Михаил Ланцов
Помещик. Том 4. Сотник

Пролог

1554 год, 17 августа, Тула

Утро было «прекрасным».

Слабый, едва заметный ветерок ласкал кожу прикосновениями жаркого, липкого и душного воздуха. Росы не было вовсе, отчего надежды на какую-то свежесть не оставалось даже у самых ярых идеалистов. Чистое небо «радовало» полным отсутствием облаков, за которыми мог бы спрятаться этот мерзкий жёлтый карлик[1], столь немилосердно палящий уже сейчас. А ведь было ещё только утро, и впереди ожидался полдень…

Впрочем, Андрей как будто всего этого безобразия не замечал. Да, конечно, ему очень хотелось бы присесть под кондиционер и выпить какого-нибудь освежающего коктейля со льдом. Но увы. За неимением гербовой подтираться приходилось лопухами. XVI век как-никак. Но даже это его не тревожило, он был мысленно довольно далеко…

– А ты, я посмотрю, доволен, – усмехнулся Спиридон, что поджидал Андрея.

– А чего мне киснуть? – фыркнул парень и, решительно шагнув вперёд, отправился на собрание старшин полка. Однако сделал несколько шагов и произнёс через плечо: – Пошли. Нас ждут скоморохи. Не задерживайся, а то пропустишь всё самое интересное.

– Скоморохи? Отчего же?

Парень оглянулся, многозначительно хмыкнул, но ничего не ответил.

Слова Царя о том, что он его в покое не оставит, нашли для него неожиданное продолжение. Он-то, дурень, испугался, будто Государь его в Москву заберёт. И там его сожрут с потрохами. Но монарху достало ума таких глупостей не делать. Царь просто выдвинул Андрея на должность сотника. И полк единодушно Иоанна Васильевича поддержал. Понятное дело, что должности как десятника, так и сотника были выборными и участие Царя там не требовалось. Но его слово просто-напросто заткнуло рот старшинам, которые бы, без всякого сомнения, попытались задвинуть парня на положение десятника. Дабы не прыгал через ступеньку. Ибо сие не по обычаям. Но Царь… кто же с ним спорить станет в таких делах?

Десяток парню подчинили один. Тот самый, которым, по сути, он и руководил в походе. Поставив во главе него Кондрата, то есть собрав под рукой Андрея самых преданных и заинтересованных в нём людей.

Почему ему в сотню выделили всего один десяток? Разве не должно быть в сотне десять десятков, а в полку десять сотен? Нет. Нет. И ещё раз нет. Эта система пришла на Русь из Степи. И была десятичной из-за совпадения слов и в глазах потомков, а не на самом деле. Это усугублялось ещё и тем, что считать большинство поместных дворян могли не далее количества пальцев на руках-ногах. Так что всё, что крупнее двадцати, было для них неисчислимым «до хрена». К слову сказать, подобный эффект наблюдался в полный рост и в XIX–XX веках у некоторых северных народов.

Вот и выходило, что десятник командовал не десятком людей, а просто небольшим их количеством. Горсткой, которая варьировалась от двух-трёх бойцов до двадцати-тридцати. Сотник же командовал отнюдь не десятью отрядами по десять человек. Увы. Сотня, как и десяток, могла иметь в своём составе очень широкий диапазон войск и структурных подразделений. И вариант с Андреем хоть и выглядел насмешкой, но формально никакой логики не нарушал.

Технически им ничто не мешало даже разделить уже сложившийся по факту десяток парня на три-четыре по два-три бойца в каждом. А потом подчинить их ему. Ну а что? Красиво и смешно. Но до такой забавы они не опустились. Что, впрочем, не сильно облегчило ситуацию.

Да, Андрей стал сотником в Тульском полку. Это высшая выборная должность. Потолок. Но с неё не зазорно и в Москву десятником перейти при определенных связях. К чему Царь его, видимо, и готовил. Одна беда – сотником он получился самым слабым и ничтожным. Ибо из 248 помещиков полка имел под своей рукой их едва десяток. Остальные люди были распределены по шести другим сотням.

Уловка ли это Царя или воевода со старшинами постарались – неясно. Но что есть, то есть. Так или иначе, Андрей не растерялся и ничуть не обиделся. Он собирался воспользоваться сложившейся возможностью по полной программе…

– Здравия желаю, товарищи, – произнёс парень, входя в палаты.

Сотники напряглись. Десятники заулыбались. Последним польстило, что Андрей назвал их товарищами. Сотники же были достаточно умны для того, чтобы не обольщаться. Особенно теперь, после фактически унижения, этот удивительно бодрый и радостный вид парня не внушал им ничего хорошего.

С некоторой задержкой они ответили встречными здравницами. И приступили к делу, ведь воевода решил пообщаться-посовещаться по поводу недавнего похода. Ему очень не понравилось то, что полк, не слушая его команды, ринулся в атаку.

– Так ведь самый момент был! – заметил Дмитрий, сотник, который находился до Андрея в положении самого слабого.

– Полк ослушался меня.

– А ты приказывал им не атаковать? – поинтересовался Андрей.

– Я им не приказывал атаковать!

– Полк победил. Не так ли? Или ты осуждаешь людей за победу? Может быть, тебе по душе пришлась бы победа татар?

– Будь осторожнее со словами, – нахмурился воевода.

Он, по существу, не знал, как себя вести с Андреем. С одной стороны, Царь одаривал его так, словно природного князя. С другой – почему-то держал тут, в Туле, и не признавал открыто.

– Друзья, давайте оставим рознь и недовольство в стороне. Полк победил. А значит, нужно закрепить успех и развить его. Чтобы и в дальнейшем бить супостатов.

– И что ты предлагаешь? – осторожно спросил Дмитрий.

И Андрей предложил.

В принципе, очень разумные и правильные вещи. Беда была лишь в том, что они требовали старшин напрягаться. Особенно сотников. Раз. И два – нуждались в заметных финансовых вливаниях.

Как Андрей и предполагал, сотники не поддержали его предложения. И ладно бы деньги. В конце концов, этот вопрос был дискуссионный и решаемый. Особенно после столь славной победы. Главная проблема заключалась в том, что парень предложил сотникам нехило так напрячься и потрудиться. А это было совсем уж за гранью… Его расчёт базировался на том, что человек – ленивая жопа. И в большом спектре ситуаций он постарается выбрать ту стратегию, при которой он ничего делать не будет. А если и станет что-то делать, то привычное и понятное. Причём как можно меньше и желательно чужими руками[2]. А уж если эти все гипотетические усилия практически ничего не дадут лично ему, то и подавно. Вот он и предложил руководству полка реформы в этом ключе, будучи практически уверен в том, что никто из них не согласится. Ну или хотя бы их бо́льшая часть.

Так или иначе, но все его предложения отвергли. Все. Даже те, что выглядели очень легко достижимыми. Слишком уж специфически Андрей построил общую логику своего выступления. И не только отвергли, но и намекнули парню, чтобы он сидел тише, так как у него судьба на волоске висит, а не занимался столь крутыми переменами.

Андрей немного для вида поругался. Даже пару раз вспылил, благо, что дать волю эмоциям было не сложно. Ибо возражения выглядели откровенной чушью. После чего вроде как психанул и ушёл с собрания, хлопнув дверью.

– Может, мы зря? – спросил один из сотников, махнув рукой в сторону двери.

– А чего зря? – повёл бровью другой.

– Князь как-никак.

– Да брось! Царь его не признал. Какой же он князь?

– Царь его как раз признал, – кашлянув в кулак, возразил воевода. – Или вы мните, что простого помещика он бы такой шубой одарил? И шапкой? Вы хоть знаете, СКОЛЬКО они стоят? Такие и в подарки посольские послать не зазорно.

– Но он его не назвал Всеславом.

– И что это меняет? Вы, дурьи головы, не обратили внимание на то, как он с ним говорит? Нет? А зря. Тем более что я не понимаю – что вам не понравилось? Андрей предложил много дельных и полезных вещей.

– Это тебе так кажется, – буркнул один из сотников. – Ты тут посидишь год ещё, может, два. И пойдёшь дальше. А нам с этим жить…

И ругань началась по новой.

Далеко не все старшины так уж однозначно были против предложенных Андреем мер. Особенно это касалось десятников. Однако единства мнений не наблюдалось. И дебаты, которые после ухода Андрея длились ещё несколько часов, ни к чему так и не привели. Разве что только к тому, что все со всеми переругались. Местами до хрипоты и таскания друг друга за бороды. Хорошо хоть за оружие не хватались.

Наконец, когда старшины разошлись, воевода пригласил Андрея для приватного разговора. И тот пришёл. Не заставляя своего потенциального союзника ждать.

– Проходи, садись, – махнул воевода на лавку, когда парень вошёл в помещение. На дальнюю лавку у самой двери. Однако Андрей прошёл ближе и сел на самое почётное место, исключая, пожалуй, «посадочное место» для хозяина помещения.

Воевода молча на это посмотрел. Хотел было уже что-то сказать. Но промолчал, так и закрыл рот, не издав не звука. Чуть подумал. Хмыкнул. И сел рядом. Не на место, которое бы подчёркивало его статус хозяина, а на равное.

– И зачем всё это?

– Я не хочу, чтобы меня обвиняли, будто бы я не пытался по-хорошему.

– Если снова рассоришься со старшинами, думаешь, Государь тебя за это по головке погладит?

– Ты ведь не за этим меня пригласил.

– Не за этим, – нехотя кивнул воевода. – Что ты задумал?

– То же, что и раньше. Укреплять полк.

– И для этого ты поругался с ними?

– Мню, после моего ухода они и сами недурно справлялись, предаваясь ругани. Так что… – развёл руками Андрей.

– Почему ты не хочешь с ними по-хорошему?

– Я? – вполне искренне удивился парень. – Я зашёл. Поздоровался с ними честь по чести. А потом предложил…

– Брось, – перебил его воевода. – Ты ведь понимал, что они не согласятся. Спиридон мне шепнул на ушко, чтобы я не думал, будто ты всерьёз обиделся. И что ты эту ругань устроил специально. Зачем?

– Тебе нужно, чтобы полк стал сильнее? Я мню – нужно. Чтобы выслужиться перед Государем и дальше пойти, получив более честную[3] и денежную службу. Так ведь?

– Так, – чуть помедлив, кивнул воевода. – А тебе оно зачем нужно?

– Затем же. Или ты думаешь, я хочу всю жизнь тут сидеть? – повёл бровью Андрей. – А им это не нужно. Они сели ровно и начали мхом обрастать. Десятники ещё как-то шевелятся, мечтая стать сотниками. Сотников же устраивает текущее положение дел. Им ничего менять не нужно. Зачем? Что это им даст? Куда они вырастут? На московскую службу перейдут? Для этого нужны и связи, и деньги. Здесь в Туле таких им не найти. А потому и рыпаться им без надобности.

– Мнишь, что усиление полка им не нужно?

– А что оно им даст? Денег? Ну… может быть. Немного. Но, чтобы вслед за мной грабить татар-ловцов им и того, что есть, хватит. А что-то большее – это опасность великая. Не только в бою погибнуть, но и власть свою потерять. Им всякое изменение что ножом по яйцам.

– Ты зря. Не все так решительно выступали против.

– Меня поддержал Дмитрий и, может быть, ещё Ерёма. Так?

– Так. Отколь сие ведаешь?

– Это же и так ясно. Они самые слабые сотники. И слово их весит меньше всего. Именно поэтому у них есть некие желания и надежды. Пусть и небольшие. Остальным же расти больше некуда. Откуда и нету никаких желаний шевелиться. Они что камень, под который вода не потечёт.

Воевода задумался. Крепко задумался. Прямо смотря в глаза Андрею. Но тот и не думал отводить взгляд.

– Что ты намерен делать? – наконец спросил он, повторяя свой вопрос.

– Укреплять полк. Всеми доступными мне способами.

– Примириться с ними не желаешь?

– Это ни к чему пока.

– Я не понимаю тебя, – прищурился воевода.

– Доверься мне, – расплылся в улыбке Андрей. – Я действую в наших общих интересах…

Часть 1. Удача и самоуверенность

– Митрополит не присваивает очередного звания. Вон Семёнову в мечети мулла майора дал.

– Ислам – очень сложный участок.

– А у нас лёгкий, что ли? Нет, если так дальше пойдёт – уйду в синагогу.

Кинофильм «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди»

Глава 1

1554 год, 21 августа, Тула

Выждав несколько дней, пока старшины утихнут и расслабятся, он отправился на подворье, которое ранее принадлежало Петру Глазу – отцу его супруги. Сам-то он остановился у отца Афанасия. Не по своей воле, а чтобы за ним был присмотр травника. Вот и сидел там. Отдыхая и старательно молясь, не пропуская служб.

Андрей не спешил. Требовалось, чтобы старшины его слова взвесили и обдумали. Перетёрли в разговорах. А сотники выдохнули и перестали ожидать выпада в их адрес в любой момент. И только после этого и идти. Что парень и сделал.

– Доброго здравия всей честной компании! – вполне доброжелательно произнёс он, входя.

А компания оказалась что надо.

Дядя Спиридон с дядей Данилой сидели, представляя родичей Марфы. Дед Степан и дед Семён уже являлись родичами самого Андрея. Плюс иные ребята. Грубо говоря, здесь за одним большим столом собралось около двух десятков близких и не очень родственников Андрея из числа помещиков.

– А мы уж думали, когда ты придёшь, – усмехнулся Спиридон.

– Совсем ты затворником стал, – согласился с ним Данила. – Отец Афанасий сказывал, будто бы грехи замаливаешь.

– Да что те молитвы против моих грехов? Чаю, не замолить их. Но и опускать руки не дело.

– Так, может, в монастырь пойдёшь?

– Это пустое. Год в миру идёт за пять, а то и десять в монастыре. Там соблазнов нет. Искушений. Посему и искупление смехотворно. Это, сидя за столом, полным вкуснейших яств, блюсти пост – подвиг. А когда у тебя и нет ничего, кроме самой простой постной еды, то пост обыденность, причём едва ли чего стоящая.

– Так что же, сподвижники, уходя от суеты мирской, выходят, обычные слабаки? – удивился дед Степан.

– Не мне их судить. Но мню, о мужестве воя судят по тому, как он ведёт себя, встретившись со смертью лицом к лицу, а не по праздным разговорам о том, сидя на лавке.

– Красиво говоришь! – воскликнул дед Семён.

– Да, – согласился дядя Фома. – Мы все видели, как ты на татар тех накинулся. Отчаянный. Ой отчаянный!

– Воюя воюй, – пожав плечами, произнёс Андрей и присел за общий стол на свободное место.

Сел.

И почти тут же получил братину, наполненную хмельным мёдом.

Пить не хотелось. Он вообще предпочитал избегать алкоголя сверх антисептической нормы, памятуя о том, насколько сокрушительно он влияет на здоровье в целом и мозги в частности. Однако отказываться в этой ситуации было нельзя. С тем же успехом он бы мог разом плюнуть в лицо каждому из присутствующих. Так что, выдохнув, он постарался отхлебнуть достойную порцию весьма приятного напитка.

Этот хмельной мёд был не чета многим видам поганеньких медовух XXI века. Хотя бы потому, что его не делали путём смешивания воды, спирта и мёда. Нет. Это был продукт брожения, то есть, по сути, медовая брага. А посему вкусовые его качества просто не шли ни в какое сравнение с дешёвыми и технологичными «медовухами» будущего. Понятно, что в своё время Андрею удавалось откушать и весьма недурных напитков подобного толка, но только у реконструкторов, да и то не у всех.

Выпил.

Чуток посмаковал, наслаждаясь послевкусием.

Передал братину дальше. И, взяв со стола сочное яблоко, с хрустом его откусил, став закусывать. Кушать требовалось при употреблении алкоголя и крепко кушать, чтобы минимизировать отравление и негативное влияние этого напитка на организм. Но не спешить, дабы не демонстрировать свой голод или невежество. А вкушать еду спокойно, вдумчиво, тщательно пережёвывая пищу. Просто не забывая и не отвлекаясь ни на что. Ибо разговоры разговорами, а еда едой.

Родственники, кстати, были уже изрядно «тёплыми». Что намекало на время, которое они провели за возлиянием. Быстро ведь так набраться мёдом хмельным было сложно.

– Что, внучек, – усмехнувшись, спросил дед Степан, – по душе ли тебе мёд?

– По душе, дед, по душе. Но я о другом хотел поговорить…

Начал он с дядьёв жены.

Просто и беззастенчиво предложил им перевести свои десятки ему под руку. Взамен он обещал подарить как самому Спиридону и Даниле, так и их помещикам по ламеллярному корпусному доспеху.

Те улыбнулись. Пьяно икнули. И вполне охотно согласились. Видимо, давно уже всё обсудили и для себя решили. Как бы не в день того совещания у воеводы.

– А вы на Тульскую службу перейти не хотите?

– Мы дурные, что ли? – усмехнулся дед Степан. – За Окой много тише. Татары туда редко добираются.

– А тут у вас проходной двор! – согласился с ним дед Семён. – Все в разорении. Людишек нет. Земля пустует.

– Разве что у тебя хорошо, – поправил Семёна Степан. – Но много тут таких, как ты?

– Будем татар бить – и покой обретём, – возразил Андрей. – А перейдёте – я с добрыми доспехами помогу.

– А если не пойдём сюда, так и не поможешь?

– Не сразу. Сначала нужно будет снарядить тех, кто тут стоит под моей рукой и с татарами каждый день сталкивается.

– А то мы не сталкиваемся? – нахмурился Семён, явно заводясь.

– Спокойно! – положил ему на плечо руку Степан. – Он ведь верно всё говорит. Чтобы к нам пройти, они сначала сюда лезут.

– Лезть-то лезут, да только толку? Как что – туляки за стены прячутся. А нам на Оке с того какая польза?

– Ну ты сам смотри, – пожал плечами Андрей. – Станешь браниться по-глупому, так и вообще не буду тебе помогать.

– Не забыл, с кем говоришь? – прошипел Семён Крапива.

– С отцом моей матери, который гадил ей, мне и отцу моему из-за паскудной своей натуры.

– ЧТО?! – рявкнул побагровевший Семён, вставая.

– Не напрягайся, деда. Прэсс лопнет, – произнёс он на одесский манер.

– Что? Какой ещё прэсс? – переспросил дед Степан, в то время как Семён задыхался от ярости.

– Живот.

– Щенок! – прорычал дед Семён.

– Деда. Я уже не маленький. Будешь выступать – нос сломаю. Сядь и уймись. Ты мне дед. А раз так, то и говорю как есть.

– А не боишься мне такие слова говорить? – прорычал дед Семён, хватаясь за саблю. Но, впрочем, не извлекая её из ножен.

– А вот это – не надо, – добродушно улыбнувшись, ответил Андрей. Хотя глаза его были холодными-холодными. – Глупости все совершают. Особенно по молодости. И я хоть и держу обиду на вас, но вы мне всё же родичи. Да и вы не просто так сюда приехали. Так что подумай. Крепко подумай. Достанешь, – кивнул парень на саблю, – обратной дороги не будет.

Дед Семён сверкнул глазами. Чуть поскрипел зубами. Но сел. Ударил открытой ладонью по столу. Да так сильно, что кое-какая посуда подпрыгнула. И, рассмеявшись, выпалил:

– Ну надо же? Волчонок уже вырос!

– Вы мне родичи. И мой долг – помогать вам. Но прежде него стоит клятва Государю. А потому в первую очередь я должен укреплять оборону полка. И только потом уже помогать вам. Иначе мои слова и ломаной полушки стоить не будут.

– Да, – согласился дядя Фома. – Царь-Государь кому попало соболиную шубу не дарит.

– Как тебе шуба? – поинтересовался дед Степан.

– Жарко в ней. Но красивая.

– Жарко ему… – фыркнул Семён. – Совсем ничего не боится.

– А то ты думал, будто бы трусливый щенок может так на супостата ходить в съёмный бой копейный? – хохотнул Степан.

И как-то накал страстей поутих. Дальше уже пили спокойно. И дельно беседовали. Андрей обсуждал со своими коломенскими родичами, чем помочь они ему смогут. Ведь помощь в укреплении обороны есть прямой путь к ускоренному получению добрых броней.

Чем они реально могли помочь?

Прежде всего поиском людей, потому что провинции и служилые полки, стоящие севернее Оки, испытывали достаточно серьёзные трудности хозяйственного плана. Земля уже поделена. И крестьяне на ней имеются в хоть каком-то количестве. Да вот беда – помещикам всё одно не хватает прибытка. Сильно не хватает. Посему крестьяне, измученные постоянным грабежом и голодом, бегут на юг. Кто в разбойный люд, а кто и просто землю пахать. Рисков сильно больше. Но там, севернее, уже ни вздохнуть, ни пёрнуть из-за тягла, превышающего все разумные пределы. Что, в свою очередь, плодит и прослойку эрзац-помещиков, которые не вёрстаны на службу в силу того, что им не достаёт ресурсов даже для минимального снаряжения. Или они не в состоянии на неё заступить по той же причине. В том числе и будучи безземельными. В дальнейшем, в ходе Ливонской войны, именно они какое-то время будут выступать в роли необученного резерва. Но сейчас они просто висели в воздухе, находясь в неопределённом положении. И вполне охотно шли в послужильцы. Всё лучше, чем слоняться, промышлять разбоем и фактически объедать родичей.

Вот их Андрей и хотел подтянуть. Необязательно из Коломны. Там рядом городов хватало. Да и связи кое-какие у родичей имелись, как и мотивация. Ведь, по сути, они таким образом отрабатывали бы свои новые доспехи. Не говоря уже о том, что связи с таким деятельным родичем глупо не поддерживать, ибо это может оказаться очень полезно. Как непосредственно в виде прямой материальной выгоды, так и косвенно, через подъём репутации и статуса семьи.

Кроме того, Андрея очень интересовала возможность пощупать рынок Москвы и постараться сманить оттуда молодых, амбициозных и непонятых ремесленников. Да и не только их…

* * *

В то же самое время отец Себастьян, развив скорость похлеще отца Федора из кинофильма «Двенадцати стульев», добрался до столицы Великого княжества Литовского. До славного города Вильно, известного также как Вильна или Вильня в русской традиции тех лет.

– Там прибыл… – начал шептать что-то на ухо Станиславу Гозию тихонько подошедший слуга.

– Что ты там бормочешь? – поинтересовался Король. – Говори громче!

– Виноват, Ваше Величество, – ответил слуга и чуть испуганно скосился на священника. Тот кивнул. И он продолжил: – Прибыл отец Себастьян, который сказывает, будто его отсылали по особым поручениям. Вида уставшего и неопрятного. Принять просит.

– Ну так зови.

Станислав Гозий немного скривился, желая поначалу самолично расспросить своего агента. Но интерес монарха и присутствующей в зале свиты с гостями требовалось удовлетворить.

Отец Себастьян вошёл, в полной мере отвечая словам «неопрятный» и «уставший». Он спал с лица. Под глазами у него виднелись круги от недосыпа. Выглядел же он так, словно проскакал верхом от Москвы до Вильно, не слезая с коня.

– Твои новости так важны? – чуть поморщившись, поинтересовался Сигизмунд II Август.

– Да, Ваше Величество.

– И чем же?

– Вы направили меня в Тулу, чтобы я узнал, верны ли слухи.

– И что же? Ты узнал это?

– Да, Ваше Величество, – торжественно произнёс отец Себастьян и, вскинув подбородок, после небольшой паузы добавил: – Они верны.

– ЧТО?! – ахнул Станислав Гозий.

А вслед за ним поднялся шум и гам в зале, полном уважаемых магнатов, аристократов поменьше, священников и прочих. «Немыслимо!», «Это вздор!», «Невозможно!» – доносилось из каждого угла. Наконец Король поднял руку, призывая к тишине.

– Ты же понимаешь, что это ересь? – чуть наклонившись вперёд, спросил правитель Польши и Литвы.

– Понимаю. В моей голове это до сих пор не может уложиться. Но… это факт. А факт – самая упрямая в мире вещь. Я лично присутствовал во время битвы при Селезнёвке, что совсем недавно произошла недалеко от Тулы. И я видел, как идёт в бой человек, напрочь лишённый страха смерти. И сохрани Господь того, кто встанет на его пути.

– Что за битва? Я о такой не слышал, – уточнил Станислав Гозий.

– Князь немного пошалил, привлекая внимание. Разгромил несколько отрядов степных, числом превосходящих его ратников. В одном случае, после победы над втрое превосходящим противником, он заставил детей Степи раздеться донага, оставить свои вещи с оружием и ускакать в степь в таком виде. В другом, устроив засаду, имея всего лишь десяток воинов, сумел разбить сотню. Кого пострелять, кого порубить, кого прогнать. На глазах у полона в три сотни душ, что вернулся в Тулу, и я его видел. А потом он раненых и убитых супостатов посадил на кол. В кружок. Голыми. Более восьмидесяти человек. Жуткое зрелище!

– Добрые забавы! – хохотнул маршалок Великий Литовский Николай Радзивилл Чёрный.

– Татарам тоже понравились, – совершенно серьёзно сказал отец Себастьян. – Они собрали все свои силы, что были у них в тех краях, и устроили на него облаву. Князь несколько седмиц водил их за нос, терзая, истребив при том до полусотни супостатов и попортив им массу коней. А потом, доведя до ярости и отчаяния, подвёл под засадный удар тульского полка, при котором самолично возглавил эту атаку, вдохновляя весь полк храбростью и лихостью. Даже брат Царицы, что присутствовал при полке, и то не смог остаться в стороне, ринувшись в отчаянную атаку.

– Лихо! Добре! Добре! Князь он али нет, но ратный человек добрый!

– Его копейный удар страшен. Его сабля быстра. А потеряв коня и оказавшись на земле без оружия, он отнял у кого-то из супостатов копьё[4] и перебил всех, кто к нему посмел приступить. Я видел, как дрался этот человек. И мне было страшно за татар.

– Ты только по этой битве решил, что этот человек – воскресший князь?

– О нет! – возразил отец Себастьян с очень многозначительным видом. – Он был ранен. И я его выхаживал. В первую ночь он бредил. А потом мы разговаривали…

– И что же? Чем удивил тебя, учёного мужа, дворянин из глуши?

– Очень стройной, грамотной речью. Знанием латыни. Не ведаю, насколько добро он её ведает, но иной раз высказывается. И говорит верно, понимая, что сказывает. Тем, что смыслит в травах. Тем, что разбирается в таких вещах, которые лишь государей да учёных мужей касаются. И разумеет их он много лучше моего. И тем, что он меня легко вывел на чистую воду и даже посмеялся над тем, насколько примитивную «легенду» для меня придумали доминиканцы.

– Легенду? – переспросил Король.

– Он под этим словом подразумевал ту сказку, что я рассказывал о том, откуда я, зачем пришёл и чем живу.

Король с Станиславом Гозием переглянулись с немалым удивлением. Помолчали. Да, пожалуй, все в помещении молчали. Думали. Слова священника выглядели страшно, жутко, нереально, но завораживающе. Неужели они действительно столкнулись с настоящим чудом?

– Я убегал из Тулы умно, – продолжил отец Себастьян. – Не по самому короткому пути. Знал – могут послать погоню. Ведь в городе был Царь. Так что я затаился и тихонько ушёл на север, а далее пробрался через Смоленск, – Станислав, услышав эти слова, кивнул, давая понять, что понял, кто помог ему «просочиться» незамеченным. Меж тем священник продолжил: – Я видел, как на следующий день после долгого разговора с глазу на глаз Царь при полку наградил князя шубой со своего плеча. Собольей. И под стать ей шапкой.

– Ого! – воскликнул Радзивилл.

– Господа, я вынужден на время покинуть вас, – произнёс Король, встав и пройдя вперёд. Поравнявшись же с отцом Себастьяном, он коротко скомандовал. – Следуй за мной.

Тот устало скосился на Станислава Гозия. Но тот лишь развёл руками. И уставший, пыльный, потный священник пошёл за Королём Польши и Великим князем Литвы. Двор и так слишком много услышал. Сигизмунду II Августу требовалось очень вдумчиво расспросить этого человека и решить, как ему поступать… Какую позицию в этой ситуации занять…

Глава 2

1554 год, 23 августа, Тула

Андрей плотно посидел-погудел с родичами, из-за чего включилась маленькая импровизированная машина времени. Как в той песне группы «Несчастный случай»: «Вчера была среда, сегодня понедельник». Не в такой радикальной форме, конечно. Но сутки точно ушли в небытие из-за того, что все болели. Тяжело болели. Так что Спиридон и Данила смогли только 23 августа поговорить со своими десятками, а потом заявиться к воеводе и сообщить о своём переходе под руку Андрея.

Как несложно догадаться, сотники, от которых они ушли, отреагировали бурно. ОЧЕНЬ бурно.

Сначала устроили скандал у воеводы, пытаясь надавить на него. Но тщетно. Вполне законное дело. Его такие движения не касались. Потом решили запугать Спиридона и Данилу. Но эти двое лишь улыбались, а потом намекнули на то, что вообще-то они угрожают людям, служащим под Андреем. И если они не хотят проблем – следовало бы объясниться. С Андреем.

Грубо говоря, этих двух сотников послали. И они пошли.

Но не вдвоём, а собрав делегацию, подтянув всех остальных сотников. Вдвоём они не решились. Десятники же все также увязались за ними. Поглазеть. Да уши погреть. И подумать, из-за чего делегация получилась приличная. И они сумели подловить парня, когда он с отцом Афанасием направился к Агафону обсудить дела.

– Что же ты творишь?!

– Я? – удивился Андрей. Осмотрелся по сторонам. Глянул даже под ноги. Переступил. И заметил, что нечаянно наступил на маленького лягушонка. – Ох… да неужели? Вам так жалко лягушонка? Удивили вы меня. Удивили. Но если хотите, можете торжественно предать его земле. Отец Афанасий, отпоёте?

– То тварь бездушная, её отпевать нет нужды, – сдерживая улыбку в усах, ответил священник.

– Ну тогда вы уж как-нибудь сами, – развёл руками Андрей, сохраняя максимально серьёзное лицо.

– Ты почто Спиридона с Данилой увёл?! – воскликнул один из сотников, когда парень уже было отправился дальше.

– Куда увёл? Когда увёл?

– Ты чего юродствуешь?! – наконец вспылил тот сотник, от которого ушёл Спиридон, очень сильно понизив его в силе и статусе.

– А как мне вообще на это вот реагировать? – обвёл он их рукой.

– Что это?

– Взрослые мужи подходят ко мне на улице и начинают нести всякий бред. Вы грибов каких скушали или ещё чего, дурнее?

– Что значит дурнее? – встрял отец Афанасий.

– Ну как? Скушай заячий помёт. Он ядрёный. Он проймёт. От него, бывает, мрут. Ну а те, кто выживает, те до старости живут, – процитировал Андрей сказ про Федота-стрельца, на ходу его чуть-чуть подгоняя под местный язык.

– Ты почто Спиридона с Данилой увёл?! – взревел вновь сотник, так как не мог никаких других слов подобрать, глядя на эту наглую рожу.

– Ты чего орёшь?! – встречно рявкнул Андрей. – Давно лицо не ломали?!

– Что?! – схватился тот рукой за саблю, но за ту руку его тут же уцепилось несколько человек. Чтобы оружие не обнажал и дурости не творил.

– Я же пришёл к вам. И чин по чину предложил сделать всё по-людски. А ты? Как ты поступил? Как вы поступили? Устроили пустую ругань. И в очередной раз показали, что вам срать на Царя, срать на полк, срать на город, срать на людей, что под вами ходят, да и вообще на весь люд православный срать.

– Да как ты смеешь?!

– Смею что? – подавшись вперёд, спросил парень. – Говорить правду в лицо? Правду говорить легко и приятно. Вот смотри. Ты – ленивая жопа. Ты – ничего не хочешь делать. Видишь? Гром и молния меня не поразили. Или ты думал, я опущу руки? Нет, – жёстко произнёс Андрей. – Я делал этот полк сильнее, делаю и буду делать, хочешь ты этого или нет. – А потом спросил, сильно смягчив тон: – Понял ли?

Но сотник промолчал. Он лихорадочно соображал, пытаясь подобрать слова для ответа. А они никак не шли в голову. Однако парень, выдержав очень небольшую паузу, решил ещё сильнее сбить его с толку и рявкнул:

– Понял ли?!

Тот кивнул. Молча.

– Ну вот и ладушки, – добродушно улыбнувшись, произнёс Андрей. И, пожелав всем присутствующим хорошего дня, отправился к Агафону. Отец Афанасий же засеменил за ним, нервно оглядываясь. Лица некоторых сотников не выражали ничего хорошего. Совсем. Они даже за сабли сами схватились. Но сдержались… но не решились…

Десятники же, что стояли чуть поодаль, реагировали намного спокойнее. Они скорее были задумчивы. Слова Андрея их тоже зацепили. В том числе и в плане перспектив. Но…

Однако уйти от проблем в тот день не удалось. Потому что у Агафона тоже всё началось не слава богу. К нему заехали гости-товарищи из Пскова…

– И вам доброго дня и крепкого здравия, – поздоровался с ними Андрей, отвечая на цветистую здравницу.

– Мы слышали, что через тебя можно купить славную краску, – произнёс Ефрем – упитанный и очень обстоятельный даже на вид мужчина.

– Друзья, – примирительно улыбнувшись, произнёс парень, – мы с вами обязательно это обсудим и обговорим. Но давайте делать всё последовательно. Я шёл к Агафону поговорить о наших с ним делах. И я сначала поговорю с ним. А потом, завершив это дело, обещаю, пообщаюсь с вами.

– Мы можем купить много краски.

– Не сомневаюсь. Но порядок в делах – голова всему. Прыгать как пьяная лягушка и хвататься за всё подряд – признак дурного воспитания. С Агафоном я УЖЕ веду дела. Вы же не хотите, чтобы, начав вести дела с вами, я отвлекался прежде вас на кого-то иного?

– Пожалуй, – вполне серьёзно произнёс Ефрем.

– Прошу, – произнёс приказчик Агафона, приглашая гостей в тенёк под навесом, где для них был уже накрыт стол. Само собой, после кивка самого купца.

А Андрей с отцом Афанасием и Агафоном прошли в помещение, где при свете нескольких ламп засели обсуждать финансы. Отец Афанасий в этом деле выступал как некий гарант деловой добросовестности. Дабы всё чин по чину было.

– Кто это? – тихо спросил парень, когда уединились. – Отчего не предупредил?

– С утра только приехали. Не успел, – виновато ответил Агафон, а сам глазки отвёл.

– Что?

– Что? – переспросил он.

– Что ты хочешь мне сказать?

– Ничего.

Андрей внимательно на купца посмотрел. Но выдохнул, посчитав, что тот просто чувствует себя виноватым. И, плюнув, приступил к подсчёту денег от торговли краской, сахаром и светильным маслом.

По весне он привёз купцу примерно три килограмма сахара и тридцать четыре гривны[5] краски разных цветов, преимущественно, конечно, синей. И вот теперь хотел получить с них свою долю.

Полная цена одного грамма такой краски составляла от семи до десяти рублей. В зависимости от цвета. Но, понятное дело, «драть» по полной программе Андрей с Церкви не стал. А именно она выступила покупателем. Ещё до беспорядков в Москве. Так что Агафон «срубил» с неё после долгих торгов 42 тысячи 109 рублей 78 копеек и одну полушку.

По тем временам просто чудовищная сумма!

Вполне типичный залог за князя-боярина, который подозревался в желании отъехать на литовскую службу, состоял из порядка десяти тысяч рублей. А тут – сорок две тысячи! Но Церковь со времён Иоанна III отчаянно стяжала богатства и, среди прочего, контролировала бо́льшую часть солевого бизнеса. Почти всю. Так что могла, не сильно напрягаясь, достать и намного больше денег.

Одна из причин очень крепкого союза иосифлян-стяжателей с Царём заключалось как раз в том, что у них были деньги. Много денег. Больше, чем у Государя.

Ведь тот пополнял свою казну, взыскивая подати да мыто преимущественно натуральными товарами. Плюс получал долю в формате кормления от тех или иных городов, а также сёл, которыми владел. Опять же, больше товарами, чем деньгами. Церковь же в эти годы являлась крупнейшей корпорацией Руси с серьёзным и весьма доходным бизнесом разного плана, из-за чего денег у нее имелось заметно больше, чем у Государя. Да и те же новгородские купцы в складчину столько бы не положили. Посему сорок две тысячи были для неё хоть и большой суммой, но вполне подъёмной. Она и вдвое больше могла бы дать. И втрое. Причём не надрываясь.

Эти деньги делились просто.

Двадцать одну тысячу 744 рубля Андрей отложил «поставщикам». Ну тем самым, мифическим, которые существуют только на словах. Так что формально – это не ему, но фактически…

Весомая сумма. Как в прямом, так и в переносном смысле. Ибо рубль счётный имел в себе 68 грамм достаточно чистого серебра, то есть, считай, полторы тонны серебра выходило.

От оставшейся части, которую решили считать прибылью, Государю уже передали 6 тысяч 788 рублей, чему тот был безмерно рад. Наличкой! Для него этот платёж оказался просто усладой для души.

Церковь после передачи пожертвования в пользу полка получила в лице отца Афанасия 1 тысячу 934 рубля. Причём эти он деньги получал лично, также лично неся ответственность за сотрудничество с Андреем, из-за чего наверх он мог ничего и не отсылать, пустив на развитие и укрепление веры на местах. В частности, по совету Андрея, – на строительство каменной церкви.

Сам Андрей в рамках доли от прибыли получил всего 967 рублей. Официально. Что само по себе даже для сотника – круто. Суммарно же, с деньгами «поставщикам», выходило 22 тысячи 711 рублей… И эти 967 рублей просто терялись на фоне общей массы.

Остальные купцы-компаньоны получали совокупно 10 тысяч. На всех. Что тоже было ОЧЕНЬ классно. Особенно учитывая их затраты и вложения.

На полк же от купцов, Андрея и отца Афанасия шло 678 рублей. Тоже немало. Деньги эти должны были храниться в храме и использоваться по единогласному решению старшин на нужды рядовых воинов полка. И только рядовых. Ну или какие-то иные подобные вещи.

Сахар ушёл намного дешевле. Всего лишь в четверть веса золотом. Что дало всего сто десять рублей. Сумма очень немалая, но на фоне цены, вырученной с краски, – ничто. От чего прирост она дала к долям совершенно незначительный. В пределах погрешностей.

Ещё меньше прибыли принесло светильное масло. Но прибыль с него через взаимозачёт Андрей давно потратил на поставки продовольствия да фуража в поместье. Так что о том он и не думал.

Считать все эти деньги было сложно, долго и мучительно. Да и по большому счёту невозможно. Ибо мелкие чешуйки крайне малопригодны были для этих целей.

Понятное дело, что в 1535 году мама Царя Елена Глинская провела реформу, упорядочив денежный оборот на Руси. И эта реформа была великим делом, ибо бардак до того стоял чудовищный. Но ни Елена, ни её советники ничего не смыслили ни в торговле, ни в экономике по вполне понятным причинам. Потому и порядок наводили без шибкого понимания.

Получилось всё так, как получилось. Словно в той присказке из советской экранизации приключений д'Артаньяна: «для Атоса это слишком много, а для графа де ля Фер – слишком мало». Потому как ценность даже полушки для розничной торговли была чрезмерной. В то время как для оптовой торговли копейка никуда не годилась, имея слишком малую ценность.

Вот и сейчас они даже не пытались считать монетки. Это сущее безумие могло растянуться на долгие дни. Ведь в сорока тысячах рублей насчитывалось четыре миллиона копеек. А там были не только копейки. Денег и полушек также хватало. Так что они взвешивали их на весах. Не деля, а проверяя за Агафоном заранее всё посчитанное и поделённое. Да не полушка в полушку, а плюс-минус ведёрко.

Купец-то, понятное дело, всё вдумчиво и со всем радением пересчитал. Особенно долю Царя. И оснований ему не доверять не имелось. Однако и Андрей, и отец Афанасий решили всё проверить. Хотя бы «на выпуклый глаз».

Посчитали.

Поговорили, обсуждая детали.

Доставка таких денег – дело непростое, поэтому Андрей решил пока свою долю оставить на подворье у Агафона. Тем более что тот нанял себе крепкую охрану из двух десятков бойцов.

Вышли.

Два часа минуло.

Потерев лицо, Андрей отогнал дурные мысли о создании банка. Светить пока деньгами, полученными для «поставщиков», как своими он не желал. Да и вообще думал сделать ещё две-три поставки и перейти на другие источники заработка. Пока, во всяком случае. Чтобы это «первоначальное накопление капитала» не всплыло.

Псковские купцы терпеливо ждали, степенно вкушая холодный квасок с ледника и беседуя. Однако выход всей честной компании заметили и тут же отреагировали. Видно, притомились в ожидании.

Андрей посмотрел на них и мысленно поморщился.

Связываться с ними не хотелось. Ведь они были конкурентами гостей торговых из Новгорода, с которыми парень уже вёл дела. Это с одной стороны. А с другой – торговые возможности Новгорода к 1554 году были в немалой степени ослаблены. Дело в том, что в 1494 году закрывался Новгородский двор Ганзы. Его, конечно, открыли вновь в 1514-м, но торговые связи оказались уже порушены. Более того, они перешли в Псков, который на этой вражде немало расцвёл, поднялся и укрепился.

Через Нарву оживилась торговлишка. В целом слабая. Потому что из Пскова много товаров-то не вывезти. К нему самому их везти неудобно. Однако на безрыбье и рак за мандарин сойдёт. Так что Псков к 1554 году был главной площадкой для торговли не только с Ганзой, но и Ливонией, а вместе с тем и шведы стали в него чаще захаживать, ибо невские и волховские пороги здесь не наблюдались. Что, как несложно догадаться, вызывало изрядное раздражение в Новгороде.

Та ещё задачка.

Андрей ещё раз потёр лицо, сгоняя с него усталость, направился к ним за стол.

– Ну что, други, давайте поговорим? Что вы желаете?

– Торг с тобой вести.

– Светильным маслом?

– Краской.

– Так её ныне Церковь всю скупает.

– Скупала, – усмехнулся Ефрем. – Ты разве не знаешь, что на Москве творится?

– А что там творится?

– Волнения. Сильные волнения. Митрополита нынешнего пытаются сковырнуть. И, судя по всему, смогут.

– И что это меняет?

– Сильвестр, который протопоп, и его сторонники подняли дела старинные. Ещё восходящие к тем годам, когда правил дед нашего Царя. Слышал ли о ереси жидовствующих?

– А что там слышать? Осудили же её на Поместном соборе.

– Так осудили то, что о ней сказали, а не то, что на самом деле было. Началось-то там всё с того, что священники новгородские отказались причастие принимать, не признавая через это архиепископа. Что он-де за деньги поставлен, а не за веру. И пошло-поехало. О симонии слышал ли?

– Слышал, – кивнул Андрей. – А что, разве епископов-архиепископов как-то иначе ставят?

– Типун тебе на язык! – воскликнул отец Афанасий.

– А что не так? Вон, Патриарх наш, что в Царьграде сидит, чтобы стать таковым, должен сколько золотых монет заплатить. Тысячу али больше. Не помню. Разве сие не есть симония?

– Так куда ему идти супротив воли царя магометан?

– Это меня должно волновать? – наигранно удивился Андрей. – Для меня как для прихожанина и христианина как сие выглядит? Купил он должность? Купил. Значит, симония. Посему и мыслю – ежели в нашем патриархате такое установлено на самом верху, то разве же надобно осуждать тех, кто внизу поступает вслед за Патриархом? Нет ли в этом лицемерия и двуличия?

– Разумно, – хмыкнул, прищурившись, купец. – Но дело не о том. На Москве ныне волнительно. И митрополиту с епископами не до краски. Им вообще ни до чего. Сказывают, что только вмешательство Царицы спасло их от расправы толпы. Так что на будущий год вряд ли они смогут купить краску.

– Что думаешь? – обратился Андрей у отца Афанасия.

– Зерно истины в словах Ефрема есть, хоть мне и горько это признавать. На Москве ныне очень погано.

– Да уж… не позавидуешь Царю-батюшке, – покачал головой Андрей. – Ещё и эти Авгиевы конюшни разгребать.

– А что это за конюшни такие? – поинтересовался Ефрем.

– У древних эллинов в своё время жил герой – Геракл. Безмерной силы воин. Как-то поспорил он с одним из царей эллинских, что сумеет за один день убрать его конюшни, в которых стояли тучные стада годами. И посему считалось, что очистить их невозможно. Не за один день, а вообще. Очень уж великими были эти стада.

– И что Геракл?

– Так он канавку прокопал небольшую и пустил воду ближайшей реки в стойла. Те воды и смыли весь навоз и многолетнюю подстилку. Даже не за день, а быстрее.

– Ха! Ловко!

– Ловко, – согласился Андрей. – С тех пор и стали сказывать про Авгиевы конюшни как про удивительно загаженное место.

– Так ты что, считаешь дела Церковные загаженным местом? – взвился Афанасий.

– Скажи, отче, а почему у тебя тут никаких волнений нет? Может быть, ты делаешь что-то не так? Может быть, ты не ставишь за взятку архиепископов? Или ещё какими паскудными делами не промышляешь?

Отец Афанасий промолчал, нахмурившись и недовольно глядя на Андрея. Но промолчал. После слов о симонии Патриарха, которую он не мог оспорить и как-то оправдать, он решил не продолжать дебатов. Лишь держа в уме по вечеру отписать Царю письмишко с новыми деталями. И митрополиту… возможно…

– Так что, – нарушая неловкую паузу, произнёс Ефрем, – Церковь на будущий год, скорее всего, ничего не купит. Ей не до того будет.

– Но я веду дела с гостями торговыми из Новгорода. Зачем мне продавать через вас?

– Потому что у меня хорошие связи. И я могу много что тебе достать через немецких купцов.

– И коней добрых? Из Нидерландов. Я слышал, что там особых лошадей разводят, смешивая горячих гишпанских жеребцов с местными здоровяками.

– Добуду.

– Ливонцы ведь не пустят.

– У ливонцев нет единства, – улыбнулся Ефрем. – У них правая рука не ведает, что творит левая. С комендантом Нарвы я сговорюсь. А чаяния иных нам в таких делах без разницы.

– Мне ведь не один конь нужен. А хотя бы десяток или более. И лучше, чтобы хотя бы с парой кобыл. Чтобы разводить можно было.

Ефрем задумался. Крепко задумался. Погрузившись в свои мысли.

– Даже не сумневайся. Фохта мы уломаем, – наконец произнёс один из товарищей Ефрема.

– Какого ещё Фохта?

– Да Шнелленберга, – с хорошим выговором произнёс этот купец, – коменданта Нарвы. Но денег сие будет стоить не малых.

– Точно?

– Слово даю, – нехотя произнёс Ефрем. – Ежели положишь ему должную деньгу – он глаза закроет. И людям своим велит смотреть в сторону. А с купчишкой одним, с Гансом Шмульке, я сговорюсь. Он как раз сказывал, что может добрых коней достать. Ещё и надсмехался, пёс, что у нас-де на блохастых осликах ездят.

– Он не далёк от правды, увы, – сказал Андрей, совсем иначе взглянув на этих купцов. – Ну что же? Давайте поговорим о торге. Сколько и какой краски, а главное, когда вам нужно? И только ли краски?..

Вышел Андрей от Агафона уже под вечер.

И с удивлением обнаружил сидящих у забора на лавочке Дмитрия и Ерёму – двух сотников, которые поддержали его на том собрании у воеводы.

– Ого! А вы чего тут сидите?

– Не видишь? Отдыхаем, – фыркнул Ерёма, расплывшись в улыбке.

– А что, более отдохнуть негде?

– Так ты далеко. А нам поговорить нужно.

– А чего вы вдвоём? Остальные где?

– Пьют. Обидел ты их.

– На обиженных воду возят.

– Может и так, но будь осторожен. Могут гадость какую тебе учинить.

– А вы?

– А мы с тобой согласные, – произнёс Дмитрий, вставая. – Сам ведь помнишь, по душе нам твои слова пришлись.

– Вот мы и решили, – также вставая, добавил Ерёма, – что с тобой нам по пути…

Глава 3

1554 год, 10 сентября, вотчина Андрея на реке Шат

Решив все необходимые вопросы в Туле, Андрей отправился домой – в свою вотчину. Прихватив заодно и свою сотню – всех тридцать восемь вооружённых мужчин. Иначе он не мог поступить по разным причинам. И главной среди них выступала охрана. Двадцать четыре тысячи рублей – очень большая сумма и огромный соблазн. Такой большой, что на него легко мог позариться не только татарский бей, но и какой-нибудь соседний полк. Так что, среди прочего, по договорённостям с отцом Афанасием и купцом Агафоном было решено молчать о конкретных суммах, отчитываясь только перед Царём и партнёрами. Ну и всю сотню пришлось задействовать, спрятав сундучки с деньгами среди других товаров. Для чего Андрей закупил, например, много необработанной крицы. Она ведь всё равно была нужна.

Понятно, что в городе догадывались, что Андрей получил крупную сумму. Но их ожидания ограничивались семью-девятью сотнями рублей, которые можно было высчитать исходя из взноса в полк. И эта сумма не шла ни в какое сравнение с реальным положением дел…

– А чего ты своё подворье в Туле не поставишь? – спросил отец Афанасий Андрея, когда тот с ним прощался. – Я рад, что ты останавливаешься у меня. И всегда приму. Но сотник уже не мальчик. Ему своё подворье иметь нужно. Да и деньги есть. Пора бы уже.

– А где его ставить, отче? В кремле мне земли не выделят. Там всё занято.

– Как не выделят? – удивился Афанасий. – Надысь с воеводой толковали о том. Тебе предложили там строиться, а ты отказался.

– На том клочке земли мне не развернуться. Только будку собачью ставить разве что.

– Будку? – ещё больше удивился священник. – А сколько тебе нужно?

– Много, отче, много. Сам же видишь – дела закипают, из-за чего в кремле своего я не получу. Обид или каких-то глупых надежд на то у меня нет. Там просто мало земли. А вне кремля – дело небыстрое и очень непростое. Подворье ведь ставить нужно укреплённое, на тот случай, если татары с большим войском придут. Сам говоришь – не мальчик уже, а ставить новое взамен пожжённого раз за разом именно что удел малышей неразумных.

– Ой ли?

– Давно бы туляки в складчину земляной вал вокруг посада поставили. Большой. Чтобы татарам неповадно было нажитое непосильным трудом жечь да грабить. Но я с тем возиться не хочу. Мне и с полком бед хватает.

– Хм… А если вне кремля, то где бы ты хотел его поставить?

– Да на старом городище, – произнёс Андрей, имея в виду то место, где позже возникнет сначала поселение мастеровых оружейных, а потом и завод Демидовых, переросший в последствии в ТОЗ.

Понятное дело, что в 1554 году там даже ландшафт был другой.

Само древнее городище, построенное на слиянии Упы и Тулицы[6], оставили уже в середине XII века, перенеся крепость и город на левый берег Упы. Туда, где и ныне стоял кремль. Правый же берег использовался только в хозяйственных целях – для огородов и покосов. И так дела обстояли до 1595 года, когда оружейных мастеров из Дедилова по указу Царя Федора Иоанновича переселили в Тулу и разместили на слиянии Упы и Тулицы.

В те годы там большого острова ещё не было, просто потому, что он искусственен. И появление его связано с хозяйственной деятельностью Никиты Демидова в конце XVII века. Но то уже совсем другая история.

– А не боишься там селиться?

– В кремле мне всё одно места не хватит.

– А чего не тут, на этом берегу Упы?

– Раздолья нет. Да и река мне малая нужна. А там Тулица течёт – самое то.

– Зачем?

– Плотину там поставлю да колесо водяное для нужд мастеровых. И стену земляную поставлю для защиты от татар. А её лучше на стрелке воздвигать. Легче и защиты больше.

Андрей не врал.

Он просто не договаривал, планируя развернуться на этой площадке похлеще Никиты Демидова. Говоря про плотину, он держал в уме знаменитый Демидов пруд с зеркалом в 40 гектаров. Он ведь покрывал преимущественно болотистые ничейные земли. Посему и вопросы к нему вряд ли возникнут. Наоборот, все только обрадуются, если он изведёт болото, столь близко лежащее к Туле.

Разумеется, повторять ошибку Демидова Андрей не собирался. И земли перед заполнением пруда он планировал подготовить. Расчистить. Углубить. Да и потом чистить, благо, для пруда с чистым дном без коряг и плавным понижением уровня это не представляло никаких технических сложностей.

– Хорошо, – после некоторой паузы кивнул отец Афанасий. – Я постараюсь сговориться. Не думаю, что кто-то будет против. Особливо если ты ещё и укрепление там какое поставишь.

На том и сговорились.

Видимо, требовалось время, чтобы согласовать такие вопросы. Ведь Андрей явно заявил определенные претензии на размах, и священник это понял. А значит, вряд ли такой вопрос станут решать на местах…

Но стройка в Туле – дело далёкое. Вряд ли раньше следующей весны к таким делам получится приступить. А вотчина – вот оно, уже насквозь родное.

Парень подъехал к деревянному мосту через реку Шат и едва не заслезился. Откуда такие эмоции? Он не знал ответа на этот вопрос. Однако чувства были. И сильные.

Их заметили.

Издали.

И встречали. Выехал Пётр с небольшой свитой сопровождения. Он так всё лето и просидел в вотчине, выступая своего рода начальником охраны и командиром сводного гарнизона в одном флаконе.

Марфа ждала в крепости.

– Жив, – радостно произнёс Пётр, подъехав к Андрею ближе.

– Не дождётесь, – так же радостно оскалился он.

– Мы уж тут слышали про битву. Агафоновы люди на лодках приходили. Сказывали. Не сильно тебя помяло?

– Коня убили.

– А я-то смотрю, нет его… м-да… Добрый конь был.

– Дорогой…

А пока они болтали, купеческие лодки «парковались» возле деревянного причала. Его ещё оборудовать и оборудовать. Но пока и это годилось, облегчая и фиксацию лодок, и их разгрузку.

Марфа вышла из ворот земляной крепости, держа ребёнка на руках.

Её муж вернулся.

И она при этом пережила эмоции, близкие к катарсису. Потому что в эти времена женщина без мужчины была никем и звали её никак. Особенно в той ситуации, в которой их семья оказалась. А тут такие новости. Серьёзная драка. Ранен. Везли на носилках. Медицина в эти годы была малорезультативна, скорее помогала преставиться, нежели выжить, поэтому она переживала не на шутку. И теперь, увидев мужа живым, довольно бодрым, да ещё на коне, испытала целую гамму позитивных эмоций.

Он подъехал ближе.

Лихо соскочил с коня. Поморщившись от раны. Ногу ему в том бою у Селезнёвке всё-таки зацепило.

– Как ты? – тихо спросил парень, обняв жену так, чтобы ребёнок оказался между ними.

Малыш немного запищал. Но почти сразу притих, начав ощупывать ручкой лицо отца. Его он узнавал и тянулся к нему, хотя в этот раз и не признал с первых секунд.

– Слава богу, не хвораю. Да и сынок наш здоров. Кушает, какает, спит, кричит, в общем, ведёт полноценную, насыщенную жизнь.

– Я рад, – вполне искренне произнёс парень и, чуть подавшись вперёд, поцеловал её. Отчего сын запищал, так как его слегка прижали их телячьи ласки.

– У меня для тебя сюрприз.

– Сюрприз? Что-то случилось?

– Пойдём, – произнесла она и пошла в глубину крепости.

Андрей отдал поводья своего коня кому-то и последовал за ней.

Они зашли в одну из подсобок. И подошли к чему-то накрытому холстиной.

– Сними.

– Что это?

– Сними и увидишь.

Муж послушался её. Откинул холстину и от удивления присвистнул. Перед ним на станке располагался самый что ни на есть обычный ковёр с узором «белая роза», типичным для южного Дагестана. На юге Дагестана уже в XII веке ткали ковры, опираясь на персидскую технику и традицию. Однако наивысшего расцвета это ремесло достигло к XIX веку, когда сформировались центры и узоры, ставшие известные на весь мир.

– Откуда сие?

– Я сделала.

– Ты?! – немало удивился Андрей. – Пояснишь?

Марфа огляделась. И только после того, как удостоверилась, что их никто не подслушивает, продолжила:

– Одна из моих бабушек была из селения Микрах, – начала Марфа. – Я к ней малышкой часто ездила в гости. А в том селении издавна ковры ткали. Разные. И такие вот мягкие – с ворсом, и гладкие. И меня, малышку, бабушка тоже учила. Я ведь вокруг неё вертелась. Так что узлы вязать я научилась раньше, чем читать-писать. Потом бабуля умерла, да и я повзрослела, и мой интерес угас. Думала, что забыла. Но нет… это, научившись раз, уже не забудешь.

– А сейчас решила вспомнить?

– Да. Сам видишь – станок очень простой. Никаких хитростей. В Микрах этими делами раньше в каждой семье промышляли. За год по несколько ковров каждая женщина плела. И для жизни, и на продажу.

– Вот такие?

– Нет. Это не ковёр, а скорее коврик, – улыбнулась Марфа. – Маленький. Я с ним за месяц управилась. Причём не сильно утруждаясь, других ведь дел хватало.

– Интересно, – произнёс Андрей и провёл рукой по ворсу весьма недурно сделанного ковра. Простой рисунок был достаточно контрастен даже при тех слабых, природных красках, которые применила супруга. – А чем же отличается мастерица от новенькой в этом деле? Тем, что она работает с простыми узорами?

– Нет. Только скоростью вязания узлов. Опытная мастерица может за год делать с десяток обычных ковров, а то и больше. Такой новичок, как я, – два-три, край четыре.

– Ты уже начала кого-то учить?

– Обижаешь, – улыбнулась она. – Конечно. Как из Тулы пришли к нам девицы, я выбрала из них тех, что по натуре своей подойдут для такого ремесла. Внимательные, спокойные, собранные. И посадила их учиться. Показывала. Проверяла. Давала объём работы. Ремесло нехитрое, его и ребёнок освоит в самые сжатые сроки, но муторное, поэтому не каждая может их ткать постоянно. Один-два для себя – одно дело, а на продажу… многим проще купить.

– Сколько этих девиц у тебя?

– Четырнадцать девиц. Но их за станок пока всех не посадишь. Ниток нет. И с краской беда. Сам видишь – всё бледно. А ты свои все увёз.

– С краской решим.

– А с нитками?

– С этим сложнее, – произнёс Андрей, задумавшись.

На Руси в XVI веке не существовало внятного производства тканей. Никаких. Ни плетёных, ни валеных. Во всяком случае, организованного и хоть сколь-либо значимого.

Из-за этого многие женщины, особенно селянки, умели вручную выделывать пряжу, а потом из неё что-то изображать на простейших ткацких станках. Причём, что приятно, имелись даже прялки почти нормального вида. Рогулька, колесо, педаль и всё такое. Понятно, не у каждой семьи имелась подобная прялка, но в гнезде родичей одна такая точно наблюдалась. И почти каждая девочка к совершеннолетию умела уже ей пользоваться.

При этом совсем недалеко от Тулы находилось Касимовское ханство со столицей, что стояла прямо на Оке. Вассальные владения Иоанна свет Васильевича.

Мысли о Касимовском ханстве Андрея в целом немало оживили. Оно как-то выпадало из поля интересов парня. А зря. Очень зря. Очень интересное место и совсем недалеко.

Строго говоря, население ханства к 1554 году уже перешло к оседлому образу жизни, из-за чего не имело развитого скотоводства. Однако связи у Шах Али имелись весьма и весьма немалые. По своей сути Касимов представлял собой этакий портал между Русью и Степью, поэтому через Касимовский торг можно было закупать шерсть, шкуры, рога и прочее. Кстати, небольшой рынок рабов там тоже в эти годы имелся. Но славянами там практически не торговали. Разве что вывезенными с Литвы. В основном «дети севера» разного фасона, да в меньшей степени выходцы с Кавказа, который в XVI веке терзали в этом плане ничуть не меньше Руси.

Парень вышел из своего кратковременного ступора и посмотрел на жену:

– Для ковров не нужна тонкорунная шерсть?

– Совсем необязательно. Строго говоря, даже верблюжья сойдёт, хотя её, конечно, не окрасить и придётся подбирать по тонам или смешивать с крашеной овечьей.

– Очень интересно… очень… Ты представляешь, сколько они стоят?

– Дешевле краски.

– Без всякого сомнения. Но дорого. Их закупают в бассейне Каспийского моря и на западном побережье Малой Азии. После чего везут в Европу. Реэкспорт ковров из Каспия в Северную Европу пока практически отсутствует, хотя там они бы пришлись очень кстати, тёплых полов-то пока не придумали в Англии, Дании, Швеции и северной Германии. Но их и на Москве почти не встретить. Я по прошлому году погулял по торгу. Посмотрел. Их мало, и они дороги. За не очень большой ковёр могут просить и сто рублей, и двести, и триста – всё зависит от узора, материала и жадности. Это шерстяные. А если из шёлка, то там ценник сразу уходит за тысячу, а то и не одну.

– А такой сколько будет стоить?

– Рублей тридцать-сорок. Краски бледные. Были бы ярче – стоил бы дороже. Хм. Ты сможешь подготовить больше мастериц? Хотя бы полсотни.

– Думаю, что смогу. Но откуда мы будем брать пряжу?

– Ты что-нибудь слышала о распределённой или рассеянной мануфактуре?

– Нет.

– Это первый и самый ранний тип мануфактурного производства[7]. При нём работники не были собраны в одном месте, и всякого рода крупные постройки просто не нужны. Мы будем передавать селянам шерсть, купленную в Касимове. Они её – перерабатывать в пряжу и сдавать нам. За денежку. А мы эту шерсть окрашивать и ткать ковры. Но окрашивать и ткать уже тут. В крепости. Понятно?

– Да, – кивнула Марфа. – Только ковры?

– Посмотрим. Пока только их. Надо сначала это направление освоить. Да и где их сажать? Даже полсотни мастериц потребуют довольно большие производственные площади. А управление? Нам ведь срочно нужно ставить школу, чтобы обучать чтению, письму и счёту наших людей. Без этого просто невозможно будет ничего делать. А для школы нужны хотя бы минимальные учебные пособия, писчие принадлежности и учителя. Чёрт…

– Что?

– Ой как сейчас не до этого… – схватился за голову Андрей и зашагал по помещению.

Парень вдруг осознал глубину своего грехопадения.

Война войной, но чем он занимался, по сути, всё это время?

Правильно. Бизнесом.

Военные операции выступали только лишь вершиной айсберга. За ними стояло очень много чего.

Строительство земляной крепости, а теперь каменно-земляной – это что? Производство. Внедрение и использование Норфолкского цикла в вотчине – это что? Производство, пусть и сельскохозяйственное. Покос, сушка и уборка травы в землях поместья – это что? Опять производство. Кузнечная обработка металла – это что? И снова производство.

И так далее, и тому подобное.

У него этого разнопланового производства набралось огромное количество. И всё на его личном ручном управлении. Хорошо хоть сбыт он сбагрил на купца Агафона, который выступал младшим партнёром. Но разве это что-то меняло?

Снежный ком продолжал расти.

Он ведь не хотел ограничиваться одной краской. Боялся, что рано или поздно эту лавочку ему прикроют. И скорее рано, чем поздно. Вот и пытался, крутился, старался. Вон кузнечная мастерская, столярная, угольная, в которой под видом получения угля выделывали светильное масло и зольный остаток, потом очищаемый и разделяемый на поташ с содой. И ещё с десяток разных дел… И вот новый виток, поднимающий сложность на очередной уровень. Распределённая мануфактура – это ведь не мастерская, здесь управлять нужно коллективом, серьёзно управлять. И перед парнем в полный рост вставал вопрос организации полноценного производства. Да, жена многое сможет подсказать, но в технологии, а не в организации. Остальное же – его удел…

– Что с тобой? – подалась вперёд Марфа.

– Боже! За что?! – прошептал Андрей и сел поникший на лавку.

– Милый, что происходит?

Он немного помедлил и начал рассказывать. Не спеша и обстоятельно. Объясняя, что на текущий момент он как руководитель перегружен и дальше так жить нельзя. Ведь весь этот разноплановый бизнес у него находился на ручном управлении. И он, когда заглядывал во время похода домой, каждый раз, среди прочего, разгребал целый завал разного рода дел. Простых. Но без него они так бы и висели в воздухе.

Он говорил… говорил… говорил… И чем больше рассказывал, тем сильнее мрачнела Марфа. Пока наконец не остановила его, произнеся:

– Не надо.

– Что?

– Не надо производства ковров. Серьёзно. Я буду сама потихоньку ткать и обучать набранных девочек. Как появятся возможности – займёмся.

– А что ты ещё умеешь из подобных ремесленных вещей?

– Вязать крючком умею[8]. Тоже бабушка научила, но другая. И тоже навыки слабые. Но если не спешить, то в состоянии связать носок, варежку и шапку. Вообще она мне показывала несколько узлов, но вспомню ли – не знаю. Давно это было.

– Ты тут уже пробовала?

– Нет.

– Попробуй. Вязаные вещи очень ценные. И даже не на продажу, а для себя. Чулки, варежки, шапки, шарфы и прочее.

– Попробую. Только крючок нужно сделать. А лучше крючки, чтобы разного размера.

– Сегодня же к Илье зайди и скажи, что я просил сделал в первую очередь. Они простые, и никаких сложностей там не будет.

– Зайду, – произнесла Марфа и замолчала, погрустнев.

Она хотела сделать мужу приятный сюрприз, но лишь испортила настроение и заморочила голову. Ведь, несмотря на то что она сказала оставить эту затею, вряд ли он отступится. Вон глазки поблёскивают, да и вообще весь его вид выражал бурную мыслительную деятельность, которая немного прорывалась на лицо.

Хотя он был полностью прав – весь этот хаос, который, как индийская деревня, вырос вокруг него, требовалось срочно упорядочивать, чтобы просто не сойти с ума. Вопрос только как…

– А я ведь ещё в Туле строиться задумал… – прошептал парень.

– Верёвку с мылом принести?

– У нас есть мыло? – спросил удивлённый Андрей, повернувшись к ней.

– Нет. Это шутка.

– Хорошо, – кивнул парень, вернувшись к своим мыслям. А Марфа мысленно чертыхнулась, так как сморозила глупость и невольно его обидела. Как ей показалось. На самом деле Андрей вспомнил о стиральной машине, что видел в ролике адвоката Егорова[9]. Она могла бы радикально облегчить вопрос стирки вещей. И для неё требовалось моющее средство, в роли которого вполне могло выступать мыло…

Глава 4

1554 год, 20 сентября, вотчина Андрея на реке Шат

После не самого приятного разговора с супругой парень закусил удила. Он относился к тому типу предпринимателей, которые постоянно бегут вперёд, стараясь внедрять, строить, развивать, но никак не тихо функционировать. Посему он нуждался в толковых управляющих, пусть даже и задорого. А для того, чтобы этих ребят нанимать, требовалось сделать что? Правильно. Разобраться с тем, какая конкретно на них ляжет функциональность, как их оценивать и как контролировать. Иначе ведь проворуются.

С чего в такой ситуации начинать?

– Помни, сынок, – сказывал когда-то его отец там, в XXI веке, ещё по самой юности парня, – когда-нибудь я умру и тебе придётся принять мои дела.

– Может быть, просто продать и начать делать свои?

– Можно и так, – вполне благодушно кивнул отец. – Но в любом случае тебе нужно понимать несколько важных вещей. И главная из них заключается в том, что невозможно построить дом, не имея его чертежа хотя бы в своей голове. Точнее, построить-то такой дом можно, но ничего хорошего из этого не выйдет. Так и в бизнесе – по наитию в нашей жизни можно управлять только малым бизнесом да государством. Во всех остальных случаях, чтобы не прогореть, тебе нужно хотя бы вот тут, – постучал он себя по голове, – иметь чёткий чертёж и понимать, какой его элемент для чего нужен и почему он такой, а не иной…

Андрей, оказавшись в критической ситуации, вспомнил слова отца и начал свою работу над ошибками с организационной схемы, описывающей тот бардак, который творился в его хозяйстве. Ничего хитрого и сложного в ней не имелось – просто блок-схема со структурой подчинения. Однако, честно составленная, она позволяла легко обнаружить узкие и перегружённые места. Как минимум, во всяком случае.

Поняв же, что он наворотил, Андрей сел за создание организующей схемы – то есть варианта предыдущей, только описывающей не текущее положение дел, а то, к которому нужно прийти. И строил он эту модель, стараясь сделать так, чтобы каждый управляющий руководил не более чем двумя-тремя направлениями, причём желательно взаимосвязанными. А руководители младшего звена имели под своей рукой не более девяти сотрудников[10].

Дальше больше.

Требовалось всю эту модель взвесить и обдумать, оценивая в плане функциональности и ответственности. Чтобы нигде не было ни «белых пятен», ни конфликта интересов. А потом каждому управляющему придумать этакий зародыш должностной инструкции. Само собой, не в привычном для XXI века виде. Нет. Просто кратенько описать, за что он отвечает и что должен делать. Предельно упрощённо, лаконично и ясно.

С этим он справился буквально за тройку дней, провозившись вместе с Марфой, которая выступала «второй головой» и активно задавала «глупые вопросы». Очень, кстати, помогающие многое понять самому. В процессе объяснения. Она же, будучи представительницей женского пола, дела видела по-своему, из-за чего недурно выявляла моменты, упущенные мужем в его работе «крупными мазками».

А дальше предстояло самое сложное. Найти где-то людей, которые смогут хоть как-то выполнять работу управляющих. Их требовалось немало. И это не считая перспективных проектов. Отдельный вопрос заключался в том, насколько адекватно Андрей всё продумал. Но медлить было нельзя.

И он не медлил.

Однако очень быстро оказалось, что управляющих у него нет и взять их неоткуда. Они, в принципе, на Руси в те годы были на вес золота, особенно толковые, и держались за них очень цепко, приковывая к себе любыми способами, из-за чего Андрею пришлось назначить всех этих людей из числа имеющихся у него. И начать вести с ними беседы, доводя смысл импровизированной должной инструкции, а потом проверяя, насколько ясно и чётко этот товарищ всё понял.

Та ещё морока.

Особенно в связи с тем, что местные не шибко понимали происходящее и то, зачем хозяин им голову морочит. Работали же все честь по чести. И вроде справлялись. Да и никто в эти годы ведь ничего подобного не делал. Что и неудивительно – ведь теории управления, особенно на Руси, не имелось даже в зачатке. И почти всё делалось с опорой на чутьё, наитие и здравый смысл. Как несложно догадаться, работало это далеко не всегда и порождало частенько чудовищный бардак, а то и вовсе откровенный хаос. Но все к этому настолько привыкли, что даже внимания не обращали.

А впереди маячила учёба. Долгая и нудная учёба. Просто потому, что почти никто из утверждённых Андреем руководителей не умел читать и писать, да и считал – едва-едва через раз и больше на пальцах.

Впереди маячила – потому что прямо сейчас он лихорадочно «лепил» рукописный букварь[11] и пособие по базовой арифметике. И если с букварём никаких особенных сложностей не имелось, то с арифметикой, по мнению Андрея, они нарисовались совершенно непреодолимые, едва не вогнав его в отчаяние уже на стадии планирования.

Причина была проста и обидна – местная система исчисления не имела ничего общего с десятичной[12]. А он-то учился и думал совсем иначе.

Понятное дело, что технически Андрею не требовалась какая-то сложная математика. Достаточно, чтобы его люди умели считать, производя базовые арифметические действия. Беда лишь в том, что добрая половина известных ему приёмов упирались в использование позиционной системы счёта. И он сам ей пользовался, переводя результаты в местную форму записи. А на Руси в 1554 году ей и не пахло. Здесь использовалась крайне архаичная система, которая ещё в ранней античности у эллинов практиковалась, а потом у римлян… и, в общем, ничего хорошего и радостного.

Андрей, кстати, пробовал считать по-местному и чуть мозги себе не сломал. После чего перестал удивляться тому, что в стране так мало людей умеют считать. Научиться ЭТОМУ счёту было немалым подвигом.

Таким образом, перед парнем оказалась сложнейшая дилемма.

Он мог плюнуть на условности и начать учить своих людей правильно, а потом научить переводить числа из буквенной непозиционной записи в нормальную и обратно. А мог и попытаться вывихнуть себе мозг, «рожая ёжика», то есть придумывая внятные способы более-менее быстрого выполнения основных арифметических действий в рамках местной системы счисления.

Второй способ надёжнее. И нашёл бы немалый отклик у многих. Андрей был уверен – многие сталкивались с этой головной болью. Но чтобы придумать всё это, Андрею пришлось бы прыгнуть выше своей головы. Не математик он по образованию. Знал, конечно, умел, понимал. Но не до такой степи и не так хорошо, чтобы что-то там изобретать. Вот пользоваться готовым – пожалуйста.

Первый же способ – это очередной вызов традиции. Комплексный. Начиная с того, что цифры пришлось бы записывать по-арабски, так как сохранять буквенную запись с новым наполнением – лишь плодить путаницу. А это новая волна вопросов к нему, которых и так уже был вагон и маленькая тележка. Ибо такой способ записи применялся у латинян и магометан. А он, мерзавец, в который раз устои шатает.

Голова Андрея пухла.

День за днём. Из часа в час. Он понимал – времени мало, и нужно успеть, желательно ещё вчера. Ибо, как сложится следующий год, бог весть. Планы Царя в сочетании с волнениями в Москве выходили за рамки оригинальной истории. Так что надеяться на воспоминания он в таких делах не мог. И был вынужден спешить, готовя подушку благополучия для своего с Марфой сына. А то мало ли с ним что-то случится.

И чтобы не свихнуться от достаточно специфичной работы, Андрей пытался отвлечься на более привычные, понятные и приятные вещи. На вещи, которые он изучал в процессе подготовки к отправке в прошлое. В частности – на технологии…

– Здесь и сейчас я хочу, чтобы вы поклялись своими бессмертными душами молчать, – произнёс Андрей, глядя на кузнеца-Илью, его сына и двух доверенных учеников. – Сие есть тайна великая, мало кому доступная.

– Клянёмся, – хором произнесли они.

– Не так, – возразил Андрей и начал медленно и торжественно произносить придуманные им слова клятвы. Весьма и весьма страшной для местных жителей, так как её нарушение под пыткой ли или иначе влекло за собой проклятие души и вечное её страдание в аду.

Они повторяли.

Это пугало и завораживало. Ведь для парня эта клятва была не более чем высокопарной болтовнёй. Для них же всё выглядело куда серьёзнее. Для них всё, что они повторяли, было реально, материально и крайне важно. Но они говорили. Хотя с чем конкретно был связан этот металлургический секрет – не ведали.

Одной из главных технологических проблем кузнечного производства вотчины было сырьё. Потому что металл выплавляли в крицах – пористых кусках железа, крепко перемешанных со шлаком. И чтобы превратить их в сырьё, требовалось эти самые крицы перековывать и перековывать десятки раз, буквально выбивая из них вкрапления шлака, из-за чего даже килограмм сырья требовал очень многих человеко-часов тяжёлого труда и огромное количество угля.

Низкокачественный металл и отличался в первую очередь низкой степенью очистки от шлака. А как же вкрапления серы и фосфора? О! Это тоже беда и немалая. Но по сравнению со шлаком – сущая мелочь. Ибо и фосфористое железо можно было найти куда применить. А вот то, которое буквально рассыпалось у вас в руках из-за обилия шлаков и прочих неоднородностей, в дело не пустишь.

Андрей ранее покупал не крицу, а дешёвый лом вроде сломанных топоров. Их, как правило, изготавливали из грязного металла с приличным содержанием шлака, ставя кусочек хорошего только на лезвие. Вваривая его кузнечной сваркой. Но степень его очистки была очень неплоха по сравнению с крицей, поэтому оставалось не так много перековок, чтобы сделать этот металл пригодным для ламеллярных пластин. Однако это всё равно требовало времени.

Сейчас же, когда парень закупил именно крицу, вопрос о получении нормального кузнечного сырья встал в полный рост. И дальнейший «секос на раскривушке» стал совершенно не уместен. Скрипа много, а толку мало. Андрей решил внедрить одну старинную технологию, благо, что каких-то организационных нюансов она не требовала и выполнялась всё теми же людьми, что и поковка.

Речь идёт о классической купольной тигельной печи, которую изобрели в самом начале I тысячелетия нашей эры в Индии. Ну или несколько раньше, хоть и не сильно. Её держали в секрете долгое время. Так что к XVI веку она всё ещё оставалась уникальной технологией исламского мира, недоступной в Европе.

В минимальной форме эта печь представляя собой этакий тандыр с закрытой дыркой. Внутри столик-столбик, на который ставится тигель. Вокруг него насыпался уголь. Воздух задувался простейшими мехами снизу так, чтобы он устремлялся вверх. Выдувался он также снизу, огибая преграду. Вверху же накапливался жар, который и позволял плавить железо без каких-либо проблем, хоть и маленькими партиями.

Такую печку можно было слепить буквально из говна и палок в полевых условиях. Причём быстро. Даже кирпичи не требовались. Да, она получалась недолговечной. Да, буквально на одну или несколько плавок. Но это всё равно было прорывом.

Зачем ему потребовалась эта довольно специфическая технология[13]?

Дело в том, что если делать тигель в виде цилиндра, то при плавке материал расслаивался. Более лёгкий шлак всплывал, а очищенное от него железо опускалось. Вся прелесть заключалась в том, что тигли можно было использовать даже одноразовые, из обычной глины. Да, они все разрушались, но на один раз их вполне хватало. А это главное. Андрей в них ещё подсыпал немного извести, чтобы улучшить качество материала. Известь позволяла в процессе плавки в какой-то мере убрать примеси серы, уведя их в шлаки.

По-прежнему достаточно остро стоял вопрос о примесях фосфора, резко повышающих хладоломкость металла. Однако объёмы производства и переработки были небольшими, поэтому можно было просто выбирать крицу из проверенных мест. Да и лом Андрей покупал мягкий, обращая на это особое внимание. Пусть и сильно загрязнённый шлаком, но мягкий.

Насквозь кустарная технология. Однако она позволяла экономить прорву времени и какое-то время продержаться. В перспективе-то, понятное дело, нужно было ставить пусть небольшую, но домну в связке с пудлинговыми печами. Но это потом. Когда-нибудь потом. Потому что пока это выше даже его теоретических возможностей. А тут за раз около трёх-четырёх килограмм хорошо очищенного от шлака металла. И за световой день таких подходов можно было сделать от трёх до пяти – в зависимости от времени года. Благодаря чему один день возни с этой купольной печью позволял получить столько же хорошего сырья из крицы, сколько за недели две усердной работы Ильи со всеми его помощниками и подмастерьями. Молотобоец ведь не может долбить весь день. Ему подмена нужна. Да и угля уходило раз в пятнадцать меньше. И материал не угорал в таком количестве…

– Хозяин, – осторожно спросил Илья ближе к вечеру первого дня знакомства с технологией, – а может, зря мы тут этим занялись?

– Почему?

– На виду же.

– Как на виду? От крепости нас бровка отделяет. А там – лес.

– А в лесу ежели кто увидит? Или того хуже – попытается напасть и нас прихватить в полон. Клятва-клятвой, но пытка может быть невыносимой.

– И что ты предлагаешь?

– Места это всё требует немного. Мне рядом с кузней моей нужно навес пристроить. Вот там это всё и поставить, отгородив от лишних глаз стенами и дверьми. Да сложить не вот такую – из земли, считай, а крепко, как горн.

– А там, ты думаешь, всё это окажется не на виду?

– Можно поставить там и печку, дабы отжигать железо. Вот и объяснение будет.

– А чего любопытных не пускаешь?

– Так я вообще их никуда не пускаю. Тут и жар, и зашибить могут.

Андрей задумался.

Ещё стройка. Ещё возня. Ещё проблемы.

Хотя, конечно, преимущества немалые. Но и риски. Это ведь если кто спросит – ну печь и печь. Крицу жгли из руды. Или ещё что-то подобное делали. Визуально-то похоже. Ну… отдалённо. А если в крепости печь будет стоять, и пожалует тот же Царь да задаст вопрос неудобный? Что ему отвечать? Правду?

– Давай пока так, – произнёс Андрей после раздумий. – А по весне пристройку к кузне ставить будем. Сейчас не до неё. Сам видишь, сколько дел. Нам нужно срочно получить металл и сделать из него брони добрые. Ежели сейчас затеем стройку – тебя сильно притормозим.

– Не сильно-то и притормозим, – почесав затылок, возразил Илья. – Я ведь сюда бегать не стану.

– Притормозим, – произнёс куда более твёрдым голосом Андрей. – Сюда может бегать и сын твой с одним посвящённым помощником. Да так, чтобы сколько-то человек крутилось неподалёку, но не подглядывало. Они же и станут всё приносить. А ты в кузнице будешь делами заправлять. В конце концов, не так уж и много там крицы да лома нужно переплавить. До снега управитесь. А потом нужды в печке этой и не будет. Куда с ней спешить?

– Ну если так.

– Так. Именно что так. А в крепости ведь нужно всё поставить по уму. И стенки крепкие, чтобы постоянно не обваливались. А там кирпичи нужны стойкие к огню, а не простые. И трубу вывести, чтобы тяга была, и дутье получалось сильнее по естеству, а не по усилию. И меха добрые сделать. И многое другое. Не говоря уже про коморку. Много времени и сил они займут. И не всё получится быстро сделать. Разумеешь?

– Тебе виднее, хозяин. Я-то хотел всё это как есть и поставить там.

– Как есть нет смысла. Это, – указал Андрей на печь, – временное решение. Просто потому, что мне больно смотреть на то, как люди, служащие мне, изнурённо долбят молотами. Тяжёлый, пустой труд. На самом деле, если знающие увидят эту городуху – засмеют. Посему в крепости если и делать, то сразу по уму.

– Засмеют? О! Вот те крест – ковали за знания эти и душу продадут, и близких своих заложат! – возмутился Илья. – А ты говоришь, засмеют.

– Те, кто разумеют, засмеют, – всё равно настаивал на своём Андрей. – Ибо то, что мы тут нагородили, – древность древняя. Так ещё до рождения Христа в Индии железо пекли. Ныне-то, понятно, многое устроили по уму.

– А мы отчего сие не ведаем?

– Так только очень немногие семьи кузнечные о том ведают, да и те обитают в землях магометанских. И берегут сию тайну как зеницу ока. Уже тысячу лет берегут, а до них другие стерегли.

– Откуда же ты о ней прознал?

– Ты хочешь, чтобы я тебе ответ просто придумал или соврал что-нибудь интересное? – усмехнулся парень.

Илья вяло улыбнулся, но промолчал. По нему было видно – любопытно, безумно любопытно. Но настаивать не хочет. А сынок его возьми да ляпни:

– Неужто на сковородках адских можно болтать? Боль же. Ужас. Страх. Ни словом обмолвиться, ни вздохнуть. Одна сплошная пытка. Отец Афанасий так сказывал.

– А он там был? – усмехнувшись, спросил Андрей.

– Где?

– Ну где эти сковородки стоят.

– Да откуда? Он же жив, – произнёс сынок да осёкся, глядя на улыбающееся лицо Андрея. – Но боль. Разве можно привыкнуть к тому, что тебя жгут раскалённым железом?

– Глупости это. К любой боли можно привыкнуть, – нехотя ответил Андрей и замолчал, не желая развивать тему. Но сын кузнеца не успокаивался…

– А что потом?

– Что потом?

– Когда к боли привыкнешь.

– Вот тебе по нежной юности тяжко было к горну подходить от жары?

– А то как же!

– А теперь?

– Да ничего.

– Вот и ответ на твой вопрос.

– Но ведь тогда получается, что горение в аду не может быть вечным мучением.

– А кто тебе сказал, что в аду это главное мучение? – нехотя ответил парень.

– Ну…

– В аду нет запертых дверей. Но никто оттуда не уходит. Ибо совесть, нередко бессильная тут, там обладает безграничной властью. И наказание твоё не в том, чтобы гореть, а в том, что ты раз за разом умираешь от страшных, обострённых мук совести за совершённые дела. Умираешь, а умереть не можешь. И деться никуда не можешь, – произнёс Андрей, вспомнив очень понравившуюся ему концепцию из сериала «Люцифер».

– А как же дьявол? Разве он не борется с Господом нашим за наши души? Разве не истязает нас на потеху своей чёрной души?

– Господь наш Всемогущ. А это значит, что дьявол супротив Него – ничто. Иное говорить – оскорблять Всевышнего, сомневаясь в Его всемогуществе. Нет, дьявол просто присматривает за адом. Считай, управляющий или приказчик. Поганая работёнка, на которую его туда самого упекли в наказание за бунт. Поверь, смотреть из века в век на корчащихся в муках совести людей – удовольствие отвратительное. И само по себе та ещё пытка. Не забывай – он ведь ангел. И хоть взбунтовался супротив отца, но нутро-то своё никуда не дел, – продолжал он рассказывать им сериальную концепцию.

– А черти?

– А что черти?

– Ну они ведь охотятся за нашими душами!

– Да кому они нужны? – фыркнул Андрей.

– Но…

– Хватит, – произнёс молодой вотчинник, подняв руку. – Я не хочу об этом более говорить. И вы о том, что я вам сказал, не болтайте.

Все четверо энергично закивали, но по лицам было видно – этот секрет они разболтают. Уже сегодня вечером и разболтают. О том, что их хозяин много всего знает, оттого что в аду, сидя на сковородках, беседовал с другими грешниками. И оставалось только гадать – через сколько дней, край – недель, его слова в той или иной форме дойдут до отца Афанасия… или даже до Царя.

Глупо. Он опять фигню сболтнул.

Видимо, все эти вопросы, связанные с организацией и обучением, совершенно ему всю голову забили, из-за чего он снова стал жёстко промахиваться. Он ведь, по сути, забыл, что разговаривает с аборигенами XVI века. А зря… очень зря…

Глава 5

1554 год, 21 сентября, Рим

– Кто там? – устало спросил Игнатий Лойола, подняв глаза на секретаря, слишком поспешно вошедшего к нему.

– Брат Доминик. Вы просили безотлагательно докладывать о его приходе.

– Да, конечно. Зови.

Тот вошёл. И они минут пять уделили ритуалу пустых слов и совершенно формальных приветствий.

– Наш общий друг Станислав, – наконец перешёл к делу брат Доминик, – посылал своего человека в Тулу, чтобы разобраться в происходящем. И тот, вернувшись, сказал ТАКИЕ слова, что многих они и испугали, и заворожили одновременно.

– Вот как? – заинтересовался Лойола. – И чем же?

– Брат Себастьян заявил, будто бы уверен, что этот странный человек действительно воскрес.

– Доминиканец?! – не на шутку удивился Игнатий. – Это сказал доминиканец?! Не верю.

– Это ещё не всё. Незадолго до моего отъезда стало известно, что в Москве волнения. Сильные. По последним сведениям, туда идёт их Царь с войском.

– Он же обычно в Москве и сидит.

– Обычно, но не всегда. Как только он выступил на юг, чтобы противостоять вероятному вторжению тартар, так волнения и начались. Верующие выступили против митрополита.

– Это ещё почему?

– Мы пока разобраться не смогли в причинах, породивших этот бунт. Нам известно только, что они требуют его судить. Звучат обвинения в симонии, стяжательстве, а также потворстве степным набегам да угону христиан в рабство.

– Это же безумие!

– Однако это так. Протопоп Сильвестр пожелал лавров Мартина Лютера и выступил с резкой критикой как митрополита, так и всей церкви схизматиков, используя многие из доводов еретиков. В том числе Сильвестр требует секуляризации с полным отторжением церковных имуществ. А чтобы его обвинения стали более весомыми, приплёл к ним сущие нелепицы. Например, потворство степным набегам и фарисейство.

– Но он ведь их как-то объясняет.

– Да. Но совершенным вздором. Дескать, в то время, когда весь честной народ помогал тульскому полку оправиться от нашествия тартар и укрепиться, Церковь, ведомая митрополитом, пыталась получить свою долю в этой помощи.

– А она пыталась?

– Это мне неизвестно.

– Как всё неприятно поворачивается… – произнёс Игнатий Лойола.

– Именно так, – кивнул брат Доминик. – И именно протопоп Сильвестр выступает за церковное признание Андрея из Тулы воскресшим Всеславом Полоцким…

Они ещё немного поговорили, и брат Доминик удалился. А Игнатий Лойола расплылся в скептической улыбке в сторону закрытой двери.

Не требовалось большого ума, чтобы понять замысел доминиканцев. Игнатий развернул мощную кампанию по критике их деятельности, указывая на беспомощность и неспособность выполнять поставленные перед ними задачи. Провал прозелитизма в Литве. Нарастающий кризис в Москве. Развал униатского движения. Доминиканцев было за что критиковать в те годы. И Игнатий это делал. Со всё нарастающей силой. Так вот. Брат Доминик ясно и отчётливо дал понять, что Лойоле нужно отступиться. Иначе его ждут проблемы. Серьёзные проблемы. В том числе и новые обвинения в ереси, вплоть до поддержки протестантизма со всеми вытекающими.

Немного помедлив и всё обдумав, Игнатий Лойола отправился на приём к Юлию III…

– Случилась великая беда, – произнёс Игнатий, подойдя ближе и поцеловав перстень на руке Папы.

– Где? – вяло поинтересовался Папа, известный в мире как Джованни Мария Чокки дель Монте. Он мало интересовался делами и проводил практически всё своё время на вилле, предаваясь комфортному бездействию, лишь изредка предпринимая робкие попытки реформировать Церковь, дабы она отвечала новым вызовам времени. Однако дёргался больше для вида и не утруждал себя какими-либо особыми усилиями.

– Доминиканцы из-за своей лени, нерешительности и бездеятельности довели до того, что в Московии начались волнения верующих. Их подначивают еретики-протестанты, грозя обратить всю Московию в свою ересь. А это ставит под угрозу не только нашу миссию в Литве, но и в сложное положение Польшу с Ливонией.

Юлий медленно осмотрел Игнатия с головы до ног. Молча. Он неохотно обдумывал, что тому сказать, но ничего не шло в голову. А Лойола, чуть помолчав, продолжил:

– Если мы не предпримем сейчас самых решительных действий, то потеряем Польшу с Ливонией и поставим Священную Римскую Империю в очень сложное положение. Ибо северные еретики получат мощную поддержку с востока. Честные католики окажутся в крайне опасном положении. Доминиканцы…

– Что доминиканцы? – перебил его Юлий. – Они опять тебе угрожали? Не отрицай. Я ведаю, что брат Доминик навещал недавно вашу резиденцию.

– Они угрожали не мне, – максимально вежливо ответил Игнатий Лойола. – Они угрожали всей Католической церкви, настаивая на том, чтобы я замолчал. Чтобы не смел бить тревогу и позорить их. Пожар ереси меж тем разгорается с новой силой.

– Я понял тебя. Ступай, – произнёс Папа.

– Но…

– Мне нужно подумать.

Игнатий несколько секунд помедлил, переваривая сказанное. Поклонился. Вежливо попрощался. И покинул понтифика. Хотя у него внутри всё клокотало. Папа ведь всё знал и даже не пытался что-либо сделать. Да и вообще вёл себя так, словно ничего не произошло…

Однако ушёл Лойола недалеко. Его догнал кардинал Джанпьетро Карафа. Уже весьма старый, но всё ещё чрезвычайно энергичный человек, поставивший в своё время инквизицию в Испании на новый, системный уровень. Фанатик, получивший прекрасное богословское образование. А также основатель Ордена театинцев, цель которого заключалась в борьбе с ересью и духовным обновлением служителей Церкви…

Весной 1555 года он станет Папой Павлом IV, который прославится как жёсткий, решительный и безжалостный понтифик. Грубый и безудержный, он быстро сумеет всех довести до белого каления. Настолько, что после смерти Карафы на двери его врача жители Рима напишут: «Спаситель отечества». Да и умрёт он в оригинальной истории довольно занятно – во время очередного призыва своего окружения к борьбе с ересью. В 83 года. Видимо, сердце не выдержало переполнявших его вполне искренних, но совершенно деструктивных чувств.

Однако всего этого о будущем ни Карафа, ни Игнатий не знали. Пока на осень 1554 года Джанпьетро был всего лишь одним из самых радикальных и влиятельных среди кардиналов. Человеком, за которым стоял очень деятельный и влиятельный в Италии орден фанатиков, вся испанская инквизиция, даже несмотря на формальное её подчинение доминиканцам, и многие иные радикально настроенные католики…

– Мне передали ваш разговор. Всё настолько плохо? – спросил он Лойолу.

– Если бы я сомневался в этом, то не донёс до Его ушей свои слова. Мы стоим на пороге новой катастрофы. Ты же знаешь, что Император в осаде. На него давят еретики с севера, османы – с юга, французы с запада. Если еретики получат поддержку со сторону Польши, Литвы и Московии Империя падёт. А вместе с ней падёт и поддержка католичества в её землях. Что будет дальше, не хочу даже представлять…

– Это как-то касается той истории с якобы воскресшим у схизматиков? – помрачнев, спросил Карафа. Описанные Игнатием перспективы его тоже ничуть не обрадовали.

– Мне сказали, что доминиканцы отправляли в Тулу брата Себастьяна, и он в полной мере убедился в правдивости слухов. Он уверен в том, что Андреа из Тулы есть возрождение Всеслава из Полоцка. Ты знаешь – у меня много вопросов к доминиканцам. Но как им не верить в таком вопросе? Ведь в их интересах говорить обратное!

– Плохо дело, – кивнул Карафа. – Неужели этот Андреа и еретики заодно?

– Полагаю, что прохвосты-еретики просто воспользовались благими делами Андреа. А он совершил как минимум одно чудо. Слышал ли? Он убедил словами влиятельных людей города Тулы простить долги своим должникам. Зная натуру человека, мню, сие есть чудо куда более немыслимое, чем даже хождение по воде.

– Не богохульствуй!

– Истину тебе говорю – я не знаю ни одного города, где влиятельные горожане простят должникам своим. Даже если истово верят в Христа.

Карафа помолчал. Пожевал губами. И, наверное, после минуты молчания спросил:

– А его слова – правда?

– Какие?

– То, что он сказывал про католиков.

– О том, что принцип единства Империи утрачен? О том, что Папе нет дела ни до чего, кроме возни в Италии? О том, что протестанты лезут отовсюду и попытка заткнуть им рот только всё усугубляет? Да. Это он сказал. Но в чем из этих слов он погрешил против правды?

– Проклятье! Всё катится в бездну! – прорычал Карафа. – Что ты предлагаешь?

– Действовать. Быстро и решительно, – твёрдо и порывисто произнёс Игнатий…

* * *

Иоанн Васильевич подъезжал к Москве со смешанными чувствами. Супруга его постоянно писала, сообщая о всём, что творится в городе. И даже о том, что митрополит был вынужден тайно прятаться в государевом тереме. Просто для того, чтобы спастись от толпы. И многое другое, описывая буквально каждый значимый шаг в городе. Однако то, что произошло, Государя удивило до крайности. Потому что на окраине ему навстречу вышел крестный ход с иконами, крестами и песнопениями духовного толка…

– Что здесь происходит? – спросил Царь, выехав вперёд.

– Ласковый наш! Защитник наш! Здравия тебе, Царь-батюшка! Вернулся на радость нам! – начал своё выступление протопоп Сильвестр, что возглавлял этот крестный ход.

Упал на колени и затянул «Боже Царя храни». Ту самую редакцию, что годом ранее Андрей представлял Иоанну Васильевичу. Особого хода она не получила по скромности Государя. Однако кое-кто из бояр да слуг дворцовых о ней ведал. Вот и выдал её Сильвестру. А он не будь дураком – воспользовался в подходящий момент.

Начал он петь. А вслед за ним стал подтягиваться и остальной люд, накрученный им и его сподвижниками. И петь эти слова. Отчего Царь немало растерялся. Особенно когда кое-кто из поместной московской службы начал слова подхватывать…

Спели.

И тут Сильвестр подполз к коню Иоанна Васильевича и в стилистике Степана из Хитропоповки начал причитать, вещая о притеснениях великих, что творил митрополит «и свора его». А народ ему поддакивал. Гудел. Шумел…

Ловушка.

Простая и достаточно действенная.

Иоанн Васильевич прекрасно осознал, что Сильвестр сделал его заложником положения. Но сделать с этим ничего не мог, из-за чего, явившись в свои покои, был вынужден отдать приказ об аресте митрополита и его людей…

– Прости, – тихо буркнул Царь Макарию, когда вечером того же дня зашёл к нему в импровизированную камеру, в роли которой выступали довольно просторные и удобные палаты со всем необходимым. Но тот ничего не ответил ему. Отвернулся и уставился в маленькое духовое окошко, продолжив беззвучно шевелить губами и постукивать костяшками чёток. Молился ли он на самом деле или нет – неясно. Однако он всем своим видом дал понять – ему не до Царя, есть дела и поважнее.

А зря.

Очень зря.

Потому что Иоанна свет Васильевича это задело. Поругал бы – и то лучше было. Но нет. Он демонстративно им пренебрёг. Отчего пробудил злобу и обиду. Да, Царь был достаточно осторожен и не отличался жестокостью. Но он был продуктом XVI века со всеми вытекающими последствиями. А ранее Новое время особым гуманизмом в нравах не отличалось…

Царь немного постоял. Подумал, глядя молча в затылок Макария. И не прощаясь вышел.

Он шёл сюда, чтобы объясниться. Чтобы совместно с митрополитом продумать, как им выкрутиться из сложившейся ситуации. Ведь никаких обвинений он пока не признал, пообещав во всём разобраться. Однако вместо старого союзника нашёл здесь если не врага, то того, кто его презирает.

– В холодную его, – холодно процедил Государь, выйдя из палат, в которых расположили митрополита.

– Но… – хотел было возразить слуга, но осёкся, увидев жёсткий и решительный взгляд Царя.

– Немедленно! – прошипел Иоанн Васильевич. И решительным шагом удалился. Ни видеть Макария, ни общаться более с ним он не желал…

Глава 6

1554 год, 21 октября, вотчина Андрея на реке Шат

Осень стремительно продвигалась, неуклонно приближаясь к зиме, что в разгар малого ледникового периода[14] было особенно заметно и волнительно. Так что, казалось бы, конец октября, но ощущался он уже скорее как середина или даже конец ноября. По утрам подмораживало изредка, покрывая траву инеем. Но речная вода пока держалась и боролась за жидкое агрегатное состояние.

Люди же, предвкушающие холода, активно к ним готовились. Басню про стрекозу и муравья Андрей уже рассказал, и она обрела немалую популярность среди обитателей вотчины. Впрочем, не только её одну, ему вообще частенько приходилось выступать спикером, рассказывая разного рода байки. Где-то просто увлекательные. Где-то заставляющие задуматься. Но непрерывно. Впрочем, это уже совсем другая история.

Итак, вотчина оживлённо шевелилась, бурля как вода в котле.

Располагалась она на мысу, образуемом изгибом реки Шат в том месте, где в XXI веке располагалась деревня Кукуй[15]. По правому берегу, примерно в 57 километрах выше по течению от тульского кремля и в 19 километрах ниже Иван-озера, опять-таки по течению. Тула, правда, стояла на реке Упе, а вотчина – на Шат. Но в этом не было никакой сложности, ибо Шат являлась притоком Упы.

Судоходства по этим водным путям в понимании XXI века организовать было нельзя. Но на дворе стоял XVI век и крупные лодки длиной до 15 метров вполне могли ходить от Тулы до Иван-озера. На реке Шат, правда, хватало узостей всего в 5–6 метров, из-за которых эти лодки не смогли бы там развернуться. Но и разливы имелись, да и далеко не во всём течении Шат была столь узкой, скорее наоборот.

Вотчина и окружающие её земли поместья располагались на самом южном «берегу» России. Во всяком случае, в этих краях. Восточнее-то имелись уже владения и в Хаджи-Тархане. Но здесь, по округе, южнее поместий и тем более вотчин ни у кого более не наблюдалось. Точнее, ранее они там стояли. Но в 1552 году как погорели, так и не возрождались. Впрочем, несмотря на такое пограничное положение, в вотчине было спокойно. Степняки после событий 1553–1554 годов достаточно настороженно относились к этому направлению. Особенно после того, что Андрей устроил в 1554-м…

И это позволяло спокойно работать.

Ключевые организационные вопросы с управлением Андрей к этому времени уже решил. Всё-таки вотчина не завод имени Лихачёва и представлял собой нечто едва выходящее за рамки малого бизнеса. Так что к 21 октября парень в плане реорганизации управления занимался преимущественно контролем, отслеживая и корректируя то, как выполняются его инструкции. Единственным направлением в этом управленческом проекте, которое требовало постоянного внимания с его стороны, оказалось образование. Всех этих новоявленных управляющих разных рангов требовалось обучать хотя бы элементарным вещам. И никто, кроме него, это сделать не смог.

Андрей всё-таки слепил учебники.

Во главе угла встал, конечно, букварь. Ибо неумение читать обрубало почти все пути к учёности. Пусть даже и самой элементарной. Местных наработок по этому вопросу парень не знал, поэтому опирался на то, с чем сталкивался в собственном детстве. В той степени, в которой он вообще это всё помнил. Как несложно догадаться, память его изрядно подводила, поэтому приходилось опираться преимущественно на здравый смысл.

Первый раздел букваря состоял из блоков, посвящённых буквам. Не всем. Дубли, которых в русской письменной традиции уже получилось много, он не стал выделять. Просто выбрал «правильные», на его взгляд. И проработал их в привычном для XX–XXI веках ключе. А Марфа снабдила всё это художество ещё и рисунками в стиле скетча, которым владела, чтобы даже без учителя можно было разобрать – где какая буква. Второй раздел букваря он посвятил слогам и складам. И наконец, обратился к словам. Далее же, в четвёртом разделе, он разместил маленькую хрестоматию, для чтения в которой использовал самые что ни на есть простые, но осмысленные выражения, снабдив их скетч-иллюстрациями.

Надо сказать, что иллюстраций вообще было много. Даже очень много. В среднем половина страницы заполнялась именно графикой. А в первой же части, посвящённом буквам, иллюстрации так и вообще достигали семидесяти-восьмидесяти процентов информации.

В самом конце букваря располагалась справочная часть. Там Андрей разместил таблицу с полным алфавитом, названием букв, их звучанием, числовым соответствием и соответствием глаголице, включив туда даже те буквы, которые не описывал, считая дублями или утратившими смысл. А далее, за таблицей, просто записал перечень основных, предельно просто сформулированных правил, так или иначе связанных с чтением и письмом. Завершал же справочную часть он таблицей специальных символов. Причём не только той, что уже употреблялась, но и той, которая требовалась в некой перспективе, вроде всякого рода двоеточий, многоточий, запятых и так далее.

Получилось довольно добротно и основательно. Во всяком случае, на фоне того, что вообще в те годы существовало. Не только на Руси, но и в принципе в мире.

Тут нужно отметить, что восприятие грамотности в XX–XXI веках и ранее очень сильно отличалось. Причём не в деталях, а в принципе. Дело в том, что справочников и словарей до конца XIX века попросту не существовало. Во всяком случае, в России, в которой внятной регламентации языка до советской эпохи не существовало вообще. По крайней мере, всеобъемлющей, из-за чего все эти вещи и не выступали эталоном правильности. Вместо них опирались на читательский опыт[16] и своё виденье вопроса. Это отмечал ещё Белинский в начале XIX века, говоря о том, что в русском языке столько же правописаний, сколько книг и журналов[17].

На Руси в XVI веке, кроме очень узкой ниши официальных документов, в которых подражали насколько могли старым текстам, имелась бытовая орфография и буквоупотребление, которые довольно сильно «плавали» от района к району. Общая его идея была близка к языку интернета – главное, чтобы адресат послания тебя понял, всё остальное не имело никакого значения.

Так что Андрей без малейшего зазрения совести или иных рефлексий лепил букварь для обучения бытовому письму. Такому, какому хотел. Просто давая будущим ученикам возможность понимать и другие тексты, в которых массово употреблялись дубли, давно потерявшие всякий смысл в живом языке. Какая-то смысловая нагрузка в них оставалась только в официальных публичных текстах. Но и там мало кто понимал, почему в этом слове употреблялась такая буква, а не иная. Максимум ссылаясь на какие-то старые книги, где делали так же…

Вторым учебником Андрея была «Арифметика начальная» которая в своё время вызвала в нём массу рефлексий. Теперь же, глядя на этот текст, он был ещё более доволен, чем букварём. А чувство тревоги, если и возникало, то не сильное.

На Руси в 1554 году безраздельно властвовала старинная система непозиционного счёта и запись чисел в такой же архаичной форме[18]. И она в смешанном виде употреблялась и в начале XVIII века, встречаясь даже в датах на копейках[19]. Однако в Европе индо-арабские цифры, попав туда в районе X века[20], получили широкое распространение в XIII–XIV веках, из-за чего активно участвовали в переписке, в том числе бытовой или торговой. И купцы эти цифры ведали практически повсеместно. Тем более что восточные торговцы, приезжающие из Крыма и по Волге, также их употребляли. Так что Андрей, немного подёргавшись, остановился на них, как более привычных для себя.

Учебник этот имел семь разделов.

В первый он поместил табличку с цифрами, их описанием, правилами записи и прочтения. А также все основные специальные символы, которые планировал употреблять. Кроме того, здесь же находилась таблица Пифагора[21], совершенная обычная для школьных тетрадок из его детства.

Дальше последовательно шли пять разделов, посвящённых сложению, вычитанию, умножению, делению и дробям. Само собой, везде, без всякого исключения, использовались нормальные цифры и десятичная система счёта.

В седьмом разделе Андрей описывал разные способы записи чисел, с которыми можно столкнуться. Прежде всего имея в виду римскую, греческую и славянскую.

Как и букварь, учебник «Арифметики начальной» был испещрён скетчами, сильно облегчающими понимание. А все арифметические действия шли через наиболее доступные формы объяснения народным языком с примерами из жизни. Так, чтобы даже дурак смог понять, о чём речь.

Для практики в счёте и письме парень активно использовал восковые таблички. Не самая удобная вещь. Однако он не мог себе пока что позволить переводить на это дело не самую дешёвую бумагу. Бересты же в нужном объёме заготовить было попросту нереально. Дополнительно для совместных занятий он изготовил одну большую доску, выкрашенную в чёрный цвет. Для того, чтобы писать на ней мелом.

И Андрей не только всё это сделал, но и настырно внедрял. Обкатывая. Все его управляющие, проходящие обязательное обучение по букварю и арифметике, упражнялись каждый день, кроме воскресенья, минимум по паре часов. Учитывая базовый нулевой уровень, это было не так много. Читали. Писали. Считали. Снова читали. И так далее. И так по кругу. Заодно парень обкатывал их реакцию на учебники и нарабатывал корпус прикладных задач для иллюстрации. Всё-таки это первый блин, и парень не сомневался, потребуются правки и новая редакция перед подготовкой учебника к тиражированию. Хотя бы самому элементарному.

В остальное время от контроля и обучения Андрей занимался хозяйственными делами, пользуясь тем уникальным обстоятельством, что у него под рукой оказалось много рабочих рук. В том числе и мужских. Тренировки же и боевое слаживание он оставил на зиму.

Всё дело в том, что когда он уезжал по весне из вотчины, под рукой Марфы он оставлял едва два десятка взрослых, примерно две трети из которых были мужчинами. Но в их число входила группа кузнеца-Ильи и группа плотника-Игната. А ещё имелся Пётр с тремя подручными, выполнявший функцию «охранного предприятия». Так что собственно простых работников имелось не так уж и много, мягко говоря.

Марфа за то время, что муж находился в походе, подсуетилась и сумела навербовать ещё два десятка человек[22]. Мужчин преимущественно. Из числа разорившихся крестьян, начавших голодать по весне. Не сама, разумеется, а с помощью Агафона, к которому обратилась.

Позже, уже летом, в вотчину прибыли люди, направленные туда отцом Афанасием из числа освобождённого Андреем полона.

Прежде всего, это двадцать девять молодых женщин, семьи которых побили, что лишило их средств к существованию. Ведь женщина без мужчины в XVI веке выжить попросту не могла. Замуж их тоже не взяли бы без приданого. Даже крестьяне. В общем, идти им некуда, разве что обузой к родичам. Та ещё судьба. Так что они охотно согласились податься под руку освободителя, в надежде на то, что им там улыбнётся удача. К ним вдогонку шли и сорок семь юниц лет десяти-двенадцати, которые были в том же положении. Только ещё и возрастом не вышли, а родичи, если и имелись, то совсем дальние.

Так что весь балласт того полона отходил Андрею. Это на рынке рабов девушки и молодые женщины ценились высоко. В обычной жизни всё было строго наоборот. Особенно в социальном низу, где женский пол выступал обузой, неспособной себя прокормить.

А вот пареньков из полона все разобрали себе. Это рабочие руки. В будущем. И очень недалёком. Так что ремесленники особенно на них позарились. И Андрею не досталось ничего. Мужчины же в основной своей массе разошлись по поместным дворянам. Им также возвращаться было некуда. Ведь даже если и возвращаться, то дома ждало их пепелище да голод. В лучшем случае. Хотя кое-кто всё же отправился домой. Им в том не препятствовали.

Чтобы совсем не выглядеть свиньями, Андрею также выделили немного мужиков из тех девяноста двух человек, высвобожденных из полона. Семнадцать человек. Много. Очень много, в то время как самые нуждающиеся забирали себе по одному, редко двух. Просто потому что были не в силах прокормить в первый год больше. Но на фоне того, что на плечи Андрея взвалили целый «женский батальон» из семидесяти шести человек, эта доля выглядела очень скромно. Потому что этот женский коллектив требовалось кормить, одевать, обувать и где-то поселять. Причём без всяких шуток и оговорок. Зимней одежды у них не имелось, как и обуви. Но это ладно. Куда хуже выглядело то, что все эти семьдесят шесть дам хотели кушать. И что примечательно – каждый день, а лучше по два-три раза на день. Что требовало около 50–60 тонн продовольствия в год, а это стоило больших денег. Намного бо́льших, чем они могли бы обычным трудом отработать…

Теперь же с парнем в вотчину к нему заехали ещё двадцать три работника и тридцать восемь воинов. Так что в вотчине скопилась удивительная «трудовая армия» из 203 взрослых человек, не считая Андрея и Марфы. Среди них насчитывалось 42 воина и 86 женщин, бо́льшая часть из которых были совсем молоденькими девушками. Ну ещё и дети в возрасте до 7 лет общим поголовьем в 23 юных проказника.

Ни у кого в Туле не собиралось под рукой ТАКОЙ толпы людей. Андрей решил этим воспользоваться. Мало ли – по будущему году такой удачный момент уже не сложится. Ведь воины его сотни были простыми ребятами и за хороший стол и перспективу получить добрые брони могли немало подсобить в тяжёлых работах, требующих крепких мужских рук.

Какими работами Андрей занялся?

Ясное дело, самыми важными – крепостными. Пока позволяла погода.

Работы он разделил на две части. Одна группа трудилась над фундаментом стены и последующим её возведением. Вторая – возилась со рвом.

Ров делали, опираясь на совершенно немыслимый технологический приём. Лошади тащили плуги, которыми взрыхляли грунт. А потом лошади же этот грунт и вывозили на волокушах. Лошадей было много, поэтому дела шли удивительно быстро. Во всяком случае, по местным меркам. Только копали так не сразу весь ров, а последовательными участками.

Стенки рва армировали вязаной деревянной сеткой, пролитой дёгтем. Сверху её покрывали слоем влажной глины. А дальше шла финальная отделка.

Внутренний скат рва имел 45 градусов наклона. Он выкладывался мелкими камнями, поверх которых укладывали густую смесь из земли и извести. Внешний скат стены представлял собой отвесную стенку из кирпича с небольшим развалом. Дно рва также укреплялось. Но проще. Глиной. Её во влажном виде туда укладывали и прибивали.

Фундамент стены представлял собой узкие канавы, в которые закладывали обычные камни. Много. Те самые, что люди Агафона возили всё лето. Благо, что каменоломни Оки, действующие уже несколько веков, находились недалеко. И отходов там хватало. Потом вот эти камни заливали сметанообразной смесью из песка и извести. И постукивали деревянными колотушками в течение длительного времени, чтобы состав осел как можно лучше, заполняя полости.

Как несложно догадаться, фундамент, так же как и ров, не строили разом и весь. Его возводили маленькими участками. Последовательно. И там, где состав схватывался, начинали возводить намётки стены.

Примерно в метре от кромки внутреннего ската начиналась внешняя кирпичная кладка. Прямо поверх полосы фундамента. В три кирпича. В семи метрах за ней – внутренняя. Каждые пять метров их стягивали поперечные стенки в пару кирпичей толщиной. Дополнительно вся стена имела малые контрфорсы: внешняя – снаружи, внутренняя – изнутри. Они были достаточно небольшие. Шириной в три блока и толщиной в два, из-за чего выступали они несильно. На пятиметровую секцию таковых было пять штук. А чтобы между ними не мог прятаться человек, укрываясь от обстрела, в основании стены между ними возводился скос, не дающий там стоять.

Всё внутреннее пространство стены заполняли грунтом. Проливали его известковым раствором. И утрамбовывали. Но уже после того, как кладка схватилась. Так что получалось что-то в духе поздней древнеримской технологии. Только вместо раннего римского бетона Андрей использовал землебитное наполнение – категорически более дешёвую, но долгую технологию.

Понятное дело, что стену сразу в полный рост никто строить не собирался. Первый этап подразумевал её возведение примерно на аршин. Второй этап – ещё на аршин. Что позволяло работать на участке малыми силами и без удивительного напряжения сил. Да и, если честно, римского кирпича в нужном объёме у него попросту не имелось. Так что напрягайся – не напрягайся, всё равно строить стену полного профиля было не из чего.

За такой работой его и застала новость о прибытии Агафона с караваном. Он по его совету специально «прогулялся» в Касимов и Рязань, закупив потребные Андрею припасы и сырьё.

Это был последний караван в этом году: скоро лёд. Андрей обрадовался новостям о его прибытии. В принципе, запасов продовольствия и фуража у него хватало. Так что вся его толпа людей и лошадей должна была выжить до весны. Однако мало ли что испортится, поэтому он хотел иметь запасы с некоторым резервом. Желательно приличным.

Однако каким же оказалось удивление Андрея, когда он узнал, что с караваном пришли полсотни помещиков, желающих встать под руку «князя». А также двадцать семь мужчин, которых Агафон за копейки купил на рынке рабов Касимова.

Славян. Там просто помещики, попавшие в сложное положение, пытались расторговаться холопами. Как ни крути – ближайшая для таких вещей площадка. Но приближающаяся зима вынуждала скидывать цену, ведь скоро торг встанет, и их придётся кормить минимум до весны, из-за чего Агафон сумел их купить с хорошей скидкой. Людей имелось много больше, но детей севера или из уральских племён он решил не брать, равно как и татар, загремевших в столь незавидное положение.

А ещё он навербовал пару десятков молодых крестьян да бобылей в Рязани. И они тоже с ним шли, чтобы осесть на вотчине Андрея. Да семнадцать подмастерьев из Рязани и Касимова, которые решили поискать лучшей доли под рукой Андрей.

– Твою мать… – тихонько прошептал парень, глядя на эту толпу людей.

Крестьяне и ремесленники – бог с ними. Хуже не будет. Но воины? Ведь получалось, что теперь в его сотне насчитывалось 88 помещиков. Оставшиеся 160 приходились на шесть остальных сотен. И, как пояснили ребята, сотни Дмитрия и Ерёмы усилились также. Просто потому, что они выступили с поддержкой предложений «князя». Не так радикально, как сам Андрей, но всё равно заметно. Так что в четырёх остальных сотнях имелось едва по десятку воинов.

– За что боролись, на то и напоролись, – с улыбкой заметил Агафон.

Андрея же это всё хоть и радовало, но в не меньшей степени и пугало. Ведь всех этих людей требовалось как-то реорганизовывать и упорядочивать. С тремя-четырьмя десятками он мог бы ещё как-то справиться. И уже даже кое-что наметил. Но теперь людей стало вдвое больше. А ведь где-то там старались его родичи из Коломны, ищущие для него послужильцев…

– Горшочек, не вари, – буркнул себе под нос Андрей.

– Что? – переспросил Агафон.

– Говорю, что рад я очень этому пополнению. Надеюсь, ты с учётом этих людей да лошадей привёз припасы?

– Обижаешь! Всё посчитал! Всё учёл!

Глава 7

1555 год, 2 февраля, Москва

Иоанн Васильевич сидел на троне[23] и наблюдал за заседанием боярской думы. Скосившись, скорее даже развалившись, ибо устал от очередного чрезвычайно затянувшего диспута. Бояре устроили удивительно сочный срач, достойный политических ток-шоу XXI века. Эффект был такой, словно Царь на какое-то время включил федеральный канал, где шла очередная «коллективная истерика на серьёзных щах», только почему-то в маскарадных костюмах, ну и, само собой, с полным эффектом присутствия…

Эти высокопоставленные политические деятели разделились на две группы и, словно псы, отчаянно лаяли друг на друга. До хрипоты. Ругались. Оскорбляли своих визави во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. Совершенно не пытаясь даже кого-то услышать. То и дело вскакивали. Порываясь вроде как наброситься. Но никогда не пересекали незримой черты и не приближались к оппонентам слишком близко, из-за чего казалось, что они на каких-то невидимых поводках.

В общем, вели нормальный цивилизованный политический диспут. Цивилизованный потому, что, опасливо поглядывая на Царя, они не таскали друг друга за бороды и не били по меховым шапкам посохами. И ничего нового и сильно необычного в том не было. В том же английском парламенте при обсуждении острых вопросов и похлеще цирк бывал.

Почему? Так Homo sapiens довольно легко теряет налёт цивилизованности, быстро откатываясь к обычному своему состоянию едва разумной бесхвостой обезьяны. Каковой и является[24]. Хоть и любит раздувать щёки при любом удобном случае.

Царь же наблюдал за этими дебатами и думал, вспоминая свой разговор с Андреем. Они после награждения довольно долго и приватно общались…

– Ведь ты отчаянно храбрый. Рвёшься в бой, – произнёс тогда Иоанн Васильевич. – Если бы я этого не знал, подумал бы, что купчишка. Деньги… деньги… деньги… кажется, тебя волнуют только они. Да и купцы вокруг тебя вьются, словно осы, слетевшиеся на мёд.

– Деньги – это кровь войны, – пожав плечами, заметил Андрей.

– Отчего же?

– Если воинам не платить, не снаряжать и не кормить, то они будут заниматься всем чем угодно, кроме войны и службы.

– Вздор!

– Вздор так вздор, – не стал спорить Андрей. – Значит, войско твоё поместное живёт не тем, что пытается хоть как-то раздобыть прокорм, одежду с обувью, броню, оружие и коней, а воинскими упражнениями да грезит походами, а не рассасывается в неизвестном направлении через месяц-полтора после их начала.

– Мнишь, дураком был дед мой, когда утверждал службу эту? – зло прищурившись, спросил Иоанн Васильевич.

– Если бы он был дураком, то и власти бы не удержал, и державу свою не преумножил. Но вот советники его…

– А то ты ведаешь, что они советовали?!

– По делам их узнаете! – назидательно подняв палец, произнёс Андрей. – Я не обвиняю и не осуждаю. Но предлагаю тебе, Государь, на мгновение представить себя на месте простого помещика. И подумать о том, как бы ты жил, окажись на его месте. На крохотном клочке земли, практически без рабочих рук и с пустым брюхом. О чём бы ты думал? К чему стремился? Только представляя сие, постарайся отбросить все те знания и премудрости, каковыми обладаешь. Ибо помещик простой тёмен и дремуч, и ему на дела державные насрать. Он живёт целями много проще. Например, грезит не лечь спать голодным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жёлтый карлик – класс небольших звёзд. Типичным представителем жёлтых карликов является Солнце, о котором и идёт речь.

Вернуться

2

Есть ещё стратегия страха, когда человек боится пробовать что-то новое, так как это может стоить ему жизни. Такой стратегии, например, придерживались крестьяне, крайне неохотно перенимая новые агротехнические приёмы и культуры, поскольку одна ошибка – и они умирают от голода. Но в данном случае была явно не эта мотивация.

Вернуться

3

Более честная служба – более престижная.

Вернуться

4

Это не так, копьё у Андрея было за плечами на бечёвке, но так показалось отцу Себастьяну.

Вернуться

5

Стандартная гривна в Московской Руси тех лет представляла собой новгородскую гривну массой около 204 грамм, то есть 34 гривны были равны 6 936 грамм или, считай, 7 килограмм.

Вернуться

6

В старину реку Тулицу именовали Тулой, откуда и название города.

Вернуться

7

Мануфактура – это производство, основанное на ручном труде, в котором существует разделение труда на отдельные производственные операции. Появились в XVI веке. До того имелось только ремесленное производство, тоже ручной труд, но при нём нет разделения труда.

Вернуться

8

Вязание крючком было изобретено в XIX веке. Часть исследователей относят и более старые ткани к такому методу, но там имело место вязание иглой. Строго говоря, вязание иглой и вязание спицами существовало уже во времена Древнего Египта и активно там применялось.

Вернуться

9

Стиральная машина адвоката Егорова представляла собой деревянный барабан многоугольной конструкции с поперечными щелями между досками-плоскостями. Внутрь загружалась одежда и кусок мыла. После чего барабан частично погружался в медленный поток холодной воды и вращался с помощью мелкого водяного колеса, приводимого в действие ручьём.

Вернуться

10

Здесь Андрей опирался на число Миллера, которое указывает оптимальное число подчинённых – 7 плюс-минус 2.

Вернуться

11

Первый в мире букварь был сделан в 1538 году Томасом Петитом. Первый букварь с картинками появился в 1570 году, сделанный Джоном Хартом. Первый букварь на восточнославянских землях был изготовлен в 1596 году в Вильно Лаврентием Зизанием. А первая книга с названием «букварь» была издана в 1618 году опять-таки в Великом княжестве Литовском. В Москве первый букварь был выпущен лишь в 1634 году Василием Бурцевым.

Вернуться

12

Что, кстати, также доказывает абсурдность заявлений ценителей «родины слонов», будто бы в служилом десятке было десять воинов, а в служилой сотне – сотня. Десятичная система для Руси XV–XVII веков не характерна. О ней, вероятно, слышали, но совершенно точно не употребляли.

Вернуться

13

Автор здесь и далее в этой технологии ссылается на многочисленные опыты, отражённые в роликах класса primitive skills, включая одноразовый тигель из обычной глины.

Вернуться

14

Малый ледниковый период – период относительного глобального похолодания, который имел место в XIV–XIX веках. Для МЛП характерна более прохладная погода с ярко выраженной, более суровой зимой и более частых засухах и другие климатические коллапсы. Пиком МЛП является конец XVI – начало XVII века. МЛП предшествовал средневековый климатический оптимум X–XIII веков. Тому предшествовал средневековый климатический пессимум V–IX веков. А тому, в свою очередь, Римский климатический оптимум III века до н. э. – IV н. э.

Вернуться

15

Деревня Кукуй Веневского района существует с XVIII века.

Вернуться

16

Откуда и использование такого учебного предмета, как литература, для научения письму, ибо такое чтение формировало читательский опыт. Однако это лишилось смысла в период регламентации и даже стало вредно. Ведь при всей своей замечательности язык Пушкина или Толстого не соответствовал нормам, установленным много позднее, а потому такой читательский опыт мешал усвоению жёстко описанных норм.

Вернуться

17

«Посмотрите на одно наше правописание или на наши правописания, потому что у нас их почти столько же, сколько книг и журналов». Цит. по: Белинский В. Г., «Полное собрание сочинений» (в 13 томах), Москва, 1953 год, том II, стр. 183.

Вернуться

18

Система счёта на Руси восходила к древне-египетской, существовавшей уже в X веке до н. э., попавшей на Русь через Византию, разумеется не в чистом виде, а изрядно переработанной в период эллинизма греками, а потом и римлянами.

Вернуться

19

Существуют копейки с надписями «17К» для 1720 года и «17К1» для 1721 года.

Вернуться

20

Первое упоминание индо-арабских цифр встречается в Вигиланском кодексе (Испания, X век).

Вернуться

21

Таблица Пифагора – это таблица умножения. В данном случае 10 × 10.

Вернуться

22

Если быть точным, то речь шла о 13 крестьянах, 7 из которых имели жён да совокупно дюжину детишек в возрасте до 7 лет, и 6 бобылях. Так что формально речь шла о 26 взрослых людях (среди которых имелось 7 женщин) и 12 детях.

Вернуться

23

Достоверно неизвестно, каким был трон Иоанна IV. Версия о так называемом «костяном троне» уже давно опровергнута, так как он был сделан после 1575 года и впервые встречается в описях только в 1632 году. «После 1575 года» потому, что часть изображений, посвящённых царю Давиду на нем, восходят к сборнику гравюр, вышедших в 1575 году в Антверпене, сделанных по рисункам Герарда ван Гронингена. Двуглавые орлы на троне появились лишь в XIX веке. В то время как анализ семантики использованных символов так и вообще говорит о том, что трон, судя по всему, был предназначен для особы женского пола.

Вернуться

24

Homo sapiens входит в род homo (люди), трибу hominini, подсемейство homininae, семейство hominidae из отряда primates. Вместе с человеком в семейство гоминидов входят шимпанзе, гориллы и орангутанги. Так что выражение «человек произошёл от обезьяны» некорректно, ибо человек и есть обезьяна.

Вернуться