так заменить и не смогла: слишком любила сыр, творог и кефир.

Поэтому за неимением сладостей на холодильник отправился ломоть свежего батона. Решив, что не стоит смущать и так недоброго соседа, Даша вышла на улицу и стала мысленно считать секунды в ожидании.

Послышался топот за дверью. Громкий и тяжёлый, будто внутри по гнилым половицам шагал великан. Даша отшатнулась, Федька загавкал. Дом заходил ходуном, и из груди едва не вырвался крик. Казалось, и так не слишком крепкая конструкция сейчас просто сложится как карточный домик.

Но скоро всё стихло. Несколько минут потребовалось Даше, чтобы набраться храбрости и открыть дверь.

Телефон и ключи лежали на прежнем месте. Пустой стакан из-под молока оказался там же. От батона осталось лишь пару крошек.

– Может, ты мне и рыбу почистишь? Я тебе целую булку отдам, – перешла на подкуп Даша, задирая голову к потолку: отчего-то ей казалось, что дух дома обязательно прячется где-то на возвышенности и глядит на неё сверху вниз.

И она оказалась права: деревянная статуэтка с медведем на верхней полке серванта пошатнулась и полетела вниз.

– Ай! – крикнула Даша, потирая ушибленный затылок. – Ну и не надо! Сама справлюсь!

Стоило вернуть фигурку на место, но Даша на мгновение застыла, рассматривая её. Антропоморфный бурый медведь в рубахе держал обеими лапами щуку, которая изгибалась, пытаясь вырваться. Её привезла сама Даша с городской ярмарки в честь Масленицы: бабушка тогда захворала и не смогла поехать с ними.

Вспоминая всё больше подробностей из детства, Даша осознавала, что Зинаида Григорьевна не только постоянно лечила, но и сама болела не реже. Даже чаще самой Даши, которая таскала домой простуды каждые две недели в начальной школе. Не так и безопасно, оказывается, было забирать болезни.

Щука махнула хвостом, выливая часть воды на половицы: раздался всплеск, и Даша, наконец, вспомнила, что ностальгировать некогда. Спасибо большое Витьке за гостеприимство!

Но бегающее колесико на экране не предвещало ничего хорошего. И как она могла не помнить, что здесь совсем не ловит связь. Даша так замоталась с похоронами, что за эти три дня ни разу не вышла в Сеть, чтобы узнать: этой самой Сети и нет вовсе.

Будто на землю опустился конец света.

Да, именно опустился, по-другому Даша даже представить себе не могла. Он застелет землю ядовитым радиационным туманом, но люди не сразу поймут, в чём дело. Но вскоре они начнут медленно и мучительно умирать от лучевой болезни. У них будут рождаться дети-мутанты, и средний возраст будет сокращаться до тех пор, пока человечество не вымрет вовсе.

Фильм с таким содержанием показали Даше и её одноклассникам на окружающем мире в третьем классе в честь годовщины чернобыльской аварии. Но маленькая Даша знала, что дело будет не в атомном реакторе.

А в вывернутых.

Они сожрут всех людей, а после перейдут друг на друга.

Картина всплыла перед глазами так ярко и живо, что Даша едва не выронила телефон. Колесико сдалось, являя надпись о том, что подключение отсутствует. Но это было не так важно: Даша быстро заморгала, пытаясь избавиться от наваждения, сбросить его с рук быстрыми и резкими движениями, будто стряхивая избыточную воду после умывания, но отец Пётр со вскрытым животом никак не выходил из головы. Он улыбался, пока змеи в животе перебирали гнилое нутро. Его рот медленно открылся, и из него повалил серый туман. Нос и уши защипало, и Даша вскрикнула, закрывая лицо руками.

Что-то внутри зашевелилось, поползло прямо под кожей, и она упала на колени, закричала. Ей до ужаса захотелось содрать с себя всю плоть, прямо ногтями.

Даша не знала, сколько это продолжалось. Она очнулась на полу, без куртки и футболки, с разорванными до крови плечами. Крутясь перед зеркалом, Даша осматривала каждый кусочек кожи, трогала пальцами царапины, но раз за разом осознавала, что не чувствует боли. Растягивала края раны в разные стороны, давила, чтобы выступила кровь, даже взяла с кухонного стола солонку и добротно засыпала белым песком.

И коротко рассмеялась, когда не почувствовала ничего.

Ни-че-го.

С губ сорвался ещё один смешок. И ещё один. Даша закатилась громким смехом, но он звучал в её голове как абсолютно чужой. Не нервный, зловещий. Так, должно быть, смеются настоящие сумасшедшие.

Её черты лица исказил оскал, а глаза – она была уверена – посветлели, совсем потеряв цвет. А волосы, наоборот, зажглись адским пламенем, в полумраке от пасмурной погоды, буквально полыхая настоящим костром.

Дашу прервал стук. Он доносился из-за двери, и она не сразу поняла, откуда добрался до её сознания, будто голову заволокло туманом. Но когда он рассеялся, то и видение исчезло. Волосы вновь стали больше напоминать солому, глаза вернули тёмный оттенок, а царапины заросли прямо на глазах.

Она ещё раз ощупала места, где теперь была лишь бледная, покрытая мурашками кожа. Только на десятую порцию стука Даша окончательно очнулась, быстро набросила футболку, что валялась на полу неподалёку, и поспешила открыть дверь. Порыв ветра немного её отрезвил.

На пороге стояла Светлана Николаевна.

– Ой, а я уже решила, что тебя нет дома! Почему не открывала? – звонко – даже слишком звонко для ушей Даши – воскликнула она.

– Я… Спала.

– А, да? Ну, естественно, вы же так умаялись, с этими похоронами столько мороки, я понимаю.

Вместе с ориентацией в пространстве вернулась и злость, затаённая на эту милую женщину. Даша сглотнула остаточный ком в горле и решила всё-таки задать интересующий её вопрос:

– А почему вас не было? По вашим словам, вы так хорошо общались с бабушкой.

Вся «звонкость» слетела с неё, глухим ударом рухнув на пол. Глаза заметались, нижняя губа мелко задрожала, и Светлана Николаевна поспешила её прикусить, чтобы не выдать лишних эмоций. Но Даша не могла не заметить страха, мелькнувшего на лице, прежде чем соседке удалось взять себя в руки.

– Ой, да я приболела, знаешь, суставы уже совсем не те. Вот твоя бабка всегда меня выручала, всю деревню нашу, как же мы без неё теперь будем?.. – Последние слова она провыла, и Даша поразилась, как быстро у человека могут брызнуть слёзы из глаз.

Как они будут? Никто даже не явился попрощаться с ней, а теперь переживают, как будут дальше? Смешно.

– Да пропадите вы все здесь пропадом, – выругалась Даша, уже собираясь закрыть дверь, но Светлана Николаевна успела подставить сапог.

– Что ты говоришь? А, точно! Я же не с пустыми руками пришла, вот, яиц принесла тебе десяток да несушку, знаешь какая вкусная, домашняя. А если супчик сварить, так все мои за обе щеки уплетают! Бери-бери, не обижай старую женщину!

Она буквально всучила Даше два пакета, а пока та пыталась засунуть их в холодильник, зашла следом и прикрыла дверь.

– Я вас не приглашала, – мрачно сообщила Даша, со всей силы хлопая дверцей, чтобы содержимое не успело выпасть, и для верности толкнув её бедром.

Светлана Николаевна, однако, продолжала топтаться на пороге, делая вид, что не слышит и не замечает недовольства хозяйки дома. Да, теперь уже хозяйки.

Но как спровадить гостью, она уже придумала.

– А вам щука не нужна? Всего пару часов назад выловили.

– А, что? – будто очнувшись ото сна, тихо спросила Светлана Николаевна, немного тряхнув головой для верности. – Я почему пришла-то…

– Да, мне тоже очень интересно.

Даша сложила руки на груди, принимая оборонительную позу. У неё не было никаких сил держать тон и соблюдать приличия, да и к тому же они бы только усугубили её ситуацию. А главной целью было совсем другое: выгнать, наконец, эту нудную женщину.

– Твоя бабка, Зинаида Григорьевна, делала для меня мазь специальную для суставов, уж очень она помогала мне перед зимой, когда совсем невыносимо становилось.

– Увы, я понятия не имею, что готовила бабушка, – пожала плечами Даша, нетерпеливо добавив: – Это всё?

– Как же так, не знаешь, как же не знаешь?! – снисходительно улыбнулась Светлана Николаевна, указывая пальцем куда-то Даше за спину. – Вон же все Зинины книги, я даже знаю, в какой да на какой странице! Пожалей тётушку, дай переписать рецепт.

У Зинаиды Григорьевны и правда было много книг с рецептами самых разных чаёв, смесей и всякого из нетрадиционной медицины. Но всё это оставалось её имуществом, потому распоряжаться им не имел права никто.

Дашины брови взлетели вверх.

– Бабушка вам его не сказала?

Гостья заморгала, приоткрыв от удивления рот, и стала донельзя похожей на рыбу, которая всё это время плескалась в тазу и ожидала своего часа.

Вспомнив о ней, Даша едва не взвыла. Ну когда уже эта добродетельница уйдёт?

– Так сказала б, я и не пришла бы к тебе, – медленно пожала плечами Светлана Николаевна, сохраняя снисходительность в голосе.

– Раз не сказала, значит, незачем вам знать. Не находите?

– Так это же был обмен! – мигом надулась она, по-детски притопнув ножкой. – Я ей птичку, яиц, молоко козье, которым, между прочим, тебя же и поили! А она мне горчичники, мази от суставов, капельки для сердца!

– Я могу вернуть то, что вы принесли, – спокойно сообщила Даша, но продолжила стоять на своём. – Но раз бабушка не доверяла вам, то и я не стану.

– А ты упрямая девка! – прикрикнула Светлана Николаевна, решительно приближаясь, но Даша не сдвинулась с места. – Ведьмой твоя бабка была, ведьмой! К ней только ночью бегали, втайне! И то девки залётные, чтоб от дитя избавиться! У неё руки по локоть в крови, и слава богу, что померла! Кто ж к ведьме на похороны сунется, ты мне скажи? Ещё прицепится и всего выпьет, так что от нутра только дырка останется!

Даша замерла, не сводя с её покрасневшего лица взгляда. Её как молнией ударило. Дырка? От нутра?

– Что вы сказали?

– Что слышала! – гаркнула Светлана Николаевна, и Даше пришлось отвернуться, чтобы не получить плевок в лицо. – В этой деревне все перекрестились, когда ведьма, наконец, сдохла, чтоб ей адский котёл периной!

На этом Дашино гостеприимство закончилось.

– Пошла вон из моего дома, – хладнокровно произнесла она, указывая на дверь. – Я дважды повторять не буду!

Светлана Николаевна сделала шаг назад, открывая рот от изумления, и попятилась. Лицо её исказила гримаса ужаса, а из груди вырвался крик. Даша не поняла, в чём дело, пока не наткнулась на своё отражение в зеркале.

Кожа на её лице исчезла, являя белоснежную кость черепа. Глаза посветлели, превращаясь в два одноцветных шарика в глазницах. Вместо челюсти – щучья пасть.

Даша сама была готова закричать от страха, но, когда пасть открылась, из неё не вылетело ни звука, только челюсти щёлкнули.

Светлана Николаевна напоследок издала пронзительный вопль и вылетела за дверь с бешеной скоростью. Можно было наблюдать, как она бежит до калитки, будто марафонец. Так резво и живо мало кто способен двигаться в её возрасте.

– Вот и суставы вылечились.

Глава 3
Обитатели озёрных вод

Даша медленно обернулась на голос. Такой бархатный, мурлыкающий и абсолютно незнакомый, он звучал из соседней комнаты, куда дверь осталась приоткрыта. Секунду после на порог вышел Рыжий, сел в проёме и наклонил голову набок, разглядывая Дашу.

Она сразу же схватилась за лицо, пытаясь нащупать то, что разглядела в зеркале в порыве гнева. Провела пальцами по коже, оттянула щёки и вернула их обратно. Только теперь смогла сдвинуться с места и добраться до зеркала.

Даша не просто смогла разглядеть чудовище в зеркале, это было то самое зеркало. То, которое не терпело тряпок на себе и норовило их сбросить. Оно явило щучью пасть и белые глазницы.

А может, дело было в слишком бурном Дашином воображении: теперь-то она видела себя в зеркале такой же, какой была до прихода Светланы Николаевны. Бледной, измученной, с тенями под глазами и бардаком на голове.

Рыжий обошёл обеспокоенную хозяйку и проследовал прямо к тазу, запрыгнув на табуретку, чтобы наблюдать за рыбой. Даша уже решила, что голос ей померещился, а может, и вовсе был внутренним, прозвучавшим только в её голове, но послышался тяжёлый вздох.

И шёл он, к радости самой Даши, не от кота. Будто сам дом вздыхал, набирал воздух полной грудью, приосанившись, а потом выдыхал, возвращаясь в нормальное положение. Свистел ветер в окнах, лампа гудела – её приходилось включать, потому что солнце не показывалось уже ни одну неделю, и даже днём в доме царил полумрак.

Даша обошла дом, потом, закутавшись в куртку и наспех намотав шарф, сделала то же самое с участком. У Витьки шёл дым из трубы, в окнах было светло. Другие соседи приезжали только летом, и половину года дом пустовал.

Он стоял у дороги, и, если её перейти, начиналось поле. Когда-то здесь сеяли пшеницу, но, сколько Даша себя помнила, оно всегда было заброшено, из-за чего поросло сорняками. Некоторые из них, например полынь и крапиву, бабушка даже запасала, из последней даже пекла пироги в сезон. Если идти наискось в правую сторону, вскоре начинался лес. Он не был богат грибами или земляникой, потому и ходили туда редко. И то те, на кого потом тыкали пальцем и шептались.

Конечно же, Зинаида Григорьевна была в их числе.

Но Дашу с собой никогда не брала: оставляла либо у соседей, когда те ещё не продали дом и хорошо общались с её семьей, либо одну, наказав запереть дверь и никому не открывать.

Что ей было там нужно, Даша так и не смогла выведать, а пойти следом ей не позволяло воспитание. Сколько бы мама ни гнобила бабушку, маленькая Даша всегда слушалась именно старшую.

Ну, почти всегда. Но в большинстве случаев точно!

По возвращении домой её ожидало то же зрелище: Рыжий сидел над тазом и лапой пытался выловить щуку. Она клацала зубами, отпугивая, и металась от стенки к стенке. Даша вдруг подумала, если соотнести их размеры, ещё не понятно, кто из них добыча.

Щука вместе с частью воды отправилась в большой пластиковый пакет – Даша боялась, что в ведре не сможет дотащить её до озера. Да, другого выхода она не видела: только вернуть это зубастое чудовище в его естественную среду обитания. Разделать – или что там с рыбами делают? – она всё равно не сможет, а просто убить у неё рука не поднимется. Да и страшновато как-то даже трогать её было: щука совсем не беззащитное существо. Можно было просто слить воду, и рыба бы сама задохнулась, но Дашка всё равно бы не смогла за этим наблюдать.

Большое спасибо тебе, Витька, за заботу, конечно.

– Ел бы свою рыбу сам и не портил бы другим жизнь, – ворчала себе под нос Даша, волоча за собой пакет к воротам.

На улице уже смеркалось. Нужно было поторопиться, чтобы успеть дотемна.

И как этот день прошёл так быстро? Будто несколько часов она потеряла, выронила по дороге в магазин вместе с ненужными бумажками, накопившимися в карманах. А может, время в этой деревне вовсе шло как-то по-своему, непонятно для Даши и других городских жителей. Она и в детстве замечала, что дни куда-то утекают, просачиваются сквозь пальцы и, сколько ни пытайся удержать, всё равно исчезнут. Маленькая девочка не могла этого объяснить, а когда пыталась, ей говорили, чтобы она больше думала о куклах и песочнице. С тех пор желания делиться у неё не осталось.

В городе всё было по-другому.

Но, к удивлению самой Даши, её больше туда не тянуло. Ни то горе не давало покинуть место, где каждый угол был пропитан воспоминаниями, ни то чувство, что её кто-то ждёт, так и не появилось.

Бабушка ждала её всегда. А там, за три сотни километров, даже родительский дом оказался совсем чужим, не то, что квартира, которую она снимала с подругой.

Которая, как выяснилось, и не подругой была вовсе. Она отказалась поехать с Дашей, и за всё время, что её не было, даже ни разу не позвонила.

Родители тоже не жаждали услышать её, раз ни на городском, ни на мобильном не было ни одного дозвона. Даже дядя Фома, так жаждущий подзаработать на смерти матери, и тот пропал с радаров.

Как она здесь? Смогла ли разогреть дом, поспать после стольких нервов? Может, вовсе сошла с ума и из окна выпрыгнула на кучу разломанных блоков. Или заблудилась.

Но никто из них не переживал за Дашу настолько, чтобы сделать одолжение и нажать, наконец, эти две кнопки, чтобы задать простой вопрос:

– Ты там как?

А здесь, в бабушкином доме, ещё чувствовался дух прошлой хозяйки. Переживать её потерю в этих стенах было чуть легче.

Над озером стелился туман. Вода почти не показывалась под облаком, зависшим над зеркальной гладью. Ещё издалека Даша заметила, что на берегу кто-то сидит, потому сделала круг больше, чтобы не мешать и подойти к воде с другой стороны.

Уже когда она приблизилась к озеру, спрятавшись за деревом, до ушей донеслись голоса. И один из них, мужской, Даша неожиданно для себя узнала.

– Я смотрел новости, – мрачно изрёк Матвей, которого Даша не видела уже лет десять, если не больше, – ты снова это сделала.

Послышался плеск воды, как если бы кто-то бросил на дно камень. Даша вздрогнула, совсем позабыв о том, зачем пришла, и выглянула из-за дерева. Сначала она решила, что Матвей, высокий и щуплый молодой человек в красной шапке и ветровке, стоит один. Он задрал голову наверх, будто любовался сумрачным небом, и вскоре раздался ещё один всплеск. В воду с дерева нырнуло что-то большое, отдалённо напоминающее человека.

Та разошлась кругами, и лишь когда последние достигли берега, на поверхности показалась чья-то голова. Половину лица, что была видна Даше, закрывали чёрные волосы, расходящиеся разводами по поверхности озера.

Она медленно, чеканя шаг, приближалась к Матвею, и с её грязного одеяния и волос лилась вода под ноги. У Даши холодок по спине побежал от осознания, какого же это: купаться в октябре.

Какой нормальный человек станет это делать?

А если не человек?

Её руки безвольно болтались вдоль тела, а голова была опущена, из-за чего разглядеть лица так и не удавалось. Мысли побежали в Дашиной голове с огромной скоростью: эта девушка совсем не выглядела как живой человек. И будь Даша на месте Матвея, точно бы уже дала дёру.

Её с малых лет учили не приближаться к воде. А если из неё показывается девушка в белом одеянии – тем более.

Но он не сдвинулся с места даже когда озёрное существо замерло в шаге от него. Он смотрел на неё устало и тяжело, сжимая губы в тонкую нить, будто боясь, что с них сорвётся что-то лишнее. И всё же не отступал, не отводил взгляда, и Даша бы даже сказала, что не мог насмотреться.

Витька нередко говорил, что в их озере водятся мавки, и бабушка это упоминала. Но, повзрослев, Даша не могла себе представить, что увидит охоту одной из них.

Только вот в рассказах озёрная нечисть всегда заманивала путников в воду и топила, а не сама выходила на берег. Она же мёртвая, обессиленная то есть, как потащит потом его в воду?

Даше стоило закричать, подбежать к ним и затрясти старого знакомого, чтобы, наконец, очнулся от морока и сбежал, но вместо этого она продолжала сидеть на корнях, подсматривая через ветку. Неужели и её обездвижили? Мавки были трусливыми созданиями и не стали бы делать свою работу при свидетелях. Их цель – всегда мужчины, потому они редко открывали охоту на тех, кто приехал на озеро в компании женщин. А вот рыбаков, которые нередко заявлялись целыми компаниями, топили нещадно.

Так, во всяком случае, ей рассказывали перед сном. Сказки о Золотой рыбке или царе Салтане она прочла сама, уже в школьные годы. Бабушка же готовила её ко взрослой, самостоятельной жизни.

Неужели знала, что всё так обернётся?

Мавка подняла руку, пытаясь дотронуться полупрозрачными пальцами до лица Матвея, но тот отпрянул.

– Ты обещала мне больше не охотиться, – мрачно напомнил он.

Она подняла голову, глядя ему в лицо, и тихо произнесла:

– Обещала. Больше не буду.

Её голос был похож на перезвон колокольчиков, такой светлый и мелодичный, что хотелось слушать его снова и снова. На мгновение Даша растворилась в этом звуке, но грубый и низкий тон Матвея её отрезвил:

– Что это значит?

– То и значит, – пожала плечами она, пропевая гласные. – Тебе никогда меня не понять. Так зачем тратить время?

– Затем, что я хочу знать, что…

– Я хочу есть, Матвей. И мои сёстры тоже.

– Не было у тебя никогда сестёр, Тоня, ты единственный ребёнок в семье, – прошипел Матвей.

Но Тоня ничуть не смутилась.

– А теперь есть. Они моя семья. Прошу, не приходи сюда больше.

Матвей коротко и истерично рассмеялся, сделал шаг в сторону и обошел её, заглядывая в воду.

– А то что? И меня затопишь?

Минута молчания, казалось, длилась целую вечность. Матвей даже обернулся на Тоню, заподозрив, что она исчезла. Но мавка продолжала стоять, нисколько не содрогаясь от осеннего ветра.

– Нет. Но больше не выйду и перед сёстрами тебя защищать не стану.

– Мне не нужна твоя защита, – мигом бросил Матвей и с досадой добавил: – Нужно было всё-таки тебя похоронить. И отпеть. Чтобы всё по-человечески было.

Последние слова её зацепили. Рот раскрылся до самых ушей в жуткой гримасе, являя острые и тонкие, как спицы, зубы, глаза побелели, а одеяние на спине пошло по швам вместе с кожей до самого позвоночника.

У Даши едва не вырвался крик, когда она в одно мгновение оказалась рядом с Матвеем. Из пасти вырвался животный рык. Он шарахнулся в сторону, но не ушёл. В его взгляде не было ни доли страха, лишь досада, от которой он то и дело кусал губы. Матвей достал из кармана маленькую бутылку, зачерпнул озёрной воды и, не сводя взгляда с той, кто превратился в чудовище на его глазах, последовал прочь.

Тоня резко развернулась, едва Матвей скрылся с глаз, и зашипела:

– А теперь ты.

Даша, наконец, отмерла, снова ощутив собственное тело, и, уже не боясь быть замеченной, вскочила на ноги. Теперь обзор закрывало дерево, но, сколько она не оборачивалась, Тоня на глаза так и не появилась.

Решив, что это лучший момент, чтобы сбежать, Даша с бьющимся в висках сердцем уже сделала первый шаг прочь от озера, как за спиной послышался странный звук.

Она обернулась, когда по земле что-то юркнуло к воде. Про пакет Даша-то совсем забыла! Но щука, похоже, сама нашла путь из полиэтиленовой ловушки в родную среду и исчезла под тёмной толщей, оставив после себя лишь пару расходящихся кругов.

Но с ней что-то было не так. Она шла рябью, как бывает с воздухом в особо жаркие дни: он будто плавится рядом с металлическими объектами, например машинами или кровлей. Последние два года были особенно жаркими, и воздух тёк прямо на глазах городских жителей. В деревне, конечно, такого было не увидеть из-за обилия зелени, которая, в свою очередь, не только снижала температуру, но и не нагревалась так, как предметы, появляющиеся на каждом шагу, стоило только выйти на улицу.

Вода забурлила, словно в чайнике за секунду до его автоматического выключения, как над ухом прозвучало:

– Твоя очередь.

И кто-то с силой толкнул её на прогнившие от сырости доски пирса. Дашка упала, затормозила ладонями и загнала несколько заноз в пальцы. Но это было не столь важно в такой ситуации: Тоня надвигалась на неё, освещая совсем потускневшее от сумерек пространство белыми глазами-фонарями.

Нужно было бежать, когда была возможность.

Будто услышав её мысли, Тоня расхохоталась. Так хохочут злодеи в ужастиках, но Даша всегда думала, что это совсем не жутко и, произойди это в реальной жизни, все бы испытали испанский стыд, но никак не страх. Теперь же, когда смех расходился волнами и резонировал об воду, возвращаясь новой волной, у Даши побежали мурашки по холодной и мокрой от испарины спине.

Она быстро зашарила по карманам, надеясь найти хоть что-то, что могло сойти за оборонительное оружие. Бабушкина куртка всегда была полна всяким барахлом, которое на долгие годы оседало на дне, и, если сунуть в карман руку, можно было достать артефакт эпохи динозавров уж точно.

Но сейчас, как назло, не попадалось ничего, кроме разных фантиков, бумажек с уже неважными телефонами и рецептами, мелочь, какие-то купюры и упаковки от семян, сложенные в несколько раз.

Но Тоня шла к ней, медленно и целенаправленно, и путём отступления осталась только вода. Бурлящая вода, от которой совершенно не шёл пар, даже туман исчез, отогнанный порывом ветра, незамеченным Дашей.

– Не пытайся сопротивляться. Тебе суждено встретиться с Хозяйкой. Это честь, – задрав нос, проговорила Тоня, уже находясь в шаге от Даши. Отступать оказалось некуда. – От чести не бегают.

Наконец, Даша вспомнила о нагрудном кармане, оттягивающем плащовку вниз. Чтобы случайно не порезаться, когда лезешь рукой в карман, бабушка всегда оставляла секатор в нем. Благо размер и замок позволяли.

Мама вечно на неё ругалась, что та в любой момент оступится и неудачно упадёт, напоровшись на острые края. Вот только Зинаида Григорьевна всегда складывала его, как ножницы, цепляя петельку, чтобы те точно не открылись. Это была едва ли не любимая бабушкина вещь, потому маленькая Даша даже однажды его схватила, когда та оставила его на огороде. У ребёнка не возникло мыслей о том, что его нужно закрыть: один раз зацепившись за острый край сверху, Даша распорола себе палец. Секатор тогда был только после работы в земле, и бабушка, обрабатывая рану зелёнкой, пугала её столбняком.

В два движения достав его из кармана и сняв предохранитель, Даша выставила его перед собой.

– Не подходи.

Тоня наклонила голову, с интересом рассматривая оружие, а потом с животным рёвом бросилась на неё сверху.

Даша упала, наполовину свешиваясь с пирса, а мавка оказалась сверху, вцепившись в её шею длинными гнилыми ногтями. Вот где столбняк, вот где антисанитария.

Секатор выпал из рук, и, тоже завопив, но только от боли, Даша принялась её душить. Поздно пришло осознание, что мавка – утопленница и их наверняка нельзя убить. И руки у Даши совсем хилые, ещё с детства, когда во дворе все мерились, кто больше подтянется, она всегда стояла в сторонке.

Тогда Даша зарядила Тоне пощёчину.

И, воспользовавшись заминкой, схватила секатор с досок, чтобы всадить его остриями ей в шею.

Нечисть замерла. Чёрная кровь брызнула Даше в лицо и полилась струёй, какой обычно льётся молоко из бутылки. Она попала в глаза, нос и рот, и Даша едва могла задавить рвотные позывы. Сбросить Тоню с себя удалось даже с закрытыми глазами.

Мавка повалилась под воду, в разные стороны раздались всплески, но ногти всё так же держали Дашу за шею. Тормозя на досках, она наверняка всадила себе с десяток заноз, но сил сбросить её не хватило, и Даша повалилась в озеро следом.

Вода, на вид кипящая, оказалась ледяной. Она обожгла кожу, забралась под одежду и, кажется, достигла самых костей. Темнота оглушала, и даже глаза-фонари потухли, хотя Даша всё ещё чувствовала, как её держат костлявые пальцы. Движение все выходили медленные, слабые до того, что пятилетний ребёнок приложился бы с большей силой, чем Даша в тот момент. Она будто варилась в мареве, переливающемся всеми оттенками чёрного, словно калейдоскоп, но ни в одном положении не получалось разглядеть больше, чем силуэты и дым, в котором они скрывались, стоило только появиться.

Скорее всего, и не дым это был вовсе, просто в схватке то Даша, то Тоня задевали дно, и ил поднимался облаками.

Даша чувствовала, как лёгкие начинает жечь, но вырваться не получалось. Тоня хватала то за руки, то за шею, то за ноги, когда, наконец, удавалось выплыть почти до верха. Мавка в воде была намного проворнее и, будто рыба, вертелась вокруг неё, даже рана нисколько её не замедлила. Но когда пальцы сомкнулись у Даши на руках и ногах наподобие оков, она с ужасом осознала: озёрная нечисть здесь не одна.

Но вдруг волны стихли. Руки разжались, и Дашу саму вытолкнуло на поверхность. Её трясло от холода, конечности не слушались, но она пыталась делать ими хоть что-то, раз не способна грести: опоры под ногами не было, но удержаться на плаву ей нужно любой ценой.

Небо почернело, солнце окончательно спряталось за горизонт, и у Даши в голове промелькнула мысль, что вокруг уже глубокая ночь: сколько же тогда её продержали под водой?

Она стёрла с лица остатки крови и грязи: похоже, они действительно всполошили дно. Даша оглянулась в поисках берега и осознала, что отплыла слишком далеко: она находилась в самом центре, на наибольшей глубине, и до земли было не меньше двадцати метров, в какую сторону ни поплыви.

Ногу начало бить судорогой. Понимая, что времени у неё совсем немного, Даша стала грести в сторону берега. Ботинки и одежда намокли и тянули на дно, поэтому обувь и ветровку Даша скинула, оставшись в футболке и джинсах. С шарфом тоже пришлось попрощаться в угоду спасения жизни. Его когда-то связала бабушка, но Даша решила, что она точно поймёт, почему внучка его посеяла, и не осудит.

Её тело уже вовсю била крупная дрожь, но здесь, на чёртовом озере, Даша, наконец, осознала, как хочет жить. Она никогда об этом не задумывалась, как все вставала по утрам, ходила сначала в школу, потом в институт. Про таких говорят «плывёт по течению – куда занесёт, там и обустроится». Когда умерла бабушка, Даша подумала лишь о том, что та наконец-то отмучилась. Не любили её люди, даже родные дети не любили. А жить без любви тяжело.

Вдруг из воды прямо перед ней начал подниматься какой-то горб. Когда он возвысился, Даша поняла, что это снова Тоня. Лица под чёрными патлами было не разглядеть, но сомнений, что это она, не возникло. Даша рванула в другую сторону, но и там поднялся силуэт в белом одеянии с закрытым волосами лицом. Они нависали над водой по пояс, хотя сама Даша не могла даже носками достать до дна.

Она развернулась в противоположную сторону, но и там ей преградила путь одна из сестёр-мавок. Их было не то пять, не то восемь – Даша не смогла посчитать в водовороте из звуков и силуэтов, который закрутил её, напрочь отключая сознание. Мавки шипели, как шипят ящерицы, если их схватить у какой-нибудь лужи за бока, так, чтобы ей не удалось укусить, и утащить похвастаться добычей перед друзьями со двора. Только их шипение было в разы громче, оно подбиралось в самую барабанную перепонку и выедало её, как опарыши выедают мёртвую плоть.

Даша закричала, но её голос утонул в толще воды – кто-то снова схватил за лодыжку, утягивая на дно. Она зажмурилась, ожидая своей участи: надежда вырваться умерла. Её тело послужит примером, что мавки топят не только мужчин, и жители села обязательно сочинят пару баек по этому поводу.

В лёгкие залилась вода, и Даша закашлялась, но не ощутила характерного жжения, что пронзает гортань и лёгкие, когда кислород заканчивается. Она всё так же ничего не видела, но и нужды в воздухе не ощущала.

Может быть, Даша уже умерла? Сколько там человек может протянуть под водой? Три минуты, пять, десять? Когда перед глазами одна и та же картинка чёрного марева, время течёт как-то по-своему, по-особенному.

Судороги тоже исчезли. Даша будто вовсе перестала ощущать собственное тело, и вода вокруг перестала быть такой холодной, леденящей даже кости. Чернота перед глазами начала рассеиваться, когда под ногами, наконец, появилась опора. Даша опустилась на дно, завалившись боком, будто и не было никакой выталкивающей силы, только тяготение заставляло её примкнуть ко дну.

Оно было мягкое, словно пуховая подушка откуда-то из далёкого детства, когда бабушка перед сном всегда взбивала её, прежде чем Даша могла положить на неё голову. В этом маленьком, полуразвалившемся домике подушки всегда были мягче, одеяла теплее, еда вкуснее, и жизнь, сама жизнь была счастливее. Скорее всего, Даша вспоминала своё раннее детство, а в те года многого для счастья было не нужно.

Она протёрла глаза, но в них сразу же попал какой-то мусор, кружащийся рядом и не желающий опускаться на дно. Своим падением Даша подняла целое облако, мельчайшие части которого так и норовили забраться в нос, глаза, уши. Лишь когда оно осело, Даша решила оглядеться.

Резкий белый луч рассёк озёрную тьму – похоже, полная луна показалась из-за туч. Виднее из-за этого не стало, но её привлекло что-то под ногой, блеснувшее серебряным светом. Даша прикоснулась к находке и осознала, что это металлический значок, какие подростки любят носить на одежде. Он был приколот к какой-то тёмной толстой ткани, похожей на толстовку.

Даша проследила чуть дальше взглядом и вскрикнула, стараясь отползти подальше, но угодила в ту же ловушку.

То, что она приняла за подушку, оказалось синим, распухшим от воды, с выеденной половиной черепа и глазами трупом.

Всё дно, что Даша могла разглядеть, было усеяно трупами.

Глава 4
Хозяйка золотой горы

Её крик утонул ещё в груди, а изо рта вырвалась лишь пара пузырьков. Даша поползла прочь, но куда ни оглядывалась, нигде не было земли: только трупы разной степени разложения. И съедения.

От большинства лиц остались лишь черепа, сквозь пустые глазницы прорастали водоросли, шея, кисти и запястья были обглоданы или вырваны вместе с суставами. Эти места потемнели, будто их кто-то опалил, чтобы потом полакомиться ещё раз.

Прямо над парнем со значком зажглись две маленькие луны. Сообразив, что это очередная мавка, Даша попятилась назад. Встать она не смогла, только пересесть и подогнуть под себя ноги, чтобы оказаться как можно дальше.

Там и здесь во мгле вспыхивали луны, и Даша сбилась со счёта ещё на шестой паре глаз. С появлением каждой новой у неё все больше подкатывала тошнота: чем больше было света, тем подробнее, сильнее прояснялась картина вокруг, которая ещё долго будет сниться Даше в самых страшных кошмарах.

Мавки сидели, коленями упираясь в тела утопленников, и что-то делали с их одеждой – перед глазами двоилось, потому было невозможно разобрать, чем именно они занимались. Но свет их белых глаз был устремлён на брошь, наручные часы, цепочки, металлические ключи…

Все они собирали трофеи.

То, что воины и герои из далёкой древности приносили в доказательство того, что враг был повержен. Но мавки забирали не оружие, а всякие побрякушки, совершенно неважные для голодных утопленниц. Блестящие, манящие их словно сорок… Неужели они убивали ради них? Неужели самым ценным в человеке для них являются безделицы? Хотя нет, есть же ещё живое мясо.

Собрав трофеи, каждая из сестёр поднялась и, немного оттолкнувшись, поплыла куда-то дальше, куда свет не поступал. Лишь когда они оказались совсем близко, стало ясно, куда они направляются.

Там виднелась гора. Выше человеческого роста в несколько раз, а возможно, доходящая верхушкой до самой поверхности. И вся она была сложена не из земли, глины или камней, даже не из трупов, как на мгновение подумала Даша, нет. Её свечение было обусловлено множеством стекляшек и металлических украшений, и в каждой из них отражались глаза нечисти.

Эта новогодняя ёлка освещала озеро на метры вокруг, и Даша сглотнула, представив, сколько людей нужно было убить, чтобы собрать её из трофеев.

Они утопили сотни, тысячи ни в чём не повинных. Неужели это озеро ни разу не прочёсывали в поисках погибших? Даша удивилась, как здраво мыслила в такой ситуации. Ей не хотелось думать, что в любой момент мавки вспомнят о ней, и страшно было представить, что случится тогда.

Ей придётся присоединиться к той компании, что выстилала дно озера.

Каждая сестра по очереди подплыла к золотой горе и положила свой трофей. После ритуала они терялись в темноте, пропадая из поля зрения и лишая единственного источника света. Когда скрылась последняя, дно вновь погрузилось во тьму.

Даша попыталась подняться, но ноги совсем не слушались. Её не тянуло к поверхности, это было более чем странно. Только трупы не стремятся к поверхности. Но она всё ещё в своём теле – значит, не труп. Даша начала грести руками в попытках подняться, но и эта попытка не увенчалась успехом. Она словно и не под водой была вовсе, а на суше, там, где невозможно взлететь, помахав ручками, если ты, конечно, не птица.

Мгла вновь начала рассеиваться – где-то вдалеке показался огонёк. Не пара, как если бы мавки распахнули глаза, а один, причём не больше горошины. Проследив за движением огонька, Даша поняла, что он приближается к ней. Другие горошины начали зажигаться по углам, освещая воду вокруг себя то там, то здесь. Больше всего их скопилось вокруг золотой горы, и казалось, именно из её закромов и выплывали маленькие огни. На поверхности Даша бы сказала, что нарвалась на стаю светлячков, которые друг за другом вылетали из убежища на прогулку. Но откуда эти маленькие крылатые создания под водой?

Несколько водных светлячков сгруппировались и направились в сторону Даши. Она снова предприняла попытку отползти, но в голове вдруг раздался смех. Не её, чужой, похожий на то шипение, которое издавали мавки. Звук и на смех мало походил, больше напоминал влажный хлюпающий кашель, как у больного гриппом. Когда прошлой зимой Даша слегла с таким же, приступы начинались от одной мысли о смехе или слове. Тогда у нее диагностировали пневмонию.

Но издавать подобные звуки, похоже, было в природе той твари, что так стремительно приближалась.

Только… Как она проникла Даше в голову?

Нечто вильнуло хвостом и в одну секунду оказалось в полуметре от Дашиного лица. Она зажмурилась, но, когда между ушами вновь раздался хлюпающий смех, набралась смелости и открыла один глаз. Ничего не происходило. Зависшая перед её лицом рыба просто ждала, иногда хлопая плавниками.

Это была щука.

Не просто щука, а королева щук. Размерами она больше походила на акулу, что Даша видела в столичном океанариуме, когда родителям назначили туда командировку. Тогда рыбина произвела на неё неизгладимое впечатление и показалась длиной от пола до потолка. Теперь, сама став в несколько раз выше, Даша вспоминала об этом скептически: наверняка детский мозг просто преувеличил увиденное.

У страха глаза велики, как любила говорить бабушка.

Но теперь, когда щука зависла в полуметре от неё, Даша решила, что именно такая акула в воспоминаниях и была: длинной и наверняка тяжёлой.

Впалые глаза хлопали, вероятно, даже не видя Дашу: так далеко они были посажены друг от друга и смотрели в противоположные стороны. Губастый рот то и дело приоткрывался, но сразу же захлопывался с громким хлюпающим звуком. Только его Даша и слышала, хотя всегда была уверена, что звуков под водой нет. Будь всё иначе, зачем бы аквалангисты учили язык жестов?

Чешуя королевской щуки переливалась от сияния водных светлячков, а в стеклянных глазах свет находил отражение и распространялся, будто кто-то поставил вместо них прожектора. Скорее всего, и глаза мавок не имели собственного света, а лишь отражали найденный. Но где они нашли его в кромешной тьме озёрного дна?

Щука вильнула хвостом и обплыла Дашу по кругу, рассматривая одним глазом, и вернулась на прежнее место.

А в следующую секунду напала, вгрызшись зубами-иглами Даше в шею.

Она не то что сообразить не успела, а даже почувствовать боль: всё завертелось перед глазами, трупы смешались с золотой горой и светлячками, и всё, что она смогла почувствовать, это как огромная волна выбросила её на берег.

В нос ударил запах свежей травы и сырости. Даша почувствовала, как щёку холодила влажная земля, а волосы и шею, наоборот, начинало жечь. Шум воды и стрекотание где-то над ухом всё сильнее отгоняли марево в голове, когда Даша, наконец, распахнула глаза, ещё раз хорошенько их протерев, прежде чем сесть.

Вокруг цвело лето. Солнце слепило, тёплый ветер тревожил озеро и заставлял танцевать осоку и камыш, летающие создания на деревьях переговаривались о чём-то своём, птичьем. Дашина одежда почти просохла, только джинсы по швам продолжали неприятно прилипать и холодить кожу.

Сколько же она здесь провела? И где находится это «здесь»?

Даша обернулась и сразу же вскочила на ноги, заметив недалеко от себя девушку.

Она сидела на пирсе спиной к берегу и, судя по разложенным рядом травам, плела венок. Ветер доносил её тихое мелодичное пение, от которого у Даши мурашки побежали по спине. Она ещё раз осмотрелась, вгляделась вдаль, где должны были виднеться деревенские дома, но увидела лишь бескрайнее поле. Там, где должна была возвышаться зелёная крыша бабушкиного дома, был только кусок чёрной земли.

Тогда-то у Даши и сдали нервы.

Она в один шаг оказалась рядом с певуньей и, грубо развернув её за плечи, схватила ту за воротник расшитой рубахи, чтобы поднять на ноги.

– Кто ты такая и зачем меня сюда притащила?

Она улыбнулась и мягко обхватила её руки своими. Даша отдёрнула их от прикосновения ледяной кожи, как у недавно увиденных трупов.

– Не нравится? – расстроилась она, глядя на Дашину брезгливость. – Так будет лучше?

Мгновение, и нечисть обернулась Зинаидой Григорьевной. Не румяной и морщинистой от частых улыбок, а белой, спокойной и расслабленной. Такой, какой Даша видела её в гробу.

– Вот и я думаю, что не очень, – пожала плечами «бабушка» и снова обернулась молодой девушкой.

Настолько, что Даша не дала бы ей и шестнадцати. Маленькая и хрупкая, она была невероятно похожа на недавно встреченных мавок. Или они все так похожи на свою… Хозяйку?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.