# Племя деревьев. О чем говорят корни и кроны

Стефано Манкузо

В Эдревии живут и объединяются в кланы сотни деревьев. Среди них есть мудрые Летописцы, они серьезны и добросовестны, хранят тысячи разных историй и никто не знает больше, чем они. Есть высокие грозные Гурры и неутомимые Крепкоспины. Фотосинтез и передача информации, извлечение питательных веществ из атмосферы и почвы – всем этим жители Эдревии занимаются сотни лет.

Никто вам не расскажет их историю – захватывающую и тысячелетнюю – лучше, чем Стефано Манкузо, итальянский нейробилог, автор бестселлера «О чем думают растения».

La tribú degli alberi

Stefano Mancuso

© 2022 Stefano Mancuso

© 2022 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

Pubblicato in accordo con S&P Literary – Agenzia letteraria Sosia e Pistoia


© Карманова Е.В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024


## Глава  1. Долгая жизнь


Долгая жизнь – не всегда благословение. В моем случае не могу сказать однозначно, так это или нет. Конечно, прошло много времени с тех пор. Мои близкие, друзья и товарищи, с которыми я так долго делил эту жизнь, покинули меня, оставив одиноким, как никогда раньше. Это нелегко.

Я не любил одиночества в молодости, когда моя сила была огромна, и ничто над землей или под землей не могло меня испугать. И уж тем более не люблю его сегодня, когда достаточно слабого веяния мерзкого холодного ветра с гор, чтобы заставить меня вздрогнуть. Некоторые из моих товарищей, напротив, предпочитали уединение, даже стремились к нему, переходя жить в далекие и недоступные места. И вот теперь, когда со мной остались лишь Пино, Красноцвет, Лизетта и еще несколько друзей, я еще больше ценю их общество.

Было время, когда ничто из происходящего в Эдревии не оставалось для нас неизвестным. Будь то надвигающаяся опасность или соседские сплетни – не было случая, чтобы это ускользнуло от нашего внимания. Мы знали все о своем племени, а племя – о нас. Те, кто наблюдал со стороны, не понимали, как у нас получается это выносить, как нам удается жить, сохраняя открытость к чужому мнению. Они не могли понять, что значит быть частью племени: у нас не было стыда – мы попросту не знали, что это такое. Никто, ни молодой, ни старый, никогда не делал ничего во зло товарищам. Мы были едины, как части одного тела, – а телу не стыдно за то, что делают конечности.

Попробуйте представить, каково это – разделять со всеми боль и удовольствие, голод и изобилие, тревогу и спокойствие. А теперь представьте, что это необыкновенное состояние длится все ваше существование. Теперь вы понимаете, почему мои спутники были моей силой? И почему сейчас, когда нас осталось так мало, они – моя единственная настоящая радость?


Я родился много лет назад – так много, что теперь даже друзья считают меня очень старым, – и каждое событие, даже самое незначительное, оставило след на моем теле. На мне, как и на всех моих спутниках, времена года оставляют неизгладимые следы: годы изобилия и годы трудностей, дружбы, любви, болезней, борьбы, счастливых моментов и тяжелых перемен. Все написано на нас, и это легко прочитать.

Поэтому сейчас, чувствуя себя неуверенно и беспокойно, ощущая, что времена года сменяют друг друга так же быстро, как утекали часы в детстве, я решил более не испытывать судьбу, раз и навсегда запечатлеть историю нашего сообщества, пока время не стерло ее.

Долгое время, когда я был сильнее и моложе, я считал себя бессмертным и смотрел на тех, кто проходил мимо, с глубоким состраданием. Я последним видел многих, кого уже нет. Но в конце концов, мало или много лет – какая разница? Не вечность, и только это имеет значение… Но я блуждаю, как воздушный шар, увлекаемый дуновением ветра, по незримым тропинкам памяти, вместо того чтобы сделать подробную летопись. Это обещание я дал себе и постараюсь сдержать.

Итак, вот мой рассказ.


Я родился в мае много лет назад, в очень счастливое для общины время. Еды было вдоволь, погода стояла теплая, и товарищи процветали, не беспокоясь ни о чем на свете. Малыши играли в зарослях, взрослые, радуясь благословенному времени года, болтали, разыскивая воду и прочие ресурсы на склоне холма. Даже старики разделяли безмятежность того мая, занимаясь тем, что у них получается лучше всего: собирая информацию со всех уголков нашего огромного сообщества и отправляя ее заинтересованным товарищам. Это, безусловно, самая деликатная задача для всех кланов; она требует многовекового опыта, железной памяти, нужных связей и великой рассудительности. Об этом всегда заботились старейшины, назначенные Примулом. Он единственный, кто может, если возникнет необходимость, одновременно общаться с каждым членом сообщества без исключения.

Когда я родился, Примулом Эдревии был Юэн, известный как Мудрый Отец. Если вам кажется, что это прозвание звучит несколько напыщенно, знайте, что он сам выбрал его – такова одна из привилегий Примулов, – и не без скандала. Тысячелетиями наши трезвые и достойные мудрецы были известны только под именем Примул. (Не как часть династии, будто в королевских домах: «Примул» подразумевает, что он primus inter pares, то есть первый среди равных. Он не обладал особой властью над другими членами племени, а лишь направлял их, когда необходимо.) До тех пор пока, задолго до моего рождения, действовавший глава не стал этаким Примулом Безумным, первым среди одурманенных титулом, которого сразила неизвестная болезнь – по крайней мере, так гласили слухи, – полностью лишившая его рассудка. Но до этого он несколько лет вел себя мудро.

А после стал так чудить, что пришлось найти помощника, вроде как исполняющего обязанности, – иначе он не справлялся со своей ролью. Такого еще не случалось, и кто-то решил, что нужно помнить об этом, и добавил к прозвищу Одурманенный титул «единственный». Единственный Одурманенный Примул в нашей истории: чтобы вы понимали, своего рода напоминание, чтобы подобное никогда не повторилось.

Но когда много лет спустя Юэн сам стал Примулом, он сослался на это исключение, утверждая: ввиду того, что произошло с Одурманенным, Примул может называть себя так, как ему заблагорассудится. Этот аргумент никому не был важен – традиции не имеют для нас большого значения, – Примула всегда называли Примулом из удобства, а не по обычаю. Так что если Юэну захотелось назвать себя как-то иначе, зачем его останавливать? Конечно, никто не ожидал, что он выберет имя Мудрый Отец, демонстрируя отсутствие чувства юмора. Но к тому времени изменения уже произошли. Почему он выбрал такое прозвание, мы не смогли понять. Некоторые говорили, что из-за созвучия со Святым Отцом, но многие не были уверены. Конечно, Юэн всегда относился к своим обязанностям с ответственностью, но не настолько, чтобы сравнивать себя с Папой Римским.

Племя долго обсуждало этот вопрос, и в конце концов было решено, что Юэн решил назваться Мудрым, вероятно, из-за своего возраста, а отцом – потому что хвастался тем, что у него тысячи детей, разбросанных по всему миру. Но кто его знает.


Как бы то ни было, именно Мудрый Отец принял меня в общину и дал имя, под которым меня знают теперь.

Кстати, забыл представиться: я Лорин, Малютка. Лорин – фамильное имя; в нашей истории было много выдающихся его носителей, которых до сих пор вспоминают с почтением. Когда Юэн после тщательного изучения выбрал его для меня, многие увидели в этом знак судьбы. Однако Лорин я или нет, для многих товарищей я всегда оставался Малюткой. Отчасти чтобы отличать от Лорина Старшего, одного из самых уважаемых членов сообщества, отчасти – в качестве сомнительной и довольно наивной шутки: когда кому-то дают прозвище, противоположное его сущности. Короче говоря, мое имя – оксюморон, чтобы вы понимали, какие глубокие классические исследования ведутся в племени. Я настоящий великан, поэтому им нравилось. Я рос не по дням, а по часам, буквально на глазах становясь все выше и выше. Такого еще не бывало не только в моей семье, но и во всей общине. Рост был настолько бурным, что многие шокированные сверстники поначалу сомневались, что я действительно один из них. Все знали, что Лорины – моя семья – маленькие, а я резко выделялся на их фоне.

Это, конечно, мало что значило. Среди нас были всякие: маленькие и большие, молодые и старые, здоровые и больные. Как я уже говорил, племя – как мир. Но я был не только высоким – я был огромным. Некоторых товарищей пугали мои размеры. Они думали – и я на их месте думал бы так же, – что стоит ненадолго отвлечься, и этот верзила натворит неизвестно каких бед. Поэтому поначалу мое появление встретили сдержанно, без особой радости, сопровождающей такие события. Но среди товарищей сдержанность никогда не длилась долго: любопытство в отношении новичка всегда намного сильнее подозрительности, и в конце концов я оказался полноправным членом оживленной сети отношений сообщества.

Эти годы я, вслед за лелеявшими память о них, мог бы сегодня назвать временем счастья – если бы не один пустяк, так, рябь на спокойном море детства, недостаток в раю. Имя этой ряби было старый Джин. Дряхлое, длинное, сухое существо вечно нездорового желтоватого цвета, будь то лето или зима. Нрав его соответствовал внешности. Многие годы старый Джин и слышать не хотел о том, чтобы принять меня в племя.


С тех пор как он впервые увидел меня, новорожденного, и долгие последующие годы, когда ему нужно было что-то сообщить мне, он вел себя настолько холодно, недоверчиво, отстраненно, что остальные находили это оскорбительным.

Поначалу жить с этим было нелегко. В такой общине, как Эдревия, подобное поведение немыслимо и недопустимо. Сам Мудрый Отец несколько раз вмешивался, чтобы заставить Джина быть повежливее. Товарищи тоже приложили немало усилий, каждый в меру возможностей, пытаясь убедить его: мой размер не представляет опасности. К сожалению, безрезультатно.

В каждой группе всегда найдется тот, кто выделяется, и в нашей общине таким был старик Джин. Упрямый и скупой, как никто другой, и совершенно не способный сопереживать товарищам. Нужно сказать, что мы, юные деревца, ничего не делали для улучшения ситуации. Напротив. Такой старик, как вы понимаете, служил источником непреодолимого веселья. Годами мы делали его жизнь невыносимой. Особенно летом, когда солнце палило вовсю, а морской бриз высушивал нас, как рыбу, Джин был нашим любимым местом отдыха.

В его тени мы располагались, изможденные и потные.

«Джин, будь добр, принеси воды».

«А мне – еще и что-нибудь поесть».

«Джин, расскажи нам, каков мир за пределами Эдревии».

Нам нравилось донимать его вопросами, от которых он не мог отвертеться. Как член общины, он был обязан слушать наши вопросы, если они разумны – как на тему еды и питья. Бедняга Джин, как же он страдал. Он делал все, что мог, и мы должны были ценить его, но усилия, приложенные ради исполнения наших желаний, были настолько очевидны, что среди нас, привыкших делиться всем, не спрашивая, он казался грубым и неотесанным.

Некоторые говорили, что даже после десятилетий совместной жизни он так и не стал до конца полноценным членом общины. Но я знал, что это всего лишь слухи: стать-то он стал, просто что-то от прежней жизни не давало ему освободиться от оков. В отличие от нас, он не родился в Эдревии, а пришел в общину уже взрослым. Но это не единичный случай, было много товарищей, не рожденных в племени.

По правде говоря, мы никогда не знали, откуда мы родом. Единственным условием для вступления в общину было желание. Больше ничего. С незапамятных времен это всегда было нашей сильной стороной: хочешь присоединиться к нам? Мы примем тебя с распростертыми объятиями: чем больше, тем лучше. Никаких требований, никаких ограничений. Присоединяйся к нам – и станешь таким же, как мы.

Что же до особой неприязни, которую испытывал ко мне старый Джин, то я давно простил его. Никто из товарищей никогда не был так велик, как я, и он, должно быть, считал, что я намерен затмить его.

Сегодня я его прекрасно понимаю. В старости немощь заставляет защищаться, но в те годы общение с упрямым и злобным стариком было единственной тенью на откровенно счастливом детстве.

## Глава  2. Я никогда не знал, кем были мои мать и отец


Я никогда не знал, кем были мои мать и отец. У нас это обычное дело: почти никто из товарищей, с которыми я рос, не имел об этом никакого представления.

В других племенах, даже близких к нашему, семейные узы были важнее. Некоторые утверждали: много тысячелетий назад, возможно, еще во времена основателя Эдревии Фитона, каждая семья заботилась только о своих детях, оставляя судьбе решать за всех остальных. Взрослые часто говорили нам: «Вы должны быть благодарны. Во времена наших предков вам пришлось бы самим о себе заботиться». Как будто они не пользовались тем же, что и мы.

Однако никто из нас не верил, что когда-то давно семьи были настолько жестоки, что позволяли умирать от голода тем, кто не являлся их родственником. Это была классическая история, из тех, что рассказывают взрослые, чтобы вселить в нас страх и держать в узде. Маленькая история о коварном человеке, приходящем без предупреждения и готовом порубить вас на куски. Мрачная легенда, популярная среди товарищей. Казалось, в нее верили многие, но у меня и моих друзей она вызывала улыбку.

Как я уже говорил, никто из нас не знал родителей, но не потому, что это как-то запрещалось или не приветствовалось, а просто потому, что даже те немногие, кто заботился о генеалогии, не имели понятия, как их найти.

Что касается репродуктивных отношений, то товарищи были настроены очень широко: каждый делал, что хотел, потому что о детях в любом случае заботилась бы вся община. Между товарищами были и особые узы: каждый новорожденный приписывался к клану, и члены этого клана становились, по сути, его родителями. Ну, не совсем «приписывался». Процедура, в результате которой клан брал на себя заботу о новорожденном, была довольно сложной и могла показаться непонятной постороннему. Чтобы попытаться объяснить вам, как все это работает, я расскажу, как сам стал частью клана Летописцев.


Процесс примерно такой.

Прежде всего знайте: система распределения по кланам, как и любой другой аспект рождения, основывалась на случайности. В этом мы от вас не слишком отличаемся: никто никогда не решал, как, где и когда родиться. Это вопрос везения или невезения, не более. Шар останавливается на одном числе, и вы рождаетесь здоровым, в подходящее время, в изобильный сезон, в окружении добрых, мирных, любящих товарищей; шар останавливается на другом числе, и вы оказываетесь в эпицентре жестокой войны, в плохом месте с ужасным климатом, без средств к существованию, больным и среди тех, кто не может о вас позаботиться. То, где остановится шар, имеет значение для всего мира. В моем случае он не мог выбрать места лучше, чем то, что мне досталось.

Я появился на свет не только в любимой Эдревии – более счастливого места для жизни я и представить себе не мог, – но и в самом занятном и заповедном ее уголке, на поляне, расположенной точно на границе территорий двух знаменитых кланов. За поляной, среди выступов и больших лугов с видом на долину, обосновались разноцветные члены Черноземии – самой большой группы племени, состоящей в основном из художников, учеников и ремесленников. А в долине, на пологом склоне, ведущем к морю, уже несколько веков жил клан Летописцев, члены которого славились умением собирать и передавать информацию.

Хотя два клана имели между собой очень мало общего, они были добрыми соседями и жили в полной гармонии. Близость благоприятствовала постоянному обмену, поэтому из клана Летописцев ежедневно поступала информация и свежие новости, а из Черноземии – множество историй, которые веселили нас, и такие вкусные яства, что при одной мысли о них у меня до сих пор слюнки текут.

Но стоило увидеть представителей двух кланов, чтобы понять, насколько разными они были. С одной стороны, Летописцы, серьезные и добросовестные, выглядели похоже: все крепкие, небольшого роста (за исключением старейшины, который, напротив, был гигантом) и с вечно сосредоточенными лицами. Поскольку им приходилось постоянно быть на связи, узнавать последние новости, казалось, что они как бы витают в облаках. С другой – Черноземы, столь же непохожие друг на друга, сколь похожи Летописцы. Многие приехали из дальних стран и привезли с собой новые цвета, запахи и моду, со временем покорившую все сообщество.

Между группами с такими несхожими обычаями неизбежны разногласия. Ничего серьезного, не более чем добродушное соперничество, в основном шутки и подтрунивание.


Но в то время года, когда нужно было встречать новичков, идиллическая ситуация резко менялась в худшую сторону. И поводом для раздора всегда служили несколько случаев сомнительного распределения.

Большинство новичков не видели причин для споров: они рождались на территории своего клана и автоматически становились его частью. Право земли (Ius soli), просто и без споров. Однако иногда появление товарища на границе двух территорий, как в моем случае, препятствовало автоматическому распределению. Запускалась сложная альтернативная процедура, и в ней большое значение имели черты характера и желание самого новичка. Именно в таких случаях конкуренция могла стать ожесточенной.

Причина спора заключалась в разной численности двух соседних кланов. Если всего одним-двумя поколениями ранее цифры были близкими, то к моменту моего рождения ситуация кардинально изменилась. За несколько десятилетий Черноземы стали не только многочисленнее Летописцев, но и самым крупным из всех кланов племени.

Летописцы, похоже, страдали от несоответствия больше всех: если члены этого клана чего и боялись, так это новостей. Пока все шло как обычно, никто не был счастливее их, но стоило появиться какому-нибудь пустяку, незначительному новшеству, как они начинали волноваться. Они были хранителями status quo, представляли память Эдревии и выполняли эту задачу, скрупулезно фиксируя каждое событие с начала времен. Поэтому вы поймете, что такие революционные изменения, как, например, бесконтрольный численный рост одного из кланов, ужасно их беспокоили. Они не понимали, с чем связано внезапное увеличение численности художников и учеников, и утверждали, что для блага сообщества необходимо восстановить равновесие между кланами. Вопрос о восстановлении баланса сводил их с ума, для них это было одним из основополагающих правил, принципом, скажем так, конституционного характера.

До этого момента пять кланов, составляющих племя, всегда были практически равночисленны, с минимальной разницей между поколениями. Необходимо было во что бы то ни стало вернуться к прежней ситуации, но как? Конечно, нельзя побуждать товарищей перейти из одного клана в другой или изменить право земли (ius soli). Единственное практическое решение, принятое после многолетних обсуждений, заключалось в том, что в случае сомнительного происхождения, например рождения на границе, следует сделать все возможное, чтобы новоприбывший не был приписан к Черноземии. Легко сказать… В таких случаях определяющими факторами при выборе становились воля новоприбывших и их бо́льшая или меньшая близость к одному из двух кланов. Однако сообщество всегда строго следило за свободой товарищей: принуждение недопустимо. Единственная возможность – убедить их в том, что вступить в менее численный клан окажется правильным решением.

Поэтому, когда я появился на границе двух территорий, сам Верховный Летописец, который был поглощен спокойным прослушиванием новостей племени и очень редко беспокоился о новорожденных, очнулся от долгой дремы и разослал всем срочное сообщение. Я должен был сделать все возможное и даже невозможное, чтобы убедить себя стать одним из них. Еще совсем маленький, но уже полностью овладевший всеми своими способностями, я должен был решить, к какому клану примкну.

В первые дни, привыкая к жизни в обществе, я был предоставлен самому себе. Каждый из окружавших меня товарищей из разных кланов давал мне все необходимое для жизни, и никто не беспокоил меня по поводу принадлежности. Конечно, сегодня, оглядываясь назад, можно сказать, что Летописцев, казалось, не интересовало ничего, кроме исполнения любых моих желаний. Я знаю, мне следовало бы быть подозрительным, но представьте себя на моем месте: я только что прибыл, никого не знал и думал, что это обычный здешний образ жизни. Должны же быть хорошие товарищи, правда? Я думал, что удача привела меня к ним. И в итоге оказался не так уж далек от истины.


Однажды мы с Лизеттой и другими играли в охоту за сокровищами: целью было найти спрятанные на поляне кусочки сахара. Тот, кто находил сокровище, мог оставить его себе и теоретически делать с ним все, что захочет. Среди нас, детей, это развлечение было очень популярно. Однако истинная цель игры заключалась в том, чтобы продемонстрировать наши умения: тот, кто находил сахар, делился с другими.

Так вот, как я уже сказал, однажды я искал в кустах сахар, как вдруг услышал шепот, доносящийся откуда-то из гущи леса.

– Эй, Лорин, ты меня слышишь?

Кто-то пытался привлечь мое внимание втайне от остальных. Поначалу, увлекшись игрой, я не обращал на это особого внимания, пока не понял, что некая раздражающая вибрация – на самом деле голос.

– Лорин, Лорин, послушай меня, – осторожно повторял этот тихий голос.

Я замер, прислушиваясь:

– Вы со мной говорите? – спросил я, вглядываясь в лес. – Кто вы? Я вас не вижу.

– Я друг, не бойся.

– В каком смысле? Мы все здесь друзья. – Я не понимал, к чему он клонит, это казалось странным.

– Если хочешь, я могу помочь тебе найти кусочки сахара, – продолжал голос.

Я уже давно их искал, и помощь казалась посланной свыше.

– Хотелось бы. Сегодня ничего не могу найти.

Незнакомец не заставил просить себя дважды.

– Посмотри налево, – раздалось из леса, – видишь большой желтый камень на краю поляны? Я почти уверен, что они там.

Мне казалось, я туда уже заглядывал, но ничего не стоило повторить. Я осмотрел место тщательнее… и они в самом деле лежали там, – погребенные под несколькими сантиметрами земли.

– Эй! Спасибо за помощь! – счастливый, крикнул я таинственному собеседнику. – Они и правда были рядом с большим камнем.

Хотя день был спокойный, листва заколыхалась, словно от порыва ветра. Казалось, весь лес задрожал от страха.

– Пожалуйста, не кричи, – в голосе прозвучало отчаяние, он явно старался, чтобы его слышал только я. – Никто не должен знать, что я с тобой разговариваю. Если Юэн узнает, могут быть неприятности.

Я впервые слышал нечто столь странное. Почему кто-то не может говорить со мной, и почему Мудрый Отец должен оставаться в неведении?

Вся ситуация предстала передо мной в ином свете. Внезапно шепотки, которые я до сих пор воспринимал лишь как забавное поведение слегка сдвинутого товарища, показались подозрительными. Смутное чувство: с одной стороны, в шелесте листьев и таинственном шепоте таилось нечто тревожное, с другой – в самом голосе нет ничего враждебного или ужасающего, недоброжелательного или пугающего. Напротив, он был тон несколько чудаковатый, даже неуверенный. Таким голосом трудно кого-либо напугать, уж поверьте. Тем не менее многое для меня до сих пор необъяснимо.

– Почему ты не можешь говорить со мной открыто? – спросил я озадаченно.

– Ни один взрослый из двух соперничающих кланов не должен общаться с тобой, пока ты не примешь решение. Таков обычай.

Я начал понимать: вся эта суета связана с моим предстоящим выбором того или иного клана.

– Значит, ты надеялся убедить меня примкнуть к твоим? Но как, если я даже не знаю, кто ты.

– Нет, я не хочу ничего подобного, клянусь Иггдрасилем… В конце концов, влиять на твой выбор строго запрещено. Сейчас вид у тебя очень напуганный. Я лишь хотел узнать тебя поближе, чтобы понять, к кому ты ближе – к Летописцам или к Черноземам.

– Разве это не запрещено?

– Ну, скажем так, теоретически, нет, это разрешается. Но все же, если Юэн узнает, у меня могут быть серьезные неприятности.

– И поэтому ты прячешься?

– Я не хотел. Я знал, что нарушать правила – плохая затея… – в голосе звучало смущение. – Но для них это было так важно, что я не смог отказаться.

– Для них – это для кого?

– Этого я правда не могу тебе сказать.

– Вообще-то ты мне пока ничего не рассказал. Но теперь ты со мной познакомился и, надеюсь, уже понял, какой клан мне подходит больше, потому что я ничем не могу тебе помочь. Кстати, мне это не особо нравится, и я правда не знаю, какой клан выбрать. Честно говоря, никогда об этом не задумывался.

Я подождал несколько секунд, но ответа не последовало.

– Эй! Ты еще здесь? Куда пропал?


Ответа не было. После шепота листьев, колыхания листвы и шумного бормотания незнакомца лес вновь стал привычно тихим.

То, что спугнуло моего таинственного собеседника, не заставило себя долго ждать:

– Эй, Лорин, я иду. Не съедай весь сахар.

Ко мне шла Лизетта, устав следить за моими перемещениями издалека и торопясь узнать, что происходит.

Мы всегда были неразлучны. Она была первой моей спутницей после прибытия, и я ее очень люблю. У нас много общего: мы живем в нескольких метрах друг от друга, мы примерно одного возраста, и в то время оба еще не принадлежали ни к одному клану. Хотя в случае с Лизеттой это лишь формальность: ее дом находился в центре территории Черноземии, и никакие протесты Летописцев не могли этого изменить. Более того, стоило только взглянуть на нее, чтобы понять, что она – чистокровная Черноземка. Даже в юности она уже обладала способностью раскрыть красоту любого живого существа. Она срывала все маски, вот в чем была ее особенность. Днями напролет интересовалась жизнью обитателей поляны. Будь то насекомые, грибы, птицы, рептилии или люди, Лизетта умела понять их и подружиться с ними. Внешне она была гораздо меньше меня – по сравнению со мной просто крошка. Но от ее стройного тела исходило столько энергии, что устоять было невозможно.

– С кем ты разговаривал? – спросила она, завладев своей долей сахара.

– С незнакомым голосом из леса.

Она не удивилась – будто обмен любезностями с незнакомцами был для нее обычным делом.

– Это был веселый голос? Или робкий? Тебе не показалось, что ему было не по себе от того, что он делает?

Я посмотрел на нее, пораженный точностью описания:

– Точно. Именно такой… но откуда ты знаешь?

– Вот уже несколько дней кто-то бродит по лесу и расспрашивает о тебе, но его никто не видит. Он хочет знать, что ты из себя представляешь. Спрашивал всех в округе. Даже меня… Я хотела рассказать тебе, но потом как-то вылетело из головы.

– И что же ты ему сказала?

– Что я знаю тебя с рождения, что ты хороший и что мы вместе ищем сахар, – сказала она, посасывая кусочек сахара.

– Спасибо.

– Не за что. Еще я сказала ему, что ты всех знаешь и что ты любопытный.

– Неправда! – возмутился я. – Интересоваться жизнью других людей – не значит быть любопытным.

– Это ты так думаешь. Для меня это точное определение любопытства. И вообще, незнакомец был в восторге.

– Теперь он подумает, что я гожусь в клан Летописцев. Они любят вмешиваться в чужие дела.

Лизетта на мгновение задумалась:

– Но так и есть. И не пытайся отрицать, ты же знаешь, со мной этот номер не пройдет.

Вот что значит дружить с самой проницательностью: с ней совершенно невозможно было притворяться. Иногда Лизетта срывала маски, о существовании которых окружающие даже не подозревали.

– Значит, по-твоему, я должен стать Летописцем?

Я был несколько подавлен перспективой прожить всю жизнь в сплетнях и пересудах.

– Я не могу выбирать за тебя, но Летописец из тебя, несомненно, выйдет гораздо лучше, чем из меня.

Мне было не по себе от необходимости выбирать. Лизетта, безусловно, была права: у меня были все задатки Летописца! Но что-то внутри меня противилось этому, склоняясь в сторону Чернозема. Как же так? Я спросил Лизетту: может быть, ей под силу разгадать и эту загадку?

– Никакой загадки. Каждый товарищ немного художник, но охватившая всех мания стать Черноземами имеет более глубокие корни, и мне этого не понять. – Она сделала паузу, чтобы высосать последний сахарок из земли, а затем продолжила: – Только вчера Леандро говорил какой-то бред о том, что ему нужно изменить свою жизнь и стать сказочником. Можешь себе представить Леандро в роли сказочника?

Мы расхохотались. Леандро был хрестоматийным Крепкоспином: вечно склонялся над серьезными и непонятными текстами, теряясь в необходимости исследовать естественные законы, управляющие нашим племенем. Даже среди самих Крепкоспинов, которых трудно назвать игривыми, Леандро высмеивали за отсутствие легкомыслия. Примерить на него роль сказочника было совершенно немыслимо. Однако то, что Леандро действительно хотел стать сказочником, было настолько неожиданно, что даже настораживало.

– И не он один, – продолжала Лизетта, – даже многие из клана Мерцающих, живущие в долине, одержимы мыслью о превращении в Черноземов. Это увлечение распространяется как лесной пожар. Только Летописцы и клан Гурров не поддались этому. Пока что.

– И все же ты станешь Черноземом, но ничего такого не чувствуешь. А вот меня этот импульс начинает беспокоить. Какая-то слабость или апатия, едва заметная и прерывистая, которая никак не дает о себе забыть. Короче говоря, это раздражает, поверь мне.

– Верю, многие говорят то же самое. Но едва попадают на территорию Черноземии, как все проходит. Даже Леандро сказал, что чувствует то же, что и ты.

– Интересно, с чем это связано?

На некоторое время мы задумались.


Тем временем солнце, зайдя за море, окрасило поляну и лес теплым оранжевым светом, отчего холм Черноземии позади нас превратился в зачарованный пейзаж. Для общины закат всегда был важным моментом. Наша жизнь, как объясняют нам с ранних лет Крепкоспины, зависит от двух вещей: от лучей солнца на небе и от дождя, приходящего с моря. Поэтому, когда там, на краю долины Летописцев солнце и море сошлись на горизонте, никто не хотел пропустить это зрелище, этот пурпурный союз.

Для многих членов племени наблюдение за закатом – завершающее дело дня. В клане Летописцев принято ежевечерне записывать его особенности. Подробный отчет о каждом закате ведется тысячелетиями: его оттенки, продолжительность, прозрачность света, наличие или отсутствие облаков, ход сумерек – все тщательно заносится в бесконечные архивы клана. В то время получить до-ступ к архивам с историей закатов было одним из моих заветных желаний. Я представлял себе миллионы томов, выстроившихся на полках бесконечной библиотеки-лабиринта длиной в сотни километров, и был счастлив, что являюсь частью сообщества, для которого ни один закат не пропал даром.

Но не только Летописцы изучают закаты: Крепкоспины строят по ним прогнозы погоды, Черноземы толкуют их формы и цвета, чтобы предсказать будущее. Вдали от остального сообщества даже грозные Гурры, днем внушительно и молчаливо стоящие на своих высотах, на закате поют пронзительные песни в память об ушедших товарищах. А среди Мерцающих есть те, кто занимается наблюдением за зелеными лучами – тем последним изумрудным сиянием, которое один раз из ста выпускает солнце за мгновение до того, как погрузиться в море. Эта работа очень ценится. Отчасти потому, что зеленый – цвет общины, отчасти потому, что, как известно, желания, загаданные при свете зеленого луча, сбываются.

Мерцающие, будучи специалистами, много веков назад даже взяли на себя огромный труд – измерить с научной точки зрения возможное воздействие зеленого луча. Это долгая и сложная работа. На каждом закате, который заканчивался зеленым лучом, они спрашивали у довольно большого числа спутников, что те загадали. Через год, потом два, потом пять они спрашивали, исполнились ли их желания, и если да, то в какой степени. Процедуре подверглись и другие товарищи, так называемые контрольные, которые тоже загадывали желание, но в дни без зеленого луча. Результаты, полученные за более чем пять столетий наблюдений, показали: желания, загаданные при свете зеленого луча, исполнялись гораздо быстрее. Исследовательские выводы вызвали бурную реакцию: Крепкоспины указывали на ошибки в наблюдениях и прочую статистическую чертовщину, которую Мерцающие регулярно опровергали новыми, все более безупречными измерениями. Но это в прошлом.

Сегодня все, за исключением нескольких ярых приверженцев Крепкоспинов, убеждены в эффективности зеленых лучей. Мерцающие, продолжая их изучать, теперь могут делать довольно точные прогнозы относительно времени года, когда их можно наблюдать с наибольшей вероятностью. В эти счастливые времена можно любоваться толпами наших товарищей, которые тщательно всматриваются в горизонт в поисках зеленых лучей, предвестников исполнения желаний.

День, о котором я расскажу, был как раз из таких.


– О-о-о. Вот оно, точно в срок, и изумрудное, как и предсказывали Мерцающие! – воскликнула Лизетта, когда на фоне золотистых сумерек зазвучало пение Гурров.

Я, как это часто бывало, ничего не мог разглядеть, а ведь хотел попросить зеленый луч помочь мне выбрать правильный клан.

– Придется, наверное, выбирать самому.

Ко мне подошла Лизетта.

– Не волнуйся: ты – Летописец. Заглянув в твою душу, я могу понять тебя изнутри лучше, чем кто-либо другой, и я знаю, что это твой дом. Так правильно. Нас, Черноземов, слишком много.

Это казалось разумным; я слепо доверял способностям Лизетты, да и сам все больше и больше убеждался: жизнь среди Летописцев мне подходит. Но почему тогда инстинкт толкал к Черноземам? У меня было мало общего с этим кланом, но одна только мысль, что я могу жить на их территории, наполняла меня радостью.

В ту ночь я плохо спал. Во время сна со мной связалось множество жителей – как из Черноземии, так и из Летописцев, – чтобы узнать, что я собой представляю. В сообществе принято подключаться к корневой сети в ночное время. Это вопрос хороших манер: входить в сеть днем, чтобы запросить личные данные, расценивается как проявление неуважения к ближнему. Зачем беспокоить кого-то днем, если ночью можно без проблем получить всю необходимую информацию? Процедура обычно проходит быстро и просто. Мне часто случалось, даже не осознавая этого, делиться сведениями с другими товарищами. Но не в эту ночь: отчасти потому, что необходимость принять решение беспокоила меня, отчасти потому, что не привык к такому шквалу запросов, спал я очень мало и плохо.

Утром я проснулся еще более уставшим, чем накануне, и с еще более запутанными мыслями, что делать. Летописцы или Черноземы? Черноземы или Летописцы? В голове теснились преимущества и недостатки: с Черноземами я мог бы жить еще ближе к Лизетте и придумывать истории, чтобы рассказывать их своим спутникам летними вечерами, а с Летописцами – работать в библиотеке-лабиринте; с Черноземами я предсказывал бы будущее, с Летописцами – изучал бы прошлое… Как я ни смотрел, решение принять не мог оба этих варианта имели положительные и отрицательные стороны, и мне казалось ужасной несправедливостью то, что невозможно принадлежать сразу к обоим кланам!

Не будем забывать и о моих размерах. Как уже упоминал, я резко выделялся на фоне своих соплеменников – за исключением гигантских товарищей из клана Гурров, – и эта особенность делала очевидным отсутствие у меня родства, по крайней мере физического, как с Черноземами, так и с Летописцами. Это несоответствие создавало дополнительные трудности. Каким бы ни оказался мой выбор, я выделялся бы в клане, как дуб среди маков. Было ясно, что какое-то время, пока не обрету независимость, клану, которому я предназначался, придется заботиться о моих нуждах… а они, учитывая мои размеры, будут немаленькими. Со временем и я начну распределять свои ресурсы, найду себе достойное занятие, но на многие годы задача содержать меня станет для клана тяжким бременем.


Именно эти мысли крутились в голове, когда я, как всегда по утрам, убирал территорию вокруг своего дома.

Так начинался день каждого обитателя Эдревии. Сразу после пробуждения и до завтрака мы следим, чтобы вокруг не было ничего грязного или вредного для наших собратьев. Это одно из первых правил поведения: каждый отвечает за среду, в которой живет.

Я как раз приводил в порядок лужайку, довольно грязную после той беспокойной ночи, когда ко мне подошла Лизетта в компании незнакомца.

– Доброе утро, Малютка, ты хорошо спал? – как всегда тепло приветствовала она меня.

– Не очень. Мне нужно принять решение, и это мешает спать, – ответил я, переводя взгляд с Лизетты на ее спутника. Он стоял чуть поодаль и, казалось, стеснялся своего присутствия.

– Мы слышали, как ты стонал всю ночь. Поэтому я проснулась рано утром и пошла искать Пино, – жестом она указала на своего спутника. – Лорин, познакомься с Пино, самым искусным фокализатором в нашем сообществе. Если он не сможет помочь тебе принять решение, проще бросить монетку и довериться удаче.

Я молчал, и Лизетта повернулась ко мне, желая убедиться, что я осознал, какая удача мне улыбнулась:

– Ну? Ты не хочешь ничего сказать?

– Привет, Пино, приятно познакомиться, – вежливо ответил я. Больше ничего не мог придумать.

Лизетта возмутилась:

– Приятно познакомиться? И все? Я привела к тебе лучшего фокализатора Мерцающих, а ты не находишь, что сказать? Ты вообще знаешь, как много работы у фокализаторов и с каким трудом мне удалось убедить его, что тебе действительно нужна помощь?

– Простите, если обидел вас обоих, – сказал я с досадой, – я действительно понятия не имею, кто такой фокализатор.

– Не знаешь? А еще говоришь, что ты не Летописец? Да брось! Только среди Летописцев можно найти таких рассеянных, как ты.

Я продолжал растерянно смотреть на него. Сам не понимая, почему, я чувствовал, что все испортил.

– Эмм… если позволите вмешаться, это не тот случай, когда… эмм… вам стоит ссориться из-за меня. Эмм… приятно познакомиться с тобой, Лорин. Хм… Я так много о тебе слышал.

Он общался со мной, как подобает члену клана Мерцающих, перемежая слова особыми звуками. Многие из их клана работают с товарищами, испытывающими трудности в общении с другими – я это тоже знал, – и их особая, будто напевная интонация, как говорят, помогает успокоить души и способствует более расслабленному общению. Словом, все эти «эмм» через каждые три-четыре секунды обладают своего рода гипнотической функцией. Но не всегда. На меня, например, они оказывают обратный эффект. Разговаривая с Мерцающим, я испытываю непреодолимую тревогу в ожидании следующего «эмм». Так бывает с повторяющимися, даже очень слабыми звуками: они мешают спать по ночам, ведь знаешь, что рано или поздно снова их услышишь. Так вот, пока я жду нового «эмм», слова Мерцающего как бы теряются за этими звуками. Но проблема не такая уж непреодолимая: достаточно попросить, и, как правило, они откажутся от типичной манеры общения. Однако у некоторых, особенно среди взрослых Мерцающих, все эти «эмм» входят в привычку, и полностью избавиться от них не так-то просто.

Как бы то ни было, я объяснился и добавил:

– Большое спасибо, Пино, что пришел на помощь. И прости что не знаю, кто такой фокализатор. Судя по реакции Лизетты, это ужасно невежественно с моей стороны.

– Вообще-то я не фокализатор, а взвешиватель, – заметил Пино. – Мы принадлежим к той же группе, что и фокализаторы, и нас легко перепутать.

Я никогда даже не слышал о взвешивателях, о чем и сообщил.

– Объясню, эмм, по-простому, – в его речи все еще время от времени проскальзывало «эмм», но оно уже не так раздражало. – Итак, в племени Мерцающих много веков существует группа, призванная облегчать жизнь товарищам, помогать им принимать правильные решения, не ошибаясь и не теряя себя в бесконечных мучениях. Группа Распутывателей. Много веков назад нас всех называли Распутывателями, и этого хватало. Со временем некоторые группы стали специализироваться на том, чтобы помогать товарищам определять ключевые параметры любого решения, что привело к появлению знаменитых фокализаторов, о которых упомянула Лизетта. Другая группа, напротив, поощряет товарищей перечислять и понимать последствия любого выбора, как в лучшую, так и в худшую сторону; это так называемые балансировщики. Наконец, совсем недавно появилась подгруппа более научно подготовленных товарищей – взвешиватели. Они способны точно взвесить преимущества выбора и затем выразить их в цифрах. Именно этим занимаются взвешиватели преимуществ, представителем которых я и являюсь.

Он прервался, чтобы проверить, слушаем ли мы его. Мы с Лизеттой, очарованные, дали ему понять, что можно продолжать.

– Наша работа заключается в том, чтобы взвесить конечную выгоду от нескольких вариантов. Другими словами, мы можем сравнить плюсы и минусы каждого вариан та и дать окончательное значение в граммах. Итак, представим себе человека, стоящего перед выбором; для простоты предположим, что он, эмм, должен выбрать между правым и левым. Хороший взвешиватель способен определить в граммах преимущество поворота направо или налево. Логично, что правильный выбор – наиболее выгодный.

Я недоверчиво посмотрел на него:

– Но ведь в таком просто невозможно было бы сделать неправильный выбор.

– Понимаю твое недоумение, – ответил Пино, – и, к сожалению, должен сказать, что даже взвешиватели принимают много неправильных решений.

– Но тогда, извини за откровенность, для чего нужна ваша наука?

– Чтобы заставить тебя – при желании – принять осознанно неверное решение.

Я поразился:

– Никто никогда не примет неправильное решение, если можно заранее измерить его последствия.

– Ты веришь в разум, дорогой Лорин. Однако многие решения продиктованы не логикой, и тем не менее работают. Каждый из нас делает выбор, который, если бы его взвесили, оказался бы, эмм…. оказался бы неверным.

Я не понимал, зачем тогда нужны взвешиватели, если в итоге все равно приходится так или иначе принимать решения самому?

– Что мы можем точно оценить, так это выгоды, которые принесет решение непосредственно товарищу, принимающему его, но не многочисленным сообществам, частью которых он является. Это нечто за гранью наших возможностей, – он сделал небольшую паузу, чтобы прояснить свои мысли, прежде чем продолжить. – Я бы даже сказал, для нас это попросту невозможно. Потому что… даже если бы это было нам под силу, как понять, когда пора остановиться? Каждый из нас – член постоянно разрастающихся сообществ, и как далеко придется зайти, чтобы взвесить последствия индивидуального выбора? Остаться в рамках семьи, родственников, друзей? Или нации? вида? планеты? Может быть, даже целой Вселенной? Никто и никогда не сможет произвести столь сложные взвешивания. А если кто-то и сможет, они окажутся бессмысленными. Многие решения принимаются нерационально.

Тем временем солнце, поднимаясь все выше и выше, уже начало пригревать поляну, и некоторые товарищи, покончив с утренними заботами, подошли послушать. Лизетта с улыбкой поприветствовала всех и вкратце объяснила ситуацию.

– Я не могу понять, к чему ты клонишь, – перебил я Пино: мне показалось, что по ходу обсуждения он теряет нить разговора. – Ты должен был помочь мне выбрать между Летописцами и Черноземами, а в итоге мы заговорили о Вселенной…

– Позволь привести пример, – он огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего. – Посмотри на пчел, перелетающих с цветка на цветок. Если бы кто-то приблизился к их улью, те же самые пчелы, которые… эмм… сейчас так счастливы в утренней прохладе, набросились бы на него, чтобы ужалить. И, следовательно, умерли бы, не задумываясь, во имя выживания улья. Правильно ли поступила бы пчела, позволив себе умереть? Такие решения нельзя взвесить. Действительно ли ее жертва спасла бы улей? Или в этом не было бы необходимости? Пчела, конечно, не задумывалась бы об этом, как и ты не задумываешься, может ли твой поступок помочь выживанию сообщества.

Я уныло кивнул. Как я и боялся, Пино ничем мне не помог. Каким бы ни оказалось мое решение, оно так или иначе повлияет не только на меня, но и на многих других товарищей. Каким образом? Поди знай. Я высказал свои сомнения Пино, и собравшиеся одобрительно загомонили, согласные с этим горьким замечанием.

– Мне кажется, ты придаешь своему выбору больше значения, чем он того заслуживает. Я имею в виду, что тебе стоит выбрать так, как… будет лучше для тебя самого. Все взаимосвязано. Что мы знаем о последствиях этой нашей беседы? Если бы мы занялись чем-то другим, а не сидели здесь и не болтали в кругу друзей, или если бы некоторые из присутствующих, вместо того чтобы слоняться без дела, провели бы это время за другими, более полезными занятиями, как это отразилось бы на будущем нашего сообщества? Этого нам узнать не дано.


Внезапно и без всякой видимой причины Пино замолчал. Под изумленными взглядами окружающих он оставался неподвижным, словно окаменев.

Некоторое время ничего не происходило. Когда мы уже начали опасаться за судьбу товарища, Пино стал раскачиваться на ветру, сначала медленно, затем все более энергично, сопровождая движения непрерывным всплеском «Эмм…. Эмм…» Никто на поляне никогда не видел ничего подобного. Это было похоже на мерцание пламени свечи под воздействием меняющихся воздушных потоков, по крайней мере, так мне показалось; позже я узнал, что для Мерцающих раскачивание – основополагающая практика при решении любой проблемы.

Более того, само название клана происходит от мерцания пламени. Многочисленные члены племени часто повторяют в течение дня: «Пламя, прилипнув к фитилю, больше не успокаивается; напротив, мерцает и не знает покоя».

Тем временем раскачивание Пино становилось все интенсивнее, как и частота повторения «Эмм». Наш товарищ склонялся до самой земли, словно под порывами непреодолимого ветра своих собственных «эмм…», который грозил вот-вот выкорчевать его из земли.

Внезапно все закончилось – так же неожиданно, как и началось. Пино позволил ветру убаюкать себя на несколько мгновений, затем плавно изогнулся к земле, сделав почти поклон, и наконец снова обратил на нас внимание.

– Итак, у меня есть решение, – улыбнулся он и заговорил спокойно, как ни в чем не бывало.

То, что сейчас произошло, несомненно улучшило его настроение. Как будто исторгнув из себя все эти «Эмм», что образовались во время покачиваний, он очистил свой разум. Все утро он вынужден был сдерживаться, и вот одним махом освободился от них.

– Какое решение? – спросил я, все еще потрясенный увиденным. Вид у Лизетты тоже был пораженный.

– Решение, о котором ты спрашивал. В общем, я выполнил свою работу и взвесил два варианта: Летописцы или Черноземы.

– И к чему ты пришел? – испуганно спросил я.

– Летописцы: 2020 граммов; Черноземы: 1965. Решающая разница в 55 граммов в пользу Летописцев, – сказал он, одарив окружающих самодовольным взглядом. – Ты хотел, чтобы я помог тебе выбрать? Я это сделал. Наука вынесла свой вердикт: ты должен стать Летописцем. Никаких сомнений.

На какое-то время я потерял дар речи. Это действительно было то, о чем я просил, но теперь решение, представшее передо мной, уже не казалось такой уж хорошей идеей. В самом деле, недостойно взвешивать столь серьезный вопрос, будто мешок картошки на рынке. Кроме того, 55 граммов – это много или мало? Чаша весов уверенно склонилась в сторону Летописцев или только слегка накренилась?

Я высказал свои сомнения Пино, не упустив возможности поблагодарить его за ценную работу по взвешиванию.

Он был невозмутим:

– Ну, 55 граммов – это много. Я видел, как товарищи принимали фундаментальные решения из-за разницы в пару граммов. Насколько я понимаю, твой клан – Летописцы.

Если раньше он сомневался и колебался, то теперь был твердо уверен в своей позиции и пояснил:

– Это обычная практика, используемая взвешивателями. Нам всегда приходится делать некую оговорку о свободе выбора, невозможности бесконечно подсчитывать вес наших решений и все такое… Словом, стандартная процедура, которой нас обучают с самых первых уроков. Никто не хочет, чтобы мы относились к взвешиванию легкомысленно. Это, конечно, не относится к тебе, но наши товарищи часто идут к нам необдуманно. Они возлагают на нас, бедных Распутывателей, ответственность за свой выбор, не уделяя проблеме ни малейшего внимания. Разве что злятся, если по каким-то причинам не получают четкого ответа. Не представляешь, как трудно убедить кое-кого в необходимости рассуждать здраво. А в таких кланах, как Черноземы, – он бросил многозначительный взгляд в сторону Лизетты, – особенно широко распространено скептическое отношение к любому применению логики. Вот почему законы взвешивания вынуждают нас делать такое утомительное вступление, в котором мы останавливаемся на границах нашей науки. Это своего рода страховка от недовольных товарищей. Нельзя дать им ни малейшего шанса заявить, что его не предупреждали. Но, должен признаться, с твоим выбором было весело. Твоя проблема противоположна проблемам большинства наших товарищей. Ты слишком много думаешь о бесконечных возможностях, вытекающих из твоих действий, и это мешает тебе двигаться вперед. В конечном счете, это все равно что и не думать вовсе.

В самом деле, с тех пор, как от меня внезапно потребовали выбрать клан, я только и делал, что думал и думал, не продвигаясь вперед ни на миллиметр. Теперь же у меня было добрых 55 граммов, перевесивших чашу на одну сторону. Решено: стану Летописцем.

Я поблагодарил Пино за неоценимую помощь, но прежде чем попрощаться, хотел спросить, какова была в его практике самая большая разница в весе между двумя вариантами?

Он, недолго думая, ответил:

– 55 граммов. Никогда еще в моей практике не было такой большой разницы в пользу того или иного решения. А ведь я так долго занимался этой работой, что думал, будто знаю все. Что ж, выходит, ошибался.

Кто бы мог подумать, что выбор клана окажется настолько правильным? Я попытался выяснить подробности, но Пино быстро прервал меня.

– Пока не могу больше ничего тебе сказать, но однажды ты согласишься со мной, что 55 граммов весят, как валун.

Затем, ничего больше не добавив, он поспешно попрощался и покинул нас.

## Глава  3. На следующий день я стал Летописцем


На следующий день я стал Летописцем. Встреча с Пино развеяла все сомнения относительно того, какой клан выбрать. И вот после долгожданной спокойной ночи, с восходом солнца я сообщил всем товарищам чудесную новость.

Не прошло и нескольких минут, как сам Верховный Летописец захотел поделиться со мной своей радостью, прислав приветственное письмо. Это было вдвойне исключительное событие. Во-первых, на нашей памяти еще не было случая, чтобы Летописец когда-либо отправлял личное послание. Конечно, он всегда знал обо всем происходившем вокруг, и его любопытство к делам товарищей оставалось таким же неутолимым, как и прежде. Но если раньше, – вспоминали старейшие, – Летописец соответствовал своему званию и своему клану, передавая из поколения в поколение бесчисленные сообщения о событиях нашей великой общины, то с некоторых пор его записи свелись к нескольким отрывочным и лаконичным фразам.

Товарищи из рода Крепкоспинов, которые, как теперь понятно, заинтересованы в измерении любого аспекта жизни кланов, подсчитали: Летописец сократил количество записей не более чем до двух-трех в год. Были даже те, кто, используя специально разработанную модель, предсказывал, что через несколько десятилетий он и вовсе перестанет общаться с внешним миром, все больше уходя внутрь себя. Путь, пройденный множеством старейшин до него, сделал неопределенным будущее клана, который теперь стал моим.

Как бы то ни было, послание было мне доставлено. И чтобы вы понимали, что такое лаконичность, вот оно: «Добро пожаловать. Очень рад, что ты стал Летописцем. Удачи».

Ничего особенного, однако оно само по себе было целым событием. Таково одно из последствий сдержанного общения: все произнесенные слова воспринимаются всерьез. Вот почему, из соображений вежливости, я обязан был не только ответить старейшине, – что и поспешил сделать, – но и как можно скорее явиться к нему, чтобы вместе изучить, чем я могу быть полезен клану. Как я уже говорил, моей мечтой было заняться архивами. Больше всего на свете мне хотелось посвятить себя великолепной библиотеке-лабиринту. Одна мысль о том, чтобы жить рядом с сотнями миллионов томов, хранящих все аспекты нашей истории с начала времен, приводила меня в восторг.

Я надеялся, что Верховный Летописец, зная о моей предрасположенности, согласится отдать ей предпочтение.

Поэтому я с уверенным настроем, хотя и не без некоторого беспокойства – в конце концов, уже несколько десятилетий никто не общался с Верховным Летописцем лично, – осторожно двигал свои молодые корешки к старейшине.

В то время я еще не был тем Лорином, которым мне предстояло стать. Будучи гораздо крупнее сверстников, я все еще оставался нежным саженцем, и иметь дело с одним из старейших членов сообщества оказалось делом нелегким.

Больше всего поражали его размеры. Они впечатляли. Я никогда не видел ничего подобного: его крона возвышалась над другими не менее чем на десять метров. Простираясь далеко за пределы моего поля зрения, она, казалось, образовывала единую крышу, под которой находили приют и защиту десятки товарищей. Ствол был неровным, изогнутым, необычайно широким, с многочисленными отметинами на сложной фактуре, и можно было предположить, что он рос на этой планете с незапамятных времен. А корни! Видели бы вы их: толстые, как подземные бревна, невообразимо длинные. От основания они расходились во все стороны, как огромные змеи, спрятанные в земле, тянулись вглубь и бороздили ее, соединяя Летописца со всеми в долине и со всеми остальными кланами, из которых состояла Эдревия.

Казалось, за свою долгую жизнь Летописец успел установить прямую и устойчивую связь с каждым. А нас было немало. Стоя здесь, я чувствовал огромный поток информации, который по бесконечной сети безостановочно шел из всех уголков общества к моему могучему собеседнику. Казалось, я ощущаю его вибрации в земле: низкий постоянный гул, напоминающий шум волн, без устали бьющихся о скалы. Иногда рев усиливался до такой степени, что трудно было различить что-либо еще. Никто и никогда больше не достигнет возможностей Летописца по созданию столь обширной сети, и главное, никто и никогда больше не сможет самостоятельно собрать такой объем информации.

Оказавшись перед таким чудом, я испытал благоговейный трепет и удивление. Я не верил, что, даже живя тысячелетиями и имея в своем распоряжении колоссальную мудрость сообщества, можно стать таким красивым. И дело не только в размерах. Куда бы я ни посмотрел, казалось, что всё в этой части Эдревии – скалы, источники, облака, почва – является частью тела Летописца. Как будто со временем он растворился в ландшафте, став единым целым с долиной. Как бы я хотел через тысячу лет стать таким же, как Летописец!

Все еще ошеломленный его великолепием, не переставая восхищаться, я поначалу не обратил внимания на нежный зов, бившийся в двери моего сознания с грацией бабочки, порхающей вокруг цветка. Словно кто-то, дуя в ветвях, хотел привлечь мое внимание. На такую нежность способна только Лизетта; я подумал, что она последовала за мной, и попытался понять, где она спряталась.

– Доброе утро, Лорин. Спасибо, что так быстро пришел ко мне, – грохот информации внезапно прекратился, и голос Летописца, удивительно чистый и мелодичный, зазвучал, словно вырвавшись из труб органа.

Преодолевая благоговейный трепет, я тоже поприветствовал его:

– Доброе утро, Летописец.

Я ждал, волнуясь, и представлял себе, что Летописец окажется столь же лаконичен в разговоре. Сам я тоже вряд ли был энергичным собеседником и предчувствовал неловкое молчание. Я переминался с корня на корень, пытаясь найти способ поддержать диалог, не показавшись при этом полным идиотом, но это оказалось нелегко. Попробуйте завязать разговор с человеком, прожившим сотни лет, и не показаться банальным. О чем говорить с Летописцем, который и так все знает?

И я не смог придумать ничего лучше, чем: – Сегодня удивительно солнечно.

Благословенная метеорология, как часто ты помогаешь нам избежать неловких пауз. Действительно, утро было лучезарным. Косые лучи солнца, висевшего низко над горизонтом, пробивались сквозь листву, и в них кружились мириады сверкающих насекомых. Эти переливающиеся лучи падали на меня и Летописца. Это было приятно и помогало расслабиться.

Летописец, похоже, оценил выбор темы:

– Ты прав, Лорин. День чудесный. Солнце светит ярко и тепло, и энергия его лучей целебна для меня, старика, – он покачивал огромным телом от корней до макушки, весь источая блаженство. – Погода определенно улучшается, и всё говорит о том, что это надолго. Нас ждет еще одно жаркое и долгое лето.

Затем он замолчал, как бы смакуя наслаждение от солнечного света. Из вежливости – и чтобы не проявлять юношескую неугомонность, которую Летописец, несомненно, утратил за века, – я тоже постарался сосредоточить внимание на солнечных лучах, стараясь получить от них как можно больше удовольствия.

Однако долго бездействовать я не мог. У меня не было тогда и, боюсь, не будет и сейчас, в солидном возрасте, собранности – прерогативы мудрых. Поэтому, когда Летописец затих, я попытался найти себе какое-нибудь занятие, позволяющее не скучать. Оглядел долину: что бы такого сделать? Я не мог покинуть Летописца, пока он сам не отпустит меня.

Тем временем шум, вызванный течением информации, постепенно возобновлялся. Я понял, что происходит: я тоже общался со многими товарищами через корни. Но сведений, которыми мы обменивались, было крайне мало – ничего общего с бурным потоком внутри Летописца. Мне пришло в голову: может быть, подключившись, я смогу услышать что-то интересное, помогающее побороть скуку? И тут я застыл в ужасе. Если я что-то и усвоил с первых дней пребывания в племени, так это закон: хотя любая информация, любого характера, свободно доступна любому жителю, входить в чужой коммуникационный поток без приглашения – отвратительное злодеяние. Более того, это опасно. Управление большими объемами информации – искусство, требующее многовекового обучения. Представьте себе, что новичок типа меня получил доступ к потоку Летописца. Только он во всем клане мог справиться с таким объемом данных; для любого другого войти в этот поток означало бы никогда больше не вернуться.

Однажды Лизетта рассказала мне о двух жителях Черноземии – Мелиссе и Эрике. Они попытались проникнуть в гораздо более легкий поток информации, чем у Летописца, и навсегда потеряли способность к общению с кем бы то ни было. Я даже представить себе не мог, каково это – лишиться близости с товарищами. Это казалось ужасным приговором… но не настолько, чтобы часами стоять и ждать, пока Летописец решит мне что-нибудь рассказать.

Я был молод и заскучал, а эти две вещи вместе образуют взрывоопасную смесь. Поэтому, не обращая внимания ни на риск, ни на хорошие манеры, я очень медленно протянул один из своих корней, пока не нащупал самый маленький корень Летописца. Оставалось только подключиться, и я стал бы частью потока.

Я пытался войти как можно мягче, но вдруг, без предупреждения, оказался в потоке информации – и словно оказался посреди собрания всех кланов Эдревии. Всего несколько мгновений – и я уже был посвящен во все, что происходило с моими товарищами: хорошие и плохие новости, данные об окружающей среде, разговоры, цифры, образы, звуки, симпатии, враги – все протекало сквозь меня. На несколько секунд я разделил с Летописцем то, что делало его деревом мира. А потом потерял сознание.

Когда я очнулся, то первым, что услышал, был могучий смех Летописца.

– Как ты себя чувствуешь, Лорин? – старейшина не выглядел рассерженным, что несколько обрадовало, и внимательно изучал меня. – Я был прав: никто другой в твоем возрасте не смог бы выдержать тот поток информации, который на тебя обрушился, и выйти из него невредимым. Горжусь тобой.

– Гордитесь? – заикнулся я, пытаясь понять, не шутит ли он. – Я думал, что вы рассердитесь на вторжение.

– Почему же? Информация принадлежит всем, и никто не может завладеть ею единолично. Она нужна только для того, чтобы повысить наши шансы на выживание. Скорее наоборот – это ты извини меня за маленькую шутку, которую мы сыграли с тобой. Мы хотели убедиться, что ты обладаешь нужными качествами, и убедились.

Затем он сделал паузу и перешел в официальное положение старейшины-Летописца. Не могу сказать, как именно он это сделал, но с каждым мгновением он словно расширялся, выходя за пределы своих и без того огромных физических границ, заполняя своим присутствием каждую частичку нашей долины.

Хранитель дождался, пока во всем клане воцарится абсолютная тишина. Затем, убедившись, что все внимают его словам, он официально объявил мое назначение:

– Лорин, теперь ты – Летописец!

Его голос разнесся эхом по самым дальним уголкам долины, и весь лес, казалось, вздохнул с облегчением. После молчания, предшествовавшего провозглашению, товарищам захотелось радоваться. Казалось, каждый член клана хотел лично поздравить либо меня, либо Верховного Летописца, либо обоих.

Лизетта, Пино, Леандро, даже Юэн Мудрый Отец – все хотели выразить удовлетворение. Крики ликования неслись из одного конца Эдревии в другой. Трогательные послания приходили и из других кланов. Будь то Черноземия, Крепкоспиния, Гурры или Мерцающие – казалось, вопрос о моем назначении долгое время держал кланы в напряжении, и теперь, когда он наконец-то был решен, каждый хотел разделить радость со мной.

На самом деле единственным, кто еще сомневался, был я сам. Все произошло так быстро, что у меня не было возможности подумать. Не имея причин сомневаться, что все идет хорошо, я чувствовал: что-то все же ускользает от меня. Нечто, о чем говорил Верховный Летописец и что я не мог вспомнить, но очень важное.

Я подошел к нему за разъяснениями.

И они немедленно последовали:

– Прошло много лет с тех пор, как мы последний раз приняли нового члена. Мы уже почти потеряли надежду увидеть еще одного Летописца, ты не представляешь, как долго мы тебя ждали. Казалось, что в Эдревии больше не будет Летописца, и это было бы катастрофой для сообщества. К счастью, ты прибыл, и это все меняет. Сегодня вечером мы устроим большой праздник и поговорим о будущем.

Пока Летописец удовлетворенно болтал о том о сем, я наконец вспомнил причину своего недоумения. Чтобы она снова не вылетела из головы, я поспешил прервать его:

– Вы упомянули о маленькой шутке, которую сыграли со мной. Что именно вы имели в виду?

– Твою попытку подключиться к моему потоку информации. Мы так надеялись, что ты попытаешься, и пришлось устроить для тебя небольшую ловушку.

– Значит, ваше молчание, ужасный шум потока информации были лишь уловкой, чтобы заставить меня подключиться? Не проще ли было попросить меня об этом?

И снова могучий хохот Летописца разнесся эхом по долине. Такого смеха не было слышно уже несколько десятилетий. Его радость проникала в глубины земли и взмывала высоко в небо, заставляя цветы распускаться в листве, а птиц танцевать среди ветвей.

– Этого было бы недостаточно, дорогой Лорин. Недостаточно уметь просто жонглировать потоком информации, нужно еще проявить дух предприимчивости и способность к исследованию. Качества, которые всегда были редкостью среди нас, Летописцев, и о которых в последнее время, кажется, вовсе забыли. Иными словами, для выполнения той задачи, которую ставит перед тобой племя, нам нужен был Летописец с хорошей долей Чернозема.

Как бы я ни ценил комплименты, подтекст разговора начинал меня беспокоить. Что это за задача? И как быть с моим стремлением работать в библиотеке-лабиринте?

Я высказал сомнения Летописцу, но было уже поздно. Все его внимание уже было поглощено подготовкой к большому празднику, который он хотел сделать незабываемым. Придется подождать.

## Глава  4. Памятный праздник


Памятный праздник – немаловажное дело для сообщества. Прежде всего совершенно невозможно представить себе памятный или вообще какой-либо праздник без присутствия клана Черноземов в полном составе. И, бесспорно, вечеринка, удостоенная такого названия, не могла быть организована никем, кроме Черноземов.

Поэтому, когда новость начала разлетаться по племени, стало ясно: Черноземам придется изрядно потрудиться, чтобы успеть все идеально спланировать за столь короткое время. Учитывая, что праздник должен быть в мою честь, а я жил на поляне, фактически отделявшей холм Черноземии от долины Летописцев, и что, по всеобщему мнению, я должен был войти в клан Черноземии, Черноземы приложили все усилия, чтобы подготовить вечер на славу.

Моим домом всегда была эта чудесная поляна на границе. Она называлась Пьян-ди-Меццо, и я никогда не представлял себе более счастливого места для жизни. Ручей, сбегающий с холма к морю, делил поляну на две более или менее равные части, плавно пересекая ее. Слева (если смотреть на холм) живу я и еще один более старый летописец, Ранда, который уже долгие годы ни с кем не общался. О нем я знал только то, что говорили в клане: когда-то он с большой ответственностью отнесся к строительству библиотеки-лабиринта. Поговаривали даже, что возможно, он единственный из ныне живущих знает полную карту библиотеки. И это, как вы понимаете, не могло меня не впечатлять и, как мне казалось, было хорошим знаком для моего будущего. Более того, я твердо решил: рано или поздно Ранда нарушит молчание и расскажет мне все, что знает. Поэтому каждое утро, сразу после пробуждения, и каждый вечер перед сном я посылал ему сердечный привет, как подобает добрым соседям, и ждал ответа, который, – в этом я был уверен, – рано или поздно последует.

Справа от ручья (глядим на холм) было особенное место. Я не смог бы описать его иначе, как маленький природный театр. Благодаря захватывающему виду он стал излюбленным местом встреч на закате. Именно оттуда любили наблюдать за медленным живописным спуском солнца в море.

По утрам в Пьян-ди-Меццо туман с моря сгущался на лугах, окутывая моих товарищей и даря приятную влажность даже жарким летом. По вечерам прохладный ветерок спускался с холма и нежно раскачивал наши кроны.

Трава и полевые цветы устилали поляну пестрым ковром. Перед его очарованием никто не оставался равнодушным, за исключением нескольких неотесанных и неуклюжих животных, время от времени переходивших поляну и ценивших лишь питательную силу прекрасного шедевра. Мне было даже немного их жаль: все стоят и стоят, склонив головы к земле, набивая огромные желудки и не радуясь чуду вокруг. Но такова жизнь, которую они выбрали для себя, ничего не поделать. Возможно, они даже были счастливы: как понять их, таких непохожих на нас?

Наконец, у подножия Пьян-ди-Меццо сверкало море, синее и такое яркое, что в солнечные дни на него невозможно смотреть. Огромный залив, по обеим сторонам которого нависали горные мысы, где всегда жили могущественные Гурры. Даже издалека они казались высокими и стройными, словно гигантские воины, защищающие общину. А когда они медленно покачивались в такт ветру, возникало чувство полной безопасности. Кто осмелился бы угрожать земле, которую защищают Гурры? Сама мысль об этом казалась тогда нелепой.

Я как раз отдыхал в Пьян-ди-Меццо, греясь на утреннем солнце в преддверии большого вечера. И тут счастливая Лизетта, неутомимая и потому не понимающая, как другие могут иногда испытывать усталость, примчалась и бесцеремонно уселась напротив меня, заслонив собой свет.