Алекс Д
(Не) в кадре

«Стараться забыть кого-то – значит всё время о нем помнить.»

Жан де Лабрюйер

Пролог

Господи, ну за что ты так со мной? Где твоя божественная справедливость? Почему этот белобрысый кобель не подурнел, не полысел и не обзавелся пивным животом?

Расселся, понимаешь ли, в вальяжной позе, привлекая к себе все женские взгляды в зале, даже говорливую Маринку дара речи лишил. Устроил тестостероновый штурм и самодовольно лыбится, отлично понимая, как убийственно мощно влияет на противоположный пол.

– Это Марина, тебя она заочно знает, – деланно безмятежным тоном представляю Грызлову, сто раз пожалев, что не отменила наш девичник.

– Та самая Марина? – Макс многозначительно вскидывает бровь, скользнув проницательным взглядом по моим покрывшимся мурашками плечам. – Моя фанатка?

– Да, – с придыханием кивает Грызлова. – Я на тебя лет десять подписана и журналы со всеми твоими работами собираю. У меня целая коллекция, ни одного не пропустили. Тебе, наверное, это сто раз говорили, что твои фотографии – полный улет. Не глянцевые фантики, а настоящее искусство. Так удачно ловить кадр может только человек с огромным внутренним миром, – рассыпается она в комплиментах, и совершенно не льстит.

Все, что Марина ему наговорила, я сто раз уже слышала и придерживаюсь того же мнения. Правда с момента нашей последней встречи, я прекратила следить за карьерой Красавина и отписалась от всех его соцсетей. А за неделю до свадьбы сменила номер телефона.

Вполуха слушая болтовню Макса и Марины, я безрезультатно сражаюсь с пятном на подоле сарафана с помощью упаковки влажных салфеток.

Как ни странно, это простое, но бесполезное действо, помогает мне отвлечься и собраться с мыслями. Теоретически я допускала, что рано или поздно наши пути с Красавиным снова могут пересечься.

Макс не часто, но появляется в Москве. Я близко общаюсь с Викой, а они все-таки близнецы и не имеют друг от друга тайн. Наше столкновение было делом времени. Поэтому удивляться особо нечему. Все закономерно, кроме того, что Красавин лично инициировал сегодняшнюю встречу.

Зачем? Банальное любопытство? Вероятно. Других причин нет и быть не может. Но почему именно сейчас в нем разыгрался интерес к моей скромной персоне?

– Ладно, приятно было пообщаться. Я побегу. Насчет фотосессии завтра наберу. Варьку оставляю под твою ответственность, – врывается в мысли довольное щебетание Грызловой.

Что? Куда? Вскинув голову, ошалело смотрю на удаляющуюся спину Маринки, а потом перевожу растерянный взгляд на ухмыляющуюся физиономию Красавина.

– Она же вернется? – прочистив горло, уточняю я.

Не могу поверить, что Грызлова меня кинула… тут с Максом. Тем более, с ним. Предательница. Иуда. Не прощу. Сегодня же отправлю ее номер в блок и никогда в жизни больше не заговорю.

– Боюсь, что нет, – Максим отрицательно качает головой.

Нахальная маска заядлого бабника слетает с его лица, сменяясь сосредоточенным выражением. Всего пара секунд и передо мной совсем другой человек. Серьёзный, неулыбчивый, постаревший на десяток лет и совершенно незнакомый.

Я настороженно наблюдаю за внезапной метаморфозой, изумлённо хлопая ресницами и тщетно пытаясь унять бушующее в груди волнение.

Глава 1

Максим

Африка. Кения

Работать с фотокамерой в раскаленной саване в самый пик засухи – это сущий ад. Ржавое солнце нещадно выжигает пожухшие пастбища для тощего изможденного скота, пот заливает глаза, от высоких температур и горячего воздуха плавится не только техника, но и закипающий мозг. Дышать невыносимо не столько от жары, сколько от спертого запаха коровьего навоза, используемого в далекой от цивилизации деревушки вместо бетона для хлипких невысоких лачуг, внутрь которых входят, согнувшись в три погибели.

За месяц, проведенный в деревне Масаи[1], я так и не свыкся с едкой вонью и отсутствием элементарных условий. К счастью, наша съёмочная группа, сопровождающая благотворительную миссию православных волонтёров, несущих «добро» и «свет» на черный континент, рано утром вылетает в деревню Масаи на вертолете, а на ночь мы возвращаемся в мало-мальски приличный отель, расположенный в Национальном парке Абердер[2], куда стекаются любители сафари со всего мира.

Гостиница имеет весьма специфическую форму, напоминающую корабль, плывущий над деревьями по обильно населенной дикими животными саване. Не самое безопасное место, риск быть съеденным хищником или укушенным каким-нибудь ползучим гадом весьма велик, если не соблюдать меры предосторожности.

К слову, сафари и само пребывание в отеле стоит баснословных денег. Мне «повезло», за свои приключения практически на экваторе я получаю солидный гонорар и расширенную медицинскую страховку, покрывающую сопутствующие риски, а их не мало.

Без малого год назад я подцепил Малярию в Намибии, когда снимал для National Geographic красноволосых красавиц из племени Химба. С лихорадкой и в бессознательном состоянии меня экстренно эвакуировали в ближайшую больницу, где я провалялся под капельницами три недели. Это была моя третья вылазка в труднодоступные самобытные поселения Африки.

Должен признать, женщин из племени Химба не зря считают самыми красивыми во всей Африке. Они действительно обладают уникальной притягательной внешностью. Манящий, таинственный взгляд, высокие скулы, миндалевидные глаза, высокий рост, изящные пропорции тела и природная грация, которым могут позавидовать современные топ-модели, чья искусственная красота является результатом совместных усилий косметологов и стилистов.

Кстати, материал, который я успел отснять в племени Химба, произвел настоящий фурор в мировых издательствах, и руководители французского офиса «Magnum Photos» решило продлить мое пребывание в Африке. Разумеется, после полной реабилитации. Я не возражал.

Несмотря на все трудности: изнуряющую жару, расстройства кишечника, антисанитарию и перенесенную болячку, я всей душой влюбился в этот загадочный непостижимый и опасный континент, полный контрастов и не тронутых цивилизацией загадочных уголков, куда добираются только самые «отбитые» на голову любители экстрима и дикой экзотики, одержимые миссионеры и… я.

На самом деле, это непередаваемо круто – снимать места, где само появление «белого» человека с камерой является сенсацией. Порой у меня дух захватывает от того, что не способен передать ни один навороченный фотоаппарат, но я стараюсь найти удачный ракурсы и показать миру, насколько невероятна, удивительна и непостижима наша планета.

– Макс, отойди подальше, ты отвлекаешь детей, – Пьер Ланье жестом показывает в сторону высокой акации за спинами своих темнокожих учеников, с интересом наблюдающих за мной и менее охотно слушающих Пьера, преподающего мальчишкам из племени основы грамоты и Христианства.

Ланье – не участник гуманитарной миссии из Парижа, с которой приехала моя съёмочная команда. Он третий год живет в этой деревне и свободно владеет языком Маа. От природы смуглый француз почти не отличается от местных. Исправно носит Шуку – ярко-красную традиционную накидку Масаи, завязанную на манер римской туники, бреет голову, обвешивает себя украшениями из бисера, пьет кровь животных, смешанную молоком, охотно участвует в ритуальных танцах, состоящих из притоптываний по кругу и высоких прыжков. Год назад он обзавелся пятью коровами, местной женой и хижиной из «говна и палок», но при этом выглядит абсолютно счастливым, а в последние несколько дней и вовсе светится от распирающей радости. У приподнятого настроения Пьера имеются сразу две веские причины. Первая – его молодая красивая масайка ждет первенца, вторая – в группе прибывших волонтеров есть квалифицированные врачи, включая акушеров-гинекологов и педиатров, что существенно повышает шансы благополучно выносить беременность и родить без риска для жизни матери и младенца.

Снижение материнской и детской смертности является одной из целей благотворительной миссии. В кочевых и полукочевых племенах Африки – это самая распространённая проблема наравне с до сих пор бушующей вич-инфекцией и другими болезнями. Отсутствие качественной медицины, ранняя половая жизнь и процветающая в деревнях передача жен в пользование соплеменников мужа сводят на нет усилия немногочисленных миссионеров.

Не меняющиеся веками традиции, жестокие ритуалы с обрезанием женщин и самобытный уклад жизни закрытых племен сложно понять цивилизованным людям, но Масаи не нуждаются ни в нашем одобрении, ни в навязывании современных ценностей, тоже весьма сомнительных, если хорошенько и беспристрастно вдуматься.

При всех спорных исходных данных у меня язык не повернётся назвать этот гордый древний народ дикарями. Они по сей день живут по законам своих первобытных предков, сохраняя верность традициям и ритуалам. Народ Масаи – зеркало истории, и глядя в него через объектив фотокамеры, я познаю мир таким же, каким он был сотни, тысячи лет назад, чтобы после передать эти бесценные знания людям, избалованным благами цивилизации, и заодно сделать акцент на имеющихся в племенах проблемах, которые необходимо подсвечивать и решать, при этом не нарушая уникальную идентичность Масаи.

Мои отношения с жителями масайской общины складываются не так продуктивно, как у Пьера Ланье и дело не в языковом барьере. Вождь племени, пять его сыновей и одна из жен с красивым именем Напираи прекрасно говорят на английском, что само по себе удивительно. В местном поселении, как и во многих других, девочкам и женщинам запрещено учиться. Патриархат тут не причем, у них просто нет на это времени.

С раннего детства на хрупкие плечи масайек ложатся все бытовые хлопоты, включая приготовление пищи, воспитание детей, уход за козами и коровами, строительство низких хибар из веток, щедро смазанных коровьим навозом. Мужчины заняты исключительно охотой и защитой пастбищ от нападений других племен.

Масаи являются противниками земледелия, считая выращивание сельскохозяйственных культур преступлением против природы, они отрицают загробную жизнь, «хоронят» членов семья, оставляя тела на съедение гиенам и другим падальщикам, но свято верят, что верховный Бог Энгай создал рогатый скот специально для них и украсть корову или козу у соседей – это не акт преступления, а возвращение исконному хозяину.

Принятое здесь многоженство – не прихоть, а жизненная необходимость. Одна жена не способна справится с многочисленными тяжелыми обязанностями. Поэтому женщины радуются, когда муж берет вторую и последующую жену. У вождя с трудновыговариваемым именем Сайтоти их семь и это еще не предел. Стадо скота, принадлежащее его семье, в этом году дало прибавление на тридцать голов, а за пять-десять коров можно выкупить первую красавицу в племени, за небольшой подарок взять в единоразовое пользование любую приглянувшуюся незамужнюю девушку. Замужнюю тоже можно, причем бесплатно, но с согласия самой женщины. Достаточно всего лишь воткнуть копье у входа в неказистое жилище, дабы обозначить для других мужчин, что дама временно занята плотскими утехами. Муж, как правило, совершенно не против, если любовник супруги относится к его возрастной группе. Ревность для любвеобильных Масаи чувство незнакомое и абсолютно лишнее. Дети, зачатые от другого, воспитываются, как собственные. Семейное насилие – крайняя редкость, но если и случаются подобные инциденты, то жена вольна уйти мужа.

Богатство здесь измеряется не деньгами, а количеством детей и поголовьем скотины. Так что в глазах мускулистых и грозных воинов-моранов[3] я – белый нищий, навязчиво ходящий за ними по пятам с дурацкой игрушкой в руках.

Достоинство, с которым держатся местные мужчины, не может не впечатлять. Гибкие, как ягуары, с матовой гладкой кожей, шрамами и татуировками, с мощными шеями, широкими плечами, узкими бедрами, длинными ногами и вооруженные аркумой[4]. Молодые мораны выглядят пугающе воинственно, но не проявляют открытой агрессии и терпят присутствие съёмочной группы исключительно по приказу своего вождя.

В день нашего прибытия Сайтоти предупредил, что его люди не любят, когда их фотографируют без спроса, потому как считают, что камера отнимает силу. После недолгих переговоров и небольшой финансовой компенсации (которая наверняка пойдет на покупку коров) мы заручились согласием на съемку от самого вождя и можем работать без риска получить аркумой по голове или другим частям тела, но я все равно каждый раз спрашиваю разрешение, прежде чем направить объектив на кого-то из жителей деревни, которая до недавних пор была закрыта для журналистов. Масаи не привыкли к вспышкам фотокамер и присутствию чужаков. В их понимании мы не приносим никакой пользы, в отличие от волонтерских образовательных и медицинских движений. Отчасти так оно и есть.

Заметив торопливо приближающегося ко мне взмокшего от жары Люка Пикарда, я опускаю камеру и непроизвольно шагаю навстречу.

– Что с лицом? – обеспокоенно спрашиваю я, глядя на мрачную физиономию популярного французского натуралиста и тележурналиста канала National Geographic, возглавляющего съёмочную группу.

С Пикардом мы работаем не первый раз. Год выдался насыщенным для нас обоих. Пока я пополнял портфолио экзотическими кадрами, Люк записывал репортажи о деятельности волонтёрских движений в Уганде и Танзании, брал интервью у представителей кочевых племенных народов в Намибии. Это он забил тревогу и вызвал реанимационную бригаду, когда я подцепил малярию. Люк приостановил запланированные съёмки на время моего лечения, убедив свое руководство, что я – лучший фотограф из всех, с кем ему довелось работать. Стоит ли говорить, что после этого мы стали не только коллегами, но и хорошими друзьями, понимающими друг друга с полуслова.

– Заканчивай на сегодня. Вертушка на подлете. У нас полчаса, чтобы добраться до палаточного лагеря. Рауля с оборудованием я уже отправил. Нам тоже нужно ускориться, – короткими фразами сообщает запыхавшийся Люк. Остановившись, он переводит дыхание и стирает пот со лба. – Как же достало это гребаное пекло.

– Приезжай на Новый Год в Москву. Охладишься, – с усмешкой иронизирую я, зачехляя фотокамеру и убирая ее в рюкзак.

– До нового года три месяца, а я не прочь прямо сейчас рухнуть в сугроб, – измученно отзывается Пикард. – Ты все отснял, что планировал?

– Нет, у нас по графику еще три часа. Почему так рано сворачиваемся?

– За последнюю неделю в деревне выявили пять случаев заражения «сонной»[5] болезнью, – Люк переводит тяжелый взгляд на французского учителя, с сосредоточенным видом наводящего тоску на местных мальчишек. – Сегодня умерла Найрепа, младшая сестра жены Ланье. Еще двое находятся в критическом состоянии. Эвакуировать их в госпиталь в Найроби отказались члены семьи. Врачи миссии делают все, что могут, но шансов почти нет, – удручённо резюмирует Пикард.

– Пусть Пьер поговорит с родственниками больных. К нему тут прислушиваются.

– Это бесполезно, Макс. Он пытался, – устало отмахивается Люк. – Мне пришлось сообщить об эпидемии руководству. Сегодня вылетаем в Найроби, а завтра утром возвращаемся в Париж. Готовься к тому, что какое-то время придется провести на карантине.

– А миссионеры? Они тоже уедут? – чувствуя подступающую к горлу волну гнева, сквозь зубы цежу я.

Мы уже сталкивались с похожими ситуациями, когда в случае всплеска вирусных болезней «отважные» благотворители бежали из очагов заражения, сверкая пятками.

– Нет, у них другие цели. Скоро сюда доставят группу подготовленных медиков, реанимационную аппаратуру и необходимые лекарства.

– Тогда зачем нам улетать? – я мгновенно загораюсь идеей, которую Люк наверняка не поддержит. – Мы можем отснять по-настоящему сенсационный материал, а не выдать очередную красивую картинку о жизни «архаичного» племени, не имеющую ничего общего с жестокой действительностью.

– Макс, у меня приказ сверху, – категорично отрезает Люк. – И трудовой контракт, в котором прописано, отказ от выполнения приказов руководства влечет за собой штрафные санкции и увольнение. Нас отправили сюда для выполнения конкретной задачи, но ситуация вышла из-под контроля. Ты готов рискнуть здоровьем и разрушить карьеру, чтобы снять материал, который в итоге никто не купит? Я – нет.

У меня тоже нет ни одного аргумента, чтобы возразить Пикарду. У нас есть четкие инструкции на случай возникновения опасных для жизни ситуаций, нарушение которых чревато последствиями, только что перечисленными Люком. Для того, чтобы работать в зоне заражения необходима иммунная и информативная подготовка, согласованный допуск и защитная спецодежда. У нас нет ни того, ни другого, ни третьего. Руки связаны, мы возвращаемся в цивилизованный мир, а жителям небольшой масайской деревни предстоит очередная битва за выживание, свидетелем которой, я, увы, не стану.

В Найроби меня, Люка и оператора Рауля доставляют поздней ночью. В четырехзвездочном отеле недалеко от международного аэропорта Джомо Кениаты для нас уже готовы просторные чистые номера со стандартным набором удобств, а самое главное – исправно работающим кондиционером и небольшим балконом, где можно спокойно выкурить сигарету, глядя на густонаселённый город и соседствующий с бетонными высотками Национальный парк с одноимённым названием.

В первые дни пребывания в Найроби мы исколесили его на джипах вдоль и поперек, налюбовавшись разгуливающими там жирафами, зебрами, носорогами, антилопами Гну, гепардами и львами. Я отснял море материала из серии «в мире животных», а Люк чуть не довел гида до инфаркта, выпрыгнув из джипа в двадцати метрах от лениво нежащегося на солнышке львиного прайда.

Пожалуй, побелевшая физиономия кенийца, довольная улыбка Пикарда и оживившиеся грациозные хищники стали самыми удачными кадрами из нескольких сотен сделанных снимков, большая часть из которых пошла в утиль, а треть выкупили журналы Animal Planet и Discovery.

Приняв бодрящий душ и облачившись в белоснежный халат, снова чувствую себя представителем цивилизованного общества. Резкий переход из одного состояние в другое вызывает странные, полярные ощущения. Я словно во сне, на душе неприятная тяжесть, в голове тревожные мысли о сражающихся с опасной инфекцией обитателях масайской деревушки. Вряд ли они нуждаются в моей жалости и сострадании, за свою многовековую историю они справлялись со множеством угроз и сумели выжить, сохранив свою аутентичность и традиции. Невозможно не восхищаться силой духа этих людей и способностью приспосабливаться к диким условиям. Весь жизненный путь Масаи, начиная с рождения и до самой смерти связан с чередой испытаний и выдержкой боли. Наш современный мир для них чужд и враждебен, и это вряд ли когда-то изменится.

Прихватив чашку с крепким африканским кофе, я выхожу на балкон, опускаюсь в уютное кресло из ротанга и с блаженством затягиваюсь сигаретой. Ночь, балкон, никотиновый дым, и накатывающее волнами расслабление после изнуряющего рабочего дня.

Несмотря на то, что нахожусь на другом конце света, меня охватывает ощущение легкого дежавю. Если закрыть глаза и отключить монотонный гул автотрассы, можно с легкостью представить, что я дома.

Зажмурившись, мысленно перемещаюсь в Москву и словно наяву представляю жаркий июль, тихий плеск воды в бассейне, перекликающийся лай собак, заливистые трели птиц и сияющую Варькину улыбку. Искреннюю, открытую, немного шальную и почти всегда восторженно-непосредственную.

Я часто ее вспоминаю… в редкие мгновения тишины, когда бешеный ритм встает на паузу, и у меня появляется возможность побыть наедине с собой. Я вспоминаю ее звонкий смех и развивающиеся на ветру розовые волосы в длительных перелетах, и ночью, когда без сил падаю в постель и часами не могу уснуть от усталости. Я вспоминаю ее, целуя случайных женщин, с которыми есть определённые трудности на черном континенте.

Так уж вышло, что африканские красавицы в сексуальном плане меня не привлекают от слова совсем. Люк в этом плане менее разборчив, а я довольствуюсь не замороченными моралью туристками и моделями, которых по-прежнему снимаю в промежутках между вылазками в Африку. Но это так, ни теплоты, ни нежности, ни страсти. Чистая физика, необходимая любому мужику разрядка, оставляющая после опустошение и горечь. Женщины приходят и уходят, не задевая мысли и сердце, не задерживаясь в памяти.

Варька была последней, с кем я чувствовал себя по-настоящему живым, по-настоящему нужным, единственным и любимым… Оказывается это чертовски приятно, когда тебя любят со всеми твоими косяками и дерьмовым характером. Просто так, ни за что и ничего не требуя взамен.

С Агнией все было иначе. Я в ней тонул, растворялся в этой сумасшедшей одержимости, пока мы оба не достигли дна. Она не выплыла, а у меня оказалось недостаточно сил, чтобы вытянуть ее из темноты.

Или не хватило любви?

Наверное, в какой-то момент я просто устал биться головой о выстроенные Агнией стены и перегорел, а она вдруг осознала, что не готова меня отпустить. Но меня ли? Или привычный островок в океане боли, на котором Агния пережидала очередной шторм.

Можно бесконечно пытаться искать ответы на вопрос, почему она въехала в тот рекламный щит, ставший по сути ее предсмертным обращением. Ко мне, черт возьми. Она не могла не знать, что на билборде размещен мой снимок. Пять лет выжигая свою душу чувством вины, Агния решила передать эстафету мне. Долгое время я действительно винил в случившемся себя, замкнувшись, закрывшись от окружающего мира, отталкивая всех, кому был дорог.

Она до сих пор мне снится… Куда бы я не пытался сбежать, Агния неотступно следует за мной, пересекая океаны и континенты, врывается в мои сны, не позволяя забыть и отпустить. Такая же ослепительно красивая, как в нашу первую встречу. Мы никогда не говорим. Она смотрит на меня с укоризненной грустной улыбкой, а я хочу поскорее проснуться. И после пробуждения еще долго ощущаю свинцовую тяжесть во всем теле и тупую боль в грудной клетке.

Если бы я хоть словом обмолвился об этом Вике, она снова натравила бы на меня нашего семейного духовника и заставила исповедоваться. Или еще хуже – обратилась бы к гадалке-шарлатанке, чтобы снять с меня порчу. Сколько ее знаю, Вика вечно кидается из крайности в крайность и за год, что мы не виделись, она совершенно не изменилась и не повзрослела. Такая же импульсивная, капризная, невыносимая скандалистка и транжира, спускающая мои и свои деньги на шмотки и пользующихся ее дуростью и неразборчивостью мужчин.

После Ванька, с которым Вика разошлась через месяц самостоятельной жизни, были еще три подобных экземпляра. Сейчас она временно одна и полностью сосредоточена на главной роли в каком-то супермодном спектакле, и, по-моему, страшно влюблена в режиссера-постановщика, хотя и отрицает это с пеной у рта. Значит, я стопроцентно прав, и меня, несомненно, радует, что у Вики постепенно повышается планка в отношении выбора мужиков.

Докурив сигарету, я нехотя возвращаюсь к рутинным делам. Тщательно просматриваю отснятый материал и отправляю выбранные кадры во французский офис «Магнум». Затем разбираю электронную почту, обновляю контент для соцсетей и по привычке заглядываю в Варькин аккаунт, в котором она размещает исключительно цветы.

За минувший год там не появилось ни одного личного фото. И ни одного СМС… от нее. Ни одного ответа на мои сообщения. Девчонка-кремень. Маленькая, наивная, но гордая и непреклонная в принятых решениях. Стыдно признаться, но она во многом сильнее меня. В своих отношениях с Даниловой я позволил себя ломать, а Варька – нет. Где-то прогибалась и уступала, но все равно нашла в себе силы уйти, не оглядываясь назад.

Я не верю в отношения на расстоянии и разумом понимаю, что у нас все равно ничего бы не вышло, но мне бы хотелось узнать, как она, чем живет, о чем думает, забыла ли меня или иногда вспоминает? Знаю, что с Викой они иногда общаются, но сестра упорно молчит, бросая в ответ на мои расспросы свое коронное: «не смей к ней лезть, оставь девочку в покое».

Словно я лезу! Подумаешь, написал пару раз. Ладно, не пару, но я же из дружеских побуждений.

Блядь, Красавин, вот кому ты опять врешь? Каких нахрен дружеских?

Усмехнувшись собственным мыслям, залезаю в отдельную папку в телефоне, куда год назад закинул фотографии Варьки из Ботанического сада в Сочи. Зависаю на ее лучистой улыбке и горящих неподдельном восторгом синих глазищах. На фоне пестрых цветов она нисколько не потерялась. Сияющая нетронутой естественной красотой юная лесная фея. Несколько раз я порывался отправить эти снимки в агентство, но, во-первых, без согласия самой модели коммерческое распространение фотографий грозит административной ответственностью, а во-вторых, мне не хочется ни с кем ее делить.

Глупо, знаю, но ничего не могу с собой поделать. В отличие от мужчин Масаи, я жуткий собственник и не готов делиться даже изображением девушки, которая мне больше не принадлежит. Вы спросите, как такой жуткий собственник делил Агнию с ее законным мужем? Сложно и больно, и каждый раз переступая через гордость, ревность и устоявшиеся принципы. Поэтому мне никогда не понять ни открытый сексуальный кодекс Масаев, ни свободные отношения в современном обществе.

Открываю любимое Варькино фото, где, спрятавшись среди ветвей цветущего олеандра, она задумчиво смотрит прямо в объектив, приоткрыв губы в загадочной полуулыбке. Вот здесь она точь-в-точь лесная нимфа с россыпью веснушек на носу и струящимися по плечам нежно-розовыми локонами. Пленительная, манящая и мистически таинственная. Жаль, что я разглядел все это после того, как мы сказали друг другу «прощай»…

Повинуясь внезапному и совершенно абсурдному порыву, легким движением пальцев отправлю фотографию Варьке. Задерживаю дыхание, заметив, что в ее профиле загорается значок онлайн. Бегло смотрю на часы в верхнем уголке экрана. Москва и Нейроби находятся в одном часовом поясе, а значит у нее сейчас почти три утра. Сегодня среда, будний день, а юная полуночница почему-то не спит… и черт возьми, набирает мне ответ. Спустя год и десятки проигнорированных сообщений с банальными вопросами: как дела и что нового. Если бы я знал, что она среагирует на простое фото без всяких приписок, то каждый день отправлял бы по одному.

«Очень красиво. Даже не верится, что это я. Маринка как-то сказала, что на твоих снимках любая жаба превращается в богиню.» – без приветственного вступления прилетает первый за год ответ.

По моим губам расползается улыбка, в груди екает от ее почти забытой непосредственности и непринужденной самоиронии. Так и подмывает написать: «Какого черта ты так долго морозилась, Варь?», но, боясь ее спугнуть, набираю совсем другое:

«Мне ни разу не позировали жабы, но если однажды такое случится, мы проверим слова твоей Маринки»

«Она твоя давняя фанатка, Красавин, и абсолютно точно не жаба. Кстати, я не для себя просила халявную фотосессию.»

«Попроси еще раз, и как-нибудь я устрою Маринке звездный час»

«Она больше не рвется в модели, но я передам, что лет через сто ты исполнишь ее мечту.»

«Сто лет – это ты загнула, Варь. Возможно, мне удастся вырваться в Москву на Новый год»

«Здорово, Вика будет счастлива. Она очень по тебе скучает.»

«А ты, Варь? Скучаешь?» – отправляю сообщение и нервно сую в губы сигарету. Не стоило спрашивать в лоб, но, блядь, как можно упустить такой подходящий момент?

«А я думаю, ты чистил телефон от ненужного хлама и случайно нарвался на мое фото, но перепутал корзину с моим профилем»

«А до этого случайно писал тебе не меньше двух раз месяц».

«Я предупреждала, что не буду отвечать.»

«Что изменилось?»

«Ничего. Фото и правда очень удачное. Спасибо, Максим. Я выложу его. Ты не против?»

«Только не на страницу сайта знакомств»

«Смешно)) Думаешь, у меня все так плохо на личном фронте?»

«Надеюсь, на это. Я очень часто думаю о тебе, Варь.»

«В Африке не осталось женщин?»

«В Африке нет тебя. Хочу встретиться. Давай, что-нибудь придумаем?»

«Приглашаешь меня на сафари?»

«Нет, завтра я возвращаюсь в Париж и приглашаю тебя на прогулку по Елисейским полям.»

«Забыл, что я учусь на дневном и работаю по вечерам и в выходные? Это ты у нас свободен, как ветер»

«Блин, Варь, мне столько тебе нужно рассказать. Тут совсем другой мир. Ты даже представить не можешь, как он отличается от нашего.»

«Я видела твои работы в международных журналах. Они впечатляют. По-белому завидую, что ты бываешь во всех этих удивительных местах. Скажи, тебе совсем не страшно? Помнишь, как у Чуковского:

В Африке акулы,

В Африке гориллы,

В Африке большие

Злые крокодилы.»

«☺)Африка невероятна, Варь. Опасная, прекрасная и непостижимая. Я могу часами о ней рассказывать, но при личной встрече. Кстати, ты не оформила загранпаспорт? С Шенгеном я могу помочь»

«Прости, не получится.»

С досадой ерошу волосы, мрачным взглядом уставившись на категоричный ответ. Я помню этот тон. Она не согласится, даже если я куплю билеты и оплачу все расходы. Я бы в любом случае их оплатил, но решение Варя уже приняла. Бесполезно пытаться перебудить.

«Как мама, Варь?»

«Все хорошо. Год в завязке, устроилась в магазин бухгалтером, не ругаемся, живем душа в душу. Передай мою огромную благодарность Артуру. Он в прямом смысле вытащил маму из ада. И тебе спасибо, что не прошел мимо и помог. Ты хороший человек, Максим. Не меняйся.»

«Далеко не все с тобой согласятся.»

«А мне плевать на всех. Вика говорила, что Маша недавно вышла замуж…»

«Недавно? Вообще-то десять месяцев назад. Почему ты спрашиваешь?»

«Ты не прилетел на свадьбу к сестре. Что-то случилось?»

«Я отрежу Вике язык! Она растрепала, что я подцепил малярию?»

«Не злись. Она не со зла. Просто, пожалуйста, будь осторожен, Макс. Ни одна работа в мире не стоит того, чтобы за нее умереть.»

«Я и не собирался умирать. Случайно вышло. Замотался, первые симптомы пропустил. Плохой опыт – это тоже опыт. Впредь буду умнее. Слушай, я тут подумал, что у меня получится на пару-тройку дней смотаться в Москву. Недели через две, раньше, увы, никак. Какие у тебя планы на тридцатое октября?»

Внутри все замирает в ожидании ответа. Блин, Красавин, какого хрена? Ты вообще понимаешь, о чем просишь? Московские каникулы решил себе устроить? Поразвлечься, душу девчонке разбередить и снова исчезнуть на неопределенный срок? Год прошёл, у нее может быть совсем другая жизнь, новый парень, который действительно готов построить с ней что-то серьезное?

Давай, Варь, пошли меня на хер и расскажи, какой я мудак.

«Я освобожу для тебя вечер, Красавин, но ты должен пообещать, что мы просто поговорим на нейтральной территории, где будет много посторонних людей. На большее даже не рассчитывай. Я жду от тебя исключительно рассказов о твоих африканских приключениях.»

Да, блядь. Моя девочка. По-прежнему, моя. Мне сегодня определённо прет. Я же и не думал, что пиздец как сильно хочу ее увидеть, пока она, наконец, мне не ответила. В памяти сразу замельтешили развратные картинки наших постельных марафонов, дрожащее податливое стройное тело в моих руках, жаркий пошлый шепот, несдержанные стоны… и глумливый кот на розовых труселях.

Кажется, я знаю, что привезу Варьке в подарок. Целую коллекцию нижнего белья с кошаками, чтобы носила каждый день и думала обо мне. Застолблю территорию, как сказала мне однажды одна настойчивая неугомонная кандидатка в жены, которая до сих периодически пишет и звонит, не оставляя надежд на совместное будущее и детишек с моими идеальными генами.

«Что, даже помечтать нельзя?»

«Мечтать не вредно. Главное, руки держи при себе (грозный смайл)»

«А я без рук, Варь☺. Жду тебя тридцатого октября в девять вечера у твоего подъезда. Если не спустишься, вынесу дверь и тогда без рук не получится»

«Напугал ежа голой жопой. Думаешь, я с тобой не справлюсь?»

«Сомневаюсь, Варюш, учитывая, что я месяц без секса, плюс добавь сюда еще две недели».

«Целый месяц, и как ты там выживаешь, бедолага? Ладони, небось, стер?» – язвит Варя.

«Ревнуешь, Мальвина?»

«Вот еще, я тоже тебя не ждала, и у меня в этом плане всё регулярно и без перерывов.»

Черт, а вот это неприятно. Ну а чего я хотел? Выкуси, Красавин. Только не подавись. Варька снова тебя уделала. Думал, слезы в подушку будет ночами лить? Не тут-то было. Но, может быть, так и проще. Встретимся, вспомним прошлое, натрахаемся до усрачки и разойдёмся без обещаний и сожалений?

Нет, блядь, ни хера не проще. В теории неплохо и здраво звучит, но внутри штормит и бомбит, стоит только представить Варю с каким-нибудь хлыщем, вроде того очкастого додика.

А, может, похуй на все? Забрать ее к себе, поселить в Парижской квартире, отправить на языковые курсы. Жениться, в конце концов, а с универом… с универом мы как-нибудь разберемся. Есть же дистант, да и других вариантов масса. Мы просто не искали. Я просто не предложил. Потому что слепой идиот. Если спустя столько времени врозь меня по-прежнему к ней безумно тянет, значит, это что-то да значит?

«Ну и чего ты притих?» – присылает она, не дождавшись реакции на свое сообщение.

«Перевариваю», – честно отвечаю я.

«Удачи тебе с этим, а мне спать пора. Если передумаешь насчет тридцатого, предупреди, чтобы я зря не ждала.»

«Не передумаю, Варь. У меня на тебя грандиозные планы».

«Звучит пугающе. Мне стоит напрячься?»

«Нет, но послать подальше всех своих регулярных определённо стоит. Добрых снов, Варь.»

«И тебе хорошенько проспаться, Красавин.»

Глава 2

Москва

30 октября

Варвара

– А ты почему дома? – заглянув в мою комнату, удивляется мама. – Ты вроде в салоне на подработке должна быть? Или я путаю?

Она только что вернулась с работы, в пятницу ее смена заканчивается на полчаса раньше, а значит сейчас около шести вечера. Три часа… Осталось всего три часа.

С ума сойти, совсем скоро я снова увижу своего белобрысого принца. Посмотрю в самые голубые в мире глаза с лукавыми смешинками и порочной чертовщинкой, услышу будоражащий низкий голос, смогу прикоснуться, а, может, позволю себе гораздо большее. Я еще ничего толком не решила, не выбрала стратегию поведения, сориентируюсь на месте, отталкиваясь от обстоятельств, а пока…

Пока сердце подскакивает в груди, от волнения кружится голова, низ живота скручивает от предвкушения или страха, что мое разыгравшееся воображение напридумывало слишком много лишнего, а по итогу меня ждет огромный облом и разочарование.

– Нет, не путаешь. Я отпросилась, завтра выйду на полный рабочий день, – оторвавшись от перелопачивания своего гардероба, с небольшой заминкой отвечаю я.

– Мы же завтра вечером в театр собирались, – мама проходит в комнату и садится на аккуратно застеленную кровать, пристально наблюдая за тем, как я перебираю вешалки с одеждой в распахнутом настежь шкафу.

– Не получится, мам, – рассеянно бросаю я, наконец-то сделав выбор.

Пусть будет классическое, плотно облегающее фигуру черное платье с глубоким вырезом и длинными рукавами. Непривычно, конечно, но в меру строго, в меру нарядно. Ткань плотная, длина вполне приличная. Все-таки не май месяц. К тому же еще неизвестно куда Красавин меня поведет. В этом платье можно и в мир, и в пир, и по парку погулять, накинув сверху драповое пальто и прикрыв декольте шарфиком. С обувью будет сложнее. Под классический стиль у меня только вульгарные леопардовые ботильоны на высоком каблуке. Мне их Маринка на день рождения подарила в надежде, что я, наконец, сменю стиль на более женственный и начну ходить на свидания. Наивная душа. Ботильоны так и стоят, ни разу не ношеные, в коробке под кроватью.

– Контрамарки пропадут, и Вика расстроится, что мы не придем на премьеру, – расстроено вздыхает мама.

– А ты возьми вместо меня Сергея Андреевича. Он с удовольствием составит тебе компанию, – предлагаю самый идеальный вариант из всех возможных.

Сергей Андреевич – мамин коллега. Работает в магазине завхозом и у них давно что-то намечается, но все никак толком не срастется. Он пару раз приходил к нам в гости под разными предлогами. То кран починить, то телевизор настроить, но я же не слепая, вижу, что у него к моей маман далеко не дружеский интерес. Ей бы тоже перестать морозиться и строить из себя недотрогу. Нормальный мужик, хозяйственный, давно в разводе, дети взрослые. Надо брать. Что зря время терять в их-то возрасте? И маме он нравится, но она все осторожничает, присматривается, переживает, что Сергей выпивает по праздникам. Скорее всего сорваться боится, но я почему-то уверена, что он от скуки и одиночества иногда позволяет себе накатить рюмаху. А если появится интерес в жизни и любимая женщина, потребность скрасить вечерок с водочкой сама по себе отпадет. Может, я дура наивная, но мне ситуация видится именно так.

– Ой, я не знаю, а вдруг у него планы? – как девочка смущается мама.

– Какие планы могут быть у одинокого мужчины в субботу вечером?

– Ну мало ли, дети приедут или он к ним?

– А ты позвони и узнай, – закатив глаза, отвечаю я. – Давай, мам, смелее. Такой мужик пропадает. Пока ты тут робеешь, как школьница, его быстренько какая-нибудь находчивая бабенка подберет.

– Скажешь тоже, – хмыкает мама, но явно задумывается над моими словами. – Хотя, знаешь, наша главбух то и дело его в свой кабинет вызывает.

– Воот! Так что бери быка за рога, а то уведут. Глазом не успеешь моргнуть.

– Страшно мне, Варь, – разглаживая несуществующие складки на строгой офисной юбке, признается мама. – Я ведь уже не молодая девчонка и таких дел в прошлом наворотила, что вспомнить стыдно. Как с таким багажом к хорошему человеку? Оно ему надо?

– А зачем ему знать? Мало ли какие грехи могут быть за плечами у взрослых людей. Сергей же тебя исповедаться перед ним не заставляет. Я ему ни слова не скажу.

– А соседи? Я тут личность знаменитая, в меня до сих пор пальцем тычут и сплетни разводят.

– Собаки лают, караван идет. Мужик в здравом уме соседских сплетниц слушать не станет, а твой Сергей вроде с головой в ладах.

Спрятавшись за дверцей шкафа, я быстро переодеваюсь в платье, чтобы убедиться, что не набрала пару лишних кило. В последний раз я его выгуливала на день первокурсника, еще в прошлом году.

– Дело говоришь, Варюш, И в кого ты у меня такая разумная? – растрогавшись, мама снова пускает слезу.

На нее частенько находят приступы сентиментальности, но это не плохо. Эмоции оживляют душу. Очерствевший человек все равно, что мертвый. Такой мама и была, пока не попала в центр восстановления Артура Красавина. Он ее воскресил.

– Жизнь – лучший учитель, мам, – бросаю банальную фразу, и застегнув боковую молнию, выхожу из-за дверцы.

Покрутившись перед зеркалом, остаюсь вполне довольной увиденным. Платье село как влитое и вырез не такой уж глубокий. Внезапно вспоминаю сборы на богемную вечеринку Красавиных, розовые волосы и Маринкино вызывающее платье, едва прикрывающее стратегические места, свои глупые мысли и грандиозные планы.

Как же все изменилось с тех пор, а ведь не так много времени прошло. Не только мама стала другим человеком, но я уже не та бесшабашная, наивная до идиотизма Варька, мечтающая выбить шанс в качественно лучшую жизнь. И я прекрасно понимаю, что ничего из того, что имею сейчас, не случилось бы, не попади я на ту вечеринку. Мамино выздоровление, поступление на бюджет в престижный ВУЗ стали для меня тем необходимым толчком, в котором я отчаянно нуждалась. И все благодаря Максу и его неравнодушной семье.

Могла ли я забыть его за жалкие двенадцать месяцев?

Конечно, нет.

Достаю из-под кровати коробку с обувью, первый раз примеряю Маринкин подарок. Не лабутены, конечно, но смотрятся не хуже и гораздо удобнее при ходьбе. Встав перед зеркалом, откидываю с лица темные растрепанные волосы, придирчиво рассматривая свое отражение. Пытаюсь увидеть себя глазами Максима. Надеюсь, он не разочаруется, что розоволосой Мальвины больше нет. Брюнеткой я выгляжу старше, серьезнее и взгляд немного уставший. Непросто совмещать учебу на дневном и работу в цветочном магазине в центре, где я чуть больше полугода тружусь помощником флориста по вечерам и в выходные. На сон остается от силы часов пять, но мне нравится такой изнуряющий темп. Некогда распускать сопли и тосковать о несбыточном. На личную жизнь тоже нет времени, но я и не рвусь строить отношения с парнями, оказывающими мне знаки внимания. Они никогда не дотянут до уровня Макса Красавина, а на меньшее я не согласна.

Забавно, как его заело, когда я написала про свою бурную интимную жизнь. А ведь поверил белобрысый осел, мысли не допустил, что я могу соврать, чтобы щелкнуть заносчивого принца по носу. За пролетевшие как один день две недели Макс то и дело возвращался к теме моих несуществующих многочисленных хахалей, прямым текстом намекая, что я должна отправить их в свободное плавание.

А ради чего, спрашивается? Или правильнее – ради кого? Ну, придет Красавин на три дня, а дальше что? Поматросит и бросит с разбитым сердцем, а сам укатит в свою Африку или Париж. Нет уж, пусть тоже помучается в неведении. Хрен, я ему признаюсь, что сохла по нему как дура, пока он строил свою карьеру и шлялся направо и налево.

– Ты чего так вырядилась, Варь? На свидание собралась? – очнувшись от своих мыслей, мама наконец замечает мои вертлявые танцы перед зеркалом.

– Ага, – киваю, расползаясь в счастливой улыбке, которая медленно гаснет, когда я вспоминаю, что со вчерашнего дня от Макса не было ни одного звонка и сообщения.

– Давно пора, – одобряет мама. – И кто счастливчик?

– Пока секрет, – с загадочным видом отвечаю я, в сотый раз за сегодня проверяя свой телефон.

После многочасовых разговоров и полотен сообщений молчание Красавина меня, мягко говоря, напрягает. Не думаю, что он решил слиться в последний момент. Скорее всего или в дороге, или что-то с мобильником, но на душе все равно не спокойно.

– Ладно, не буду мешать. Пойду ужин готовить, – мама поспешно поднимается с кровати и направляется к выходу из моей комнаты.

– Сергею не забудь позвонить, – кричу ей в след, доставая из тумбочки косметичку.

К восьми часам вечера я полностью готова и при полном параде ошиваюсь у окна, нетерпеливо подгоняя время и нервно проверяя сообщения. Пару раз набираю Максу сама, но абонент вне зоны действия сети, а моя нервная система на последнем издыхании. Ближе к девяти меня начинает ощутимо потряхивать, в голову лезет полнейшая дичь. На всякий случай проверяю, долетел ли до аэропорта рейс Красавина, и, убедившись, что самолет благополучно сел в Шереметьево два часа назад, начинаю перебирать другие причины, по которым он не выходит на связь.

Вариант, что Макс все-таки подцепил африканскую заразу и впал в бессознательное состояние, отпадает сразу. Позавчера во время двухчасового вечернего созвона он заверил, что последние результаты анализов подтвердили отсутствие инфекции в организме.

Меня шатает от твёрдой уверенности, что Макс появится с минуты на минуту до царапающих сжимающееся сердце подозрений, что он и не собирался никуда вылетать, и просто скрасил время на вынужденном карантине, мороча голову наивной бывшей.

Ровно в девять, не выдержав напряжения, надеваю пальто и выскакиваю на улицу. Дома под жалостливым взглядом матери оставаться просто невыносимо. Несмотря на то, что мама и слова мне не сказала, ее молчаливое участие и беспокойство только подливали масла в огонь. И плевать, как это будет выглядеть со стороны, если Макс все-таки приедет. Может, я воздухом вышла подышать?

У нашего подъезда, как назло, ярко горит фонарь, и чтобы не мозолить глаза любопытным соседям, иду к соседнему, где царит кромешная тьма. Нет, все-таки хорошо, что я живу не в нем. Учитывая, что я возвращаюсь с подработки довольно поздно, отсутствие нормального освещения может привлечь всякий криминальный сброд. Но сейчас я не думаю о своей безопасности. Усевшись на лавку, дрожу от пронизывающего холодного ветра, и жадно провожаю взглядом каждую въезжающую во двор машину, но ни одна из них не тормозит там, где нужно.

Когда начинает накрапывать дождь, к моим глазам тоже подбираются слезы. Я продрогла до костей и вымокну до нитки, если в ближайшие десять минут Красавин не появится. Обхватив дрожащие плечи руками, отчаянно пытаюсь справиться с накатывающей истерикой. Горло перехватывает от обиды, по щекам текут дождевые капли, подозрительно соленые на вкус. Проходит еще полчаса. Стрелки на часах медленно, но уверенно подбираются к десяти. Снова звоню ему, слушая автоматический ответ оператора. Хлюпаю носом и опять звоню.

Оправданий больше не осталось, надежд тоже. После всего хорошего, что Макс сделал для нас с мамой, в голове не укладывается, как он мог так со мной поступить.

Должна же быть причина. Должна!

В двадцать минут одиннадцатого перебираюсь с лавки под козырёк подъезда и, растирая озябшие ладони, даю себе обещание, что подожду еще пять минут и …

И что потом?

Вернусь домой, зарёванная и мокрая как мышь? Матери же придется объяснять, почему в таком виде, а я не могууу. Больно, стыдно, обидно до слез. Дура, какая же я беспросветная дура. Целый год держалась и опять растеклась.

Ну зачем? Зачем я ему ответила?

Подумаешь, фотка красивая, так Красавин профессионал. Он каждый день сотни баб в разных ракурсах снимает. У него даже африканские аборигенки с отвисшими до плеч мочками ушей писаными красавицами выходят.

Чтобы экстренное у него не случилось, он мог меня предупредить.

Мог!

Я же по-человечески его просила. В кармане пальто неожиданно оживает телефон, сердце подскакивает и застревает где-то в горле. Щеки опаляет жаром, руки трясутся, в растрепанной душе отплясывают румбу розовые единороги.

Клянусь, я сейчас любое объяснение приму и даже не попрекну ни разу. Едва не выронив мобильник, отвечаю на вызов.

– Да, – сипло пищу я.

– Варюх, привет. Ты чем сейчас занимаешься? – щебечет в трубку нетрезвый голос Грызловой. Внутри все обрывается, по щекам хлещет поток слез. Хочу сбросить, но пальцы задеревенели от холода. – Варь, спишь, что ли? – зовет Маринка.

– Нет, у подъезда стою, – отзываюсь убитый тоном.

– С работы пробираешься?

– Типа того.

– А голос почему такой замученный?

– Устала, Марин. Спать хочу.

– У меня есть предложение получше, – оптимистично заявляет подруга. – Бери такси и дуй к нам. Адрес я скину.

– К вам? – вяло переспрашиваю я.

– Мы с Маратом у Влада на даче зависаем. Шашлык, баня, теплый бассейн под открытым небом и добираться не далеко. Приезжай, Варюх. Ну очень тебя не хватает, – перечислив бонусы, уговаривает Марина. – Владик будет рад. Он совсем один тут скучает, с девушкой расстался и у тебя никого.

– Владик – это случайно не тот…

– Да, тот самый, – перебивает Грызлова. Значит, все-таки Владик, а не Вадик. – Ты его тогда отшила, но он не в обиде.

– Мне на работу к десяти.

– Ерунда, никуда не денется твоя работа. Посидим пару часиков, потом мальчики нас на такси домой отправят.

Зная Маринку, двумя часиками точно не ограничится, да и вряд ли она своего Марата одного оставит. А, может, и правда, поехать? Ну что я, по сути, теряю? Дома до утра точно свихнусь, буду по кругу гонять одни и те же мысли, в подушку выть и в телефон пялиться в ожидании звонка. Хотел бы – позвонил. А если не хочет, то нечего и ждать. Хватит, себя тоже надо уважать и любить, а не изводить душу несбыточными мечтами о белобрысом мудаке.

– Скидывай адрес, Марин, – вытерев слезы, быстро принимаю решение, не догадываясь, какую цену впоследствии мне придется за него заплатить.

Глава 3

Варвара

Дача Владика оказывается отнюдь не каркасной избушкой в типичном СНТ, а огромным загородным домом из красного кирпича квадратов этак на пятьсот с облагороженной придомовой территорией и ландшафтным дизайном. Неплохо, видимо, медики получают в наше время. Моя бабуля до пенсии работала терапевтом в местной поликлинике, но мы так не жировали. На хлеб с маслом хватало, и тому были рады.

Выбежавшая мне на встречу пьяненькая Марина, сразу уводит меня в беседку, где накрыта щедрая «поляна». Набор угощений стандартный: блюдо с горячими шашлыками, пиалы с салатами, свежие овощи, бутерброды с красной рыбой, какая-то нарезка, коньяк для мальчиков и шампанское для девочек. Самих мальчиков пока не наблюдается, чему я безумно рада. Будет время привести себя в порядок, чтобы ненароком будущего стоматолога не напугать. Хотя почему будущего? Когда мы виделись в последний раз Вадик-Владик на выпускном курсе учился. Наверняка уже пристроился в тепленькое местечко.

– Варь, молодчина, что приехала. У нас почти все готово. Сейчас парни рыбу докоптят и придут, – Марина усаживает меня на ротанговый диванчик и накрывает теплым пледом. – Давай за встречу, а то мы уже немного назюзюкались, – оценив мой потрепанный внешний вид, наливает штрафной бокал, заставляя выпить залпом, и только потом переходит к расспросам. – Рассказывай, что у тебя стряслось!

– Ничего не стряслось, – отмахиваюсь я, вытирая бумажной салфеткой подтеки туши под глазами. Марина, тем временем, приводит мои волосы в порядок.

– А зарёванная почему такая?

– Покупатель нервы вымотал. Букет ему, видите ли, не понравился. – придумываю на ходу. – Брать отказался и из своего кармана пришлось оплачивать.

– Бляха-муха, у тебя пальто сырое насквозь, – случайно дотронувшись до моего плеча, восклицает Грызлова.

– Под дождь попала, пока до Метро топала.

– Сиди тут, я сейчас что-нибудь принесу, – плеснув в стопку коньяк, она решительно пихает ее мне в руку. – Выпей, чтобы согреться.

– Не, крепкое не буду, – отнекиваюсь я.

– Пей, кому говорят, а то простудишься, а тетя Ира с меня потом спросит. – Шикает на меня Маринка и, смерив грозным взглядом, убегает в сторону дома.

Нет, болеть мне совсем нельзя. Сессия на носу и на работе с отгулами очень строго. Инга, старший флорист сразу предупредила – никаких больничных. Я сегодня-то с огромным трудом договорилась, наплела, что жених из Франции прилетает. Вроде и не соврала почти, а по итогу ни жениха, ни дружеских посиделок с бывшим. Стоп, больше ни одной мысли о Максе. Он-то обо мне точно не думает, иначе нашел бы способ предупредить, что у него изменились планы, и я в них больше не вхожу.

Понюхав содержимое стопки, удивленно отмечаю, что аромат вполне приятный. Фруктами и специями пахнет. Пробую маленький глоточек, невольно сравнивая с горьким пойлом, что угощал меня Макс перед нашим расставанием. Этот напиток намного вкуснее. Можно даже не запивать. Решившись, осушаю стопку до дна, ощущая, как приятное тепло стекает по горлу в желудок. После бокала с шампанским коньяк быстро ударяет по мозгам. Так, всё, пора тормозить и побольше закусывать, иначе уплыву в дальние дали.

– Держи, – вернувшись, Маринка протягивает мне кожаную куртку явно с мужского плеча. Забирает мое мокрое пальто и уносится обратно в дом.

Не успеваю я соскучиться, как в беседку заваливается Маринкин Марат. Они вместе немногим больше года, и, похоже, у них все серьезно. До Марата Грызлова меняла парней как перчатки, и, честно говоря, я не особо верила, что их отношения затянутся надолго, но вмешались настоящие чувства. Смуглый и симпатичный кареглазый айтишник чем-то подкупил изменчивое сердце Маришки. Кому-то все-таки везет в любви. Жаль, что не мне…

Приближаясь к столу, Марат расплывается в приветливой улыбке.

– Ну наконец-то выбралась. Я уже и забыл, как ты выглядишь. Совсем на друзей забила, – непринуждённо бросает парень и плюхается на противоположный диванчик. Из одежды на нем только джинсы и толстовка популярного бренда. Неужели не холодно? Или его подогревает что-то другое, помимо выпитого алкоголя?

– Марик, ты же знаешь мои обстоятельства. После пар сразу в салон бегу, в выходные тоже не продохнуть. Кручусь как белка в колесе и… – начинаю оправдываться и растерянно осекаюсь, когда в беседку заходит Влад.

Ни фига себе, крутится на языке. Встреть я его случайно на улице, ни за что бы не узнала. С нашей последней встречи Владик-Вадик ну очень круто поменялся, и надо заметить, что в лучшую сторону. Возмужал, нарастил мышечную массу, сменил стиль одежды с классического на кэжел, избавился от очков и обзавелся брутальной щетиной. Взгляд стал более твердый и уверенный, не как у прожженного бабника, но что-то очень близкое.

В общем, прокачал себя зубной фей неслабо. И думается мне, что это не совсем его заслуга. Марина упоминала, что Влад с девушкой недавно расстался. Подозреваю, именно она стала причиной масштабных изменений. Странно, что после стольких усилий у них не срослось, но, возможно, это временная размолвка, и все еще наладится. Потерпев полный крах на любовном поприще, мне хочется, чтобы у других сложилось иначе.

– Привет, давно не виделись, – обаятельно улыбается Влад, водружая на стол блюдо с горячими стейками семги. – Рад, что ты приехала, – звучит подкупающе искренне, но я все еще под большим впечатлением от глобальных метаморфоз, произошедших с его внешностью, чтобы придумать внятный остроумный ответ.

– Я ненадолго, Маринка уговорила, – инстинктивно приглаживаю вьющиеся от влаги волосы. Влад наблюдает за мной с откровенным интересом, но не так похабно-раздевающе, как парни в универе, что добавляет очков в его карму. Не хотелось бы весь вечер отбиваться от назойливых поползновений, и, вероятно, не придется.

– Почему ненадолго? – непринужденно интересуется Влад, закидывая руку на спинку дивана. – Завтра суббота, выходной день, а в доме полно свободных комнат. Ничего плохого не случится, если ты останешься на ночь.

– Да, Варь, зачем тебе уезжать? За Влада я ручаюсь, он у нас парень воспитанный, приставать не будет, – поддерживает друга Марат, хитро ему подмигивая.

Наверное, я поспешила с выводами и начинаю подозревать, что эти двое меня пытаются грамотно развести. Простите, ребята, но не на ту напали.

– Мне на работу с утра. Поэтому, увы, – с фальшивым прискорбием развожу руками, едва не уронив плед. Влад разочаровано вздыхает, но не настаивает.

– О, рыбка уже готова? – впорхнув в беседку, жизнерадостно замечает Марина. Встав за спиной Марика, обнимает его за плечи и бросает на меня выразительный лукавый взгляд: – Варь, я твое пальто на батарею повесила. За два часа не высохнет. Так что придется задержаться.

Блин, еще одна. Они спелись, что ли? Зуб даю, Грызлова снова сваху включить решила. Я же её сто раз предупреждала, чтобы завязывала с этим бесполезным делом.

– Ничего страшного. В сыром приехала, в сыром и уеду, – заверяю подругу, посылая зрительный протест.

– С каких пор ты стала такой нудной, Богданова? – закатывает глаза Марина, сделав вид, что не заметила моего грозного взгляда. – Ну а что мы не едим? Остынет же все. Налетай пока горячее, – присев рядом с Мариком, Грызлова кладет кусок рыбы в свою тарелку и бодро командует: – Влад, хватит на Варьку глазеть, наливай давай.

– Я пропущу, – накрываю свой бокал ладошкой, не дав зубному фею наполнить его шампанским.

– Вот еще, – фыркает Маринка. – Варюх, не хорошо отрываться от компании. Работа не волк, в лес не убежит. Помнишь, как мы с тобой до утра гулеванили, а потом в школу к первому уроку топали? И ничего, даже на парте не уснули.

– Это было один раз.

– Два, – спорит Грызлова. – Второй, кстати, перед выпускным экзаменом, который ты сдала на пятерку, а я на твердый тройбан.

– Марин, не приставай. У Вари своя голова на плечах, – неожиданно вступается за меня Влад.

– Она просто боится ее потерять, – парирует подруга. – Все свои, Варь. Не дрейф. Никто не обидит.

У меня и в мыслях нет, что кто-то может меня обидеть. Я сама кого хочешь обижу. За мной не заржавеет. Причина же в другом совсем. Не то у меня моральное состояние, чтобы лишнее себе позволять. С горяча и на эмоциях таких дров можно наломать, что щепки до конца жизни из одного места придется доставать.

– Если только чуть-чуть, – нехотя уступаю уговорам Маринки.

Подруга победно улыбается, показывает мне «класс». Влад наполняет бокал ровно наполовину, а Марик толкает тост. За первым быстро следует второй. Потом третий, после которого я сбиваюсь со счета. Налегаю на семгу и сочную свинину, и цежу игристое мизерные порциями. Галантный фей исправно обновляет медленно убывающий алкоголь в моем фужере.

За дружескими разговорами время летит незаметно. Под действием шампанского зябкий озноб быстро сходит на нет, в мыслях образуются так необходимые мне сейчас легкость и вакуум.

Парни включают музыку, предлагают перебраться к бассейну, распложённому под навесом. Там тоже есть где присесть и столики имеются. Перетаскиваем «поляну» туда. Снова звучат тосты, Марик сыплет шутками, Маринка заливисто смеется. Захмелевший Влад тоже включается, удивляя меня пробудившимся красноречием и неплохим чувством юмора.

Обстановка всеобщего веселья передается и мне. Над голубой водой, подсвеченной по периметру, поднимается пар. От бассейна тянет теплом и немного хлоркой. Разгорячённая выпитым Маринка раздевается до нижнего белья и с радостными визгами плюхается в воду. Марик ныряет следом, а мы с Владом остаемся вдвоем. Он на одном шезлонге, я, закутавшись до ушей в теплый плед, на другом. Зубной фей развлекает меня байками из стоматологической практики, время от времени отвешивая ненавязчивые комплименты. Он не прет напролом, но при этом дает понять, что я как девушка ему очень интересна.

Не буду врать, его внимание льстит, и несказанно радует, что Влад не ударяется в душещипательные подробности о разрыве со своей дамой сердца, всего раз упомянув, что расстались они по обоюдному желанию.

– Мы одновременно поняли, что нас больше не тянет друг к другу и решили пойти каждый своим путем, – кратко делится Влад.

Я скептически отношусь к подобным формулировкам, но благоразумно помалкиваю. На мой неискушенный взгляд, «одновременное» остывание случается в крайне редких случаях. Почти всегда кто-то в паре является инициатором охлаждения, а второй из гордости подхватывает. Судя по тому, как самоуверенно держится Влад, первым остыл именно он.

– А у тебя кто-то есть? – любопытствует он, бросив на меня пронзительный взгляд.

У него красивые глаза. Глубокие, выразительные и почти черные, даже темнее, чем у Марика, у которого в роду имеются восточные корни. А еще Влад жгучий брюнет и полная противоположность Максу.

Черт, ну, когда я уже перестану тупить и сравнивать каждого взглянувшего в мою сторону парня с Красавиным? Ежу понятно, что ни один с ним не сравнится, так нафига зря себя мучить?

– Никого, – без колебаний отвечаю я, пожимая плечами. В чернильных глазах Влада появляется кобелиный блеск. – На данном этапе мне комфортно одной, – добавляю, чтобы сбить с парня оптимистический настрой.

– А я никуда не спешу, – невозмутимо отзывается он, пройдясь по мне изучающим взглядом. – Ты мне еще в прошлый раз сильно понравилась, и вот мы снова сидим рядом. Может, это судьба?

– Вряд ли, Влад, – морщусь в ответ. – Ты классный, честно, но мне сейчас не до отношений.

– Такую девушку я готов ждать вечно, – выпаливает парень. – Ты не замерзла? – одним движением он стягивает с широких плеч толстовку того же бренда, что у Марика. – Держи, – предлагает Влад, оставшись в одних джинах и белой футболке-поло.

– Спасибо, оставь себе, – отказываюсь я.

Мне давно уже не холодно, да и кожаная куртка хорошо греет. Наброшенный сверху плед выполняет роль шерстяных доспехов для пьяненькой золушки. Печальный опыт, приобретённый на богемной вечеринке, когда я наивно налакалась шампанского с подмешенным наркотиком, надолго отпечатался в памяти и не дает расслабиться и пустить ситуацию на самотек. Компания вроде совсем другая, но мало ли, что может случиться.

Стоит мне об этом подумать, как «случается» пополнение нашего скромного квартета. К Владу заваливаются друзья, и, судя по помрачневшему выражению его лица, без приглашения. Трое мажористого вида парней и две постоянно хохочущие блондинки им под стать нагло и по-свойски размещаются на свободных шезлонгах.

Маринка, выпрыгнув из бассейна, и накинув на плечи полотенце, радостно приветствует прибывших. Похоже, все они близко знакомы, за исключением меня. Влад и Марик бегло представляют гостей, которые почти сразу начинают налегать на алкоголь, игнорируя закуски. Я непроизвольно напрягаюсь, отмечая знакомые детали и все чаще посматриваю на часы. Пора уносить ноги или посидеть еще полчасика для приличия?

Незатейливый попсовый репертуар, гремящий из колонок, меняется на ритмичный клубняк, градус веселья зашкаливает, девушки пускаются сначала в пляс. Затем, хорошенько разгоревшись, скидывают с себя одежду и прыгают в теплый бассейн.

Парни обосабливаются в отдельный кружок, сгруппировавшись вокруг столика с едой и алкоголем, потеряв к нам всяческий интерес и только по этой причине я позволяю Маринке уломать меня присоединиться к бултыханиям в воде.

Я еще ни разу не плавала в разгар осени в подогреваемом бассике и первые впечатления, конечно, полный улет. Снаружи собачий холод, а в воде тепло и комфортно, выпитый алкоголь бурлит в венах, насущные проблемы и в очередной раз покореженное сердце отходят на второй план. Мне хорошо, легко и приятно. Тело расслабляется, мысли вязнут и текут ленивым потоком в никуда. Неугомонная Грызлова, как всегда, в эпицентре кипиша и руководит парадом русалок, обеспечивая всех охлаждённым шампанским. Я позволяю себе всего один бокал, и сама не замечаю, как допиваю второй.

Девчонки трещат наперебой и всё так же не к месту смеются. За парнями не наблюдаю, едва поспевая за бурно обсуждаемыми темами в бассейне. Жутко торможу, но, вероятно, дело в усталости и алкоголе.

– Марин, я, наверное, поеду, – тронув подругу за плечо, отвлекаю ее от беседы с одной из блондинок. – Мне что-то нехорошо.

– Куда? С ума сошла? – она изумленно округляет глаза. – Веселье только началось! Еще часик, Варь. А не хорошо тебе, потому что мало выпила.

– Мало? Да я вот-вот… – начинаю возмущенно возражать, когда вдруг со всех сторон раздается вой полицейских сирен.

Музыка резко глохнет, кто-то из парней громко орет: расходимся, менты. Начинается паника, беготня, нетрезвые русалки вылезают из бассейна одна за другой, и о, чудо, без всяких заклятий обретают ноги, но теряют голос.

Никто почему-то больше не смеется. Девчонки подхватывают с земли одежду, и молча по-английски, улепетывают кто куда. Не менее ошеломленная чем я, Маринка вылезает последней, забираясь на бортик прямо из воды, но, поскользнувшись, неуклюже падает обратно.

Поднявшись было по лесенке, я резко разворачиваюсь, услышав плеск, и спешу на помощь наглотавшейся воды подруге. Не успеваю опомниться, как нас обеих грубо вытаскивают на сушу чуть ли не за загривок, как нашкодивших котят.

– Лицом на землю, руки за спину, – чеканит огромный спецназовец в маске, направляя на нас с Маринкой самый настоящий автомат.

– Мы ничего не сделали, я требую адвоката, – пьяным голоском вопит Грызлова.

– Поговори мне еще. Легла, я сказал, – мужик, недолго думая, бьет громоздким ботинком в ее колено и согнувшись, она падает в требуемую позу. Черт, ну и ублюдки.

– А ты чего встала? Тоже хочешь? – обращается ко мне второй.

– Это произвол. Вы не имеете права, – выдавливаю я, но послушно укладываюсь на пожухшую траву. Не хочется получить пинок по коленным чашечкам. Земля подо мной ледяная, а белье насквозь мокрое и прозрачное. – А ни че задница, – слышу над собой похабный смешок. – Отсосешь по кругу, отпустим. Как тебе такое предложение, наркоша?

– Мы пили обычный алкоголь, никаких наркотиков, – похолодев от ужаса, бормочу я.

Скосив взгляд в сторону, замечаю, как Влада и Марика уводят в полицейский Уазик. В наручниках! Божечки, что же творится-то? ААА?

– А это что? – мужик дергает мою голову вверх, собрав волосы в кулак, и размахивает перед лицом пакетиком с белым порошком. Не трудно догадаться, что внутри. Вопрос – откуда?

– Впервые вижу. Клянусь, это не мое, – жалобно пищу я.

– Мне до пизды на твои клятвы, шваль. В обезьяннике бомжам будешь свои сказки рассказывать, – ткнув меня лицом в землю, охреневший в доску мент защёлкивает браслеты на моих запястьях. Второй моральный урод в погонах проделает то же самое с Грызловой.

– Ну, что, марамойки, не передумали билет на свободу отработать? – меня снова хватают за волосы и заставляют подняться на ноги.

Пересматриваюсь с Грызловой. У нее в глазах панический страх.

– Я не при делах. Честно, – виновато шепчет она и отводит взгляд.

Врет. Стопудово врет. Значит наркотики были. Скорее всего принесли запоздавшие незваные гости, но кто в полицию позвонил? Если ребята и закидывались втихаря, то только ради собственного сомнительного кайфа, а не на продажу… Или?

Додумать мысль до логического конца, мне не дают четверо здоровенных мужиков в спецназовском обмундировании. Обступают нас с Маринкой, похотливо раздевая глазами. Меня трясёт от шока и пронизывающего до костей ветра, леденящий ужас парализует конечности, руки скованны за спиной, даже прикрыться нечем.

– Дяденьки, мы ни в чем не виноваты, – жалобно всхлипывает Грызлова. – Отпустите нас, пожалуйста.

– Нет, значит? Зря, могли бы договориться. В машину их, – приказывает тот, что стоит ко мне ближе всего. – Посмотрим, как они в участке запоют.

Про обезьянник мент не соврал. Именно туда нас и засунули после непродолжительной тряски в полицейском фургоне, где мы едва не окочурились. На слезные мольбы взять наши телефоны и одежду ответили равнодушным игнором. Везли в разных машинах, отдельно от парней. Маринка всю дорогу причитала и проклинала приятелей Влада. Как я и подозревала, белый порошок появился с их приходом, но она была в курсе и не предупредила, хотя знала, как я категорично отношусь к наркотикам. В отличие от обвиняющей кого угодно, но не себя Грызловой, я молилась только об одном – чтобы нас не увезли в сауну и насильно не принудили к «отработке свободы», как выразился один из ублюдков. Но, слава богу, обошлось.

Оказавшись в камере предварительного заключения, я вздыхаю с несказанным облегчением. Грязно, холодно, воняет потом и мочой, но из двух зол выбирают меньшее. Радует и то, что с нас, наконец-то, сняли наручники. Обнявшись, мы с Маринкой устраиваемся на деревянной шконке у покрытой плесенью стены и греем друг друга теплом своих тел. Повезло, что кроме нас, в обезьяннике никого нет и не приходится отбиваться от обещанных бомжей.

Немного отойдя от шока, Маринка принимается барабанить в дверь, требуя телефонный звонок. Я безучастно наблюдаю за ее бесплодными попытками добиться хоть какой-то справедливости. Ею тут и не пахнет. К тому же ни Грызловой, ни мне звонить особо некому. Моя мама грохнулась бы в обморок, если бы я огорошила ее посреди ночи звонком с просьбой срочно организовать мне адвоката. В семье Маринки похожая ситуация. Отец пьет, мать в одиночку тянет двух младших сестер. Лишних денег и связей само собой нет.

– Нам даже права не зачитали! – возмущается подруга, забираясь с ногами на койку.

– Ты фильмов, что ли, насмотрелась, Марин? – охрипшим голосом отзываюсь я.

Последствия невесёлого приключения не заставили себя долго ждать. Нос заложен, горло дерет, лицо и лоб горят. Как пить дать, простой простудой не отделаюсь. Хотя, о чем я думаю? Если в ближайшие час – два нас не отпустят, плакала моя работа, а если влепят статью за наркоту, могу загреметь лет на десять. Прощай диплом, мечты о карьере и самостоятельной жизни. Привет, небо в клеточку и суровая тюремная жизнь.

Утрирую, конечно. Не думаю, что дойдет до реального срока. Работу новую можно найти, не хотелось бы, но не конец света. А вот если дело с задержанием не замять, то меня наверняка из универа попрут. Это будет полный абзац. Столько усилий и из-за одной глупости (даже не моей) все просрать.

– Мы же должны знать, в чем нас обвиняют? – хлюпая соплями, сипит Грызлова. – Показания какие-то взять и, вообще… – она прерывается, потому что в этом момент скрежещет металлическая решетка и в обезьянник запускают наших помятых «рыцарей». Дверь снова закрывается, оставляя нашу неудачливую четверку внутри.

– Вот уроды! – взбешенно бросает Марик, усаживаясь рядом с нами и обнимая дрожащую Маринку. Я впервые вижу его таким злым. – Ты как, зай?

– Как я? – яростно шипит она. – Нас чуть по кругу не пустили, а ты спрашиваешь, как я?

– А ко мне какие претензии? Это, вообще, не мои друзья.

– Что же ты тогда от кокса не отказался?

– А ты? – переводит стрелки Марат.

Черт, это так по-мужски. Слов нет.

Пересаживаюсь на шконку у другой стены, боясь попасть под горячую руку. Парочка продолжает выяснять отношения на повышенных тонах, а Влад молча подходит ко мне и второй раз за эту ночь снимает с себя толстовку и протягивает мне.

– Спасибо, – благодарно улыбнувшись, натягиваю одежду на продрогшее тело. Подсмотрев за другом, у Марика наконец хватает ума повторить его широкий жест.

Поджав к груди колени, натягивая на них край толстовки и обхватываю себя руками. Жутко хочется плакать, но слез, как назло, нет. Видимо, все до единой выплакала на лавке у подъезда, ожидая пришествия белобрысого пиздобола.

– Ну и сколько нам тут куковать? – одевшись, Марина снова начинает нагнетать. Но я с ней в этом вопросе солидарна. – Вам что-то предъявили?

– Бабла нам вагон объявили, – огрызается Марик.

– Хватит сеять панику, батя подъедет через пару часов, и все решит, – сдержанно произносит Влад, присаживаясь рядом со мной. – Все хорошо будет, Варь. Даже на работу успеешь. Слово даю, – добавляет чуть тише. – Извини, что так получилось. Кто-то из «доброжелателей» настучал. У родителей с соседями давний конфликт. Просто неудачно совпало…

– Ты так спокойно об этом говоришь! Может, не стоит общаться с людьми, которые могут устроить «неудачное совпадение»?

– Я их не приглашал, но ты права, все случившееся – целиком и полностью мой косяк.

– А исправлять будет папа, – язвительно замечаю я.

– Отец все, что мусорам отдаст, с меня до рубля потом спросит, – оскорбленно отвечает Влад. – Я не мажор, Варь. Учился на бюджете, работаю в частном стоматологическом центре премиум класса, зарабатываю очень хорошо даже по московским меркам. Да, без папиных связей не обошлось, но кто бы не воспользовался, если есть возможность?

– Никто, – тихо отзываюсь я, признавая его правоту.

Сама-то я без протекции Красавиных где бы сейчас была? Смешно рассуждать о таком, сидя в обезьяннике. Я прям показательный пример, как за пять минут профукать все свои шансы на лучшую жизнь.

– Ты подремли, Варь, тебе завтра весь день работать, – Влад великодушно предлагает свое плечо. Грех не воспользоваться, если есть возможность…

Глава 4

Варвара

– Эй, соня, просыпайся. На выход, – спустя какое-то время будит меня Маринкин голос.

Подняв голову, растерянно обвожу полусонным взглядом довольные лица. Самый серьезный из троицы Влад. Пока я сладко почивала на его плече, он стоически нес свой рыцарский пост и выглядит вконец измотанным.

– Всё? Можно идти? – недоверчиво уточняю я.

Марина радостно кивает.

– Прикинь, менты решили, что мы домушники. Пришли грабить богатый дом и заодно решили поразвлечься и закинуться коксом, – удивительно бодрым тоном сообщает Грызлова и тянет меня к выходу. – Вот дебилы, да, Варюх? Если бы не отец Влада, на нас бы еще и попытку ограбления повесили.

Дверь на свободу открыта, и мы беспрепятственно выходим в темный коридор, вдоль которого нас ведут двое надзирателей в крошечный кабинет, где выдают нам телефоны, сумки и обувь. Ни моей, ни Маринкиной одежды – нет.

– Да вы издеваетесь! – верещит Грызлова. – Как я домой в таком виде заявлюсь?

– Не ори, – резко припечатывает полицейский. – Не хуй шмотьё свое скидывать, где ни попадя. Мы в горничные не нанимались, а будешь вякать, задержу до выяснения личности.

– Она больше не будет, – вступается за Маринку Влад. – У девушки стресс.

– Проваливайте, у меня смена заканчивается через десять минут. Только зря время на вас потратили, – потеряв к нам всяческий интерес, и даже не подумав извиниться за отвратное отношение и превышение должностных полномочий, менты быстренько спроваживают нас из участка.

– Истеричка! – хмыкает Марат, приобняв Маринку.

Она злобно пихает его в бок и вырывается из медвежьих объятий.

– С меня хватит, Марик. Мы расстаемся, – импульсивно бросает Грызлова.

Никто ее слова не воспринимает всерьез, даже сама Марина.

На парковке возле сельского обшарпанного участка нас поджидает солидный мужчина возле глянцево-черного Майбаха. Вот это я понимаю у мужика жизнь удалась! По схожим внешним данным с Владом догадываюсь, что это и есть его всемогущий отец, вытащивший наши невезучие задницы из знатной заварушки.

Вид у него хмурый и крайне недовольный. Смущенно опустив глаза в землю, натягиваю толстовку до середины бедра, радуясь, что за минувший год Влад прибавил пару размеров, и она висит на мне как балахон.

– Как вечеринка? Понравилась? – громовым голосом спрашивает солидный суровый мужик. – Повторить не хотите?

– Виктор Степанович, мы же не виноваты, – скромно потупив глазки, заискивающе гнусавит Маринка.

– Молчать! Не виноваты они! А если бы эти дерьмоеды догадались кровь у вас на наркотики взять? – рявкает Виктор Степанович, который больше похож на военного в отставке, чем на востребованного хирурга.

Инстинктивно вжимаю голову в плечи и вздрагиваю от неожиданности, почувствовав, как теплая ладонь Влада ободряюще сжимает мои ледяные пальцы.

– Хватит, пап. Мы все поняли. Прости засранцев. Такого больше не повторится, – сдержанно обращается он к отцу.

Тот смотрит на наши переплетенные руки и свирепеет еще сильнее. Невольно вспоминаю папашу Эдика Круглова, открытым текстом заявившего, что его сыну я не пара. Словно я на него претендовала! И сейчас складывается примерно похожая ситуация.

Эх, приятное первое впечатление на светило хирургии произвести явно не получилось. Неудивительно, учитывая обстоятельства, и мой потрепанный внешний вид. Я, правда, в снохи ему не набиваюсь, но все равно неприятненько.

– Да, слово даем, – радостно подхватывает Марик. – Спасибо вам огромное, Виктор Степанович.

– Спасибо не отделаетесь, – чеканит мужчина. – Если совесть есть, скинетесь в равных долях, чтобы этот оболтус, – тычет пальцем в сторону насупившегося сына. – За вас всех не отдувался.

– А о какой сумме речь? – дрогнувшим голосом осмеливается спросить Грызлова.

Я задерживаю дыхание в ожидании ответа на этот животрепещущий вопрос.

– Сто двадцать штук, по тридцатке на каждого. И это они еще по-божески с меня содрали.

Тридцатка… Мой ежемесячный заработок в цветочном салоне.

Отдохнула, блин, с друзьями.

Лучше бы в салон красоты сходила, деньги хотя бы с пользой потратила. А еще лучше купила бы новый холодильник. Старый в последнее время почти не морозит.

– Влад, дуй в машину, – командует Виктор Степанович, смерив меня неласковым взглядом.

– Пап, я сам доберусь, а ты поезжай. Мама, наверное, волнуется.

– Мать не в курсе, иначе со мной бы прискакала. Я не понял, твои друзья сами не в состоянии до дома доехать?

– Я девушку провожу и приеду, – упрямо отрезает Влад, загораживая меня собой, все больше укрепляясь в своем рыцарском статусе.

– Девушку он проводит, – раздраженно цедит мужчина. – Было бы там что провожать. Вот Алла…

– Пап, давай я сам разберусь, – перебивает отца Влад.

– Вижу, как ты разбираешься, – махнув на сына рукой, Виктор Степанович разворачивается к своей шикарной тачке.

Спустя минуту он, наконец, уезжает, все с облегчением выдыхают.

– Ух и суровый у тебя батя, Грудинин, – нервно ухмыляется Маринка. – Он ведь про деньги не пошутил?

– Забей, – равнодушно отзывается Влад. – Я вас пригласил, на мне и ответственность.

– Супер, спасибо, брат, – обрадованно тянет свою граблю Марат, и крепко жмет другу руку, хотя я бы поспорила насчет того, кто тут кому – друг, а кто – так. – У меня в этом месяце по баблосу голяк. Мы с Маринкой путевки в Турцию на Новый год купили.

– Но в следующий раз проставляемся мы, – встревает Маринка. – В ноябре? Ага?

– Посмотрим, не люблю загадывать, – пожимает плечами Влад и оборачивается ко мне. – Варь, хочешь заедем за твоими вещами? Тут на такси минут сорок.

– А потом час обратно, – подсчитываю вслух.

Безуспешно пытаюсь включить разряженный телефон, который в отличии от наших вещей полицейские подобрать не поленились. Давно нужно было мобильник поменять, а я как обычно тяну и экономлю.

– Сколько сейчас времени? – поднимаю на Влада вопросительный взгляд.

– Половина пятого утра, – посмотрев на экран айфона, сообщает он.

– Поздно, через полтора часа мама проснется, – с упавшим сердцем бормочу я.

– Понял, – кивает Влад. – Адрес тот же? Я такси вызываю.

– А ты помнишь? – удивленно вскидываю брови.

– Я же сказал, что ты мне сразу понравилась. Конечно, я запомнил твой адрес, – с улыбкой отвечает Влад.

– Ты бы знала, как он с меня номер твоего телефона тряс, – встревает Марина. – О, за нами через пять минут Тойота Корола приедет, – радостно объявляет она.

От отделения полиции отъезжаем одновременно. Марина с хахалем на Тайоте, мы с Владом на Киа. В салоне тепло, приятно пахнет и водитель на удивление вежлив. Влад размещается вместе со мной на заднем сиденье и всячески пытается приподнять мой упаднический настрой.

– Не дрейфь, Варь. Через двадцать минут будем на месте.

– Угу, – мрачно киваю я, представляя бурную реакцию мамы на феерическое возвращение блудной дочери. В толстовке с чужого плеча поверх нижнего белья. Тут к гадалке не ходи, решит, что я по рукам пошла.

– Хочешь, я с тобой поднимусь, объясню твоей матери все, как было, – предлагает Влад. – Возьму всю вину на себя.

– Нет, – сделав страшные глаза, отнекиваюсь я. – Надеюсь, что она не проснется. А ты и так, всю ответственность на себя взял. За всех, причем. Кстати, ты регулярно употребляешь или это была разовая акция? – очертив взглядом мужественные черты лица, в который раз удивляюсь, как ему удалось так сильно преобразиться за сравнительно короткий срок. Если мотиватором была не бывшая девушка Алла, то что тогда?

– Я не употребляю, Варь, – пронзительно глядя мне в глаза, заверяет Влад. – Марик балуется иногда и те приятели тоже, но я категорически мимо и алкоголь в исключительных случаях. Я же медик, осознаю последствия.

– Ладно, проехали, – в полной мере удовлетворённая объяснениями, перевожу взгляд в окно.

Умытый дождем город тонет в неоновых огнях, а я в своих унылых мыслях. Бурная ночка временно задвинула тягостные эмоции от обмана Красавина, но теперь они снова расцвели буйным цветом, отдаваясь щемящей болью в сердце. И мобильник словно нарочно сел, оградив меня от позорных попыток снова ему написать или позвонить.

Почувствовав, что мне не до разговоров, Владислав оставляет меня в покое до конца пути, за что ему большое человеческое спасибо.

Ловлю себя на том, что в его обществе чувствую себя на удивление комфортно и необременительно. Он меня не раздражает, не вызывает отторжения и неприязни, и я не считаю его глупым, легкомысленным и посредственным, как большинство парней, что пытаются за мной приударить.

Может, зря я не дала ему шанс год назад? Глядишь, могло бы что-то получиться, хотя…

Нет, не могло. В то время я никого, кроме Красавина в упор не видела, да и после тоже.

– Дашь мне свой номер телефона? – просит Влад, когда такси тормозит у моего подъезда.

Очнувшись, я вытягиваю голову, выглядывая в окно. Это определённо мой двор, в окнах нашей квартиры темно, что сильно обнадеживает. Дергаю дверцу машины и спохватившись, резко оборачиваюсь к ожидающему моего ответа парню.

– Извини, конечно. Записывай… – по памяти диктую цифры личного номера. – Спасибо, что подвез и… вообще, за всё. Толстовку верну позже. Постираю и…

– Можешь не стирать, – широко улыбается Влад, вгоняя меня в краску, – Мне нравится твой запах.

– Сейчас я пахну обезьянником и его обитателями, – сконфуженно отвечаю я.

– Ты не против, если я вечером завезу тебе твои вещи? Может, заодно прогуляемся куда-нибудь? В кафе посидим? Или в кино сходим?

– После смены я буду никакая, Влад, – шмыгнув забитым носом, удрученно вздыхаю. – И, вероятно, все-таки разболеюсь.

– Тебе бы отлежаться, – беспокоится Влад. – Никак не перенести смену?

– Нет, – качаю тяжелой головой. – Сейчас напьюсь противовирусных и постараюсь как-нибудь продержаться до вечера.

– Я могу с работы тебя встретить, домой подвезти, – вызывается зубной фей.

– Набери мне около шести, – неуверенно веду плечами.

Отшивать его совершенно не хочется. Просияв, Влад порывисто целует меня в щеку, и кажется, смущается еще больше, чем я.

Пунцовая и взвинченная, нервно выскакиваю из машины, бросив напоследок робкое: «пока, до квартиры провожать не надо».

Такси срывается с места, а я, накинув на голову капюшон, и, глядя исключительно под ноги, крадусь к подъезду. Хочется верить, что никто из соседей в столь ранний час не отсвечивает у окна, иначе сплетен не оберешься.

Я почти у цели, когда передо мной внезапно вырастает мускулистая преграда в дорогих кроссах, синих джинсах и стильной черной кожанке. В нос ударяет знакомый запах мужского парфюма с нотками крепких сигарет и соленого ветра.

– Привет, Варь, – мрачно произносит голос, который я уже не надеялась услышать.

Сердце стынет в груди, в мыслях полнейший хаос. Нет, этого просто не может быть. У меня зрительные и слуховые галлюцинации на фоне стресса. Растерянно пискнув, запрокидываю голову, натыкаясь на прожигающий взгляд бездонно-голубых глаз, наблюдающих за мной с недобрым прищуром.

Красавин.

Высокий, заматеревший, загорелый, отчего его отросшие волосы, схваченные на затылке кожаным шнурком, смотрятся светлее, чем я запомнила. Африка однозначно благотворно на него повлияла. От педантичной слащавости и следа не осталось. И энергетика просто убийственная, с ног сносит.

Качнувшись, натягиваю толстовку чуть ли не до колен, чувствуя себя помятой замухрышкой. Боже мой, как же обалденно он выглядит, даже появившиеся морщинки в уголках глаз его не портят.

Может, он мне снится?

Господи, ну пожалуйста! Я не готова!

И, вообще, хуже ситуации специально не придумаешь.

Щипаю себя для пущей уверенности и громко шмыгаю носом.

– Кошмар… – выдаю первое, что производит мой обалдевший мозг. – Откуда ты взялся? – вторая попытка звучит так же глупо.

– Откуда я – понятно, а вот ты, Варь… – сделав красноречивую паузу, окидывает меня с головы до ног уничижительным взглядом. И столько в нем всего… Недоумение, растерянность, злость, разочарование, что-то еще более тягостное, глубинное.

– А я вот… – дар речи снова подводит, нервно развожу руками, скидывая капюшон и, вспомнив как два часа прождала его под дождем на лавочке, нахожу в себе силы разозлиться.

Какого лешего он смотрит на меня так, словно я ему по гроб жизни обязана?

Ладно, обязана, но ведь это Макс меня кинул, а не наоборот. С какой стати я должна перед ним оправдываться?

– Твоя мать сказала, что ты на свидание ушла. Вижу, оно прошло продуктивно, но объясниться все же придется, – добивает Красавин, и схватив меня за руку, куда-то тащит.

Не успеваю опомниться, как оказываюсь в салоне его Ауди на переднем пассажирском сиденье. Макс заводит двигатель, чтобы включить обогрев, не сводя с моей физиономии нервирующего тяжелого взгляда.

Вроде бы молчит, а ощущение, что кричит, не жалея матерных слов. Меня буквально припечатывает и размазывает в сопли. Прячу руки в рукава, сердце гулко бухает в груди, перед глазами пляшет калейдоскоп разноцветных точек, лицо горит лихорадочным румянцем, а под кожей – ледяной озноб.

– Так и будешь молчать? – Макс прерывает гнетущую тишину, бьющую по нервам статическими разрядами.

Напряжение зашкаливает, он требует, чтобы я что-то сказала… а если мне нечего… нечего ему ответить? Если внутри ледяная пустыня и промозглая осень?

– Я прождала до одиннадцати часов, потом поехала к друзьям за город. Вечеринка вышла из-под контроля. Эту ночь я провела в отделении полиции, – механическим простуженным голосом перечисляю свои злоключения.

Я отлично понимаю, как выгляжу со стороны и предпочитаю не приукрашивать правду. Зачем? Мы друг другу никто, чтобы придумывать оправдания.

– Я, смотрю, жизнь тебя ничему не учит, – положив руки на руль, Макс криво усмехается, глядя в унылый полумрак октябрьского утра. – Все так же болтаешься по сомнительным вечеринкам и встреваешь в неприятности?

– Выходит, что так, – не спорю я. Опять же – зачем? – Все могло сложиться иначе, если бы ты позвонил и предупредил, что опоздаешь.

– Сейчас я думаю, что это даже к лучшему, – хмуро констатирует Красавин.

Меня передергивает от его эгоистического похуизма и самонадеянности.

– К лучшему? – ледяным тоном переспрашиваю я. – Что хорошего в том, чтобы заставить меня ждать два часа под дождем? Ты знаешь, сколько раз за это время я набрала твой номер? А сколько килобайт сообщений отправила?

– Не знаю, Варь, – передергивает обтянутыми черной косухой плечами. Повернув голову, с укором смотрит на меня. – Я выронил телефон в аэропорту. Торопился на рейс. Обнаружил пропажу уже в самолете. Извини, но новый купить не успел. Кто же знал, что тебя потянет на подвиги после всего двух часов ожидания.

– Всего? – сиплю я, сжимая пальцы в кулаки. – Я промокла до нитки. Думала, что-то случилось. Как дура, мониторила твой рейс.

– Я прилетел позавчера, – ошарашивает меня Красавин.

– Позавчера? – не верю собственным ушам.

Почему он перенес рейс? Хотя какая, к черту, разница, если…

– За два дня ты не нашел времени, чтобы купить телефон? – цежу сквозь зубы, ощущая, как ядовитая обида сковывает горло невидимой петлей.

– Было как-то не до этого, Варь.

Его взгляд стекленеет, красивые губы сжимаются в тонкую линию. Макс тянется за пачкой сигарет в бардачке и, опустив стекло, жадно прикуривает. Никотиновый яд расползается по салону, глаза предательски слезятся. Нет, все рыдания потом, дома, в ванной под шум воды.

– Признайся, что ты снова обо мне забыл. Я просто не понимаю, Макс… Зачем это было? Звонки, переписка? Ты заскучал на карантине? – брошенные на эмоциях вопросы повисают в воздухе.

Красавин снова отрешенно смотрит в одну точку, по всей видимости не собираясь опровергать мои подозрения. Едкий дым горчит на языке, словно я сама до тошноты накурилась. Мне физически плохо, ноет все тело, особенно в области груди, и дело вовсе не в простуде.

Когда-то я просила его не меняться, но это все равно произошло. Мир так устроен, жизнь не стоит на месте, она кружит нас в своем диком танце, заставляя двигаться вперед или назад.

Не во времени… нет. Вернуться в прошлое не способен никто, но застрять в нем – легко. Глядя на сегодняшнего Макса, я понимаю, что он отпустил многое, но ничего не забыл. Между нами больше нет Агнии Даниловой, но я по-прежнему чувствую разделяющую нас непробиваемую глухую стену.

– Я так ждала эту встречу… – обреченно бормочу я.

– Так ждала, что сейчас сидишь в мужской толстовке на голое тело? – ухмыльнувшись, произносит Красавин. – Быстро же ты утешилась, Варь.

Каждое слово жалит, как укус кобры. Яд расползается по телу, парализуя мышцы. Не могу принять, что все это реально… Мы же так красиво расстались. Несмотря на всю мою боль и разорванное в клочья сердце – мне не в чем было его обвинить.

Но вот он снова передо мной. Совсем другой, незнакомый, далекий и давно уже не мой. Если свобода и подарила ему крылья, то они сумрачно-черного цвета и вряд ли способны поднять в небеса. Обожжённый пустыней принц с ледяным сердцем, которое я не смогла отогреть. Наверное, потому что холодным оно было только для меня… Для той другой он горел, пока она не спалила его дотла.

– Прости, Варь. Я не имею право что-то тебе предъявлять, – глухо произносит он. – Просто я думал… – тряхнув головой, он горько ухмыляется, выпуская очередную порцию удушливого дыма. – Ладно, закрыли тему. Жизнь твоя, и тебе решать, как и с кем проводить свое время. Парень, одолживший тебе толстовку… Он – кто? Случайная связь или…

– Или, – сморгнув набежавшие слезы, перебиваю я и вызывающе задираю подбородок.

Как же легко он записал меня в шлюхи! Так же безапелляционно, как в нашу первую встречу.

– Влад – постоянный. Мы давно в отношениях. Ты его уже видел однажды.

– Тот ботан в очках? – едко ухмыляется он, смерив меня изучающим взглядом.

– Он больше не похож на ботана, – неожиданно для самой себя вступаюсь за зубного фея.

– Ага, теперь он похож на лоха, которому ты собиралась наставить рога со своим бывшим парнем, – язвит Красавин. – Скажи, Варь, а «давно в отношениях» – это после меня или вовремя?

Снова больно бьет, не рассчитав силу. Откуда ему знать, что за какие-то пять минут он прокрутил мое сердце в фарш?

Боже, я опять его оправдываю….

– После, Максим, – устало отвечаю я.

– Ну хоть на этом спасибо.

– И я не собиралась наставлять рога с бывшим, – добавляю с нажимом. – Это твои домыслы.

– Врешь, – глядя мне в глаза, хмыкает Макс. – Во всём врешь.

– Тогда какой смысл вести беседы с заядлой лгуньей? – с обидой парирую я.

– Ты права – никакого. Беги домой, Варь, – небрежным кивком головы, он указывает на дверцу машины с моей стороны. – Рад был повидаться, – последнее звучит, как смачный плевок в душу.

– Извини, но я того же не скажу, – проглотив горький комок, смотрю в льдистые глаза, запечатлевая в памяти любимый образ. – Почему ты прилетел раньше? – не удержавшись, спрашиваю я.

Сердце надрывно бьётся в клетке из ребер, в глазах собираются слезы. Прежде чем уйти, я должна знать, что заставило его забыть обо мне.

– Мой отец умер. Я перенес рейс, чтобы успеть на похороны, – глядя в сторону, севшим голосом произносит Макс.

Внутри все обрывается, я каменею, перестаю дышать и чувствовать. Тупая боль атакует затылок, за грудиной печет и царапает. Меня с головой накрывает лавиной скорби и сожаления. А еще стыда за свое глупое поведение.

Господи, я недавно размышляла, что хуже ситуации не бывает. Оказывается, бывает. В миллиард раз хуже. У меня нет слов, я словно рыба, выброшенная волной на каменистый берег.

– Это ужасно, Макс, – выдавливаю едва слышно, дрожащими пальцами накрывая его сжимающую руль ладонь. – Соболезную вашей утрате… Если бы я знала…

– Ты не знала, Варь, – опустив голову, он смотрит на мою руку поверх своей. – Все нормально. Я справлюсь. Маме сейчас тяжелее всех… Отец всегда казался несокрушимым и сильным. Та самая надёжная стена, о которой мечтают многие женщины. Они по-настоящему были счастливы.

– Что случилось? – дребезжащим голосом спрашиваю я.

– Обширный инфаркт, – глухо отзывается Макс. – А еще Маша сегодня… нет уже вчера родила дочь.

– Твой отец станет ее ангелом хранителем. Как назвали девочку?

– Ева.

– Красивое имя. Маша в порядке? – намеренно отвлекаю Макса от тягостных мыслей.

Я была совсем маленькой, когда умер отец, мало что тогда осознавала, но моя жизнь сделала крутой поворот «не туда» именно после его смерти. Мама… она не справилась и нашла утешение в алкоголе. Боль потери – самое страшное чувство и несмотря на то, что я его не испытывала в полной мере, видела, как оно разрушало многих, даже самых сильнейших. Агния Данилова – печальный тому пример.

– Маша в больнице. Роды начались раньше срока, но врачи заверяют, что всё под контролем.

– Забота о внучке поможет твоей маме переключиться, – крепче сжимаю мужские пальцы. – Надеюсь, Машин муж будет не против.

– Солнцев не будет против. Мама сегодня выедет в Москву. Побудет с ними до девятого дня.

– Это правильно, – киваю я. – Вам сейчас нужно максимально сплотиться и держаться вместе. Когда ты возвращаешься в Париж?

– Через неделю. Дольше задержаться не могу, – сдвинув брови, отвечает Макс.

– Я могу тебе чем-то помочь? – задержав дыхание, тихо спрашиваю я.

– Можешь, Варь, – вскинув голову, он смотрит на меня сумрачным взглядом, от которого моя нервная система выдает очередной сбой. – Проведи эту неделю со мной.

Глава 5

Максим

Жизнь ощущается острее, когда мы близко соприкасаемся со смертью, когда она затрагивает лично нас. Потребность перекрыть разрушительные эмоции выходит на новый, запредельный уровень, вынуждая действовать импульсивно, необдуманно и порой жестоко, не чураясь использования других людей, чтобы заглушить свою боль.

Когда погибла Агния, я на собственной шкуре испытал все эти чувства. Как бы я тогда ни отрицал, Вика оказалась права. Варя была для меня болеутоляющей пилюлей, дарящей временное забвение. Я ощущал ее тепло, пил ее страсть, брал ее тело, но не видел, не замечал того, что скрывалось за всем, что она щедро мне дарила. Прозрение наступило позже, намного позже…

Между нами снова смерть. Я опустошен, убит потерей отца и предлагаю ей почти то же самое, что и тогда. Наверное, это жестоко и сверх эгоистично – просить о подобном девушку, заявившую о наличии серьезных отношений.

Смерть отца была неожиданной и ударила по нам в равной степени, а мама приняла самый массивный удар. Папа был невероятным человеком. С огромным сердцем и широкой душой, которых хватало на всех. Он был примером для подражания, мудрым отцом и идеальным мужем для нашей матери. А сколько бесценных жизненных уроков он преподал каждому из своих детей?

Наш дом всегда был надежной и уютной крепостью, где тебя любят и ждут, где в любой момент можно получить поддержку, попросить совета или помощи.

Отец не был любителем толкать пафосные речи, но всегда находил нужные слова, чтобы емко и наглядно донести свою мысль. Я могу вспомнить сотни примеров из своего детства, когда ненавязчивые советы отца помогали разрулить непростые ситуации в школе, и спустя много лет, во взрослой жизни, они тоже безотказно работали.

Мы все его любили и чувствовали себя неотъемлемой частью Семьи. Именно с большой буквы. Поэтому внезапный уход отца выбил почву из-под ног каждого члена семьи.

Даже Марк, единственный кровный сын наших родителей, после шестилетнего отсутствия, приехал домой. Это больно и страшно не успеть сказать «прости» самому близкому человеку. Марк не успел и жутко представить, что творилось в его душе, когда на другом конце света он получил чудовищную новость. Я тоже находился далеко, но у нас с отцом были годы общения и взаимопонимания, которых Марк добровольно себя лишил. Но это был его выбор, пусть ошибочный, но на тот момент, он не нашел для себя другого варианта.

Я искренне и всем сердцем сочувствую Марку, а еще благодарен за то, что он нашел в себе силы приехать. Его появление немного утешило мать. Потеряв мужа, она обрела сына и внучку. Видит бог, мама отчаянно нуждается сейчас в проблеске света.

Так странно, что именно Маша и Марк стали источником. Шесть лет назад их подростковый роман послужил причиной внутрисемейного скандала. Причины знали далеко не все, но я был в курсе.

Машка была так откровенно и до одури влюблена, а Марк до чертиков бесшабашен и самонадеян, что удивительно, как родители не застукали их раньше.

Коротко поясню суть проблемы. У родителей имелся небольшой свод правил для всех без исключения детей. Главным пунктом был запрет на отношения между некровными братьями и сестрами, который Марк и Машка нарушили. Когда правда всплыла, отец очень бурно и категорично отреагировал. Марк вспылил, ушел из дома, уехал учиться в Москву, откуда через год укатил в Голливуд. Ни писем, ни звонков. Он оборвал связи с семьей, и как нам казалось, вполне себе счастливо жил, воплощая все свои мечты и амбиции в далекой Америке.

Но, когда я снова увидел его, стало отчетливо понятно – годы в изоляции от дома не прошли для него даром. Кто-то из великих сказал, что каждый человек носит в себе ад и небо[6]. Наверное, так и есть. У меня сложилось стойкое впечатление, что ада в жизни Марка было гораздо больше, чем у любого из нас.

В самые трудные моменты у нас были мы, готовые стоять друг за друга горой, а у него? Вчера он простился не только с отцом, но и с той частью жизни, которую пропустил, и уже никогда не сможет вернуть.

Варин взгляд темнеет до глубокой синевы, на дне которой плещется боль вперемешку с недоверием. Она изменилась, стала старше, сменила цвет волос с легкомысленного розового на темно-русый, но то, что я вижу, мне совершенно не нравится.

Какие-то вечеринки, ночь в обезьяннике, размазанная под глазами тушь, спутанные волосы, чужая толстовка и потерянная где-то одежда. Не хочу представлять, для кого и при каких обстоятельствах она раздевалась. Слишком живы воспоминания о том спектакле, что Варька закатила мне на утро после нашего знакомства, закончившегося в кустах сирени на обочине дороги. Видимо, шкала ее ценностей за этот год осталась прежней.

Но мне ли рассуждать о морали?

Ей девятнадцать, черт возьми. Всего девятнадцать. Впереди целая жизнь, чтобы набить шишки и повзрослеть.

– Ты предлагаешь… – неуверенно начинает Варвара и запинается, не осмелившись закончить мысль.

– Я предлагаю тебе пойти домой, привести себя в порядок, переодеться, собрать немного вещей и поехать ко мне, – сухо озвучиваю примерный план на ближайшие полчаса.

– На неделю? – уточняет она, глядя на меня с нечитаемым выражением.

– Да, – подтверждаю я.

– А мой парень тебя не смущает?

– Не уверен, что он существует, – говорю в лоб.

Я глубоко сомневаюсь в правдивости ее слов о каком-то там Владе. Возможно, Варя все придумала, желая посильнее меня уязвить, но промахнулась, и в итоге загнала себя в угол.

– У меня мало времени, Варь. Решай быстрее, – нетерпеливо подгоняю я.

– Макс, как ты себе это представляешь? Я учусь с девяти до четырех, с шести до десяти работаю в магазине, потом прихожу домой и отрубаюсь без задних ног. Выходной день у меня всего один – суббота, а в воскресенье я выхожу на полный день.

Неосознанно она подтверждает то, о чем я и так догадался. Нет никакого парня. Откуда ему взяться с таким графиком?

– Сегодня, кстати, я должна выйти к десяти часам, потому что отпросилась вчера.

– А как же регулярная личная жизнь? Для нее есть место в плотном расписании, или она существует исключительно в твоем воображении?

– Ладно, ты меня подловил, – вспыхивает Варька, бросив на меня воинственный взгляд. – У меня нет времени на развлечения, но это не значит, что я сделаю исключение для тебя.

– Ты сама предложила мне помощь, – напоминаю я. – И пары минут не прошло. Я не заставляю тебя прогуливать лекции. Учись себе на здоровье. С остальным мы можем решить без материальных убытков. Сколько тебе платят в цветочном салоне?

– Ты серьезно? Хочешь мне заплатить за неделю секса? Ты охренел, Красавин? – она недоверчиво распахивает глаза, голос дрожит от возмущения.

Черт, наверное, я слишком резко высказался, но прямолинейность всегда была одной из моих отличительных черт. Этому я научился у отца, а он не любил долго петлять вокруг да около.

– Не утрируй, Варь. Я хочу освободить несколько часов для нас, – пытаюсь смягчить горькую пилюлю, но она уже не на шутку завелась, вцепившись в мою неосторожную фразу бульдожьей хваткой.

– А что потом? Через неделю? Снова поиски подработки? Думаешь, это так легко? Тебе не приходит в голову, что я дорожу своим местом? Что мне нравится коллектив и условия? Почему я должна бросать всё и бежать за тобой, как преданная собачонка? – обрушив на меня талмуд вопросов, Варя переводит дыхание, суетливо приглаживая пальцами растрепанные волосы.

– Ты ничего мне не должна, Варь, – принимая ее доводы, медленно качаю головой. – Я всего лишь хочу провести эти семь дней с тобой.

– Уверена, найдется немало дурочек, которые согласятся на твое щедрое предложение и справятся с ролью постельной игрушки не хуже меня.

На несколько секунд мы сцепляемся взглядами, изучая друг друга, как в первый раз. Варьку потряхивает от эмоций, в глазах полыхает обида и боль.

А я не понимаю, какого черта она так упирается? В Москве полно цветочных салонов, куда Варю с ее талантом и опытом примут с распростертыми объятиями.

Интуиция трубит, что дело вовсе не в работе. Девочка один раз уже обожглась, связавшись со мной, и боится повторенья. Она больше не согласна быть временным эпизодом в моей жизни.

– Давай попробуем, Варь. Еще раз, – не кривя душой, я даю ей понять, что тоже хочу большего. – Если у нас получится, я заберу тебя с собой.

– Тебе лучше уехать, Макс, – тихо выдыхает она, в глазах стынет холод.

Блядь, да что я опять не так сказал?

– Знаешь, есть поговорка: нельзя дважды войти в одну реку. Если бы я тебе была нужна, год назад ты не дал бы мне уйти. Знаю, ты не попросил меня ждать, но я ждала… Никому в этом не признавалась, даже себе. Потому что глупо и стыдно. Потому что любить безответно безумно сложно и больно. Я так больше не хочу.

– Варь…

– Прощай, Красавин.

Опешив от ее признания, я наблюдаю, как Варя открывает дверь машины, выскальзывает на улицу, и, ни разу не оглянувшись, под моросящим дождем бежит к подъезду.

Сунув в зубы сигарету, растерянно смотрю ей в след, пока она не исчезает за обшарпанной железной дверью со сломанным домофоном. Глухая тоска сжимает сердце, а мозг усиленно ищет варианты заставить ее вернуться и раз за разом заходит в тупик.

Моя логика сломалась еще на том моменте, когда Варя буквально призналась мне в любви, а через мгновение поставила жирную точку в наших отношениях.

Все не так, все снова через одно место. Наша встреча должна была закончиться иначе… и закончилась бы иначе, если бы она не вывалилась из такси в гребаной мужской толстовке.

Я торчал в ее дворе с полуночи, мы разминулись на час. Всего на час. Вместо того, чтобы сидеть дома и ждать меня, она отправилась разгонять тоску с каким-то хмырем. Блядь, а виноват снова я.

По пути домой гоняю по кругу наш с Варькой разговор, постепенно остывая и одновременно придумывая новую стратегию. Я так просто ее не отпущу. Никуда не денется моя взбалмошная упертая Золушка. Год назад я был слепым ослом, не оценив свалившийся в мои руки клад. Теперь все будет по-другому.

Оставляю машину на парковке, заметив, что Викина тачка тоже здесь. Я выехал из Твери сразу после поминок, попрощавшись только с матерью. Вика закидала бы меня вопросами: куда я срываюсь и зачем. Про возобновившееся общение с Варькой я сестре не рассказывал, догадываясь какой будет реакция. Только ее нравоучений мне не хватает для полного счастья.

Скользнув взглядом по пожухшим клумбам Золушки, быстро поднимаюсь по лестнице и открываю дверь. В прихожей темно, в гостиной тоже. Наревевшись на похоронах, Вика наверняка крепко спит. Этот день морально вымотал всех, но я не усну, даже если заклею веки скотчем. Кого-то стресс вгоняет в уныние и апатию, а у меня наоборот, вызывает прилив нездоровой энергии. Я должен двигаться, чтобы не погрязнуть в горе.

Когда ушла Агния, меня спасло полное погружение в работу и… Варька. А сейчас я не ищу спасения. Мне позарез она нужна, независимо от трагических жизненных обстоятельств. С ее первого ответа на отправленную фотографию и до сих пор Варя не выходит из моей головы.

Я думал о ней круглосуточно, считая дни до тридцатого октября, а потом как гром среди ясного неба звонок от Вики и ее рыдания в трубку. Сорвался и вылетел через несколько часов, едва успел на рейс, а потом все так завертелось, что я и думать забыл про проклятый мобильник.

Что творилось дома в эти два дня – не передать словами. Слезы, отчаянье, скорбь, горе оглушило всех. Мама едва держалась на ногах и воспряла духом только с появлением Марка. Его долгожданное появление немного разрядило тягостную обстановку, но слез было пролито море.

Сняв верхнюю одежду и разувшись, прохожу на кухню, чтобы сварить кофе. Делаю себе двойную порцию американо и, разложив на столе свой ноутбук, первым делом захожу в мессенджеры.

На меня обрушиваются десятки сообщений от Вари, с тяжелым сердцем жадно вчитываюсь в каждое, запоздало осознавая в каком отчаянье и агонии она их писала. Время отправки последнего в 23.05. Не обманула. Ждала.

Злость накрывает, выкручивает мышцы. Чувствую себя конченым мудаком. Я мог ей позвонить с телефона любого из собравшихся. Тем более, номер помню наизусть, но не додумался. Даже в голову не пришло. Да, у меня были на то уважительные причины. Я потерял отца, а Варя… Варя потеряла надежду и веру в меня. Неудивительно, что она сорвалась и поехала искать приключения на пятую точку.

Одновременно с разумом включается и запоздалое беспокойство. Надеюсь, ничего там непоправимого не случилось, и ее никто не обидел. Подробности выясню позже, но судя по ее поведению, отделалась легким испугом. Варька – импульсивная дуреха. Сгоряча может наворотить дел, а думать начинает задним числом.

Или это только со мной ее несет во все тяжкие? В этой ситуации без меня тоже не обошлось. Я не приехал, она психанула…

– Явился? – в кухню заходит заспанная Вика.

Лицо опухло от слез, глаза красные. Черт, а ей еще роль в сегодняшней премьере играть.

– Где тебя носило, Макс? Кто, вообще, так делает?

– Мне нужно было уехать, Вик. Срочное дело. С мамой я попрощался, а ты была занята, – коротко объясняю я. – Почему так рано встала? Иди еще поспи.

– Не могу, – отрешенно бормочет она, опускаясь на стул возле стола. – Мне так плохо, Макс. Не представляю, как отыграю сегодня.

– Перенести нельзя?

– Премьеру? Ты издеваешься?

– Ладно, не злись. Вы полгода репетировали, выступишь на автомате, – окинув сестру сочувствующим взглядом, ставлю чистую кружку в кофеварку. – Тебе латте?

– Да, – подавленно кивает сестра, стирая с щек дорожки слез. – На автомате нельзя, Макс. Надо с душой, а как, если она в ошметки? Что у тебя, за дела в Москве? Еще и на ночь глядя? – подозрительно щурится Вика.

– Нужно было кое-кого проведать, – отвернувшись, рассеянно смотрю, как в чашке пузырится молочная пена.

– Маакс! Ты опять? – отчаянно стонет Викки, несильно хлопнув себя по лбу. Именно такую реакцию я и предвидел. – Надеюсь, у Варьки хватило мозгов тебя послать?

Блядь, и в кого она у меня такая любящая и понимающая? Причем всех, кроме родного брата.

– Хватило. Еще как хватило, Вик. Разнесла в пух и прах. Повезло, что по роже не съездила.

– Умница моя, – с нескрываемым облегчением произносит сестра. – Так тебе и надо. Нечего морочить девчонке голову. Ты свалишь через несколько дней, а ей опять сердце по осколкам собирать.

– Ты монстра-то из меня не делай, Вик, – раздражаюсь на вполне ожидаемый выпад.

– Я и не делаю. Ты сам себя так ведешь, – иронично хмыкает Вика. – Все вы одинаковые. Думаете только о себе, а на нас и наши желания плевать хотели с большой колокольни.

– А теперь ты обобщаешь. Мне на Варю не плевать, иначе бы я к ней не поехал.

– Да ладно? Может, тогда женишься?

Возвращаюсь за стол и ставлю перед сестрой кружку с дымящимся кофе.

– Может, и женюсь, – пожимаю плечами, встречая изумлённый взгляд сестры.

– Шутишь? – недоверчиво уточняет она.

– Не шучу, Вик, – серьёзно говорю я, отрицательно тряхнув головой.

– Что и прям любишь ее? Или в Париже по русским бабам изголодался? – откровенно насмехается Вика, считая меня легкомысленным дебилом. Вообще-то, это отнюдь не моя роль. Мне с детства приходилось и думать, и отвечать за двоих.

– Русских баб в Париже навалом, и я там в общей сложности провел не больше месяца.

– Вот такую ты, значит, жизнь нашей Варе хочешь предложить, – кривится сестра, скрещивая руки на груди. – Она в Парижской квартире одна кукует, ты по Африкам с камерой скачешь, и домой наведываешься, как капитан дальнего плавания раз в полгода? Молодец, Макс, хорошо придумал и главное удобно. Для тебя удобно! Самое дерьмовое, что она согласится, потому что молодая и глупая, и любит тебя говнюка.

– Вик, я не хочу спорить. Сейчас не лучшее для этого время, – пытаюсь закрыть тему, пока наш диалог не вылился в очередной скандал.

Но, честно говоря, приведенные сестрой аргументы, заставляют меня задуматься. Я реально постоянно в разъездах. Пусть не на полгода, но командировки иногда затягиваются на два-три месяца. Отпуск длится от недели до двух.

Насколько хватит самоотверженной Варькиной любви в таких реалиях? Год, два, три? А я? Я смогу гарантировать ей верность и преданность во время своих длительных рабочих поездок?

– Макс, я говорила раньше и скажу сейчас, – сложив локти на столе, Вика поддается вперед, заглядывая мне в глаза. – Варя – не для тебя. Она простая, хорошая, искренняя, настоящая, чем и цепляет пресыщенных силиконовыми куклами мудаков. Но очарование ее юностью и слепым обожанием очень быстро пройдет. Вы кардинально разные, понимаешь? Тебе нужна женщина, которая поедет с тобой в джунгли, в пустыню, на Эверест, и в горячую точку, если понадобится. Которая будет жить вместе с тобой в палаточном лагере, таскать тяжеленые рюкзаки с аппаратурой, глотать раскалённый песок, задыхаться от жары и находить в этом то же самое, что видишь ты. Это не Варя, Макс. Она мечтает получить образование, открыть студию ландшафтного дизайна и высаживать цветы возле уютного домика, где ее будут ждать любящий муж и дети.

– В Африке тоже есть цветы… – глухо отзываюсь я.

– Но они вянут в сезон засухи, – Вика грустно улыбается. – У вас нет шансов, Максим. Ни одного.

Ну это мы еще посмотрим.

Чтобы не жалеть об утраченных шансах, нужно использовать их здесь и сейчас. Мне не так давно стукнуло двадцать семь, и в моем возрасте мало кто далеко заглядывает в будущее и живет разумом.

Варька, зараза, кстати, мне даже открытку не прислала, хотя я на ее девятнадцатилетие записал двухминутное видеосообщение прямо из саванны. Могла хотя бы лайкнуть, но нет. По сей день висит непрочитанным. Она принципиально не стала просматривать мои сообщения выше той самой фотки в розовых цветах ядовитого олеандра.

Зато мне приходится перелопатить всю нашу двухнедельную переписку, чтобы найти название цветочного, которое напрочь вылетело из моей памяти, как нечто не имеющее особого значения. А нет, с Варькой каждое слово по-своему значимо.

Вика, немного позудев для профилактики, удаляется к себе. Без нудного препарирования моей нервной системы воздух становится чище. Третий по счету американо напрочь сбивает усталость, возвращая необходимую мне бодрость и ясность ума.

Откопав необходимую информацию, облегченно вздыхаю. Забиваю в гугле «Салон цветов Азалия на Мясницкой». Захожу на сайт, во вкладку график работы. Сегодня магазин работает до десяти вечера, как и в любой другой день недели. Копирую адрес в заметки и с минуту раздумываю: заявиться к ней сейчас или подождать конца смены.

Второй вариант с отрывом побеждает. В разгар рабочего дня конструктивный разговор у нас вряд ли сложится. Варька будет нервничать, разрываясь между мной и нетерпеливыми покупателями. Другое дело вечером, когда поток покупателей полностью иссякнет, и мы останемся с глазу на глаз.

Эта мысль неожиданно захватывает, рисуя в памяти неприличные картинки. Пустой салон, я, Варька, сладкий запах цветов и сброшенная на пол одежда.

Блядь, как дожить до вечера, а?

Чтобы скоротать время, списываюсь с Серегой Копыловым и еду к нему в офис. У его отца крупный гостиничный бизнес, а Серега у него типа исполнительного директора. Именно «типа», потому как Серый работать не привык и мотается туда исключительно, чтобы взбаламутить длинноногих сотрудниц и позлить любимого батю, не оставляющего надежду, что его отпрыск однажды возьмется за ум.

Мне повезло, что именно сегодня у Сереги внезапно проснулось желание осчастливить персонал своим редким визитом. Но, что важнее, офис Копыловых находится всего в трех километрах от цветочного магазина на Мясницкой. По дороге заскакиваю в магазин электроники, покупаю себе новый телефон, восстанавливаю российскую симку и, не сходя с места, пишу Варьке: «Как дела?»

Она просматривает, но не отвечает. Пробую еще раз.

«Работа кипит? Оторвись на пять секунд»

«Я занята». – прилетает короткое сообщение.

«Как себя чувствуешь? Голова не болит?»

«Я занята, Максим!» – дублирует Варя.

Ок, я понятливый.

«Тогда до вечера. Встречу тебя после закрытия.» – ставлю перед фактом, с рьяным нетерпением ожидая ответа.

«Не вздумай приезжать! Мне больше нечего тебе сказать» – не много не то, что хотелось услышать, но я не в блоке, а это уже повод для оптимистического настроя.

«Можешь молчать, говорить буду я.»

«Красавин, я серьезно! У меня свидание с Владом.»

Ага, а у меня с Наоми Кэмбелл. Ну уж нет, мелкая выдумщица, второй раз этот фортель у тебя не пройдет.

«Отлично. Заодно и познакомимся. Весь в предвкушении, передай своему ботану, чтобы очки не надевал, иначе заебется из глаз осколки выковыривать.» – ухмыльнувшись, отправляю я.

«Влад больше не носит очки. Он сделал лазерную коррекцию».

Зависаю над ее последним посланием, чувствуя, что упускаю нечто важное. Одно дело – наврать мне про парня, и совсем другое – придумать несуществующему гондону лазерную коррекцию.

В изрядно подпорченном настроении добираюсь до офиса Серого. Он, как всегда, фонтанирует энергией. Хотя вчера на похоронах отца стоял с серым лицом и пускал скупую мужскую слезу. Абсолютно искреннюю. На летних каникулах Серега любил ездить к нам в Тверь. Скучать нам не приходилось. Отец то на рыбалку нас водил, то в поход с палатками чисто мужской компанией. Разговоры у костра, печеная картошка, перловка с тушёнкой и комары… Счастливые были дни. Незабываемые.

Заметив мой угрюмый настрой, Серый с ходу предлагает переместиться в популярный бар напротив офисного здания. Без особого энтузиазма голосую за. Копылов заказывает себе бутылку вискаря и немного скисает, когда я наотрез отказываюсь составить ему компанию.

– Я за рулем, Серег. Давай в другой раз.

– Балабол ты, Красавин. – Разочаровано бубнит друг. – В какой другой? Ты свинтишь отсюда со скоростью звука.

– Мне не до тусовок сейчас.

– Бухло быстро снимает стресс. Лично проверено.

– Я пас, Серый, – стою на своем и повернувшись к официантке прошу принести мне двойной американо. Который за сегодня?

– Слушай, я давно хотел спросить…, – опрокинув в себя порцию виски, меняет тему Копылов. – Может, мне тоже с тобой в Африку сгонять? Ну как турист.

– Меня редко направляют в места, доступные туристам, – серьезно отвечаю я. – Без аккредитации и специального разрешения никак.

– Бляха, а я уже настроился, – сокрушенно вздыхает Серый. – Любопытство сжирает, как хочется чпокнуть аборигенку. Это вообще, реально? Ну, для аккредитованных и с разрешением?

– Реально, но я не пробовал.

– А что так? – ржет Копылов. Кто о чем, а он, как всегда, о бабах. – Брезгуешь? Или с горячей белокожей помощницей ездишь?

– Женщины в отдаленные племена не особо рвутся. Там не безопасно, Серег и условий ноль. Не каждая выдержит.

– Хреново, – расстроено резюмирует Серый. – Я тут наткнулся на статью, что эти твои Майя…

– Масаи, – поправляю я.

– Да похуй, хоть атланты. Они на самом деле своим телкам перед свадьбой клитор отрезают?

– Телок своих они ценят больше, чем жен. Про обрезание – правда, но практикуется не во всех племенах. Миссионеры и священники работают с этой проблемой.

– Пиздец. Ну и зверство в наше-то время. По мне всех этих дикарей пора, как индейцев…

– В нашем так называемом цивилизованном обществе полно дикарей похлеще Масаев, – поморщившись, перебиваю я. – Это у нас процветает торговля наркотиками и живым товаром, это мы устраиваем масштабные войны, каждый день поливаем землю кровью, уничтожаем целые города и травим свою планету.

– Ты только в зеленые[7] не заделывайся. Лады? – выслушав мою речь, Копылов озадаченно чешет затылок. – Я чёт начинаю за тебя переживать, друг. Тебя там никакими местными травками не опоили?

– Если только молоком с коровьей кровью, – ухмыляюсь я, наблюдая как перекашивает Серегину физиономию.

– Я хуею с тебя, Макс. Аборигенками он, значит, побрезговал, а всякую мерзость…

– Расслабься, Серый, наша группа питалась сухпайками.

– Успокоил, а то я думал – всё. Потерял друга, – ржет Копылов. – Ладно, хрен с ней с экзотикой. Расскажи про парижанок?

– Ты в Париже что ли не был?

– Представь себе, – хмыкает Серый. – Ты мне маякни, когда будешь не в разъездах, я мигом прилечу.

Дальнейший разговор течет примерно в том же русле. Интересы Копылова вращаются исключительно вокруг женских трусиков, а я мысленно считаю время до того, как доберусь до розовых с кошаком. Но сначала их надо вручить будущей обладательнице. Десяток комплектов так и лежат запакованные в моей машине. Утром подарить не представилось случая, но вечером моя строптивая Золушка не отвертится. Лично заставлю примерить каждый, а затем лично сниму. Все десять.

За три часа Копылов умудряется нажраться до невменяемого состояния. Не дожидаясь, когда он вырубится прямо за столом, загружаю друга в тачку и отвожу в элитный ЖК недалеко от центра, сдав мертвецки пьяную тушу в хрупкие руки его смазливой подружки. Да-да, сам в шоке, что она существует. От Серого я о ней никогда не слышал. Впрочем, он тоже о Варьке ничего не знает. Вот такая странная у нас дружба.

До закрытия цветочного салона остается почти четыре часа. Два из них уходит на посещение родильного дома, где лежит Маша. Там снова сталкиваюсь с оравой родственников, оккупировавших больничный коридор. Мама выглядит гораздо лучше, чем вчера, но в глазах вся боль мира, от которой у меня щемит сердце. Обняв ее за плечи, спрашиваю, можно ли заглянуть к Маше.

– Сейчас тихий час. Посещения запрещены. Только через двадцать минут запустят, – тусклым голосом отвечает она. – Так волнуюсь за Машеньку и Евочку. Девочки мои, слабенькие совсем…

– Все будет хорошо, мам, – уверенно говорю я, окидывая взглядом собравшихся.

Марка среди них нет. Вики по понятным причинам – тоже. Остальные в сборе. Солнцев держится особняком и заметно нервничает, но это связано не с присутствием внушительной группы поддержки его жены, а с тревогой за Машу.

У нее с детства серьёзные проблемы с сердцем, несколько операций, тяжёлая реабилитация и регулярные обследования. Из-за врожденного порока ей пришлось распрощаться с мечтой о карьере балерины. Беременеть тоже было очень рискованно, но Машка никого не спросила, протянув с новостью до позднего срока.

В итоге стресс и стремительные роды ослабили ее здоровье, но раз врачи заверяют, что ситуация под контролем, я склонен им верить. Машка отвоевала шанс на полноценную семью. Она у нас боец, хоть и считает иначе.

– Ты успел, куда хотел? – неожиданно спрашивает мама.

Удивительно, что в безумной кутерьме вчерашнего дня, она запомнила, что я куда-то спешил.

– Не совсем. Сегодня попытаюсь еще раз успеть, – тепло улыбаюсь, глядя в зеленые глаза с сеточкой воспалённых капилляров.

За эти два дня морщин на ее лице прибавилось и седых волос стало больше. Она словно погасла изнутри, но не выгорела дотла. Мама только с виду маленькая слабая женщина, но за хрупкой внешностью спрятан стальной стержень, и ей есть ради кого жить. Она выдержит этот удар и станет еще сильнее. Я в этом уверен.

Поддавшись порыву, обнимаю ее крепче и целую в щеку. Как в детстве. Я был очень ласковым сыном, и мама часто шутила, что моим будущим подружкам несказанно повезет. Тут она не угадала, но мои женщины никогда не жаловались. Их полностью удовлетворяло то, что есть.

– Ты уж постарайся, Максим. Я очень хочу с ней познакомиться.

Растерянно моргнув, замечаю лукавые огоньки в маминых глазах.

– Вика мне рассказала про твою Варю, – поясняет она. – И про свои сомнения. Ты не слушай сестру, Максим. Поступай так, как велит твое сердце. Если оно выбрало ее, борись и не отступай. Не бывает нерешаемых ситуаций. Любовь – главное движущее чувство, а без него… Без него мы просто барахтаемся от берега к берегу, впустую теряя время. Поверь, отец сказал бы тебе то же самое.

– Я верю. Спасибо, мам, – севшим голосом отвечаю я, чувствуя, как к горлу поступает комок. Я только сейчас осознал, насколько сильно нуждался в этих простых и понятных словах. И мне впервые не хочется прибить Вику за то, что распустила свой длинный язык.

За час до закрытия паркую тачку на стоянке возле ТЦ, рядом с которым находится Варькин салон. Решив не ждать до самого закрытия, быстрым шагом направляюсь к небольшому павильону со стеклянными стенами.

Мелодично звякает дверной колокольчик, когда я уверенно захожу внутрь. Покупателей нет, а выбора цветочных композиций и букетов – море. Вдыхая насыщенный цветочный аромат, оглядываюсь по сторонам в поисках Золушки и, не обнаружив, двигаю прямиком к стойке, из-за которой мне приветливо улыбается невысокая полная шатенка средних лет с табличкой: «Инга. Флорист-консультант».

– Добрый вечер. Для кого выбираете цветы? – медовым голосом интересуется совсем не та, кого я ожидал тут увидеть.

– Добрый, – сухо киваю, не расщедрившись даже на дежурную улыбку и перехожу сразу к сути: – Варвара Богданова здесь работает?

– Варя? Да, здесь. – кивает флорист Инга, с любопытством рассматривая меня с головы до ног.

– И где она? Можете, позвать?

– Так… я ее отпустила, – теряется женщина. – Минут сорок назад. Она неважно себя чувствовала, и ее молодой человек забрал.

Что, блядь? Это дебильная шутка или Варька свою напарницу успела подговорить? Какой к херам молодой человек?

– Кто забрал? – непроизвольно повышаю голос, испытывая острое желание садануть по стеклянной витрине кулаком.

– Ну… жених ее. Из Парижа. Владислав, кажется, – огорошивает меня шатенка. – А вы ей кем будете?

– Тоже жених. Из Парижа, – мрачно цежу сквозь зубы, ошалело переваривая услышанное.

Сука, я же как чувствовал, что нужно раньше приехать.

Варя, твою мать. Как так-то? Не наврала, значит, про своего злоебучего гондона.

– Во Варька дает! То ни одного, то сразу два, но первый на француза больше смахивает, – прыскает Инга, подливая масла в огонь. Хотя куда уж больше? Я и так сейчас взорвусь.

Заведенный как черт, вылетаю из салона. Пульс бешено колотит в висках, отдаваясь в затылке тупой болью. Сев за руль какое-то время тупо пялюсь в одну точку, переваривая Варькино бегство. Именно бегство, потому что иначе ее поступок не назовешь.

Сглатываю мерзкий вкус поражения, пытаясь сложить разрозненные мысли в общую картину. Стратегии, как таковой нет и не предвидится. Варька осознано отрезала мне все пути. Домой к ней ехать глупо. Сомневаюсь, что она там. О Владе я не знаю ровным счетом ничего, кроме имени.

Поехать к ней и еще одну ночь провести под ее окнами, как двинутый сталкер? Какой смысл? Она оценит? Вряд ли. Скорее, наоборот.

Что остается?

Да ни хрена.

Тебя бортанули, Красавин. Ты снова проебал свой шанс, а он был. Был, черт возьми.

Один вовремя сделанный звонок мог изменить всё, но я, как обычно, зациклился на себе, решив, что Варя подождет, никуда не денется, простит и поймет, еще и посочувствует.

Просчитался, блядь. Золушка устала ждать, и ей больше не нужен бракованный принц, не способный предложить ей ничего определённого. Она наглядно продемонстрировала свое решение. Просто прими это и имей достоинство уважать ее выбор.

Здравая мысль? Да, нормальный мужик так бы и поступил. Отпустил, извинился за всё дерьмо, что наворотил, и пожелал счастья.

Но я, видимо, слегка с ебанцой, раз достаю телефон и набираю ее номер. Ни на что не рассчитывая и почти уверенный, что Варя проигнорирует мой звонок, но она снова оказывается лучше, чем я о ней думаю, и отвечает:

– Что ты хочешь, Максим? – ее голос простуженный и уставший. Мое горло дерет от жадно вдыхаемого никотина. Такой простой вопрос, но как же дьявольски сложно найти на него правильный ответ.

– Увидеть тебя, – озвучиваю лишь малую часть того, что я на самом деле хочу. Варя шумно втягивает воздух, на заднем фоне слышатся голоса и музыка. Она где-то в людном месте. Бар, ресторан, кафе, клуб… Вычислить невозможно. – Скажи мне, где ты, и я приеду.

– Нам не нужно больше встречаться, Макс, – после мучительной паузы, стоящей мне миллиарда нервных клеток, тихо произносит Варя. – Так будет лучше.

– Для кого? – с горечью спрашиваю я.

– Для меня. Не стоило снова начинать… – ее голос срывается. Она плачет… Опять. Из-за меня. – Пожалуйста, не звони и не пиши мне больше.

– Ты просто боишься, Варь, – с досадой бросаю я, но она уже скидывает вызов.

В трубке звучат короткие гудки, в окна машины снова барабанит унылый осенний дождь, прогоревший фильтр обжигает пальцы, по салону расползается плотный никотиновый туман, разъедающий слизистую глаз, а в сердце образуется дыра размером с Антарктиду. Хотел бы я сказать, что она меньше той, что оставила Агния, но это не так. Это, блядь, совсем не так.

Глава 6

Три с половиной года спустя

Максим

Иран. Тегеран.

– Если так пойдет и дальше, завтра я переведу тебя в обычную палату, – закончив утренний осмотр, доктор Фархад Чамран присаживается на стул возле моей койки. – Есть какие-то жалобы?

– Башка все время трещит, – вяло отвечаю я, с трудом ворочая языком.

– Ты получаешь максимально-разрешенную дозу болеутоляющих, Максим. Головные боли – последствия контузии. Они какое-то время сохранятся.

– Когда мне разрешат вставать? Я в состоянии самостоятельно дойти до туалета, – задаю один из самых насущных вопросов. Справлять нужду в утку – сомнительное удовольствие, особенно, если судно выносят молоденькие медсестры.

– Завтра, не раньше, – несмотря на неплохой английский, мой лечащий врач крайне немногословен.

Думаю, что у этого есть веские причины, о которых мне не спешат сообщать. Снаружи реанимации выставлен конвой. Понятия не имею для каких целей.

Под действием лекарств я немного заторможено реагирую на происходящее и не способен в полной мере осознать, что командировка в Йемен могла стать последней не только в моей карьере… Чувствую себя отупевшим и разбитым, в ушах постоянный шум, перед глазами мутный туман, тело ощущается ватным и чужеродным, когда его не раздирает боль.

Два дня назад я пришел в сознание в реанимации закрытого военного госпиталя с адской болью в башке и во всем теле, частичной глухотой и перемотанный, как гребаная мумия.

Как потом выяснилось мне провели сложнейшую шестичасовую операцию по извлечению осколков от упавших на гуманитарную колонну снарядов. Один из поражающих элементов засел в паре миллиметров от сердца и едва не стоил мне жизни. Если бы не бронежилет и защитная каска, мое нашпигованное железом тело отправилось бы домой в деревянном ящике.

Док говорит, что мне чертовски повезло. Внедорожник нашей журналисткой группы, сопровождающий гумколонну в Сану[8], оказался в стороне от эпицентра взрыва. Били прицельно по грузовикам с продуктами и медикаментами. Кто и зачем – мне неизвестно. Мы с Люком и Раулем должны были отснять передачу груза местному населению, взять благодарственные интервью, осветить имеющиеся проблемы, коих немерено в воюющей стране, заехать в несколько разрушенных поселков, где на данный момент нет боевых действий и вернуться обратно.

Маршрут был проверенным и утвержденным обеими сторонами, но на подъезде к городу колонну атаковали из реактивных систем залпового огня. Я помню только свист, визг шин по грунтовой дороге и оглушающий грохот. Меня вырубило сразу, даже почувствовать ничего не успел.

Очухался уже здесь, в другой стране, подключённый к противно-пищащей аппаратуре. Как эвакуировали из Йемена не помню. Про экстренную операцию скупо рассказал доктор Чамран, про количество погибших – ни слова. Я до сих пор не знаю живы ли Люк и Рауль, и это, блядь, волнует меня в миллион раз больше, чем собственные ранения.

– С тобой хотят поговорить. Ты в состоянии отвечать на вопросы? – почти черные глаза Фархада испытывающе изучают мое лицо.

В затуманенном мозгу вспыхивают тревожные маячки. Я догадывался, что в ближайшее время по мою душу придут сотрудники Российского посольства в Тегеране.

– Да, – упираясь локтями в матрас, приподнимаюсь на подушке.

Спазмирующая боль прошибает тело, но волнение перекрывает неприятные ощущения. Очень надеюсь, на свои вопросы я тоже услышу ответы. Подсознательный страх за судьбу людей, двигающихся с нашей группой в колонне, скручивает кишки. Я прожил с этими чувствами два гребаных дня, готовя себя к разным вариантам, ни один из которых не сулил ничего хорошего. Удары такого масштаба всегда влекут за собой человеческие жертвы, но надежда, как говорится, умирает последней.

– Тогда я его приглашу, – удовлетворённо кивает док, поднимается со стула, поправляя медицинскую маску, и уверенной походкой направляется к полупрозрачным дверям палаты, в которые после его ухода заходит крепкий мужик в иссиня-черной военной форме, с каменным выражением лица и цепким взглядом.

Вероятность того, что посетитель пожаловал из Российского консульства – отметаю сразу. Мужчина чеканит шаг в мою сторону. По мере его приближения, замечаю отличительную нашивку сотрудника ФСБ на кителе и майорские звезды на погонах. Однако важная птица ко мне залетела.

– Максим Красавин? – задав риторический вопрос, фсбшник пихает под нос свои корочки. Я коротко киваю. – Майор Никитин, – представившись, он убирает удостоверение и усаживается на стул.

На упитанной морде ноль эмоций, в прищуренных мутновато-серых глазах проскакивает недовольство, словно его выдернули с особо важного задания и засунули в жопу мира, чтобы решать проблемы какого-то рядового репортеришки.

– Как вы себя чувствуете, Максим? – неожиданно справляется о моем здоровье майор Никитин.

– Терпимо, – озадаченно сдвигаю брови к переносице и морщусь от боли. Свежий шрам, пропахавший мою физиономию от правого виска до скулы, дает о себе знать при малейшем движении лицевых мышц. – Можно узнать, чем я заинтересовал службу безопасности?

– Вы помните, как попали в Тегеран? – проигнорировав мой вопрос, Никитин задает свой, который, по всей вероятности, считает важнее.

– Меня эвакуировали из окрестностей столицы Йемена, – выдаю единственную версию, которая у меня есть.

– Это не так, – возражает Никитин. – Вас доставили сюда из госпиталя городка Самита, находящегося в провинции Джизан. Вы знаете, где это?

– Территория Саудовской Аравии, граничащей с Йеменом, – быстро отвечаю я, не имея ни малейшего понятия для каких целей меня транспортировали из одной страну в другую, а потом в третью. – Объясните, что происходит, майор?

– Что вы делали в Йемене, Максим? – он продолжает допрос, уходя от прямых ответов.

– Я – аккредитованный фоторепортер и выполнял журналистское задание вместе со своей съёмочной группой. Мы должны были снимать репортаж о продвижении гуманитарной колонны и доставке груза в Сану.

– Чье задание?

– Magnum Photo совместно с французским BBC News.

– Как давно Люк Пикард и Рауль Девиль работают на BBC?

– Полгода, – поковырявшись в памяти, отвечаю я. – Может, чуть больше. Они не пострадали? – горло перехватывает от волнения, за грудиной саднит, словно чертов осколок все еще торчит в паре миллиметрах от сердца.

– Ваши коллеги сейчас находятся на лечении в Джизане, их жизни ничего не угрожает, – Никитин делает паузу, позволив мне выдохнуть и переварить информацию. Вопросов по-прежнему до хрена, но парни живы – это главное. – Вероятно, им придется там задержаться, – продолжает майор, не сводя с меня препарирующего взгляда. – У службы внешней разведки Эл-Рияда есть вопросы к вашим друзьям.

– Какие вопросы? – прочистив горло, напряженно уточняю я.

Это какой-то бред. Каким боком разведка Саудовской Аравии имеет отношение к гуманитарному грузу из Франции? Разумеется, я в курсе, что конфликт между саудитами и йеменскими хуситами тянется не одно десятилетие, но причем тут наша съёмочная группа? Мы сопровождали грузовики с продуктами питания и медикаментами в голодающую страну, а не колонну с боеприпасами для военных Йемена.

– Мне неизвестно в чем конкретно их обвиняют. Пикард и Девиль – французские поданные. Пусть ими занимаются соответствующие спецслужбы. Моя первостепенная задача – вы, Максим, и ваша безопасность. – заявляет Никитин. – Не думайте, что было легко договориться со службами Эр-Рияда о вашей депортации в Иран. Пришлось задействовать ГРУ[9].

– С чего вдруг такая повышенная забота о моей скромной персоне со стороны российских спецслужб? – я недоверчиво прищуриваюсь, снова тревожа свежие швы, наложенные на правую сторону лица.

– У вас весьма влиятельные покровители, Максим.

– Это какая-то ошибка, – скептически усмехнувшись, я отрицаю нелепое заявление.

– Ошибка исключена, – глядя на меня исподлобья, утверждает майор.

Пульсация в башке усиливается, в мыслях – полнейший кавардак. У меня нет и никогда не было никаких связей в органах. За три года я всего два раза появлялся в Москве и общался исключительно с членами семьи. Поэтому то, что говорит Никитин, звучит как полнейший абсурд.

– Кто? – сглотнув вязкую слюну, пытаюсь прояснить, о каких высокопоставленных покровителях речь.

– Ответы на подобные вопросы не входят в зону моей компетенции. Я всего лишь выполняю приказ.

Никитин переводит взгляд на свой телефон, где высвечивается входящее сообщение. Прочитав послание, майор меняется в лице и переключает свое внимание на меня. Смотрит изучающе и с особым пристрастием.

– Завтра вас доставят медицинским спецбортом в Бурденко[10]. Лечение продолжите там. Доктор Чамран подготовит вас к перелету.

– Я под подозрением?

– Нет, – отрицательно качает головой Никитин, но я склонен придерживаться другого мнения.

– Место моей постоянной работы – Париж. Я могу продолжить лечением там.

– Вы вернетесь туда, как только выпишитесь из Бурденко.

– Я могу отказаться?

– Нет, – ледяная улыбка приподнимает уголки мясистых губ.

– А получить свой телефон?

– Ваш телефон и все материалы изъяты во время эвакуации в Джизан. Боюсь, что вернуть их не получится.

– Мне нужно связаться с офисом агентства и сообщить о случившемся, – настаиваю я.

– Они в курсе. Вам предоставлен бессрочный отпуск до конца реабилитации. – Майор резко поднимается, окидывая меня нечитаемым взглядом. – Всего доброго, Максим. Желаю вам легкого полета и скорейшего выздоровления.

Перелет я переношу сносно, пребывая в каком-то коматозном состоянии, блуждая между сном и явью. Перед посадкой в самолет, куда меня как немощного инвалида загрузили на носилках, молчаливая медсестра в хиджабе вколола мне лошадиную дозу снотворного. Подозреваю, что в шприце было что-то еще, влияющее на когнитивные способности. Мои эмоции словно приглушены, реакции заторможены, в мыслях штиль и пустота.

До Бурденко меня доставляют на вертолете, как важную, мать его, персону. Размещают в отдельной палате. Безучастно отмечаю, что конвоя за дверью нет. Не понимаю хорошо это или плохо. Мне все равно.

Пытаюсь сфокусироваться на какой-нибудь четкой мысли, но ни черта не выходит. Снова погружаюсь в полудрему, равнодушно наблюдая за суетящимися вокруг меня медиками в белых халатах. Они о чем-то оживленно переговариваются, проводя с моим телом безболезненные манипуляции.

Я не понимаю ни слова. Голоса доносятся до моего сознания сквозь белый шум, перекрывающий все остальные чувства. Безразлично предполагаю, что меня скорее всего накачали седативными препаратами, снижающими активность центральной нервной системы.

Очередное обследование длится около часа. Лица врачей сосредоточенные и серьезные, а у двух смазливых медсестричек – откровенно заинтересованные. Теряюсь в догадках – зачем мне целых две и орава врачей? Что за расточительство? Других пациентом что ли нет?

Медсестры резвой стайкой кружат вокруг меня, то заботливо поправляя подушку, то предлагая попить воды, то принести ужин. Благо, что не утку под зад. Такого позора я бы не пережил даже под воздействием седативных лекарств. Кажется, даже в образе мумии со шрамом я не утратил привлекательность для женского пола. Меня это ничуть не радует. Мне абсолютно похуй.

Когда консилиум в моей палате, наконец, заканчивается, и вся процессия в белом дружно вываливается за дверь, я с облегчением проваливаюсь в глубокий сон, наполненный разрозненными образами разрывающихся снарядов и отчаянными воплями раненных, зовущих на помощь. На зубах хрустит черный песок, надо мной склоняется окровавленное лицо Люка, горячие густые капли капают мне прямо в глаза, застилая обзор. Он что-то кричит, но его слова растворяются в оглушительном гуле творящегося вокруг хаоса.

А потом все резко обрывается, и я переношусь домой, где, стоя у окна с чашкой горячего кофе наблюдаю за копошащейся в своих клумбах Варькой. Льющиеся сквозь стекло утренние лучи согревают кожу и слепят глаза, заставляя меня щуриться. Высунув от усердия кончик языка, Варя сосредоточенно выкапывает лопаткой сорняки и обрезает сухие бутоны на розах нежно-розового оттенка, почти такого, как ее собранные в небрежный пучок волосы. Почувствовав мой взгляд, она поднимает голову и с широкой белозубой улыбкой, шепчет одними губами: «Доброе утро…»

– Доброе утро, Максим, – смутно-знакомый женский голос пробивается сквозь плотную пелену сна. Осторожное прикосновение теплых пальцев к моей руке запускает процесс стремительного пробуждения. Образ улыбающейся Варьки рассевается и полностью исчезает, сменяясь четким силуэтом Киры Баженовой.

– А ты здесь откуда? – хрипло спрашиваю я, и, сморгнув остатки сна, фокусирую взгляд на бледном лице художницы. Она выглядит осунувшейся и измученной, словно всю ночь провела возле моей койки. Какого хрена, спрашивается? В реанимацию не пропускают посторонних. Точнее, вообще, никого не пропускают. Но Кира – абсолютно точно не видение и не сон. Она определённо реальна, как и халат кипельно-белого цвета, наброшенный на узкие плечи.

– Я хотела вылететь к Тегеран, но отец не позволил, – в пепельно-серых глазах клубится беспокойство, уголки не накрашенных губ нервно дергаются. Придвинувшись вместе со стулом к кровати, она крепче сжимает мою ладонь. – Боже, Макс. Я чуть с ума не сошла… Ты мог погибнуть там.

Отец не позволил… Отец. Проснувшийся мозг цепляется за ее слова, выстраивая недостающие фрагменты. В памяти на быстрой перемотке проносятся события вчерашнего дня.

«У вас весьма влиятельные покровители, Максим.»

«Мой отец – тридцать лет в политике, занимает руководящий пост в аппарате президента.»

Последний пазл встает на место. Вот значит, кому я обязан своим чудесным спасением.

– Папочку напрягла, – уставившись в потолок, озвучиваю только что сделанный вывод.

Кира не спорит. Выходит, я попал в яблочко. Черт, это пиздец, как странно, учитывая, что она не объявлялась больше двух лет, окончательно пропав с радаров. Я наивно полагал, что Баженова смирилась и переключилась на кого-то еще.

– Как ты узнала, Кир? Следишь за мной?

– Не за тобой, а за твоей карьерой, – оскорбленно поправляет она. – Я хотела вылететь в Тегеран вместе с… – осекается, так и не договорив.

– С майором Никитиным и ГРУшниками? – криво усмехнувшись, заканчиваю за нее. – Отец не разрешил?

Кира кивает, шумно втягивая воздух.

– Мне интересно, что ты ему обо мне наплела, раз он решил лично вписаться?

– Ничего такого, – горячо заверят Баженова, но быстро сдувается. – Я сказала ему правду.

– Какую правду, Кир? – устало интересуюсь я, продолжая рассматривать матово-белый потолок.

– Что ты особенный для меня человек, – сдавленно сипит Кира. – Папа давно об этом знает, Максим, и, разумеется, не мог остаться в стороне, когда твоя съёмочная группа попала под обстрел йеменской радикальной группы. Кто-то сдал маршрут. Суадиты подозревают твоих друзей…

– Это чушь, – перебиваю я, раздраженно взглянув на побелевшую Баженову. – Мы не военные корреспонденты, и у нас нет связей с боевыми группами.

– С тебя сняты все подозрения, – растерянно лепечет она. – А остальными будут заниматься представители Франции, – почти слово в слово повторяет то, что сказал мне Никитин. – Отец не может им помочь, но, если для тебя это важно, он будет держать нас в курсе событий. Как только их освободят, ты узнаешь об этом первым.

– Спасибо, – хмуро бросаю я и говорю то, что должен: – За всё спасибо, Кир.

– Я делала это не ради твоей благодарности, – ее глаза наполняются слезами. – А потому что могла. Пусть с помощью отца, но главное же не это, а результат. И ради бога, не думай, что теперь ты мне что-то должен. Я не настолько одержима. У меня есть мужчина, и я с ним очень счастлива.

– Я рад за тебя, – отвечаю, не кривя душой.

– Я тоже… рада за себя, – она вымученно улыбается и отводит взгляд в сторону, заставив меня усомниться в правдивости ее слов.

Женская душа – потемки, и я допускаю, что могу ошибаться в своих наблюдениях. Когда-то я крупно просчитался, убедив себя, что Варя не может быть счастлива ни с кем, кроме меня. Но она счастлива – все с тем же Владом, за которого вышла замуж в прошлом году. В этом сразу после получения диплома, Варя родила ему сына, а я по-прежнему мотаюсь по миру в поисках сенсационных снимков и меняю женщин как перчатки.

Карьера идет в гору, я востребован и известен в определённых кругах, получаю самые интересные задания и работаю с лучшей командой, мои снимки публикуются в крупнейших международных издательствах, набирая миллионы просмотров. Все сложилось именно так, как я мечтал и даже лучше, в разы лучше, но ощущение окрыленности и бешеного восторга, присутствующих в начале моего пути, с каждым годом становится достичь все сложнее.

Я не чувствую, что двигаюсь в верном направлении, и это притупляет стремление действовать. Свобода творческого полета в мировом масштабе оказалась такой же глянцевой пустышкой, как и в Москве. Слишком о многом нельзя говорить, слишком много запрещено освещать, слишком часто приходится молчать, когда хочется кричать о наблюдаемой несправедливости на весь мир.

Я всего лишь крошечный винтик в устоявшейся системе, где каждый шаг строго контролируется инструкциями и регламентом. Это не та свобода самореализации, которую я искал. И чем дальше, тем глубже во мне прорастает разочарование.

Люк говорил, что я постепенно приближаюсь к стадии выгорания, свойственной многим творческим людям, и заверял, что после начнется новый подъем и всплеск энергии. Надо просто переждать и не утонуть в депрессивных мыслях. Не рубить с горяча и делать то, что умею лучше многих.

Где он сейчас со своими мудрыми советами? Смогут ли французские спецслужбы вернуть его и Рауля в Париж?

– Странно, что никто из твоих родственников не приехал тебя навестить, – озадачивается Кира, вырывая меня из состояния глубокой задумчивости.

– Я попросил им не сообщать. Зачем зря нервировать близких? Для них я в Париже, занимаюсь подготовкой к выставке.

– Зря нервировать? – возмущенно вспыхивает Баженова. – Макс, ты получил серьезные ранения и едва не погиб. Это не какая-то мелкая неприятность! Ты не должен сейчас быть один. Тебе нужда поддержка и забота родных.

– У меня всё в порядке, Кир, – твердо отрезаю я. – Чувствую себя гораздо лучше. Шрамы срастутся, а это… – рефлекторно касаюсь марлевой повязки на правой стороне лица. – Это уберут.

– За один раз не уберут. Я говорила с твоим лечащим врачом. Шрам все равно останется. Не такой заметный, но тебе придется объяснить родственникам, откуда он появился, как и остальные. Из тебя вытащили тридцать осколков, Макс. И ты не в порядке, а все еще в реанимации.

– Мне насрать на шрамы, Кир, – раздражаюсь я. – Мои друзья застряли в Саудовской Аравии, и, пока я валяюсь тут, болтая с тобой, они возможно подвергаются жёстким допросам. Не говоря о том, что я понятия не имею, в каких условиях их содержат и оказывают ли необходимую медицинскую помощь.

– Прости, я понимаю, что тебе сейчас сложно, – виновато бормочет Кира. – Уверена, что о твоих коллегах позаботятся соответствующие органы. Конвенция о защите прав человека не пустой звук даже в Саудовской Аравии.

– Не будь наивной, – скептически хмыкаю я. – Давай сменим тему.

– Как скажешь, – охотно соглашается Баженова. – Про свою личную жизнь я рассказала. А у тебя кто-то есть? – интересуется она. Однажды Кира уже задавала этот вопрос прежде, чем сделать мне предложение руки и сердца, ввергнувшее меня в ступор.

– С моим образом жизни постоянный формат отношений практически невозможен, но, если честно, я и не стремлюсь.

– В тридцать лет пора бы задуматься о семье.

– У меня огромная семья, Кир.

– Я не об этом, – она бросает на меня проницательный взгляд. – Ты мне солгал тогда… – неожиданно произносит Баженова, в глазах появляется задумчивая дымка. – У тебя была девушка. Это из-за нее ты расстался с Даниловой.

– Не из-за нее, – отрицательно качаю головой.

– Но она сыграла роль, – настаивает Кира.

– Я не хочу об этом говорить, – торможу допрос, пока ковыряние старой раны не закончилось новым выбросом агрессии.

Варя – запрещенная тема. Табу. Даже для меня. Я стараюсь жить настоящим и смотреть исключительно вперед, но прошлое слишком часто напоминает о себе. Особенно во время телефонных разговоров с Викой, которая по какой-то немыслимой для меня причине подробно докладывает обо всех событиях в жизни Вари. Я знаю о ней чуть ли не больше, чем о членах своей многочисленной семьи.

Когда я приезжал домой в последний раз, Викуле хватило ума показать мне фотографии со свадьбы Вари, куда она затесалась в качестве подружки невесты. А я как мазохист просмотрел все снимки до единого, а потом поехал к Сереге Копылову за город и два дня не просыхал, пытаясь вытравить из памяти образы счастливых молодоженов.

Не помогло.

Это мог быть я. Рядом с ней на тех фотографиях, где Варька сияет словно новогодняя гирлянда. Красивая до невозможности в роскошном свадебном платье и с радостным блеском в васильковых глазах.

Варвара Грудинина… Я не придираюсь, но ей ужасно не идет новая фамилия. Согласитесь, что Варвара Красавина звучало бы лучше.

– Макс, ты…, – Кира собирается было возразить, но от дальнейших расспросов меня спасает симпатичная медсестра.

– Кира Олеговна, вам лучше уйти. Врач разрешил десять минут. Время вышло, – обращается она к Баженовой смущенно перебегая взглядом от меня к Кире и обратно. – Сейчас начнется обход.

– Все в порядке, я уже ухожу, – с вежливой улыбкой кивает Кира и переключает фокус внимания на меня. – Макс, я завтра заскочу ненадолго. Ты не против?

Может быть, зря, но я соглашаюсь. После всего, что Баженова и связи ее отца сделали для меня, отказать было бы верхом невежества.

Наверное, в глубине души я знал, что одним визитом Кира не ограничится. И за вторым визитом последовал третий, четвертый, пятый и так до самой выписки.

Она больше не заводила разговоров на личную тему и вела себя максимально тактично и ненавязчиво. Возможно, Баженова специально сменила тактику, но теперь я не чувствовал себя дичью и к концу третьей недели разглядел в ней остроумную разностороннюю собеседницу, так же сильно увлеченную своей профессией. Много лет назад Кира сказала чистую правду – у нас действительно много общего. И с этим оказалось чертовски сложно поспорить.

После выписки я сразу вылетел в Париж. Баженова проводила меня в аэропорт и искренне пожелала удачи. Мы расстались легко, как старые приятели, ну или мне так показалось.

По крайней мере ни по прилету, ни в следующие несколько дней она не заваливала мой телефон сообщениями и звонками, позволив мне решать, хочу ли я продолжить наше общение. Это был мудрый и правильный шаг с ее стороны. Я оценил.

В офисе агентства меня встретили, как героя, но наотрез отказались отправлять на новое задание, дав мне отпуск сроком на месяц и выписав огромный гонорар, чтобы я провел его ни в чем себе не отказывая.

На все вопросы о судьбе Люка и Рауля отвечали уклончиво и неоднозначно, пичкая завтраками и заверяя, что их возвращением занимаются на самом высшем уровне. В парижском офисе ББС мне отвечали примерно то же самое. Во взвинченном подвешенном состоянии я безвылазно просидел в своей квартире около двух недель, направляя бесконечные запросы во всевозможные инстанции и пытаясь поднять волну среди журналистов.

А спустя двадцать дней после прилета в Париж, Люк позвонил мне сам и сказал, что они с Раулем возвращаются домой. Блядь, это был самый счастливый день в моей жизни за последние три года. Эмоции кипели внутри взрывной волной энергии, до одури хотелось с кем-то поделиться своей радостью, и я позвонил Кире…

– Ты говорила, что я узнаю первым, если моих друзей освободят.

– А разве это не так? – мягко рассмеялась она в трубку.

– Наверное… черт, я не спросил.

– Когда они будут в Париже?

– Завтра утром. Вечером мы встречаемся у меня. Предчувствую знатную попойку, – улыбка расползается на все лицо, вызывая неприятное натяжение справа.

«Украсивший» мою физиономию шрам значительно побледнел и больше не бросается в глаза, но фантомные ощущения пока никуда не делись.

– Супер. Хотела бы я на это посмотреть, – непринуждённо обронила Кира.

– Прилетай, – недолго думая, бросил я.

И она прилетела. В этот же день, спустя всего шесть часов, с порога предупредив, что через два дня ей нужно быть в Лондоне. Я сделал вид, что поверил, а спустя всего сутки Кира придумала какой-то нелепый повод, чтобы задержаться в Париже на неделю, а еще через десять дней мы вместе вылетели в Австралию. Я – снимать местные самобытные племена, Кира – в качестве моего личного ассистента.

Глава 7

Спустя еще четыре года

Варвара

Москва

– Варь, ну ты где? – разносится по салону автомобиля недовольный голос Маринки. – Я второй стакан минералки пью, на меня уже официанты криво косятся.

– Они просто тобой любуются, Мариш. Закажи что-нибудь на своей вкус, – взглянув на смарт-часы, предлагаю я.

Блин, опаздываю почти на полчаса. Неудивительно, что Грызлова возмущенно бухтит, хотя сама не отличается пунктуальностью. Но когда она задерживается, я помалкиваю и терпеливо жду.

– Что у тебя опять стряслось?

– К свекрам Илюху пришлось завозить. У Влада какой-то форс-мажор на работе, – виновато объясняю причину задержки.

– В субботу? У него же выходной.

– Ага, выходной. Должен был быть, пока у какого-то супер-пупер важного пациента не возникли проблемы с имплантами. То ли десны воспалились, то ли костная ткань не прижилась. В общем, я не вникала, но ситуация серьезная.

– Грудинин, как всегда, – хмыкает Грызлова. – Мог бы и на понедельник своего супер-пупер пациента перенести. У Влада, как суббота, так сразу важные дела. Он дома, вообще, появляется?

– Не нагнетай, Марин. Мы недавно всей семьей в Турцию на две недели ездили, – поморщившись, припоминаю я.

Выгораживать мужа перед подругой вошло для меня в привычку. Но в целом Грызлова права. С семейным досугом у нас в последнее время не особо складывается. После окончания аспирантуры Влад получил степень доктора медицинских наук и возглавил крупный стоматологический центр. С тех пор его график расписан по часам на месяцы вперед, не считая регулярных научных конференций и курсов повышения квалификации, которые частенько проходят за пределами Москвы, а иногда и страны.

Не скажу, что я сильно тоскую во время его разъездов. Илюха не дает скучать. Он у меня активный парень, в садике воспитатели вешаются от его выкрутасов. Каждый день провожу воспитательные беседы, а толку ноль. Покивает, ресничками похлопает, а на следующий день снова за свое. Даже не знаю в кого он такой непоседа. Наверное, в меня. Я тоже ни в детском саду, ни в школе особой усидчивостью и послушанием не отличалась.

Помимо заботы о характерном сыне, на мне сеть цветочных салонов и капризные свекры, с которыми я тщетно пытаюсь найти общий язык, но за пять лет брака практически не сдвинулась с мертвой точки. С моей матерью они демонстративно не общаются, не объясняя причин, да и она не горит желанием. Но, слава богу, не обижается.

У мамы своя бурная жизнь. Шесть лет назад она расписалась с Сергеем. Недавно они купили дачу не далеко от Москвы. Теперь каждые выходные и летние месяцы проводят на грядках, к осени заваливая нас соленьями и свежими овощами. Илья любит у них бывать, гораздо больше, чем у Грудининых, но дача последних расположена намного ближе, и Владу не нравится, если я чаще оставляю Илью маме, чем его родителям.

На мой взгляд, это какая-то глупая ревность, не имеющая под собой никаких веских оснований. Мама давно не пьет и с внуком занимается с огромным удовольствием, в отличие от вечно жалующихся свекров на плохое воспитание и избалованность Илюши. Чтобы не усугублять конфликт, я стараюсь соблюдать золотую середину, как положено идеальной жене и матери, но иногда хочется встать на дыбы и показать характер. Держусь из последних сил, но чувствую, надолго меня не хватит.

– Недавно – это год назад? – продолжает бубнить Марина. – Что у тебя там трещит?

– Ты на громкой связи, – поясняю я, заезжая на подземный паркинг торгового центра. – Кстати, я на месте. Через пару минут буду.

– Супер, я тогда шампанское заказываю, – обрадованно восклицает Грызлова.

Сколько лет прошло, а она не меняется. Хлебом не корми, дай кого-нибудь споить и потусить на халяву. Некоторым просто не дано остепениться. Наверное, поэтому Грызлова до сих пор не замужем. Ее любимый Маратик обрюхатил коллегу с работы и благополучно женился, поставив Марину перед фактом за неделю до росписи. Она побушевала пару месяцев и смирилась, согласившись на статус постоянной любовницы. И даже находит положительные стороны в своем положении. Марат сейчас не бедствует, трудится в престижной айти-компании, оплачивает все Маринкины счета, балует подарками, по заграничным курортам возит.

«Страсти не стихают, каждая встреча, как праздник, отсутствие рутины и бытовухи, а главное – никаких детей» – примерно так рассуждает Грызлова, воспринимая в штыки все мои возражения.

Бог с ней, пусть живет, как хочет. Если ее всё устраивает, то я только рада.

– Стоп, мы же хотели по кофе накатить, а потом на шопинг, – торможу свою инициативную подругу.

– Мы совсем чуть-чуть, Варюх. Для настроения.

Помню я ее «чуть-чуть», очень хорошо помню. Ночь в вонючем обезьяннике мне до сих пор нет-нет, да снится.

– Я за рулем, Марин, – использую железобетонный аргумент.

– Ты совсем, Варь? Мы же договаривались! После шопинга к тебе, затем за Викой и вместе в СПА, а после в «Заварку». Ты в ночном клубе лимонад, что ли, пить собралась?

– Я же объясняю, что пришлось Илью везти к Грудининым. От них на такси больше часа, ты бы меня еще минут сорок ждала. Вика, кстати, не сможет, у нее что-то там не получается. И сына мне нужно забрать до десяти вечера. Так что, прости, но клуб отменяется.

– Птица обломинго. Вот ты кто, – сокрушенно вздыхает Марина. – Вечно у тебя какой-то геморрой, Богданова. Не понос, так золотуха.

– Мы с Владом пятилетний юбилей на днях отметили, а ты все Богданова… – смеюсь я в трубку, паркуя свой Солярис на свободное место.

В баре немноголюдно, играет негромкая музыка, приятный интерьер, улыбчивые официанты, вкусный кофе и обалденные чизкейки. Прихожу сюда исключительно ради них, ну и заодно поболтать с подругой. Заказываю себе сразу два: карамельный и со вкусом дыни. Маринка закатывает глаза, ковыряя свое несъедобное на вид желе и с тоскливым видом потягивает несладкий капучино.

– Куда в тебя столько сладостей лезет? Совсем о фигуре не думаешь, – с завистью комментирует Грызлова, бросая жадные взгляды на мои чизкейки.

Потом словно опомнившись проводит ладонями по своим бокам, обтянутым провокационным пурпурным платьем. За последние пару лет она набрала пять лишних килограмм и ровно столько же пытается от них избавиться.

– Я как раз думаю. Влад не против, если я чуть-чуть поправлюсь.

– Счастливая, мне бы так. Маратик не выносит жирных, – завистливо вздыхает подруга, тряхнув копной ярко-рыжих волос.

С тех пор как к нашему тандему присоединилась Вика, Марина решила кардинально сменить цвет волос и стиль одежды, откровенно подражая Красавиной. Вика делает вид, что не замечает, а меня порой охватывает испанский стыд. Грызлова не от огромной симпатии выбрала Вику в качестве иконы стиля. Все дело в Марате. Как-то он забирал Маринку из клуба, где мы втроем отдыхали и у него хватило наглости в открытую подкатывать к Вике прямо перед носом любовницы. Учитывая еще и наличие у него законной жены и сына, это выглядело, мягко говоря, зашкварно. Но Грызлова снова проглотила и провела масштабную работу над своей внешностью.

– Ты не жирная, – протестую я. – Тебя даже аппетитной нельзя назвать.

– Лучше бы я была такая же тощая, как ты, – еще сильнее мрачнеет Маринка. – У тебя хотя бы сиськи есть. А у меня только жопа и вот этот антисекс, – снова хлопает себя по бокам.

– Ты же говорила, что у вас с сексом полный порядок, – замечаю я, с наслаждением слизывая с ложки кусочек десерта.

Сахар и быстрые углеводы, конечно, зло, но настроение повышают мгновенно и на моей фигуре особо не сказываются. Маринка недоумевает, как мне удается столько есть сладкого и мучного и при этом не толстеть. Но весь фокус даже не в генетике, а в активном образе жизни. Я за день так убегаюсь, что к вечеру без сил падаю в кровать и вырубаюсь, едва коснувшись головой подушки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Масаи – полукочевой африканский нилотский коренной народ, живущий в саванне на юге Кении и на севере Танзании.

Вернуться

2

Абердэр (англ. Aberdare National Park) – национальный парк, расположенный в районе хребта Абердэр в центральной Кении. Парк расположен примерно в 100 км к северу от самого большого города Восточной Африки – Найроби.

Вернуться

3

Мораны – младшие воины-старейшины племени Масаи.

Вернуться

4

Аркума – традиционная масайская дубинка. Деревянная палка с набалдашником на конце и шипом.

Вернуться

5

Африканский трипаносомоз человека, также называемый сонной болезнью, относится к трансмиссивным паразитарным заболеваниям. Его возбудителями являются простейшие рода трипаносом, передающиеся человеку при укусе мухи цеце, инфицированной паразитом от зараженных людей или животных.

Вернуться

6

Имеется в виду фраза из романа Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея»: «Каждый из нас носит в себе и ад, и небо».

Вернуться

7

Зеленое движение, «зеленые» – общее название групп, течений, неправительственных и политических организаций, занимающихся борьбой с разрушением окружающей среды и добивающихся большей гармонии во взаимоотношениях между человеком и природой.

Вернуться

8

Сана – столица Йемена.

Вернуться

9

ГРУ – Главное управление Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации.

Вернуться

10

Имеется в виду главный Военный Клинический Госпиталь им. академика Н. Н. Бурденко в Москве.

Вернуться