Лена Миллер
Адамово яблоко

   Даже сейчас, лёжа в тёплой постели, когда мне уже ничего не угрожает, вспоминая роковые часы и минуты той ночи, я испытываю сильнейшее неукротимое сердцебиение. Остановившись без сил на краю чёрной бездны, гонимая страхом смерти, я сделала шаг вперёд, чтобы провалиться в полную неизвестности пустоту.

Ночь с 13 на 14 ноября.

   Вода была градусов десять – двенадцать, не больше. К тому же, всё происходило в кромешной тьме. Руку вытяни – и её не видно. Не знаю точно сколько длилось падение. Но, собственно, тогда я и осознала значение фразы "как в замедленной съёмке".

   Каждая секунда оборачивалась маленькой жизнью, за которую я успевала оценить пролетаемое моим беспомощным телом расстояние, припомнить, что рассказывал нам учитель физики в седьмом классе про ускорение свободного падения, извлечь из памяти информацию, расположенную в кармане кресла самолёта о том, как вести себя при жёсткой посадке судна. И, конечно, я успела подумать о том, что в моей жизни было действительно важно, а что вполне можно было бы и пропустить и стоило ли это пропускать или это тоже мой опыт.

Страха смерти в этот момент я уже не испытывала. Каждое действие было взвешено, движение – выверено.

   Насчитав не менее семи метров, сгруппировавшись и подтянув ноги к животу, я больно ударилась о твёрдую поверхность чёрной, ледяной воды, а затем стремительно ушла под неё с головой и ударилась ещё раз, но уже не так сильно, по касательной, потому что тело моё при ударе о воду развернуло. Это было скользкое илистое дно, в которое я буквально провалилась.

   Рефлекторно оттолкнувшись от чего-то вязкого, я тут же всплыла на поверхность. В нос ударил запах ржавчины и тины. Лицо покрылось тонкой маслянистой плёнкой. Но несмотря на всё это, на боль во всём теле, на мучительный, пронзивший меня насквозь, холод, окутавшую меня мглу, непонимание, где я нахожусь и что же, собственно, случится со мной в следующую секунду, я испытала чувство неимоверного облегчения, граничащее с безмерным восторгом и даже эйфорией.

   Впервые я доверилась своей интуиции, не раздумывая и без оглядки на то, как бы безрассудно и отчаянно это не выглядело со стороны.

В драматический момент я смогла отбросить все свои страхи, шагнув в полную неизвестность. Не для того, чтобы погибнуть, а чтобы спастись и освободиться от игр, в которые играл со мной мой разум.

17 сентября.

   Стеклянные двери лифта распахнулись, и на секунду представив, что это, возможно, мой последний, как бы это символично не звучало, головокружительный спуск, я на мгновение испытала чувство нахлынувшего на меня сожаления – неразрывный спутник людей, застревающих в прошлом.

Оценив, как же красиво разделяют уличные рамы косые потоки солнечных лучей, проникающие в это время дня в здание с его западной стороны, я протянула вперёд руку и поймала красивый кадр, сделав неприличный для девушки, работающей в «Москва-Сити» жест вытянутым кверху средним пальцем. Да и не страшно. Меня ведь только что уволили.

– Что ты себе позволяешь?! – орала на меня Марина Петровна, захлопнув двери своего стеклянного кабинета.

Между собой мою начальницу мы называем просто Манной. А так она, конечно, Марина Петровна.

Её распирало от возмущения, а мне пришлось стоять перед ней как истукан, выдерживать её испепеляющий взгляд и молчать. И не имело никакого смысла объяснять ей природу моего поступка. Потому что никакого смысла, кроме растущего во мне напряжения и желания осадить или даже высмеять того ухоженного мальчика во время проходившей за час до этого в нашем офисе презентации – не было. Как она сейчас не может сдержать своих эмоций, так и я не смогла. Сталкиваясь с внешним миром, мы не контролируем свои на него реакции. Как плохие, так и хорошие. По крайней мере, некоторое время мы их точно не контролируем.

   Всё началось с того, что нас без предупреждения собрали в переговорной, как экспертов стартап-проектов в сфере IT-технологий, кем мы, по сути, и являемся.

Выслушивая и перелопачивая десятки бизнес-идей в месяц, проводя тесты и анализы, изучая ниши и целевых потребителей, мы тратим сотни часов, чтобы во всей этой массе найти что-нибудь действительное стоящее наших трудов и вложений. И ни один из нас не оказался в этом кабинете случайно. Никто, кроме вот этого мальчика. Мы здесь, потому что наше мнение чего-то стоит. По крайней мере, до этого момента оно точно чего-то стоило.

Сама идея, которую нам пытался продать этот не битый жизнью юноша, была утопичной и больше похожей на радужные фантазии из его беззаботных розовых снов. Таким не то что заниматься не стоит, даже время на её обсуждение тратить не хочется. Тем более что всё это нам было понятно уже с первой минуты и разглядывание графиков с поиском точки безубыточности, таблиц с расчётом срока окупаемости и инвестиционной привлекательности проекта не смогли бы поменять наше безмолвно читаемое, единоличное мнение.

Но молодой человек оказался чьим-то папенькиным сынком, и всего-то нужно было: «Проявить к нему капельку внимания, похвалить и вежливо задать вектор в сторону двери, в котором стоит его никчёмный проект доработать» – как верещала, захлёбываясь от эмоций, Манна. Только я этого не знала. А сама Манна даже не соизволила на это безобразие явиться.

   Пока он, ослепляя всё вокруг дорогостоящей белозубой улыбкой, с увлечением доказывал нам гениальность своей яйца выеденного не стоящей идеи, которую нужно непременно, как он считал, запатентовать, чтобы её, не дай Бог, никто не украл, я всё рассматривала его румяные, пышущие крепким долгим сном, полезной едой и хорошим здоровьем, щеки и гладкую грудь, очертания которой угадывались в не застёгнутом разрезе его дизайнерского поло.

   "Эпиляция или депиляция?" – невольно думала я, понимая, насколько несопоставимы были его усилия, вложенные в презентуемый нам проект и в тюнинг своей холёной внешности.

Ну, типа, он такой, рос в хорошей, обеспеченной семье, где все блага мира были даны ему просто по факту его рождения. Тут и самые дорогие кружки, и секции, и каникулы в Куршавеле, и учёба в Англии или Швейцарии. И вот он вырос, поступил на престижный, платный экономический факультет или даже уже, возможно, получил специальность в сфере цифровых технологий и коммуникаций в каком-нибудь европейском университете. И тут ему папочка сказал: пора тебе, сынок, начинать оправдывать наши с мамой в тебя вложения и ожидания. А мальчик, поверив в себя, ибо, опять-таки, по факту своего рождения, отказов он не знал, сляпал тяп-ляп идею для стартапа, решил, что она гениальна, как и он сам. И пришёл с этой идеей к нам. Потому что и здесь его папа обо всём договорился.

  И вот он стоит перед нами и продаёт себя. Конечно, он продавал себя.  Этому сейчас учат на всех бизнес-тренингах. Мы тоже так делаем. Только ведь во всём нужен баланс. А здесь его не было. То, что творилось в переговорной, было похоже на проституцию и никак иначе. Он бы ещё губы облизал для полноты картинки, чтобы мы потекли.

   Мы едва дождались, когда он закончит свою триумфальную речь человека-победителя. А когда он спросил, есть ли у нас какие-то вопросы, воцарилась такая тишина, что я не удержалась. Больно уж мне захотелось смахнуть глянец с его лица.

– А вы везде такой гладенький, молодой человек?

    Никто, конечно, в голос не засмеялся после неловкой паузы, но усилия, чтобы прекратить прятать улыбки, моим коллегам потребовались. Парень ушёл красный, как сваренный в ароматных травах, рак.  Кто меня слил Манне – вот в чём вопрос.

Наверное, нужно было просто найти предлог и выйти из переговорной, вот и всё. Зачем нужно было доводить его и себя до «белого коления», как сказала бы моя мама. Но стоит мне достигнуть точки кипения, разум будто бы отключается и до перехода на личности становится рукой подать. Да, я не сдержалась. Разозлилась на него, как на живую демонстрацию несправедливости мира. Почему одним всё, а другим – ничего. На миг во время презентации мне даже стало страшно, что несмотря на весь идиотизм ситуации, его идею сейчас утвердят, и он начнёт вертеть вокруг своего идеального мира ещё и нас. Вот этого бы моя психика точно не вынесла.

   Сделав пару эффектных кадров своей вытянутой руки, я твердым шагом пересекла холл и вышла из здания.

   Вечерняя Москва радушно встретила меня бронзовым закатом, какие бывают только в сентябре. Свет сегодня такой, по-осеннему, мягкий и теплый, что мне захотелось достать солнечные очки. Дурная привычка носить их в кармане куртки без чехла. Как будто если у тебя «Rey Ban», ты можешь себе позволить им быть заляпанными и поцарапанными. Это как девушка, сама заработавшая на дорогую тачку, думает, что может выходить теперь из дома с мышиным хвостиком и без макияжа. Панорамные стёкла в нашем центре, и те выглядят чище, чем мои окуляры. Ну да ладно. В настоящий момент мне надо понять, как распорядиться всеми своими финансовыми накоплениями: самой поесть, или заправить «Жучка».

   Девочки, как правило, нарекают свои машинки Ласточками. А у меня «Жучок».

   Собственно, это всё, что осталось мне на память от моей потрясающей мамы.

   А мама моя умела потрясать и сгорела в одно мгновение. Счастливая.  На берегу океана.  Под приходом купленной у местного барыги синтетической дури, прямо в каком-то культовом клубе, под открытым небом.  То ли дурь попалась некачественная, то ли сердце не вынесло этого безумного марафона из событий, людей и выпавших на её долю любовных переживаний.

   За несколько лет до этого она сказала моему папе, что поскольку они давно друг для друга перестали приходиться кем-то больше, чем просто соседями, она не считает нужным сохранять их брак ни дня своей несчастной, пока они вместе, жизни. И, забрав меня и малую, собственноручно, разрушила ей же самой когда-то созданную семью. Нет, во всей этой истории я не умоляю и папиной вины, конечно. Но всё же, лишив себя мужа, она и нас навсегда лишила отца. По крайней мере, того отца, каким он был для нас до этого.

   Через полгода эта сорокалетняя гениальная женщина уже сошлась с тридцатилетним сероглазым красавцем по имени Алик и родила ему двух прекрасных, таких же, сероглазых близнецов – Прохора и Алиску.

   А ещё через пару лет она отправилась в ГОА, на берег Индийского океана со своей странной новой подругой. Там она и осталась, как и просила в своём написанном когда-то в шутку завещании: развеянной вдоль побережья Аравийского моря, пылью.  Безумные мечты сбываются.

   А мы стояли с Аликом, держали эту банку с её прахом, и он плакал.  И папа дома плакал. И мамина новая странная подруга тоже где-то плакала.  И я. Каждый из нас – о своём.

   Заправлю «Жука».

18 сентября.

   Просыпаться не хочется. Напряжение внизу живота напоминает о том, что вчера вечером, когда мы совершенно напрасно встретились около твоего дома, после непростого для меня рабочего дня, я выносила тебе мозг и, как обычно, всё испортила. Недовольство, копившееся во мне все последние дни и недели, и адресованное, в большей степени, внутрь меня самой, вылилось, в конечном итоге, как помои из ушата – на тебя. Нужно было позвонить тебе и отменить нашу встречу. Сказать, что я плохо себя чувствую или устала и поехать к себе домой. Но нет же. Я, как будто специально, только этого и хотела – всё испортить.

   Помню, что я сказала тогда в порыве злости "У меня нет любви к тебе" и, как будто опомнившись, добавила "Но мне хорошо с тобой".

   И теперь в тебе расцветает жгучая, как ожог от крапивы, и горькая, как полынь, обида. И этим утром ты мне точно не позвонишь. И я не позвоню.

   У меня всегда так. Люди вокруг в любых ситуациях умеют улыбаться и держать себя в руках, сохраняя лицо и, заодно, и хорошие отношения с близкими. А я выхожу из себя при малейших неприятностях. Что уж говорить о более серьёзных проблемах. Не спасает даже то, что человеку, с которым мы уже год качаемся на эмоциональных качельках, давно должно быть понятно, что в такие моменты лучше оставить меня в покое. Попросту – держаться подальше.

От меня вообще лучше держаться подальше. У меня проблема с чувствами. Во мне живёт непреодолимый страх того, что чем больше места в моём сердце занимает человек, тем больнее он рано или поздно мне сделает. Соответственно, жилплощадь в нём я просто так никому не уступлю. А, если кто и проскочит, то вымету оттуда поганой метлой при любом удобном случае.

   Совершая отчаянные, безрезультатные попытки довериться происходящим со мной событиям, я делаю только хуже себе и близким. Шагнув вперёд, я тут же пячусь назад. В какие-то моменты я понимаю, конечно, что нужно быть открытой к миру. Уметь обнуляться и заходить во что-то новое с чистого листа. Но, такое ощущение, что одного желания недостаточно, чтобы створки моей внутренней раковины поддались этому напору и я вдруг стала счастливой и всё принимающей.

   Я настолько боюсь этого явления, которое называется отношениями, что мне проще отрицать и отворачиваться, надевая маску безразличия и "у меня нет любви к тебе", чем преодолеть страх боли – неразрывного спутника любого разрыва. А все отношения, которые мне известны, неминуемо заканчиваются разрывом.

   От Манны никаких новостей нет. Тем не менее Катька, позвонив мне из курилки, сообщила краткий пересказ нашей офисной жизни. Мои проекты пока никому не отдали. Это значит, что мне придется вести все дела из дома абсолютно бесплатно и ждать милости. Или счастливого аврала.

   Мне срочно нужен хайп. Или хотя бы хайпик. Ну, или, на худой конец, хайпушечка. Скоро платить за квартиру, а мне даже поесть не на что.

   Что там сегодня популярно у мамочек с маленькими детьми?

   Думаю, мне пора наведаться в гости к отцу. Попроведать своих сводных братишек. Заодно, узнать у папиной новой жены, и по совместительству, моей близкой подруги Леськи чем живет современный бомонд. И поесть.

   Леська родила отцу близнецов. Тоже. Теперь у меня куча братьев и сестер.

   Они каждый раз, когда мы видимся, спрашивают у родителей кто я такая. Те им объясняют. Вслух я ржу. Но про себя думаю: «Это вы кто такие?!».

   Леська живет с малышами на даче. Папа приезжает туда поздно вечером. А уезжает рано утром.

   Она скучает. Постоянно пьет свой травяной чай, следит за фигурой и заказывает в интернете всякую ерунду.

   Возьму "Mac" с собой. В городе меня ничего не держит.

   Напряжение внизу живота завораживает и впечатляет. Извиняться не хочется, буду продолжать выносить мозг. Теперь уже молчанием.  Лучше будет работаться, креативнее думаться.

   Хорошо, что заправила «Жука».

   По дороге на дачу мне вдруг захотелось купить Леське цветов.  На остановке в это время их продают охапками забавные бабушки, попутно обсуждая последние деревенские новости.

   Я паркуюсь на пыльной обочине, выбираю букет из розовых хризантем, и последняя пятихатка уходит в загорелые грубые руки. Мне она уже погоды не сделает, а Леське будет приятно.

   В доме тихо.  Малыши спят.

   Я протягиваю ей цветы со словами:

– Держи свои подснежники!

   Леська хохочет, зарывается в хризантемы носом, ластится ко мне, как кошка к незваному гостю.  И, пока не забыла зачем приехала, я спрашиваю у неё:

– У тебя ведь скоро День Рождения.  Что тебе подарить?

   Она ставит цветы в воду, закатывает глаза и начинает перебирать что-то в памяти.

– Нет.  – я машу руками – Есть у тебя такие желания? Может, что-нибудь, что ты видела в поездках и у нас этого пока нет. Что-нибудь не очень дорогое, но необычное. Ты же помнишь, что я бедная родственница?

Леська смотрит на меня стыдливо и укоризненно, буквально секунду. На дольше её никогда не хватает.

– Даже не знаю… А я вот у девочки сториз видела… Они с подружками ели такие конфеты там по очереди, с разными вкусами. Одним попадались сладкие, а другим со вкусом тухлого яйца, например.  Было бы, и правда, весело так у меня на Дне Рождения приколоться, как считаешь?

– Да, здорово!  Подарю тебе коробку таких конфет.  Пусть ими обожрутся твои дети и больше никогда не захотят есть сладкого.

   Леська хохочет, нюхает цветы и перебирает их своими тоненькими пальчиками.

– Напои меня хоть чаем своим травяным, любимая мачеха.

19 сентября.

   Отец отпустил нас с Леськой провести время вдвоем, и мы мчимся на её шикарной «Бехе» с откидным верхом в ближайший бар.

Этот год подарил нам длинное жаркое лето и вот теперь у нас такая-же нетипичная, тёплая и сухая осень.

В баре шумно и весело. Мы опрокидываем в себя пару миксов и врываемся на тесный, маленький танцпол, чтобы забыться, счастливые и красивые, в танце.

   Леська классная. Она лёгкая, светлая и ласковая. Папа у неё первый и пока точно единственный.

   У Леськи сейчас трудный период. Она ждет, когда подрастут малыши, и занимается всякой ерундой, чтобы отвлечься от бытовой скуки. А я говорю ей, что не стоит терять время. Нужно научиться наслаждаться моментом. Жить в том, что есть, а не переживать это как временные трудности. Ведь советовать так легко, когда это не касается тебя самой.

   Но сейчас в наших желудках и ушах звучит и урчит "Виски-кола", и мы рефлексируем каждый о своём и под своё.

   Мой приход – мое безнадёжное одиночество. Оно дарит магию моему взгляду. Знаете, когда этот контраст между широкой белозубой улыбкой резонирует с «черной дырой» взгляда. Такая очаровательно бездонная тоска. Особенность нашего возраста.

   Мы – поколение бесперспективных и беспринципных. Нас называют поколением «Z». И, пока умные тёти и дяди пишут научные труды как замотивировать нас хоть на какой-нибудь труд, наши маленькие серые гаджеты открывают нам дверь в целый мир без границ. Стоит только разблокировать экран смартфона и вот, мы уже сёрфим, без запретов и правил. Каждый, согласно своим собственным интересам.

   А потом экран гаснет, и мы падаем в яму бытия, в которой у нас иногда нет денег даже на поесть, некуда, да и незачем идти. Поэтому синий экран светит нам всё чаще и чаще.

   Мы – безнадежные циники. Любим и предаём одновременно. Живем здесь и сейчас и не думаем о завтра. Да что завтра, мы не хотим думать даже про сегодня. Наш девиз – спонтанность.

   Но все эти мысли проносятся за долю секунды в моем ожившем от поступившего в кровь алкоголя сознании, под набирающую на танцполе обороты «Королеву танцпола». Я смотрю на Леську, и мне хочется её поцеловать.

   20 сентября. Ночь.

   Настроение – космос! Мы летим по трассе в сторону дачи под «Losing It» Fisher, откинув крышу и безумствуя на полном ходу.

   Леська продолжает танцевать, хлещет, обливаясь, из горла испанскую «Каву». Я верещу, как резаная: "I'm losing it!" Сегодня это наш гимн. Мы вместе теряем самообладание и сходим с ума одновременно.

   Я пытаюсь запечатлеть этот момент в своей памяти навсегда: вот Леська, красивая и пьяная до безумия, вторит мне "I'm losing it! " и «Кава» стекает по её губам и вздёрнутому подбородку. Капает, растекаясь тёмными пятнами по неприлично белой, струящейся на ветру и прилипающей к её прекрасному юному телу блузке. Бессовестно затекает в ложбинку между двух упругих грудей. Я вижу, как встали и дерзко торчат, от холода и удовольствия её соски. А большие и безумно красивые глаза жмурятся от счастья и встречных фар.

   Вот мои пальцы крепко сжимают кожаную оплетку спортивного руля. Локоть касается холодной обивки двери, и моя загорелая рука покрывается легкими мурашками.  Какие-то красавчики обгоняют нас и сигналят, радостно скалясь и что-то выкрикивая нам из спешно открывающегося окна.

   А высоко в небе стремительно падает жёлтая звезда, но я успеваю загадать, чтобы тот, кого я сильно обидела, позвонил мне первым, потому что «Я твой космос».

   Засыпая, под окном мансардного этажа, я смотрю как меркнут звезды, вытесняемые рассветом, как просыпаются кучерявые, плывущие по светлеющему небу облака, и занимаюсь своим любимым в такое время суток делом: созерцанием своей безысходности и одиночества. Наблюдаю, как они наполняют меня в районе солнечного сплетения, как разливаются по моему телу и оседают внизу живота свинцовой тяжестью.

   Мое одиночество любит тишину. Я складываю его под подушку и обнимаю засыпая.

   И просыпаюсь от ощущения, что на меня кто-то смотрит. Открываю глаза и вижу свою младшую сестрёнку, Птенчика. Пока мы спали, папа съездил за ней в город и привёз на дачу на все выходные. Стоит. Глаза блестят. Губы растянуты в широкой улыбке.  Яркий полуденный свет падает на неё через окно на крыше. Ну, точно маленький ангел с благой вестью.

   Как-то слышала фразу: никто не знает, что на самом деле на душе у человека, который вечно улыбается. Это про Птенчика, мою малую. Мы с ней очень похожи. Обе смуглые и темноволосые. Только у меня глаза серые, а у нее настолько тёмные, что кажется вот-вот почернеют. И волосы я свои давно состригла, одну челку оставила. А у малой – косы длинные, до пояса.

   Птенчик выросла на перекладных. Она младше меня на пятнадцать лет и бьюсь об заклад, мама думала, что родит поскрёбыша, когда ей забеременела. Так называют поздних детей, появившихся в семье неожиданно, когда их уже никто не планировал. Но дальше что-то, действительно, пошло не по плану. Ей был год, когда родители расстались, и она жила до пяти лет сначала со мной и мамой, потом с мамой и отчимом. А когда мамы не стало, папа хотел взять её к себе. Но, в результате, она оказалась у нашей бабушки, папиной мамы. Они решили тогда, вместе с бабушкой, что для малой так будет лучше. Теперь она приезжает к отцу на выходные и, если повезёт, остается погостить подольше. Иногда, когда отец едет в какую-нибудь поездку со своей новой семьёй, он берет Птенчика с собой. Мне такого счастья не выпало ни разу. Очевидно, я слишком большая для такой роскоши, и могу позаботиться, в отличие от малой, о себе сама.

   Но, по большому счету, Птенчик сирота. Все её любят, тискают, дарят подарки. А потом отвозят обратно в её очередной перекладной дом.

   Её жизнь состоит из вечных ожиданий. Она ждёт выходных у папы, поездок с ним в отпуск и, надеюсь, редких встреч со мной.

   Малая цепляется за любую возможность пообщаться с кем-нибудь из нас. А если планы рушатся – ревёт навзрыд до одури и ничем её не успокоить. Что, в общем-то, вполне логично. А как ещё должен себя чувствовать маленький человек, лишившийся вдруг своей семьи и оказавшийся ненужным на постоянной основе даже собственному отцу.

   Я сгребаю её в охапку, валю на кровать, и мы начинаем барахтаться, пыхтеть и хохотать.

   На шум прибегают, карабкаясь по крутым ступеням, карапузы и начинается каша-мала. Главное теперь никого не зацепить пяткой и не придавить, а то вою потом будет, проблем не оберёшься. Бесят эти сопливые дети, пора мне сматываться.

   Мы идем завтракать, и я шепчу Птенчику на ухо так, чтобы никто не слышал:

– Давай угоним Леськину тачку и поедем на озеро. Купим мороженое и перепачкаем ей весь салон.

   Птенчик смеётся и обнимает меня, кивая.

   Забравшись, на старый деревянный пирс на берегу лесного озера, непонятно как выживший в этом "цивилизованном" мире, мы занимаемся каждый своим делом. Я люблю это место. О нём мало кто знает. Маленькое, с горошину, озерцо, известное только деревенским рыбакам, не раз становилось моим приютом и отдушиной.

   Птенчик ест мягкое мороженое в вафельном рожке, а я болтаю ногами в воздухе и ищу на дропшиппинг-площадках поставщиков «Jelly Belly». Так называются те самые конфеты с разными противными вкусами. Сейчас самое время запустить их продажи пока они ещё на взлёте своей популярности и такие, не знающие чем заняться, как Леська, девчонки, готовы кормить друг друга этой гадостью. Если не найду в России, с Китаем связываться не хочу. Лучше взять меньший процент с продаж, но с большей гарантией и быстрым сроком доставки. Да и вся масса финансовых издержек в таком случае в первую очередь, ложится на поставщиков.

– Как думаешь, если бабушка умрёт, с кем я буду жить? – спрашивает меня Птенчик, пристроившись рядом.

– Будешь жить со мной. Станем счастливыми хиппи. Купим фургончик, приедем к папе и поставим наш дом на колесах у него во дворе. Будем приходить к ним на завтрак и пользоваться бесплатной вафлей, чтобы смотреть целыми днями пиратские фильмы.

   Птенчик опять обнимает меня и хохочет. Я тоже обнимаю её, отложив ноутбук. Мне совсем не смешно, но я не подаю вида. Она живет в мире, который периодически рушится и осознает это. Я – один из немногих взрослых в её жизни, человек, о её участи никогда всерьёз не задумывалась. А она думает. Думает, что с ней станет, если ба умрет.

– Малыш, детство длится недолго. Скоро ты перестанешь зависеть от других людей. Но знай: если что-то пойдет не так, у тебя всегда есть я.

21 сентября.

   Поставщик «Jelly Belly» успешно найден, карточки товара в личном кабинете на «Wildberries» созданы. SEO оптимизация пройдена. В общем, вся работа для высокого CTR, ранжирования, а значит, и успешных продаж моих конфет избалованным девочкам – проделана. Осталось совершить первую онлайн покупку, чтобы потом написать самой себе отзыв, как только товар пройдёт модерацию. А пока я свободна.

   На часах 20:00. Хочется есть. Низ живота ноет всё сильнее и к этой боли добавляются спазмы в голодном желудке.

   Я ловлю себя на том, что всё время занимаюсь непрерывным прокручиванием в голове истории того злополучного вечера. "Всё время" – это значит – с того самого момента, как я проснулась утром 18 сентября.

   Я оправдываю себя тем, что накануне меня одолевала злоба. В моей жизни, как и в жизни Птенчика, всё время что-то рушится. Всё, что мне дорого, рано или поздно превращается в прах.

   И, чем дороже, чем важнее для меня то, что я имею, тем ещё более мгновенна и разрушительна потеря.  Как уход моей матери. Как женитьба отца. Как измена или предательство того, к кому ты привязался, в надежде на лучшее.

   И вот, наступает момент, когда, если и приходит в твою жизнь что-то хорошее, то сама радость от происходящего заглушается приступами страха. Обречённая уверенность, что чем лучше сейчас, тем больнее будет потом обрушивается на тебя ледяным душем и тянет на дно. И ты уже более не способна верить ни себе, ни другим.

   Границы стерты. Добро и зло давно поменялись местами, играя с тобой в игру "Угадай, где я", и ты становишься злым и беспомощным в этой игре в прятки. Злым от своей беспомощности и беспомощным в своей злобе.

   И вот теперь я прокручиваю наш диалог, меняю сценарии и исход, в сотый раз докапываюсь до истинной причины вспышки своего гнева, вылившейся в цинизм и высокомерие. Вспоминаю те моменты событий и диалогов последних месяцев, которые питают мою уверенность, что эти отношения также зыбки, как и всё, что было в моей жизни до них и однажды они тоже закончатся, причинив мне нестерпимую боль. И в очередной раз прихожу к выводу, что доверие к жизни и близкому человеку – не мой конёк.

   Есть мнение, что, когда два человека любят друг друга, то помириться им мешает только собственная гордость и эгоизм.

   У меня же, после каждой ссоры, на смену призрачному чувству любви и нежности приходит сначала чувство злости, а затем – отверженности. И я уже не могу сделать шаг навстречу такому важному для меня человеку именно потому, что чувствую свою ненужность. Как будто тебя, как обоссавшего ковер котенка, просто выставили за дверь без права на исправление и всё.

   И, даже если примирение происходит, и потом я вижу ошибочность своих суждений, в следующий раз я опять чувствую то же самое. Чувствую и снова нахожу этому подтверждения в своих ощущениях и знаках вокруг.

   Что же происходит сейчас в душе того, кому я, в порыве злости, сказала: "У меня нет любви к тебе" – мне остаётся только догадываться. Поэтому, мы друг другу больше не позвоним. Наверное, не позвоним.

26 сентября. Вечер.

   Сегодня у меня был неприятный телефонный разговор с отцом. Хотя, можно ли назвать разговором просьбу о финансовой помощи. Ненавижу у него занимать. Конечно, мои редкие звонки не знают отказа. Но это так унизительно. Наверное, это всё мои детские обиды. Или гордость. Или гордость из-за детских обид.

  И теперь облегчение от того, что мне есть чем заплатить за квартиру и я спокойно дотяну до милости Манны или, если повезёт, первых денег с маркет-плейса, смешивается с настигнувшим меня в очередной раз чувством собственной неполноценности и несамостоятельности.

   Я выключаю «Mac» и иду в душ. Звоню Алику. Он дома один. Заказываю пиццу и еду к нему.

   Около его дома есть небольшой итальянский ресторанчик. Там готовят шикарную пиццу на открытом огне.

Настоящую пиццу делают только на камне, при температуре не ниже 320 градусов. «Маргарита» готовится в такой печи всего за 2-3 минуты. И какая это Маргарита: борта теста, замешанного не позднее, чем вчера, вспучиваются пузырьками воздуха и становятся рыхлыми и хрустящими. Местами – с тёмно-коричневыми подпалинами. Сверху готовую пиццу поливают чесночным маслом и посыпают свежим базиликом. О, как это божественно.

   Мамина странная подруга, которую звали Ниной, была ресторатором и знала толк в таких удовольствиях.

   Один из семейных ресторанчиков, которыми она управляла, находился в паре кварталов от нашего дома. В нём была большая игровая зона и бесплатный Wi-Fi. Поэтому, мама часто приходила туда с малышами и сидела там часами. У неё даже был любимый столик, который она, со временем стала просить ей оставить. Так они с Ниной и познакомились.

   Получая истинное удовольствие от еды, как от искусства, Нине не составило большого труда, чтобы привить и нам с мамой эту страсть.

   Мне нравилось, когда она приезжала к нам домой с огромной термо-сумкой в одной руке и бутылкой вина – в другой.

   Пока Нина откупоривала неизменно запотевавшую бутылку белого, а к пицце она предпочитала исключительно белое, я открывала сумку и доставала из неё еще горячее произведение искусства в картонной коробке.

   Дом сразу наполнялся ароматом специй и громким смехом этой, действительно очень странной, женщины. И звонким как колокольчик, смехом мамы.

Мама по-особенному себя вела, когда рядом была Нина. Становилась мягче и спокойнее. И чем громче смеялась Нина, тем более умиротворённой становилась мама. А потом они улетели в ГОА и мамы не стало.

   Алик тоже любит «Маргариту». «Маргариту» и «Pringles». Поэтому, я ещё заезжаю по дороге за чипсами и пивом.

   Он живет один. Алиску с Прошей, как и нашего Птенчика, тоже воспитывают его родители. Иногда Алик забирает их к себе в гости, и мы даже, как-то, все вместе провели с ними и малой целый день в парке.

Иногда я забываю какая у меня большая семья. Ведь две сестры и три брата – это большая семья? С каждым из них меня связывают отец или мать, но все они раскиданы теперь по разным углам и живут в совершенно разных условиях. И, если кому-то это кажется очень странным, то скажу так: человек ко всему привыкает и способен оправдать абсолютно всё, что с ним происходит. Некая система двойных стандартов, когда то, что было бы ненормальным, случись это у других – тебе самому вполне позволительно.

   Малыши быстро растут, уже ходят в школу. Проша задает много интересных вопросов. Называет бабушку мамой, а Алика – Аликом. Алиска чаще молчит и исподтишка щиплет Прошу при каждом удобном случае.

   После смерти мамы прошло уже пять лет, но у Алика больше не было серьезных отношений. Правда, девушек было, да и сейчас, я уверена, есть – достаточно много.

   За последние годы он слегка прибавил в весе и стал чем-то похож на обрусевшего итальянца. Сквозь одежду стал угадываться небольшой, мягкий животик, а вьющиеся, тёмно-русые волосы проредила, словно патина, подступившая седина. И, в конце концов, в нём появилась какая-то легкая небрежность, которая ему, определённо, идет.

   Мы пьем пиво, едим пиццу и болтаем о пустяках. Алик знает обо мне многое, почти всё. Он подписан на меня во всех соцсетях. Там, конечно, правды не найдёшь. Поэтому, что-то я охотно рассказываю ему при встрече. Сам же Алик молчалив. И чаще спрашивает, чем говорит о себе. А я могу только догадываться что творится у него на душе все эти годы.

   Мы смотрим с ним «YouTube» на большом экране. Я подхожу к нему сзади, обнимаю, целую в макушку и увожу в спальню.

   Когда это случилось впервые? Мы выпили в тот вечер много вина в полумраке его гостиной, за просмотром "Джентльменов" Гая Риччи, под ароматный дымный кальян.

   Фильм был вовсе не романтичный. Скорее, динамичный и дерзкий и мы смотрели его, не отрываясь, стараясь уловить смысл каждой фразы.

   Но мне всегда было трудно сконцентрироваться долго на чём-то одном. Точнее, даже невозможно. Мои мысли все время перескакивают с одной задачи на другую.

   Казалось бы, фильм захватил меня и параллельно с тем, как я пыталась получить удовольствие от игры слов, мимики и поступков героев картины, я как бы парила в пространстве комнаты, наблюдая за нами со стороны.

   Вот я. Пуская клубы дыма, сижу и всматриваюсь в огромный мерцающий в полумраке гостиной, экран телевизора. Вот Алик. Красивый мужчина, волею судьбы ставший мне близким человеком. Он сидит рядом со мной, на диване. Между нами – не больше четверти метра. Его рука попеременно тянется то к бокалу с вином, стоящему на подлокотнике дивана, то к тарелке с чипсами на журнальном столике. Он сосредоточен на фильме и в этот момент выглядит вполне счастливым. Сейчас он живет жизнью этих героев и, хочется верить, моим присутствием. А через час экран погаснет, вино будет допито, он вызовет мне такси и останется здесь, в своей пустой холостяцкой квартире один на один со своим одиночеством.

   И вдруг, вдыхая дым, я испытала особенное чувство. Я будто бы проникла внутрь Алика, под его кожу и ключицы, сквозь эти его до боли родные и невообразимо грустные глаза. Растворилась в его мыслях и сознании. Я не читала их, нет. Я их чувствовала. Томление, терзавшее его последние годы, стало вдруг таким осязаемым и отчётливым, что казалось, протяни руку, и я смогу к нему прикоснуться как к чему-то материальному. Ухватить и прогнать прочь.  Это длилось, наверное, пару секунд, не дольше, но оказалось вполне достаточным, для чего-то большего.

   Именно в такие мгновения мы чувствуем – что правильно, а что нет и что нам необходимо, как воздух – на самом деле. В такие моменты мы хватаемся за телефон и пишем тому, о ком запрещали себе думать, очень важные слова.

   А я просто села на него сверху, обхватив ногами его бедра, обняла руками его толстую, мужскую шею, выдохнула тонкой струйкой, глядя на него в упор, дым и поцеловала. Я не позволила ему сказать "нет", заглушив осипшие от внезапного волнения звуки, пытавшиеся вырваться откуда-то из его глубины. Я хватала их влажными губами, осыпая его поцелуями, заглушала их шепотом, пока, наконец, и его самого уже было не остановить.

27 сентября.

   Утро разбудило меня шумом перемалывающихся зерен арабики и ароматом свежемолотого кофе.

   Свинцовая тяжесть внизу живота исчезла, и все мои ощущения теперь сконцентрировались вокруг сладкой, распирающей боли в районе солнечного сплетения и чуть выше, в грудине.

   «Сладострастие. Ты – мое сладострастие». Твой голос врезается нежным упреком. Вплетается в моё сознание и глубже. Туда, где ноет.

   Я откидываю одеяло и иду на диван к Алику. Мы никогда не спим вместе. Занимаемся любовью. Потом он ждет, когда я засну и уходит на диван.

   С той ночи прошло уже больше трех лет. А я так и приезжаю к нему раз в неделю, преимущественно, по четвергам.

   Две кружки с горячим кофе стоят на маленьком журнальном столике. Я пристраиваюсь к нему сзади и читаю через плечо его переписку с какой-то белкой.

   Он сгребает меня, по-мужски, крепко и спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

   Я часто думала, зачем мне Алик и насколько это, должно быть, возмутительно выглядело бы со стороны, узнай кто-нибудь о нашей связи. Однажды я поделилась этим с Викой, моей близкой подругой. Рассказала ей, чем частично сняла с себя груз ощущения, что делаю что-то преступно неправильное. Она сказала мне тогда: "Ты никому ничего не должна объяснять и, тем более, оправдываться. Для чего-то тебе нужен этот Алик. Значит, пусть так и будет. Когда мы что-то теряем, это обязательно к нам возвращается самым неожиданным образом. Прекрати себя постоянно винить даже в том, в чём ты вовсе не виновата".

   Это, правда, мой талант – обвинять себя во всём, что происходит вокруг меня. Надеть на себя это чувство получается у меня непринуждённо и автоматически в любой удобной ситуации. И вся моя жизнь проходит с ощущением вины перед всеми, кто меня окружает. Однажды это вскрыл, как гнойный нарыв, врач, в кресле которого я оказалась, когда окончательно перестала справляться со своими эмоциями. И теперь я, действительно, пытаюсь каждый раз анализировать: а так ли уж я на самом деле виновата или просто по привычке натягиваю на себя старый свитер самобичевания.

   Иногда я спрашиваю себя: а зачем я Алику?

   Возможно, он видит во мне призрачную красоту моей матери и, пытаясь ухватить эту ускользающую, эфемерную комету за хвост, обнимает меня каждый четверг.

   Или, он видит во мне человека, с которым его объединяет случившееся с нами одно горе на двоих и одно на двоих предательство. И теперь мы связаны, как два сообщающихся друг с другом сосуда.

   А быть может, у Алика всё уже хорошо и он всех простил, отболел и отпустил всю свою боль и разочарование. А меня он просто приютил, как того котенка, что выбросили за дверь. Я не знаю…

   Но однажды, я поняла – что для меня Алик. Это пришло, как озарение. Пришло, одним словом, возникшим во мне.

   Утешение. Он – мое утешение. И это не нуждается ни в каких пояснениях и дополнениях. Это вполне самодостаточное определение и достаточное основание.

   С тех пор я больше не спрашиваю себя зачем мне Алик, и ни в чем себя не виню.

29 сентября.

   По воскресеньям мы курим с друзьями кальян.  Мы курим его и в другие дни тоже.  Но вот по воскресеньям – это железно. Традиции объединяют людей не хуже общего горя.

   Приехали Леська, Вика, Кира с новым другом.  Я задержалась. Покупала и отвозила продукты бабушке с малой.

   Я заказываю "Белый Русский" и сразу, следом "Крестного Отца".

   Мы что-то обсуждаем. Кира, как всегда, сыплет шутками, будто из Калашникова.  Его новый друг молчалив, внешне спокоен и отстранен.  На самом деле он сейчас внимательно за нами наблюдает, чтобы вечером, оставшись наедине с Кирой, озвучить ему свое мнение о каждой из нас.

   Мне смешно. Смешно от шуток Киры. Смешно от напускной отстраненности его друга.  Смешно от того, что некоторые вещи я начинаю просто видеть в то время, как Леська беззаботно ржёт.

   Он скажет Кире, что Вика безумно красивая, а вот я мутная, и что от меня не знаешь, чего ожидать, в отличие от доброй, открытой и веселой Леськи.

   Вика курит «Айкос» в перерывах между кальяном и периодически настойчиво смотрит на меня.  Сначала я держусь и игнорирую.  Но вот, после двух коктейлей, я поплыла и уже сама ловлю её взгляд.

– Не звонит?

– Нет.

– Сама не хочешь позвонить?

– Нет…

– Иди сюда.

   Я придвигаюсь к ней поближе и утыкаюсь в плечо. У неё шикарный парфюм и длинные-предлинные волнистые волосы.  Это её инвестиция, её актив.  Вика периодически любит их перекидывать с одного плеча на другой своими длинными тонкими пальцами. А я люблю смотреть, как она это делает.

   Наверное, забавно быть Викой, перекидывать свои длинные шелковистые волосы длинными красивыми пальцами и совершенно не замечать, как вслед за рукой и волосами, перемещаются, как за молоточком доктора, зомбо-взгляды очарованных этой манипуляцией мужчин в радиусе её поражения.

    Я забираю у нее «Айкос» и затягиваюсь.

– Хочу купить себе мотоцикл. – внезапно говорю я.

– Так!  Мне почки твои, пожалуйста, завещай!  А то я свои совсем уже посадил.  – парирует мне Кира.

– Жопу тебе мою не завещать? Жопу еще не посадил?

– Давай!  И жопу!  Вы все свидетели если что.

   Приходит СМС от Манны: "Оперативка в десять.  Без опозданий".

   Я прощена.  Или у Манны без меня затык.

   Наша компания занимается агрессивным маркетингом. Это наше основное направление. В двух словах – мы можем, например, потопить кого угодно или почти кого угодно. Либо, наоборот, поднять продажи заказчика за короткий срок на такой уровень, что его сотрудники полностью облажаются, сайт рухнет и производство не справится. Чаще, мы делаем и то, и другое одновременно.

   Всё просто. Когда к нам приходит клиент, мы изучаем его продукт, целевую аудиторию и особенности рынка.

   Смотрим у кого из его конкурентов общая с ним целевая аудитория и самые высокие продажи. А затем настраиваем его рекламу таким образом, что стоит только потенциальному покупателю зайти в магазин или на сайт выбранных нами акул его отрасли, как он, этот потенциальный клиент, сразу начинает видеть рекламу нашего заказчика. Он видит её везде: во всех соцсетях и поисковиках.

   Причем, мы создам столько вариантов рекламных сообщений, чтобы он даже не понял, что всё это реклама одного и того же производителя нужного ему товара или услуги. И он будет видеть их до тех пор, пока не встретит то самое, своё объявление.

   Это как рыбалка. Мы закидываем ему разные приманки, и он обязательно клюнет, когда увидит ту самую блесну, что придется по вкусу именно ему.

   В день таких потенциальных покупателей мы отрабатываем от нескольких сотен до нескольких тысяч, в зависимости от аппетитов и возможностей нашего заказчика.

   А можем вообще обрубить поток посетителей заказанного нам конкурента и перенаправить всю эту массу лидов на другой сайт. Но это уже не совсем законно, конечно.

   И как бы мы не предупреждали заказчика о том, что ему нужно усилить отдел продаж и производство или поставки, наполнить склады, все равно мы делаем ставки, в какой момент раздастся его звонок с просьбой приостановить продвижение. Потому что у него наступил производственный или какой-нибудь там еще коллапс.

   И во главе всей этой шедевральной истории находится её создатель и единоличный собственник. Она же – мой непосредственный руководитель – Манна. Марина Петровна Прокопчук.

   В общем, на работе мы веселимся, как можем. Работаем, курим, пьем кофе – много, спим – мало.

   В команде у Манны нас двадцать человек: маркетологи, SMM-щики, таргетологи, контентщики, многофункциональные разработчики, которых мы называем хакерами, дизайнеры и проектные менеджеры. Я отношусь к последним. Хотя по образованию и, частично, специфике работы я маркетолог.

   Иногда я готовлю презентации для потенциальных заказчиков. Но чаще, мне отдают клиента уже после подписания контракта и я, вместе с моей рабочей группой, довожу до ума, шлифую и реализую под него отданный мне проект.

   У меня самые высокие показатели в команде. Но это почти не отражается на моей зарплате. Поэтому, я иногда позволяю себе хамить и капризничать. Думаю, я делаю это, чтобы продемонстрировать всем, что я достойна чуть большего внимания и поблажек, чем остальные. Это глупо, я понимаю, но ничего не могу с собой поделать.

   Иногда к нам приходят гениальные мальчики, у которых нет денег, но есть идеи.  Не чета тому парнишке с гладкой грудью, над которым я посмеялась.

   Чаще всего, они всё равно предлагают какой-нибудь бред, риск или не наш профиль. Но бывают идеи, за которые стоит взяться.  Отшлифовать их, довести до ума и словить на них хайп.

   Большая часть нашей команды – вроде работают, но они на своей волне и особо не парятся. И есть костяк с огромной внутренней мотивацией и самоорганизацией, непонятно откуда взявшейся в наше время. Те, на ком всё держится.

   Недавно Манна создала новый отдел из таких вот приверженных делу ребят, по работе со стартапами, в который вхожу и я, как эксперт.  За небольшой бонус с прибыли, который, тем не менее, иногда выстреливает приличными суммами, я получила очередной геморрой и еще более высокий статус в нашей компании.

   Недавно я сделала одно открытие. Точнее, сама жизнь подтолкнула меня к нему. Суть его в следующем:

Когда я приезжаю на дачу к отцу и кручу педали велосипеда, есть особый кайф в том, как узнавая местность всё лучше и лучше, я начинаю ориентироваться в ней, будто рыба в воде.

   Я знаю, как можно срезать путь до магазина или, наоборот, немного его увеличив, полюбоваться вечерним закатом на краю деревни, или понаблюдать за покрякивающими утками в русле узкой извилистой реки. Как проехать по песчаному берегу, не увязнув в песке, или проскочить через овраг у дороги.

   Сначала я открывала для себя эти возможности, исследовала местность, разик даже свалилась в топкую грязь канавы. Но теперь это истинный кайф: крутить педали и, уходя на вираж, знать каждую кочку.

   И я заметила в этом одну закономерность. В работе происходит то же самое. Сначала ты её изучаешь, ступаешь нетвердо вправо-влево, пару раз оступаешься. Потом у тебя что-то начинает получаться. И вот ты, спустя некоторое время, уже искусно делаешь разные трюки, о которых в начале пути и думать боялась. И кайфуешь. От себя и от результата.

   Также и в спорте. Ты приходишь в тренажёрку в первый раз весь рыхлый и мягкий, не способный подтянуться ни разу и даже представить себе не можешь какие трюки ты будешь выполнять спустя полгода – год, какой выносливостью ты будешь обладать и как изменится твоё тело и даже твоё ко всему этому отношение. Получается, что этот закон – он одинаково действует в любых ситуациях?

   Значит, можно ничего не бояться. Быть гениальным вовсе не обязательно. Ты можешь стать лучшим в любом деле и ловить кайф от того, как ловко у тебя всё получается. Нужно просто не струсить и не свернуть в начале и закон, начав действовать, приведет тебя к нужному результату.

   Ты можешь научиться шить или вышивать крестиком, встать на лыжи или на доску, построить дом, поменять работу, открыть своё дело, уехать жить в другую страну в конце концов. Закон будет действовать всегда, если только ты сам не остановишься и не сдашься.

   Вы замечали, что увлеченным людям всегда есть на что жить? Вы можете сколько угодно просчитывать их бизнес-идеи и качать отрицательно головой. А они просто берут и делают, ничего не просчитывая и даже не понимая по большому счёту, что это бизнес, и у них всё получается, потому что они достаточно увлечены, чтобы закон действовал. И он настолько действует, что нуждается в своём собственном названии. Например, "Закон необратимости успеха".

   И вдруг, мне пришло в голову, странно, что только сейчас: если он действует всегда, значит, когда речь заходит об отношениях между двумя любящими друг друга людьми, он тоже должен работать? Может, мы сами всё портим, когда обесцениваем то, что имеем, когда принимаем любящего нас человека как данность? Когда перестаем быть увлеченными потерявшими остроту первых свиданий отношениями. Когда вместо того, чтобы совершенствовать себя и свой навык, совершая первые ошибки и обжигая друг друга словами и поступками, мы вдруг решаем, что у нас ничего не получится? Что мы просто не подходим друг другу? Или, когда мы просто друг друга боимся и ничего не делаем, чтобы это изменить…

   Упав в овраг, мы не говорим себе: "Больше никогда не приеду в эту деревню". Научившись пробегать полумарафонскую дистанцию, мы кайфуем от результата, преодолевая себя, раз за разом, а не говорим: «Это тяжело, скучно и мне никогда в два раза больше не пробежать, поэтому я сдаюсь». Нет, кто-то, конечно, сдаётся и не бежит дальше. Но я сейчас не о них. Я о тех, кто побежал дальше и победил, потому что «Закон необратимости успеха» действует.

   Странно, конечно, когда речь идет об отношениях между двумя людьми, об их попытках быть счастливыми, об их страхах, несовершенстве и прочих неизвестных, подводить всё это под какой-то закон. Но мне вдруг захотелось, чтобы это было именно так. Ведь он действует, этот закон, чёрт его дери! Всегда действует.

30 сентября. Утро.

   Было в вашей жизни такое, что вас, до отвращения к собственной слабости, выворачивает от навязчивого рипита мыслей о ком-то? Когда хочется всё остановить, прекратить хотя бы на время. Чтобы просто выспаться, почувствовать вкус пищи, тепло воды, струящейся по телу. Но вместо этого, по кругу: мысли- кофе-сигареты.

   И, даже если ты громко смеёшься чьим-то шуткам, то внутри себя ты не слышишь своего смеха, не чувствуешь собственной улыбки.

   И ты вдыхаешь сигаретный дым до самого солнечного сплетения.  Сейчас он твой единственный друг, потому что, пропитываясь твоей болью, он покидает тебя вместе с ней, принося облегчение на пару мгновений. И ты запиваешь сигарету горьким кофе, как самым сильным из недействующих антидотом. Как что-то ещё более горькое, чем сейчас ты сам. Поэтому, у тебя так много кофе и сигарет.

   Мы сидим с Катькой в офисной курилке. Катька – гениальный копирайтер. Пишет, как дышит. Когда она всё успевает я не понимаю.

   Стоит зайти в курилку – там Катька. Нужно купить что-нибудь в магазине – туда, как раз, собирается Катька. Все закулисные интриги, все переживания и романы коллег – обо всём знает Катька.

   При этом, куда ни глянь, у неё самые высокие показатели в работе. И в АВС-анализе её тексты самые результативные. Поэтому, я работаю только с ней. Катька – это моя привилегия.

   Кроме того, она очень легкая. Вместе нам хорошо работать и просто быть.

   За этой её легкостью скрывается вовсе никакая не глупость и не поверхностность. Там офигеть какая, не смотря на её юный возраст, мудрость и глубина.

   Я знаю это потому, что мы очень близки. Наши рабочие сессии ловко разбавляются вопросами "Что нового?", "Как ты?", "Он звонил?", "Что ты ответила?". И всё в таком духе. И мы говорим друг другу обо всем, без прикрас, точно зная, что это непременно останется, между нами.  Она один из немногих людей, рядом с которыми я почти не стесняюсь обнажать свои истинные переживания, свои страхи и она отвечает мне тем же.

И я знаю, что, к сожалению, вся её мудрость и глубина не смогли спасти её внутренний корабль от трагического столкновения с рифом разбитых сердец.

   Катька познакомилась с Павлом в кофейне, куда забежала пообщаться с подругой, в обеденный перерыв. Они тогда заняли единственный свободный столик в глубине зала. А необычной внешности молодой человек уже сидел там, почти напротив, у окна, но всё же на некотором отдалении, достаточном для того, чтобы она не могла разглядеть чем он занимается, склонившись над столом. Но, периодически, и Катька это видела, он поднимал голову чтобы посмотреть в их сторону. В такие моменты ей стоило усилий чтобы не залиться румянцем и не потерять нить разговора.

   Он был не столько красив, сколько утончён. И эти ресницы, которые то и дело взмахивали вверх, и следом она снова ловила на себе его взгляд.

   Но нужно было уходить, обед подошёл к концу. Они рассчитались, вышли из кофейни и Катька, обняв на прощание подругу, пошла в сторону офиса, в тайне сожалея, что такая вот случайная встреча ничем не закончилась.

   Она уже перешла спешно улицу, прямо по проезжей части, игнорируя пешеходный переход, расположенный неподалеку, как вдруг услышала сзади оклик:

– Обычно я так не делаю.

Сердце упало и ударилось об асфальт, а потом отскочило обратно и застряло где-то в районе ключиц.

– Как вы не делаете обычно? – спросила Катька, обернувшись.

– Не перебегаю дорогу в неположенном месте.

– Я думала, вы не догоняете незнакомых девушек.

– И не рисую их, сидя в кофейне.

   Только сейчас, с трудом оторвав взгляд от его длинных ресниц, она обратила внимание на рисунок, который он ей протягивал.

   На листе, вырванном из блокнота, была нарисована Катька. Вроде бы, это была она. Но, сходство было, как ей показалось, неидеальным.

– Я такая? – спросила она.

– Нет. Вы лучше. Но я сумел нарисовать вас только так. Если вы позволите мне узнать вас поближе, в следующий раз, я надеюсь, у меня получится что-то более стоящее.

   Он был художником. Хорошо образованным, талантливым художником. Зарабатывал на жизнь созданием интерьерных картин по заказам дизайнеров и разных странных абстрактных предметов, которые те самые дизайнеры заботливо расставляли на полках и консолях, согласно дизайн-проектам, в квартирах своих заказчиков.

   Павел был замечательным. Он влюбил в себя Катьку моментально и бесповоротно и подарил ей целый мир, о существовании которого до встречи с ним она даже не подозревала.

   Он научил её слушать музыку, видеть через картины посыл и чувства художников, просил её по фотографии определить "что за эмоция", "что ты видишь", "что ты чувствуешь".

   Думаю, что Катькины таланты раскрылись в полной мере именно благодаря Павлу и тому, как он повлиял на её мироощущение, тому как он научил её видеть невидимое и осязать неосязаемое.

   А еще он ей много писал. Утро начиналось с его длинных писем, и ими же заканчивался их вечер. Он был очень необычным, этот Павел.

   Катька регулярно получала от него цветы без какого-либо повода и их не стало меньше, когда всё, наконец, случилось – красиво и чувственно, без тени пошлости и бесстыдства.

   Через пару месяцев после знакомства, в самый разгар их романтической влюблённости, Павел уехал в Питер на неделю, предупредив её, что не будет выходить на связь. Но просил не переживать. Он никуда не денется.

   Он позвонил ей на «WhatsApp» раньше, чем закончилась неделя, когда поднимался по эскалатору в торговом центре, куда приехал, чтобы купить ей подарок. Глядя в его полные тоски глаза, она понимала, что ей не о чем переживать. На неё смотрел влюбленный мужчина.

   Когда он вернулся, она не стала задавать ему наводящих вопросов. Но и он сам ничего ей не рассказал. Это было странным. Только в нём было столько всего странного и загадочного, что Катька с лёгкостью приняла и эту историю.

   Такие поездки стали периодически повторяться. Они не были частыми, а иногда и вовсе случались длительные перерывы. Неизменным было одно: стоило только Павлу добраться до Питера, как он пропадал из зоны действия сети, появлялся на связи лишь пару раз в сутки, урывками. И никогда не звонил, а только писал.

   Катька часами смотрела на одинокую серую галочку в мессенджере и понимала, что он отключал интернет раньше, чем она успевала ему ответить, а она отвечала ему максимально быстро, едва дождавшись его сообщения.

   Наконец, в одну из таких поездок, ей пришлось признать то, что было вполне очевидным с самого начала: он что-то скрывал от неё. И, возможно, даже скорее всего, он скрывал и саму Катьку от кого-то ещё.

   Она вырубила интернет и больше не заходила в «WhatsApp» до самого его возвращения. Это был её протест. Вся эта история с поездками становилась не просто каким-то его, Павла, маленьким секретом. Это всё больше подходило на обман, в котором Катька была лишь одной из водимых за нос сторон.

   Павел объяснился, когда приехал. При этом, он был немногословным и тщательно подбирал выражения: Он ездит к другу, а интернет отключает, потому что Катька же сама говорит, что, проводя время с человеком, надо быть здесь и сейчас, а не пялиться в телефон. Катька, и вправду, так ему горит, когда он пишет ей, общаясь с семьей, например. Но говорит она так, потому что надо бы так делать. Только это не свойственно Павлу. А значит, он сейчас пытается её обмануть, объясняя причины своего поведения лживыми мотивами.

   Внезапная догадка пробежалась мурашками по всему Катькиному телу, от макушки до кончиков пальцев. И вопрос, который она задала Павлу, дался ей не просто. Но пора уже было объясниться:

– Ты спишь с ним?

   Павел сначала медленно и глубоко вздохнул, глядя прямо в Катькины глаза, и затем совершенно спокойно, не отводя от неё взгляда, ответил:

– Уже нет. Это друг. Я больше с ним не сплю.

   Признание далось ему нелегко, но он это сделал. Его никогда не тянуло только к женщинам или только к мужчинам. Он влюбляется в человека. В его характер и черты, в его индивидуальность. А гендерная принадлежность – это то, что интересует его в последнюю очередь. Но он любит Катьку, он ей верен. А там – просто друг, с которым у него есть интересный проект и у друга, слава Богу, тоже всё хорошо и есть отношения. Ему жаль, что он не мог рассказать ей всё это раньше. Просто он очень боялся её потерять.

Катька спросила знает ли его друг про неё, и Павел ответил, что да, теперь уже знает.

   Он попросил Катю доверять ему, поверить в чисто дружескую природу их общения, и она, поверив, не лезла больше в эти странные отношения со своими расспросами.

   В одну из таких поездок он прислал ей прямо из Питера фото. Красивый, чёрно-белый снимок, на котором был её Павел. Только был он на нём – без одежды. Это угадывалось сквозь мятую простыню, которой он был прикрыт. И он смотрел на неё теми глазами, которые она так любила целовать и в которых так любила тонуть. Только сейчас её Павел лежал совершенно голый, в чужой постели, под чужой измятой простынёй и смотрел, сквозь объектив камеры, в глаза другого человека, который, возможно, тоже, сейчас стоял, слегка наклонившись или даже присев перед ним на корточки, обнаженным.

   Под фото был текст "Чтобы не скучала".

   И следом, ещё одно сообщение: «Не ревнуй. Это постановочное фото».

   Не ревнуй… Катьку поливало кипятком каждый раз, когда он присылал ей всё более и более откровенные картинки. Она любовалась им и, одновременно, её поедом съедала ревность до самых кончиков её рыжих волос.

   Когда Павел предлагал ей раньше найти фотографа для их интимной фотосессии, она не то, что бы сопротивлялась. Но для неё это было неким таинством. Как выйти замуж или родить ребенка.

   На первый взгляд, смешно, конечно, сравнивать такие вещи. Но, если вдуматься, так и есть. По крайней мере, так было для Катьки.

   И теперь её разрывало от этих откровенных фотографий, сделанных в другом городе человеком, к отношениям с которым Катька ревновала Павла всё больше и больше.

   Они редко говорили об этом. И никогда – о том, чем они там занимались, оставаясь наедине и вообще, как проводили время вдвоём.

   Но наш мозг устроен так, что любую недостающую информацию, любой образовавшийся вакуум он стремится заполнить и не успокоится, пока все пазлы не встанут на свои места.

   И тут возникает лишь два пути. Мы, либо, дорисуем себе картинку, в соответствии с особенностями работы нашего мозга, в свойственной ему негативной манере. Либо начнем искать новые, недостающие факты.

   У Катьки получилось сделать и то и другое. То, что она со временем узнала или увидела, было искусно дорисовано её догадками там, где оставались пробелы.

   Принять Пашину сексуальность стало для Катьки гораздо проще, чем задушить разрушающие её чувства.

   То, что ревность – это инстинкт, который просыпается в женщине, когда её любви что-нибудь угрожает, даже если это всего лишь страх, Катька не знала. Как и не знала она куда её засунуть, когда Павел уезжал туда снова и снова. Хотя, он и был с ней максимально предупредительным, больше не отключал интернет и старался отвечать на все её сообщения побыстрее. Только Катька писала ему редко, пока он был в этих поездках, как, впрочем, и он – ей.

   Однажды Павел создал публичную страничку в одной из социальных сетей. Он не привязал её ни к своему номеру телефона, ни к почте. Поэтому, Катька могла бы так о ней никогда и не узнать. Могла бы. Но Павел сам показал её Катьке. Там он выкладывал красиво отснятые и со вкусом откадрированные работы, сделанные им на заказ, чередуя их со своими чёрно-белыми снимками. Сначала это были портретные фото или фрагменты его, Пашиного, тела. Катька даже назвала этот проект «Части тела». Потом выкладываемые им снимки и тексты под ними стали становиться всё смелее и провокационнее.

   В кадре стал появляться другой мужчина. Рука, лежащая на плече, тень на стене. Это не было вульгарно. Посыл был другой. Показать через дружбу, через любовь и единение тел – саму суть, ту опору и вдохновение, что дарит людям единение двух душ.

   Он говорил Катьке: не обращай внимания. Это просто проект. Ты же сама мне говорила, что соцсети – это иллюзия, что там всё ненастоящее. Я пишу абстрактные, безотносительные тексты и создаю такие же картинки. Они не адресованы никому конкретно и, в то же время, адресованы каждому.

   Одним из вечеров, который Катька проводила без Павла, она решила впервые, по отметке на его посте, пройти на страничку этого таинственного человека, его друга.

   То, что она там увидела – ей совершенно не понравилось. Это был какой-то Павликов фан-клуб. Каждый пост и через пост – про него и о нём. Вот они в обнимку, вот закутанные, под одной простыней, вот Павел в его постели, вот он – за его спиной. И везде: я так тебя люблю, ты такой замечательный друг, спасибо, что ты у меня есть…

   Катьку порвало. Это выходило уже за любые рамки её понимания. То, что они называли дружбой, было чем угодно, но в само понятие дружбы никак не укладывалось.

– Он же любит тебя, как ты не понимаешь! – вопила Катька.

– Ему кажется, что любит. Но это не так.

– То есть ты все-таки, понимаешь, что ваши отношения – это, когда один любит, а другой просто позволяет себя любить и все делают вид, что этого как бы и не происходит, что вы просто дружите?

– Я еще раз тебе говорю, что ему кажется, что он меня любит. Ты должна доверять мне. По-другому не получится. Для меня он друг. Ты понимаешь?

   И Катька еще какое-то время, скрипя сердцем, старалась всё это понять. Пока, одним поздним одиноким вечером не удержалась от любопытства и не решила опять зайти на ту злополучную страничку. Вот только она не смогла этого сделать. Он заблокировал Катьку, добавил её в «ЧС».

   Её охватило дикое волнение. Сердце заколотилось с удвоенной скоростью, а кровь била в виски и глаза с такой силой, что требовалась опора, чтобы не упасть.

   Блокировать её не было никакого смысла. Профиль был открыт, и она могла зайти к нему с любого другого аккаунта. Значит, он сделал это из других побуждений. Это был щелчок по носу Катьке.

   Ей, которая никогда не была многословна в его адрес, ни разу не сказала о нём ни одного дурного слова, он сейчас дал по носу за то, что она знала о его истинных чувствах к Павлу?

   И ещё, это означало, что Павел делился с ним тем немногим, о чем они говорили, обсуждая всю эту ситуацию, наедине. Он пересказывал ему все её слова, и они обсуждали это. И у его друга также закипала кровь от её, Катькиного присутствия в жизни Павла.

   Она долго не могла заснуть той ночью. Утром Павел не позвонил. До обеда от него прилетела пара сообщений: пожелание хорошего дня и аудио с записью их постельных шепталок. Надев наушники, Катька переслушала их раз десять, каждый раз, помимо воли, широко улыбаясь.

   Её мама всегда говорила, что она безошибочно определяет, когда Катька переписывается с Павлом, по счастливому и глупому выражению её лица.

   После обеда она позвонила ему сама. Разлука затянулась, и возможность провести вместе выходные была для неё выше всех прочих переживаний, которые на утро притупились и отошли на второй план. Она даже не была уверена, что обсудит с ним события вчерашнего вечера. Очень уж ей не хотелось провоцировать лишних ссор. Ей хотелось с ним просто обменяться порцией своей любви.

   Он снял трубку сразу. Катька пыталась пошутить. Потом она даже не могла пересказать что конкретно она ему говорила. Помнила только, с доскональной точностью, что говорил ей он, и какая у него была интонация. Его голос и фразы сразу выдали то состояние, когда тебя припирают к стенке. Он что-то бубнил про дела и что он уехал. Поэтому, и зона пропадает. Слово в Питер он так и не произнес. Она сама спросила его об этом, и он подтвердил, что да.

   Больше ей не хотелось с ним разговаривать. В тот момент ей не хотелось с ним разговаривать больше вообще никогда.

   Ей стало противно от такого к ней отношения и от её собственных на это реакций. И в этот самый момент Катька прямо физически осознала, что всё это время она существовала в каком-то уродливом треугольнике, где Павел был лишь посредником, одним из острых углов. И на самом деле она, Катька, благодаря ему, занималась самым изощренным садо-мазохистским сексом с этим его несчастным смешным другом.

   Катьку внезапно затошнило, а еще через секунду она оказалась на полу, рухнув впервые в своей жизни в обморок.

   Возможно, Павел не понимал, что с ней произошло и, скорее всего, в реальности Павла всё выглядело как-то по-другому. Он просто хотел делать свои фотографии и получать удовольствие от общения с другим человеком, а Катькина болезненная реакция показалась ему абсурдной и обидной.

   Наверное, поэтому он не стал искать с ней встречи, когда она заблокировала его во всех своих мессенджерах. Но неужели его обида не позволила ему взглянуть на всю эту историю глазами и сердцем Катьки? Ведь, когда любишь, такие вещи чувствуешь.

   Его сетевая жизнь нисколько не изменилась. В ней только ещё больше стало чёрно-белых картинок с ещё большим налетом эротики, в которых он неизменно отмечал своего друга. А тот, в свою очередь, также неизменно и недвусмысленно их комментировал. Все это было больше похоже на неприкрытый и отвратительный буллинг, объектом которого чувствовала себя Катька.

   Но любовь убить не так просто, и она не проходит также внезапно, как приходит решение расстаться. Катька ещё долго заходила к нему на страничку, как женщина, которая волей или неволей проходит мимо окон своего бывшего любовника, неизменно поднимая к ним свой затуманенный взгляд.

   И, в то же время, она понимала, что эта история для неё закончилась. То, что ещё вчера казалось вечным и незыблемым, – оказалось очень хрупким, и было уничтожено, как хрустальная ваза, которую они, будто бы, держали кончиками своих пальцев, а потом одновременно отпустили руки за ненадобностью.

   Лишь однажды она позвонила Павлу, спустя месяц, и напросилась привезти ему оставленные у неё дома вещи. Он не сразу, но согласился.

   Наверное, Павел думал, что Катька дала заднюю и это просто повод для выяснения их отношений.

   Он встретил её у подъезда и лицо его, при этом, если и выражало какие-то эмоции, то, скорее, это были еле сдерживаемая злость и раздражение, и в его взгляде не читалось ни капли любви. Потом они поднялись к нему в квартиру, и выпили даже по «Отвёртке!» из грязных, мутных бокалов. В другой раз Катька отмыла бы их до блеска. Но сейчас она просто смешала водку с соком и со льдом в том, что было.

   У неё не было желания выяснять с ним отношения, вопреки его ожиданиям. Равно, как и желания попытаться всё исправить. Она просто приехала попрощаться с ним, и ей нужна была минутка перемирия перед тем, как она шагнет в чёрную дыру того, что ей еще только предстояло пережить впервые в своей жизни.

   Они поговорили немного о политике, потом об общих знакомых и родственниках. Пока, наконец, у неё не создалось ощущение, что ей пора уходить. Тогда она попросила Павла проводить её до двери, поцеловала любимого человека в его мягкую, теплую щёку и вышла, прикрыв за собой дверь, навсегда.

   Сейчас Катька свободна. Спустя пол года слёз и переживаний, в которых уже не было места метаниям на тему "а, может быть, всё еще наладится", её, наконец, начали отпускать эти отношения.

   Сейчас Катька находится в сером тоннеле. Так я называю стадию расставания, которая наступает после всех этих непринятий, торгов и депрессии.

   Это, когда ты, незаметно для себя, начинаешь выбирать фильмы в своей медиатеке вовсе не для того, чтобы они, ковыряясь в твоих ранах, напоминали тебе о том, что ты не смогла уберечь.  А просто потому, что это хороший фильм, который тебе посоветовали друзья или любимое приложение.

   И ты уже сознательно не включаешь в машине недавно ещё так старательно собираемый тобой плейлист о чьей-то несбывшейся мечте. Музыка начинает играть фоном, ничего не требуя и не давая взамен. Потому что ты больше не кормишь ничьих драконов и не поднимаешь осевшую на дне души серую бесплотную пыль. Ты просто едешь в машине под хорошую музыку и думаешь что бы тебе приготовить сегодня на ужин.

   Еще, у тебя, наконец-то, появляется местами зверский аппетит, а щечки предательски наливаются, стирая с лица агрессивную остроту скул.

   Сон становится крепче и дольше и для того, чтобы заснуть, тебе больше не нужно представлять вас вместе, потому что сам факт того, что у закончившихся отношений больше нет никакого "вместе" уже принят твоим нутром.

   Старые рефлексы потихоньку просыпаются и выводят тебя на курс прежней жизни,  в которой ты начинаешь видеть маленькие радости и даже,  о Боже, ты пьешь вино с друзьями, не для того,  чтобы досаждать всем своим жалким видом и даже не для того, чтобы потом постить это в сториз, в надежде, что твой бывший увидит как ты счастлива без него и всплакнёт, а на вопрос "Как дела?" ты искренне отвечаешь "Хорошо".

   Но всё же, это серый тоннель.

   По утрам у тебя, по-прежнему, нет никакого желания выбираться из-под одеяла. И ты можешь валяться в постели до полудня, хотя раньше если ты и не вставала с петухами, то уж под звон будильника с легкостью спрыгивала с кровати и пела в душе.

   Сейчас ты в душе не поёшь. И вообще пока очень редко поёшь, а душу предпочитаешь ванну. Потому что стоять под потоками горячей воды с утра чтобы себя взбодрить у тебя всё ещё нет никакого желания.

   Впрочем, как и нет его, чтобы делать зарядку.  А встать в планку ты можешь только на спор, на бутылку вина.

   Но во всём этом нет ничего страшного. Лишних килограммов и нависших бочков всё равно никто не увидит в складках бесформенной и такой удобной одежды.

   Возможно, ты даже уже зарегистрировалась в «Тиндере» или в каком-нибудь ещё приложении для знакомств. Но свайпаешь непременно влево.  И тебя совсем не интересует кто же тебя лайкнул. Потом ты его удаляешь. До лучших времен. Когда ты будешь в форме и у тебя появится настроение.

   Вот и закончилась твоя сепарация. Теперь ты ничья. Но еще и не своя. Ты всё еще не вернулась к себе самой. Старые мечты отступили, освободив место пустоте.  А новые не спешат войти в твою жизнь.

   Ты ещё не до конца вспомнила как это – любить себя.  Хотя не так давно говорила: "Я достаточно любима собой, чтобы не позволять такого к себе отношения".

   Но вот теперь даже это "любима собой" звучит достаточно серо, чтобы быть правдой. И ты всё еще не знаешь, что же должно произойти, чтобы ты испытала восторг от нового дня и от самой себя в нём.

Всё, что тебе сейчас остаётся, это сублимировать энергию жизни в друзей и работу, чем ты и занимаешься.

   Стоит почитать себе нотации и напомнить, что терять себя не надо было изначально. Да, это сложно, почти невозможно, влюбившись по уши, не раствориться или не пропитаться насквозь другим человеком. Потом тебя выжали досуха или ты сделала это сама, не суть. И теперь ты стоишь, обезвоженная. А точнее, медленно бредешь, сквозь холодную серость пространства.

   Однажды и это закончится.  Жизнь наладится. И этот тоннель – просто расстояние, которое нужно пройти.

– Саш, а в твоей жизни уже случилась та единственная?

– О чем ты, Кать?

– Я про любовь. Однажды ты понимаешь, что с тобой уже случился тот самый, единственный человек. Могут пройти годы, а ты будешь сравнивать всех своих нынешних именно с ним. Будешь искать в других его черты, и собирать его по крупицам. Дарить, например, новому возлюбленному его аромат. Но так как он всё равно не будет пахнуть уже больше никто.

– Катька, бросай курить. У тебя ещё работы выше крыши, а ты опять о своей любви.

– Ты так ответь мне, и мы пойдем.

– А значимость человека можно оценить только, когда он уже превратился в воспоминание?

– Думаю, да.

– Тогда я не знаю.

30 сентября. Вечер.

   Я не звоню и не пишу тому, кого люблю, уже вторую неделю.

   Однажды один известный актер сказал в своем крутом монологе, что если не вспоминать и не думать о человеке в течение месяца, то этого времени вполне достаточно, чтобы умерла даже самая большая любовь.

   А я всё не могу понять, как у него получалось не думать о том, кого любишь? Я всё жду момента, когда в моём сознании появится хотя бы одна свободная от этого мысль.

   У Харуки Мураками есть роман "Мой любимый Спутник".

   Мне нравится эта аллегория. Не знаю, правда, есть ли она в японском. Но в русском языке слово «спутник» имеет несколько смысловых значений: человек, который совершает с вами совместный путь и небесное или искусственное тело, которое вращается вокруг какой-нибудь планеты.

   Тот, кого я люблю, тоже и зримо, и незримо, спутником, вплетен в каждую мою мысль, стал её частью, в каждое моё действие и переживание с самого момента нашего знакомства.

   Есть мнение, что люди, которые теряли, крепче держатся. За любимых, за дом, за всё, что дает им ощущение защищенности, стабильности и нужности.

   Но я не звоню и не пишу тому, кого люблю, уже вторую неделю. Я сворачиваюсь клубочком и засыпаю, обнимая любимого человека, который незримо, спутником, всегда рядом со мной.

   Ночью мне снится сон: Я иду по улицам незнакомого города и что-то ищу. Солнечный свет заливает яркими красками стены незнакомых мне новостроек, под ногами сухой серый асфальт. Я никуда не тороплюсь, мне некуда торопиться. Я ищу маму. Где-то здесь должен быть её дом. Я точно знаю: дом здесь и мама здесь, но никак не могу её найти. Сколько раз я видела этот сон. Разные декорации, города, время года и я ищу маму.

Однажды это был маленький приморский городок. Думаю, такие есть в Прибалтике. Серые длинные двухэтажные здания были выстроены в узкие улочки, выложенные булыжником, над которым клубился предутренний туман. Я стояла на углу такой остроугольной улицы. В городе раннее утро. Люди спят, машин нет, прохладно. Я знаю: мама живёт в этом доме. Длинном сером доме, который слева. Но я не знаю в каком подъезде. И всё ищу её и ищу.

Неизменно во всех снах одно – чувство тревоги, необъяснимым образом переплетаемое с чувством умиротворения. Это сон человека, потерявшего маму. Как сон Сумире в «Моём любимом «Спутнике».

   «WhatsApp» будит меня своим одиночным, как выстрел, звуком прямо посреди ночи. До испуга неожиданно несмотря на то, что я ждала именно этого сигнала все последние дни и ночи. Ждала и боялась, что не случится. И злилась, когда не от тебя, опять не от тебя.

Зачем вы мне пишете? Зачем вы мне все сюда пишете? Здесь пишет тот, кого я люблю. А вам в другие. Вам в «Viber», в «Телегу», только не сюда… И подолгу не подходила к телефону, услышав уведомление. Ведь между ним и моментом, когда я посмотрю на экран, есть надежда. Надежда, что я ошиблась и это ты. Сейчас я возьму в руки телефон и прочитаю строчки, выведенные по экрану пальцем любимой руки.

   Но сообщение пришло так неожиданно, разорвав остаток ночи в клочья и оставив мне единственный сценарий – встречать просачивающийся сквозь эти клочья розовый рассвет с телефоном в обнимку.

   "Бутылка «Tawny» урожая 96-го года, купленная нами в Порто по случаю нашей первой годовщины, всё же открыта мной. Единственное, что мы привезли тогда с тобой из путешествия. Портвейн и наши воспоминания. Не хотелось её открывать. Такие напитки с каждым годом становятся всё дороже. Но здесь мы не про деньги. Эта бутылка имела для нас особую ценность. И вот она стоит передо мной, откупоренная и початая. А иначе как бы у меня хватило смелости написать тебе. Но и не говорить с тобой, не выражать тебе свои мысли, не делиться восторгом от новых открытий и вкусов – становится совсем невыносимо.

   Давай я расскажу тебе про наш «Tawny»: это тебе не какой-нибудь «Ruby» гранатового цвета из стального чана, что мы пили тогда с тобой на берегу Порту-Да-Круш. Хотя он тоже был прекрасен. Но тот портвейн был хорош в первую очередь благодаря переполнявшим нас эмоциям. А этот… Видавшая виды, дубовая бочка, а другие для винтажных портвейнов не держат, отдала ему за несколько лет всё то лучшее, что было в ней, наградив его патиной в цвете, коньячными нотками во вкусе и жжёной ванилью в аромате. Теперь я понимаю почему мы купили тогда на наши последние деньги именно этот сувенир на память о той нашей поездке. Ты обязательно должна его попробовать. Тебе надо успеть. Он слишком похож на тебя, моя дорогая. И, не обижайся за такое сравнение: он и в голову бьёт, и попадает в самое сердце – как ты. Знаю, ты спросишь меня: а что же сыр. Был ли подобран мной сыр к нашему «Tawny» и какой. Это была «Качотта» с вяленными где-то под солнцем Тосканы томатами, сваренная мной в день нашего с тобой знакомства и замаринованная чуть позже в масле с прованскими травами.

   Если бы ты слышала, как они говорили! О чём они шептались, растворяясь друг в друге на языке, выдавая мне послевкусием все свои тайны… Чудесный дуэт. Очевидно, что сыр во всей этой истории – это я.…"

   Заснуть после такого. Сравнить меня с «Tawny», а себя с «Качоттой», сплести нас воедино и продолжить послевкусием. Так умеешь только ты. Этот мир слишком груб и циничен для тебя. И ещё более груба, и цинична бываю я. Сколько любви, хороших книг и фильмов было подарено мне тобой.

Иногда я спрашиваю себя: что закончится быстрее – твоё терпение или мой цинизм.

Я не отправлю тебе мой ответ ни сегодня, ни завтра, не даже после того, как перечитаю твоё письмо тысячи раз и буду знать наизусть каждую поцелованную нами строчку. Но я закрываю глаза и чувствую, как растекается теплом по моему нёбу наш «Tawny» и как плавятся под ним и тают, пощипывая язык, кристаллики сваренного тобой сыра.

2 октября.

   Мы ведём переговоры с очень важным клиентом. Я адаптирую под него материал для нашей презентации. Поэтому второй день изучаю информацию по продвижению его продукта на рынке и способы, которыми пользуются его конкуренты, составляю план, как можно применить в этой истории наши технологии.

   Я должна придумать такую схему, чтобы, при сокращении расходов на маркетинг, его покупательский поток заметно вырос.

   Как получить гораздо больше, заплатив столько же, а иногда и немного меньше – вот та выгода, которую мы продаём.

   Сбор информации, анализ и создание стратегии – это любимая часть моей работы. Даже если клиент не купит наш продукт, я всё равно получу свои деньги и удовольствие от проделанной мной работы.

   Но он купит. Манна всегда говорит: наш продукт продаёт себя сам. Только я думаю, это она, в первую очередь, его продаёт. Потому что, заказчики покупают на самом деле ту уверенность, с которой она всё говорит и делает. Я не раз лично видела, как в ходе презентации меняются их лица. И, если, до встречи, к ней ещё относились, как к тёмной лошадке, то под конец презентации или переговоров они уже были уверены, что поймали, на самом деле, золотую рыбку. И, вопреки всем законам бизнеса, её заказчики подписывают с ней многомесячные контракты прямо на переговорах. А если потом и жалеют о чём-то, то только о том, что были не готовы к таким продажам. Но я об этом уже рассказывала.

   А сегодня Манна сообщила мне, что завтра в 6:50 на «Сапсане» мы уезжаем в Питер встречаться с нашим потенциальным заказчиком, потому что они настоящие динозавры и продать им что-то онлайн вряд ли получится. Такие люди предпочитают личное знакомство и крепкое рукопожатие. Мне придётся работать над проектом весь день, и, возможно, всю ночь.

3 октября.

   Одиночный сигнал «WhatsApp» решительно протискивается в темноту моей ночи, доставая меня из сна: "Саш, прости. Свыклось. Обесценилось. Люблю." Прихожу в себя. Беру трубку, чтобы перечитать. Там ничего нет. Никакого сообщения не было. На часах четыре утра. В это время обычно просыпаешься ты. Я же – крепко сплю. Чувствую, как ноги наливаются свинцовой тяжестью, как она поднимается вверх, заполняя низ живота. Понимаю, что, проработав допоздна, забыла завести будильник. Сползая с кровати, не могу поверить, что мне это всего лишь приснилось. Настолько всё было реально. Наверное, мне нужно поблагодарить тебя. И я иду в ванную, чувствуя, как разматывается моё сердце, зацепившись за краешек гаснущего телефона, оставшегося лежать на прикроватной тумбочке.

Пока «Сапсан», набирая скорость, уносит нас всё дальше от Москвы, а Манна детально изучает и корректирует мою презентацию, я разглядываю людей вокруг. Поезд разогнался, а наша жизнь на несколько часов, напротив, притормозила. Я смотрю на лица пассажиров вокруг, а вижу истории людей.

Вот хрупкая девушка в красной кожаной куртке и синих джинсах, обтягивающих узкие бёдра, всё время чему-то улыбается, периодически спохватываясь и опуская глаза. Натягивает ворот шерстяной водолазки до самого кончика носа и прячет в него свою счастливую улыбку. Наверное, её ждёт романтическое свидание в городе на Неве и судя по улыбке, мечты её устремлены ещё дальше. Она видит пышную свадьбу, себя в белом платье и даже маленьких деток на летнем семейном пикнике. Девушка мечтает о том, что он сделает ей предложение. При этом она сама ещё до конца не решила хочет ли она за него замуж или нет. Это свойственно девушкам. Возможно, эта поездка закончится для неё просто приятным воспоминанием, или разбитым сердцем. А может быть, через месяц она переедет туда со своим маленьким красным чемоданчиком, впервые сказав: "Да". Конечно, сказав: "Да".

   Я смотрю на сосредоточенное лицо Манны. Какие страсти кипят сейчас в её сердце? Два сына погодки и любящий муж. Их фото на заставке в телефоне. Что стоит за этим семейным счастьем? Любовь, которую она предала или целая жизнь, от которой отказалась?

Это был незапланированный роман. В её семейной жизни не было грозовых туч. После рождения двух детей им с мужем, не смотря на некоторые трудности, свойственные семьям с маленькими детьми, хорошо было вместе. Нравилось проводить редкие свободные от дел вечера за бокалом вина, гулять в парке недалеко от дома, выезжать на выходные за город. Её всё устраивало, разве что хотелось проводить больше времени с мужем и детьми, и она разрывалась между домом и работой. И, конечно, она не имела никакого права на отношения на стороне, не думала о них и не нуждалась в таком повороте событий.

Он пришёл в наш офис совершенно неожиданно со своим нелепым проектом. Есть предварительная процедура отбора стартапов. А он просто пришёл, как будто знал, что Манна его примет без всяких предварительных процедур. Он стал писать ей. Без спроса, без разрешения. Сначала это были короткие письма-вопросы "Назови мне любимую песню. Погуляю с тобой", "Что ты пьёшь на завтрак: чай или кофе?". Потом его письма становились всё глубже, длиннее и интимнее. Ей было интересно. Его вопросы волновали её. Она знала, что поступает неправильно, но так не хотелось останавливаться. Казалось, что этот невинный флирт можно прекратить в любой момент. И, когда этот момент наступал, она просила его больше не писать ей, а потом не выпускала телефон из рук. И, наконец, она поняла, что просыпается и засыпает с мыслью об этом нелепом человеке, в ожидании его писем и звонков.

Он был эмпатом чистой воды. Как будто внутри него была встроена антенна чувствовать всё, что с ней происходит. Её сильные и слабые стороны, её страхи. Какую музыку она любит, какие духи надевает на себя по утрам и о чём мечтает, но никому не рассказывает. И вот наступил день, когда они физически стали ощущать, что дышат одним воздухом на двоих будто всю свою жизнь, и раньше, ещё до неё.

А потом был сумасшедший роман длиною в год. Он научил её заглядывать внутрь себя, чувствовать то, что нельзя потрогать. То, что наполняет этот мир яркими красками. И это было поистине глубоководное погружение. И это был счастливый год. Пока она не осознала, что он поглотил её полностью, а её чувства к нему начинают сметать и разрушать всё на своем пути. И пока он не понял, что больше не может её ни с кем делить. Ни один из них больше не мог идти на уступки с самим собой.

Разрыв тоже был стремительным и мучительным.

   Всё, что происходило в течение нескольких следующих месяцев в её жизни без него, было похоже на маленький, внутренний Ад. Еда не имела вкуса. Жизненные ориентиры были обесценены и размыты, словно размазанная по щекам тушь.

   Это, когда ты просыпаешься утром и больше ничего не хочешь, а засыпая глубокой ночью, тебе больше не о чем мечтать и ты просто утыкаешься в темноту с желанием поскорее забыться, чтобы хоть ненадолго прекратить это.

   Она погрузилась в пространство без цвета, запаха и границ. Пространство, в котором не было больше маяков. Двигаться куда-либо не имело никакого смысла, и она просто существовала в нём.

Но, она знала почему и для чего поступила именно так. Каждый вечер дома её встречали трое любящих её людей. Муж и двое маленьких сыновей. И этим было всё сказано. Это должно было остаться незыблемым.

Первые месяцы один из них, не выдержав, писал другому: "Давай что-нибудь посмотрим. Выбирай". А другой отвечал "Название фильма. Смотрю". И они садились смотреть один фильм на двоих. Она – в своём шумном, весёлом доме, с бокалом вина, грушами и сыром Бри. Он – в своей маленькой съёмной студии, совершенно один, с бокалом вина, грушами и сыром Бри.

И вот однажды, тёплым летним вечером она одела малышей и, подхватив самокаты, повела их в парк. Мальчики задорно катились по асфальту, отталкиваясь от серой тверди своими маленькими шустрыми ножками и весело переговаривались на ходу. А она шла сзади, смотрела на них, сопричастная их радостной лёгкости, и вдруг почувствовала то, что никогда до этого не испытывала. Это чувство трудно передать словами. Любое описание будет вряд ли точным. Но родной детский смех, лёгкость их ножек, эта асфальтированная дорожка в парке, где они выросли, люди, идущие мимо по своим делам. Им, в общем-то, не было дела друг до друга и при этом она почувствовала, как всё вокруг стало, и она сама в этом – элементами её вновь созданного, нового мира. Внутри больше не было разрывающих мук выбора. Не было безысходного страдания после принятого решения и последовавшей разлуки. Всё стихло. На их место пришло что-то другое. Это было чувство, которое испытывают люди, когда окончена война. Даже, если ты её проиграл. Война, на которой у тебя остался кто-то очень для тебя важный. И радость за тех, кто выжил. И любовь. И печаль. И осознание ценности. А точнее, цены этого послевоенного счастья.

Она купила в ближайшем киоске рожок мягкого мороженого, села на скамейку и впервые за долгое время почувствовала его вкус. Они лизали одно мороженое на троих по очереди, ждали с работы папу и это был теперь весь её мир. Очень важный, выстраданный ей мир.

Вот уже полгода они ничего друг другу не пишут. Возможно, он видит её, хоть изредка, издалека, в корпоративной хронике в соцсети. Всё, что есть теперь у неё – это маленькая иконка со странным ником в ленте сториз, которую она ищет глазами, пролистывая просмотры каждой рабочей истории, и за которой, ей хочется верить, прячется именно он.

   Питер встретил нас низким небом с нависшими над городом облаками. Мы шагаем в сторону такси, и я вдыхаю полной грудью его влажный и непривычно тёплый для октября воздух. Этот город ассоциируется у меня с короткими перебежками от бара до бара и прогулками вопреки и на пределе. Но сегодня Питер совсем другой. В нём хочется быть.

Переговоры, конечно, прошли успешно. Нас было пятеро: три представителя компании в лице собственника, управляющего и коммерческого директора. И мы с Манной.

Собственник – крепко сложенный, седовласый мужчина с загорелым лицом, испещрённым глубокими морщинами, встретил нас довольно приветливо и заинтересованно. Он сам позвонил нам по рекомендации нашего клиента. Определённый уровень доверия у него мы уже заслужили. Но в его взгляде и мимике читалась некоторая растерянность, свойственная людям преклонного возраста, когда они пытаются разобраться в новых, непонятных для них технологиях.

   Его бизнес всё ещё держится на плаву, но уже сдаёт свои позиции более молодым и дерзким конкурентам. Они активно отвоёвывают его рынок. Офлайновые способы продвижения уже не работают так, как раньше, а в новых инструментах он совершенно не разбирается, но понимает, что пора уже что-то менять. Ещё немного и он проиграет эту войну и ему останется довольствоваться спросом таких же рептилий, как и он сам. И это в лучшем случае. В худшем – преданные ему потребители тоже вымрут, неспособные приспособиться к новому миру бизнеса. При этом ему страшно, потому что сейчас его бизнес ещё хоть как-то работает. А доверься он не тем людям – рискует потерять последнее.

И тут есть один фокус, которым умело пользуется Манна. Когда ты в самом начале пути в нулевой точке, никто не может видеть конечного результата и быть уверенным в успехе в полной мере. А ты должен быть уверен настолько, чтобы тебе доверились и поставили на тебя и твою уверенность.

   В презентации Манны не было ни одного незнакомого для наших будущих заказчиков слова, в отличие от слайдов, которые подготовила я. Она была краткой и объяснила им в двух словах, их языком то, что было зашифровано в моих умных графиках и таблицах. А именно – как мы "рыбачим" на клиентов заказчиков.

   Оказывается, собственник бизнеса был заядлым рыболовом и такое сравнение ему прекрасно зашло. И, ещё, оказалось, что, пока я готовила свою часть презентации, Манна готовила свою, детально изучив хобби и образ жизни всех участников встречи.

Коммерческого директора она расположила к себе, вскользь сравнив агрессивный маркетинг, которым мы занимаемся, с экстремальным спуском с горы на борде. А страх перед чем-то новым – с первым подводным погружением на глубину. Она тешила его увлечения, о которых узнала накануне из его профиля в соцсетях, заодно расположила его к себе, зарождая в нём доверие и, возможно, даже начало новой дружбы.

Управляющий ничем особенным не увлекался. Они с собственником были близкими друзьями. Вместе прошли сквозь огонь и воду. И вот уже много лет он был его верным оруженосцем. Как отец большого семейства и человек старой закалки, он ценил стабильность, в аферы не верил и просто хотел сохранить почву под ногами, как и его босс. Поэтому для них Манна преподнесла информацию таким образом, будто все вокруг уже давно и успешно пользуются этими технологиями, умолчав о том, что инструменты, которые применяем мы – наша собственная разработка. Пришло время и им поменять свою лодку с веслами на быстроходный катер. А в том, что они не совсем понимают, как это работает нет ничего страшного. Сама Манна предпочитает надёжные и дорогие автомобили и ей не нужно разбираться в машиностроении для того, чтобы ими пользоваться. Нужно просто доверять профессионалам и собственному чутью. Манна залезла к ним под кожу. Искусно вставляя в свою речь фразы, обращённые к их чувствам, желаниям и страхам, она запустила в работу оба их полушария и они ей безоговорочно доверились.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.