Владлен Измозик
Глаза и уши режима. Государственный политический контроль в Советской России. 1917—1928

УДК 323.23(091)(47+57)«1917/192»

ББК 63.3(2)61-3

И37

Редакционная коллегия серии

HISTORIA ROSSICA

С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии И. Мартынюк

Владлен Измозик

Глаза и уши режима: государственный политический контроль в Советской России, 1917—1928 / Владлен Измозик. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Historia Rossica»).

После прихода к власти на волне революционных потрясений 1917 года большевики столкнулись с проблемой обеспечения политического контроля и лояльности. Как им удалось в течение десятилетия навязать обществу тоталитарные принципы управления, подавить политическую оппозицию, ростки гражданского общества и вообще любые проявления недовольства? Как обеспечивался этот режим контроля? В чем состояла его уникальность? Владлен Измозик в своей книге исследует становление системы политического контроля в СССР в 1917–1928 годах, рассматривая ее как сложносоставное явление. На основе архивных материалов автор, с одной стороны, демонстрирует, как секретная информация дозировалась на разных уровнях, порождая взаимозависимость между высшим политическим руководством и органами безопасности, а с другой – вскрывает противоречивость настроений российского общества 1920‑х, неудовлетворенного результатами работы новой власти и одновременно пассивного, желающего стабильности и готового приспосабливаться к сложившимся историческим реалиям. Владлен Измозик – доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций им. проф. М. А. Бонч-Бруевича.

В оформлении обложки использована фотография людей, ожидающих открытия столовой в Александровске, Украина. 1921. Библиотека Конгресса США.

ISBN 978-5-4448-2441-2

© В. Измозик, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Памяти Владимира Николаевича Хаустова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Впервые эта книга была напечатана крохотным тиражом (300 экз.) и объемом всего 10 п. л. в 1995 году при поддержке занимавшего должность заведующего кафедрой истории Санкт-Петербургского университета экономики и финансов, д. и. н., профессора Б. А. Старкова¹.

Издание было замечено и достаточно высоко оценено научным сообществом. Это произошло во многом благодаря тому, что в данной монографии впервые предметом изучения стал политический контроль в Советской России в 1917–1928 годах. За прошедшие почти 30 лет по данной теме появился целый ряд важных публикаций, о которых ниже будет рассказано подробнее.

Тем не менее я продолжал заниматься этими сюжетами, и многие коллеги неоднократно советовали мне подготовить переиздание моей книги, давно ставшей библиографической редкостью, хотя ссылки на нее по-прежнему присутствуют в научной литературе. Естественно, предлагаемый текст отличается от первого издания не только объемом, но и рядом переработанных сюжетов. Надеюсь, новое издание найдет своего внимательного читателя и окажется небесполезным в нынешних дискуссиях о внутренних процессах, происходивших в советском обществе в годы Великой Российской революции 1917–1922 годов и в период новой экономической политики.

Выражаю признательность за помощь в подготовке этой книги к печати редакторам и сотрудникам «Нового литературного обозрения» – М. Каменской, И. Мартынюку, М. Смирновой и Д. Макаровскому.

Нужно добиться того, чтобы у ЧК всюду и везде были зоркие глаза и хорошие уши.

Из приказа ВЧК от 1 сентября 1920 года

ВВЕДЕНИЕ

С падением идеологического железного занавеса российские историки оказались активными наблюдателями и участниками уже несколько десятилетий идущих на Западе дискуссий по проблемам тоталитарного общества: его определения, временных рамок, сущностных признаков, правомерности отнесения данного термина к тем или иным политическим режимам. Большинство исследователей в 1990‑х сходилось во мнении, что тоталитаризм стал явлением XX века, проявившим себя наиболее четко в политических системах социалистического СССР, нацистской Германии и фашистской Италии². Вместе с тем в последующие годы ряд зарубежных и российских историков выступили с критикой данного термина, доказывая, что реальная жизнь в Советском Союзе не исчерпывается понятием «тоталитаризм». По мнению О. В. Большаковой, эти «историки <…> по-разному оценивали тоталитарную модель, в центре которой находилось монолитное репрессивное государство и догматическая идеология», ибо «считали, что эта поверхностная механистическая модель, по сути навязанная политологами, не описывает и тем более не объясняет историческую реальность, не помогает в постановке новых исследовательских проблем и в осмыслении эмпирических данных», являясь, кроме того, «идеологически нагруженной»³.

В этом плане значительный интерес представляет позиция московских историков М. М. Горинова и А. С. Сенявского, сформулированная ими в конце 1990‑х годов⁴. В предисловии к главе пятой учебного пособия для студентов вузов, обучающихся по направлению и специальности «История», давалась следующая характеристика историографической ситуации:

В понимании сущности и механизмов функционирования советского общества 30‑х годов в западной (а в последние годы и в отечественной) историографии противостоят друг другу два главных направления: «тоталитарное» и «модернизаторско-ревизионистское». По их мнению, «тоталитаристы» считают Октябрь 1917 г. «не пролетарской революцией, а заговором и государственным переворотом, осуществленным монолитной большевистской партией», сталинизм – органичным результатом ленинизма, а советскую систему – тоталитарной, державшейся на терроре и лжи, с точки зрения морали идентичной нацизму и фашизму. Согласно представлениям «ревизионистов», Октябрь – это пролетарская революция, Сталин – «аберрация» ленинской нормы, советский режим при всей его социалистической риторике и мрачном сталинистском прошлом фасаде – основа для «развития»: индустриализации, урбанизации и массового образования, подобно «авторитарным» режимам в других отсталых странах, причем в ходе дальнейших изысканий часть «ревизионистов» пришла к заключению о демократических корнях сталинского пятилетнего плана и о том, что сложившийся советский строй представлял собой взаимодействие «групп интересов»⁵.

На наш взгляд, здесь содержится весьма упрощенная характеристика взглядов так называемых «тоталитаристов». В заключении к главе М. М. Горинов и А. С. Сенявский в развернутом виде излагали свое видение данной проблемы:

Сложившееся в результате октябрьского (1917) переворота и Гражданской войны общество в основе своей содержало зародыш тоталитарности. Это означало, в частности, огромную роль идеологии во всех сферах, стремление государства контролировать и регулировать как можно больше областей общественной жизни. Полностью тоталитарные структуры сформировались к середине 1930‑х гг. <…> Возникновение советской тоталитарной системы в начале XX в. было одним из способов выхода урбанизировавшегося и маргинализированного общества из ситуации глобального общественного кризиса, причем в тех условиях он оказался единственно реализуемым. <…> Возможно, «тоталитарность» оказалась способом самосохранения российской цивилизации (при всех ее деформациях) в объективно тяжелейших условиях модернизации XX в.: в индустриальном рывке, урбанизационном и демографическом переходах, трансформации экистической и социальной структур, в противостоянии внешнему давлению враждебного мира, в том числе в отражении и сдерживании прямой агрессии. Тоталитаризм в его коммунистической модели явился формой трансформации традиционного российского общества в городское. <…> Для понятия «тоталитаризм», выработанного на Западе «тоталитарной школой» в качестве научной категории для обозначения ряда разновидностей «недемократических» обществ и действительно «схватившего» некоторые сущностные моменты прежде всего советского режима, характерен односторонний негативизм. Связано это с тем, что оно сразу же приобрело аксиологическую нагрузку, обозначив «антиценность» индивидуалистического западного сознания. Результатом является явная пристрастность оценок всех режимов, подводимых под эту категорию, а тоталитаризм стал синонимом «мирового зла», выйдя далеко за рамки науки. <…> «Красный» тоталитаризм в отечественной истории также не был только насилием над обществом: он просто не мог бы утвердиться, если бы не имел социальной почвы и не получил широкой поддержки, если бы не решал (своими методами) действительно насущных проблем общественного развития, в том числе в большей или меньшей степени поступаясь доктринальными принципами. <…> Таким образом, тоталитаризм не изменил основного направления развития ни российского общества в целом в рамках техногенной цивилизации, ни урбанизационного процесса: он придал им особую форму и задал форсированный темп. До определенной стадии он способствовал сокращению отставания России от лидеров технологической гонки XX столетия⁶.

Таким образом, М. М. Горинов и А. С. Сенявский, признавая наличие «красного тоталитаризма», сформировавшегося полностью к середине 1930‑х годов, возражают лишь против однозначно отрицательного толкования термина «тоталитаризм», призывая оценивать его природу и результаты в конкретно-исторической обстановке.

Дискуссии о природе тоталитаризма, его сущности, временных рамках, применимости к тем или иным политическим режимам продолжаются по сей день и, безусловно, будут продолжаться в дальнейшем. Следует указать на историографический обзор взглядов на природу тоталитаризма, подготовленный В. П. Любиным⁷, а также на статью М. В. Казьминой⁸. На мой взгляд, следует согласиться с выводом М. В. Казьминой, что «применительно к концепции тоталитаризма можно констатировать переосмысление содержания, освобождение от политической конъюнктуры, усложнение видения исторического феномена <…> придав самому термину конкретный исторический смысл»⁹. Можно напомнить суждение М. Я. Гефтера, высказанное еще в 1993 году, что, хотя «природа тоталитарных режимов едина», ибо они стремятся к «окончательному решению», будь то раскулачивание или Холокост, провоцируют род человеческий на самоуничтожение, «коренная трудность <…> состоит в том, что само понятие это имеет в виду не какую-то конкретную реальность, а специфически общие черты разных исторических „тел“, у каждого из которых своя родословная, несовпадающий по времени, да и по сути, генезис»¹⁰. Любопытна мысль, которую высказал Уве Баккес, замдиректора Института Ханны Арендт на IV Парижском международном коллоквиуме в октябре 2004 года, что сила тоталитарного соблазна в способности мобилизовать умы перспективой «сотворения неба на земле»¹¹.

Важнейшая черта тоталитаризма – стремление к всеохватывающему и всепроникающему контролю во всех без исключения сферах общественной и частной жизни граждан. Следует заметить, что это стремление, безусловно, никогда не может достигнуть своего абсолютного предела. От «тоталитаризма» отличают «авторитарные системы», не претендующие на абсолютный, монопольный контроль над обществом. Здесь всегда остается тот или иной ряд сфер, свободных от прямого вмешательства власти: экономика, наука, искусство, личная жизнь граждан и т. д.

Применительно к истории Советской России наиболее распространенной является точка зрения, что до начала 1930‑х годов господствующий режим был авторитарным. Решающим же поворотом в переходе от авторитарной к тоталитарной системе стал конец 1920‑х: победа во внутрипартийной борьбе группы Сталина, выбор курса «большого скачка», коллективизация, позволившая государству установить не только политический и идеологический, но и экономический контроль над миллионами крестьянских хозяйств, объединенных в колхозы¹². Известный советский и российский философ и политолог И. К. Пантин пишет по этому поводу: «Термин „тоталитаризм“ правомерно употреблять только в конкретно-историческом значении, как стремление власти к тотальному управлению общественной жизнью. При Сталине такой тоталитаризм был. <…> При Хрущеве <…> уже нет»¹³. Исследователь политической системы тоталитаризма Н. В. Работяжев отмечал, что «наиболее близко к „чистому“ типу тоталитаризма СССР подошел в годы правления Сталина. <…> Большевистская диктатура эпохи Ленина и первых лет после его смерти, как и послесталинский режим, менее соответствовали „идеальному“ типу тоталитаризма, чем сталинизм»¹⁴. Эту точку зрения разделял и известный историк Ю. И. Игрицкий (1934–2016). По его мнению, «на смену жесткому тоталитаризму приходили сначала „смягченный“ тоталитаризм, а затем авторитаризм»¹⁵. Естественно, что в дискуссиях о тоталитаризме большое внимание уделяется его системообразующим признакам¹⁶. Одним из наиболее емких определений тоталитаризма нам представляется формулировка, предложенная Ю. И. Игрицким. Он подчеркивает, что это режим «государственной власти, сосредотачивающейся в ядре (центре) государства посредством одной и единой политической организации, отождествившей себя с государством или сросшейся с ним и ставящей целью полностью взять под свой идеологический и политический (а по возможности и экономический) контроль как общество в целом, так и важнейшие его составные части, способные оспорить данную – тоталитарную – государственную власть»¹⁷.

Среди тех, кто в настоящее время решительно не приемлет термин «тоталитаризм», следует назвать М. А. Колерова¹⁸. Он именует этот термин инструментом «политической пропаганды <…> который по-прежнему преследует свободное исследование диктатур середины ХX века в Германии, Италии и СССР»¹⁹. Чем же обосновывает автор свою позицию? Цитируя множество философов, историков, политологов Старого и Нового Света, он стремится доказать, что термин «тоталитаризм» явился порождением «верных учеников русских партийных противников большевиков в России и, главное, верных учеников маргинального австро-немецкого либертарианского клана в Англии и США» (Ф. Хайека, Х. Арендт, К. Поппера, К. Фридриха, З. Бжезинскго и др.), кроме того «исторический колониальный расизм лежит в основе доктрины „тоталитаризма“. <…> Тоталитаризму и сталинизму эти критики вменяют не их специфические черты, а характеристики всей европейской индустриализации XIX – начала XX вв.»²⁰. Модест Алексеевич не стесняется в выражениях в адрес защитников термина «тоталитаризм», заявляя, что в «собственно русской историографии, традиционно сильной своим позитивизмом, но часто слабой в отношении миметических „теорий“, „тоталитаризм“ все еще собирает свою жатву, превращая даже золото науки в пропагандистские черепки»²¹. По его мнению, признаки тоталитаризма легко найти в политической практике западных, так называемых демократических государств. В частности, он ссылается на П. Кроссера, который указывал на то, «что для индустриального военного дела тотальная мобилизация – не только вынужденная практика милитаризации в ходе военных действий, но и осознанная задача планирования, а индустриальная милитаризация – ойкумена государственного капитализма»²². Но тут же М. А. Колеров высоко оценивает мнение эмигранта, российского философа права П. И. Новгородцева, считавшего, что так называемая «диктатура пролетариата» практически свелась «к олигархическому господству партийных вождей, властвующих и над своей партией, и над народом при помощи демагогии и тирании»²³. В конечном счете Модест Алексеевич в своем неприятии тоталитаризма как определенной политической системы ссылается на внепартийную теорию тоталитаризма Г. Маркузе:

Сам способ организации технологической основы современного индустриального общества заставляет его быть тоталитарным; ибо «тоталитарное» здесь означает не только террористическое политическое координирование общества, но также не террористическое экономико-техническое координирование, осуществляемое за счет манипуляции потребностями посредством имущественных прав. <…> В обществе тотальной мобилизации, формирование которого происходит в наиболее развитых странах индустриальной цивилизации, можно видеть, как слияние черт Государства Благосостояния и Государства Войны приводит к появлению некоего продуктивного гибрида. <…> Основные тенденции такого общества уже известны: концентрация национальной экономики вокруг потребностей крупных корпораций при роли правительства как стимулирующей, поддерживающей, а иногда даже контролирующей силы; включение этой экономики в мировую систему военных альянсов, денежных соглашений, технической взаимопомощи и проектов развития… вторжение общественного мнения в частное домашнее хозяйство; открытие дверей спальни перед средствами массовой коммуникации²⁴.

Таким образом, М. А. Колеров считает «тоталитаризм» реальностью «индустриального мира»²⁵. Но при этом не замечает или не хочет замечать существенной разницы, в частности в 1930‑х годах, между реальной политической практикой СССР, Германии и Италии и другими государствами Европы и Северной Америки. В последних продолжала существовать рыночная экономика; были не только монополии, но и мелкая, и средняя частная собственность, а также разнообразные политические партии (даже в странах с четко выраженными правыми режимами (Финляндия, Венгрия)); кроме того, отсутствовал государственный террор против своих граждан. У зарубежных историков, специалистов по советской истории, также нет единого мнения касательно проблемы «тоталитаризма». По замечанию заслуженного профессора Чикагского университета Ш. Фицпатрик, на протяжении многих лет в интерпретациях истории Советского Союза в западной историографии господствовала «тоталитарная модель, основанная на несколько очернительском отождествлении нацистской Германии и сталинской России. Эта парадигма подчеркивала всемогущество тоталитарного государства и его „рычагов управления“, уделяла значительное внимание идеологии и пропаганде и в целом пренебрегала социальной сферой (которая считалась пассивной и фрагментированной тоталитарным государством)»²⁶. К началу 1980‑х годов возникло направление так называемых «ревизионистов», поставивших под сомнение шаблонность применения термина «тоталитаризм» по отношению к политической системе СССР. К представителям этого направления можно отнести Ш. Фицпатрик. В этой связи она отметила в 2022 году, что «к 1980 г. термин „тоталитаризм“, оставаясь ярким и эмоционально заряженным для западной публики, потерял свою привлекательность в академических кругах. Среди прочих его критиковали американские политологи Стивен Коэн и Джерри Хафф»²⁷. Напомним, что в своей последней книге С. Коэн выделил шесть основных компонентов советской системы:

официальная и непреложная идеология; особо авторитарная правящая Коммунистическая партия; партийная диктатура во всем, что имеет отношение к политике, с опорой на силу политической полиции; общенациональная пирамида псевдодемократических Советов; монополистический контроль государства над экономикой и всей значимой собственностью; многонациональная федерация (или Союз) республик, являвшаяся в действительности унитарным государством, управляемым из Москвы²⁸.

Другой вопрос, что С. Коэн не считал эту систему застывшей и подчеркивал возможность ее реформирования. К тому же сама Ш. Фицпатрик следующим образом характеризует среду обитания советского человека с начала 1930‑х годов:

Господство коммунистической партии, марксистско-ленинская идеология, буйно разросшаяся бюрократия, культы вождей, контроль государства над производством и распределением, социальное строительство, выдвижение рабочих, преследования «классовых врагов», полицейский надзор, террор и различные неформальные, личные сделки и договоренности, помогающие людям на всех уровнях защитить себя и добыть дефицитные блага, – вот что составляет сталинистскую среду. <…> Именно в 1930‑е окончательно сформировался сталинизм как особая жизненная среда, в основных своих чертах просуществовавшая и всю послесталинскую эпоху вплоть до горбачевской перестройки 1980‑х гг.²⁹

Даже те, кто признает заслуги «историков-ревизионистов», доказывающих, что СССР не был тоталитарным, одновременно отмечают (например, немецкий историк Й. Баберовски), что «ревизионисты» спутали претензию на тотальность с тоталитарным господством. Режим не мог осуществить свои тоталитарные претензии, но постоянно пытался сделать это. В ходе этих попыток «общественная и приватная сферы жизни в СССР были устроены заново и упорядочены по репрессивному принципу»³⁰. На наш взгляд, у «историков-ревизионистов» действительно происходит подмена понятий. Стремление к тоталитарному контролю, контролю во всех сферах жизни общества и частного гражданина, безусловно, существовало, но осуществить его реально власть просто была не в состоянии. Мысль о политическом контроле как одной из важнейших задач формирования и существования тоталитарного государства разделяют и другие авторы³¹.

Например, Д. Ширер, профессор истории Делавэрского университета (США), отмечал, что «в классическом определении советского тоталитаризма насилие считается неотъемлемой частью большевистской политической культуры и идеологии», но тут же замечал, что «насилие против общества нельзя считать уникальной особенностью сталинской эры или советской истории в целом», а также то, что некоторые из ученых «обращали внимание на преемственность в применении государственных форм насилия в общеевропейском масштабе»³². В этом плане интересен подход ряда современных американских историков. Как справедливо отмечают П. С. Кабытов и О. Б. Леонтьева, целая группа американских историков-русистов «не мыслят власть как некую демоническую, всемогущую силу, а, напротив, описывают ее усилия со значительной долей скепсиса и иронии, подчеркивая элементы случайности, непоследовательности, амбивалентности в ее действиях и даже в самом выборе целей», а сталинизм «предстает не как некое досадное отклонение от магистральной линии хода всемирной истории, а как ключевая тема для понимания природы современного общества вообще, какова бы ни была его идеология»³³. Например, П. Холквист и Д. Л. Хоффманн, практически не употребляя термин «тоталитаризм» и используя метод компаративного анализа, рассматривают проблему политического надзора (П. Холквист) и в целом преобразования общества в Советской России и СССР (Д. Л. Хоффманн) в широком общеевропейском и общемировом контексте. В частности, П. Холквист указывает, что

надзор за населением ни в коей мере не был географически ограничен Россией или СССР, как не был он ограничен Первой мировой войной. <…> Перспектива тотальной войны и возникновение режимов национальной безопасности, призванных осуществлять ведение такой войны, требовали мобилизации собственного населения и сбора информации о нем не только в ходе войны, но и в мирное время³⁴.

Вместе с тем П. Холквист отмечает и важные особенности советского варианта: «Надзор за настроениями населения, таким образом, надо понимать не просто как „русский феномен“, а как вспомогательную функцию политики современной эпохи (одним из вариантов которой является тоталитаризм) (выделение наше. – В. И.). С этой точки зрения большевизм действительно может рассматриваться как нечто своеобразное. <…> Итак, хотя большевизм и представлял особый тип цивилизации, он был далеко не уникален и не самобытен»³⁵. Схожую позицию занимает Д. Л. Хоффманн. Подчеркивая, что «сталинский режим был одним из самых репрессивных и жестоких в истории человечества», он одновременно видит свою цель в изучении «как „позитивной“, так и „негативной“ политики партийного руководства в отношении населения», ибо в его понимании это «единственный способ понять сущность сталинского режима, стремившегося переделать не только порядок, но и саму природу своих граждан и готового для осуществления данных целей к абсолютно беспрецедентному вмешательству в их жизнь»³⁶. Поэтому, отмечая, что «насилие по отношению к отдельным группам населения и концентрационные лагеря не были изобретением советских лидеров», он тут же указывает и на важнейшие различия:

В других странах заключение людей в лагерь оставалось мерой безопасности, употребляемой только в военное время. Советское же руководство использовало подобные методы и в мирное время – в целях преобразования общества. Несмотря на сходство технологий государственного насилия, в СССР его размах был гораздо больше, чем в Западной Европе, а цели – куда масштабнее³⁷.

Наконец, С. Коткин показал, что в ситуации с промышленными рабочими, когда государство устанавливало определенные «правила игры» «с явным намерением добиться беспрекословного подчинения», «в ходе исполнения правил стало возможным оспаривать их или – чаще – обходить стороной»³⁸.

Недавно к данному вопросу обратился профессор истории Мельбурнского университета (Австралия) Марк Эделе³⁹. Описывая историографию, связанную с употреблением термина «тоталитаризм», он пытается дать объективную оценку имеющимся трудам американских историков и указывает на то, что ряд авторов (Р. Пайпс, П. Кенез, З. Бжезинский) чрезмерно подчеркивали в контексте холодной войны негативные коннотации тоталитаризма на примере советской истории⁴⁰. Одновременно Эделе демонстрирует, как, употребляя термин «тоталитаризм», другие исследователи (М. Левин, С. Коткин, Р. Такер) показывали сложность реально происходивших исторических процессов⁴¹. И, конечно, необходимо помнить, что цели и идеалы у государств, политическую систему которых на определенном этапе можно считать «тоталитарной», были различными и даже противоположными. Сталин мог использовать в своей риторике формально демократические лозунги, нисколько не противореча партийным документам.

Таким образом, нам представляется вполне адекватным употребление термина «тоталитаризм» по отношению к Советскому государству с начала 1930‑х годов и до смерти Сталина в марте 1953 года, с учетом того, что возможности государственной машины в силу целого ряда причин были ограниченны. В результате между намерениями власти и реальной практикой существовало значительное расхождение. Вместе с тем заслугой современных исследователей, российских и зарубежных, является то, что они помещают советскую систему в мировой исторический поток, отмечая как общие черты, так и различия в функционировании различных политических систем XIX–XX веков. Как считает американский историк Р. Суни, «смотреть на коммунизм объективно и нейтрально сложно или даже вообще невозможно, но внедрение взвешенного и нюансированного видения, осознание всех его противоречий, сложностей и аномалий являются важнейшими начальными шагами к честной исторической реконструкции»⁴². Важным представляется и то, что в трудах исследователей прослеживаются изменения советской политической системы: от «жесткого тоталитаризма» 1930–1940‑х годов к сравнительно «мягкому тоталитаризму» последующих десятилетий.

И тем не менее уже в 1920‑х годах в сознании постепенно растущей массы людей формируются опасения, страх, вызванный наблюдением государства за поведением и жизнью граждан. Отсюда стремление не показывать свои подлинные мысли и чувства, появление «маски», отделяющей человека «внутреннего» от человека «внешнего». Отсюда советы в письмах к родным скрывать свое происхождение, быть «революционным в письмах», «языком не трепать»⁴³. Анализируя ситуацию уже послевоенного времени, В. А. Козлов отметил, что «советский чиновник вообще жил под гнетом иллюзии тотального контроля (выделение наше. – В. И.) за его политической благонадежностью и поведением. (Об иллюзии я говорю потому, что тотальным был не контроль, а страх перед этим контролем, постоянное ощущение нависшей опасности.)»⁴⁴ Одним из важнейших средств реализации авторитарного и тотального вмешательства в жизнь общества являлся политический контроль.

Вместе с тем самого термина – «политический контроль» – до начала 1990‑х было невозможно найти ни в одном справочном издании на русском языке. Самое же главное, что даже авторы, употребляющие данное словосочетание применительно к истории Советской России, воспринимали его как некую данность, как аксиому, практически не пытаясь расшифровать этот термин, наполнить его конкретным историческим содержанием. Это касается как российских, так и иностранных авторов. Не использовали понятие «политический контроль» и Дж. Боффа, Э. Карр, Р. Такер⁴⁵. Даже в книгах, посвященных репрессивной политике Советского государства, истории ВЧК–ОГПУ, речь прежде всего шла о различных формах и методах преследования граждан, способах получения ложных показаний, фальсификации судебных дел и т. п.⁴⁶ За редчайшим исключением, деятельность политического контроля не находила отражения и в мемуарной литературе⁴⁷.

Поэтому целью данной монографии является исследование возникновения и существования политического контроля властей над населением России в первое десятилетие Советского государства (1917–1928) с учетом новых материалов, ставших доступными за эти годы. Выбор именно этих временных рамок обусловлен рядом обстоятельств. Во-первых, это период, в который, по мнению многих ученых, еще существовали различные альтернативы исторического развития страны. Во-вторых, большую часть его занимает время НЭПа, который, по выражению З. Бжезинского, был «самой открытой и интеллектуально новаторской фазой русской истории XX столетия»⁴⁸. Причем, по мнению Ю. И. Игрицкого, в период НЭПа «советская Россия по объему прав и свобод граждан и общественных организации мало чем отличалась от других стран Восточной Европы, Центральной и Южной Америки, Китая, Японии, которые никто из исследователей… не относит к разряду тоталитарных»⁴⁹. Тем более интересно и важно проследить, как в этих условиях существовала система политического контроля и какое влияние оказывала она на другие сферы политической жизни. Одновременно, материалы самого политического контроля помогают лучше увидеть реальные настроения различных групп населения в этот период.

Как определить само понятие «политический контроль над населением»? Впервые такая формулировка была мной предложена в 1995 году. Но в гуманитарных науках редко когда предложенное определение принимается всем научным сообществом. Поэтому мне кажется важным привести мнение исследовательницы «Политического контроля», д. и. н. Н. А. Володиной, опубликованное в 2010 году:

Данное В. С. Измозиком и поддержанное исследователями (практически всеми, мы не встречали никакой критики) определение политического контроля не отражает важнейшего, на наш взгляд, аспекта: формирования – всеми возможными способами – общественного мнения, т. е. воздействия на массовое сознание. На наш взгляд, изучение отдельных, пусть и очень важных аспектов, методов и институтов политического контроля не позволяет объективно оценить действие всей советской системы политического контроля, проанализировать ее объективные и субъективные причины становления, оценить развитие и взаимодействие ее институтов и методов, выявить причины столь высокой ее эффективности. Одна из ключевых особенностей советского режима заключалась в том, что власти не только выясняли характер настроений в обществе, но и активнейшим образом, в небывалых ранее масштабах их формировали, воспитывали «нового человека».

В связи с этим мы предлагаем следующее определение политического контроля. Политический контроль – это имманентно присущее любому, но в особенности тоталитарному государству качество, представляющее собой комплекс мероприятий власти, направленных не только на контроль поведения индивида, всех социальных групп, но и на формирование мировоззрения и поведения основной массы населения на основе задаваемых идеологических канонов и практических потребностей режима⁵⁰.

Я благодарен Наталье Александровне Володиной и с учетом ее замечаний предлагаю следующую уточненную формулировку: под политическим контролем следует понимать систему регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, отношении различных его слоев к действиям властей, о поведении и намерениях экстремистских и антиправительственных групп и организаций. Политический контроль всегда включает несколько основных элементов: сбор информации, ее оценку, принятие решений, учитывающих настроения общественных групп и слоев и призванных воздействовать в нужном для властей направлении, включая формирование мировоззрения и поведение основной массы населения; а также политический розыск (сыск) и репрессии при наличии угрозы (реальной или мнимой) государству и обществу. Не отменяя репрессий, политический контроль в идеале предполагает определенный крен в сторону аналитической, профилактической деятельности; участие в выработке основных направлений общегосударственной политики с точки зрения того, как она скажется на социальной стабильности.

Поэтому политический контроль – неотъемлемая черта жизни любого современного государства. В демократических странах контроль такого рода осуществляется в основном открыто, используя наличие оппозиционных средств массовой информации, регулярной системы выборов на всех уровнях и т. п. При сборе закрытой информации политический контроль здесь регулируется системой законов, защищающих права личности (неприкосновенность жилища, тайна переписки и телефонных переговоров, право на свободу получения и распространения информации и т. д.). Поэтому неизбежные попытки бюрократических структур выйти за рамки дозволенного грозят серьезными политическими последствиями.

В условиях же подавления оппозиции, запрета гласности и политического плюрализма политический контроль – обязательное условие формирования, укрепления и существования авторитарных и тоталитарных режимов. Его отличительная черта – отсутствие какой бы то ни было законной основы или ее безнаказанное нарушение. Политический контроль при этом является одной из самых конспиративных сфер, а собранная им информация, как правило, имеет грифы «Секретно» и «Совершенно секретно». Необходимость политического контроля для руководства страны в этом случае обусловлена рядом причин. Во-первых, в обстановке запрета оппозиционных политических партий и групп, отсутствия свободной прессы и реальных выборов режим не может доверять собственным средствам массовой информации, выполняющим прежде всего пропагандистскую роль, и нуждается в относительно объективных данных о реальных настроениях и позициях населения. Во-вторых, политический контроль нужен для расправы с политическими противниками, для подавления любого инакомыслия. Поэтому в данном аспекте он неразрывно соединен с политическим сыском. В-третьих, политический контроль дает возможность целенаправленно формировать нужные режиму представления у различных социальных слоев.

Основными структурами, которые осуществляли политический контроль в исследуемый период, являлись партийные комитеты и их отделы на всех уровнях, политорганы Красной армии и флота, органы ВЧК–ГПУ–ОГПУ. Достаточно активно в 1920‑х годах в эту деятельность включилась монопольная организация советской молодежи – Российский коммунистический союз молодежи (РКСМ) – Всесоюзный коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ). Менее заметную роль в этом отношении, на наш взгляд, играли советские, хозяйственные организации.

Естественно, что исследование данной темы стало возможным лишь с конца 1980‑х годов, когда перед историками, хотя и не в полной мере, открылись недоступные ранее архивные фонды. За прошедшие почти 30 лет после первого издания этой книги вышло большое количество работ, в которых в той или иной степени отразились сюжеты политического контроля. Их можно разделить на три группы. Во-первых, это обладающая непреходящей ценностью многотомная публикация документов с научными комментариями по отдельным направлениям осуществления политического контроля⁵¹. Во-вторых, по данной тематике был защищен ряд кандидатских и докторских диссертаций⁵². В-третьих, это интересные и глубокие монографии и статьи отдельных авторов, исследующие данную проблематику на региональном, ведомственном и общесоюзном уровне⁵³.

Все эти труды ввели в научный оборот большое количество недоступных ранее архивных материалов. Вместе с тем в некоторых работах прослеживается некритическое отношение к документам ВЧК–ОГПУ. Мы не говорим здесь о трудах Е. А. Прудниковой, И. В. Пыхалова, Н. В. Старикова и др., подходы которых далеки от научных. Речь идет о работах, претендующих на академические стандарты. Например, в одной из них приводится докладная записка зам. председателя ОГПУ Г. Г. Ягоды на имя Сталина в феврале 1931 года об окончании следствия по делу Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России, в которой, в частности, отмечается, что «организация ставила своей целью свержение советской власти при помощи вооруженного восстания и иностранной военной интервенции и установление конституционной монархии». Среди руководителей организации назывались академики Н. П. Лихачев, М. К. Любавский, С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле и другие видные ученые, а далее в комментариях авторов говорится, что «документальные свидетельства, представленные ОГПУ во власть, говорят об установленных» организацией тесных связях с «националистической партией Германии» и переговорах о военной интервенции Германии не позже весны 1931 года⁵⁴. И это речь о давно разоблаченной фальсификации, так называемом «Академическом деле»!⁵⁵ Достаточно много работ, использующих разного рода характеристики настроений населения, опирается на информационные сводки ОГПУ. Здесь в первую очередь встает вопрос о репрезентативности докладов, отчетов, информационных сводок вообще, ибо подобные материалы направлялись наверх различными структурами: партийными, советскими, военно-политическими, ВЧК–ОГПУ; о факторах, которые оказывали влияние на их составителей. На наш взгляд, вывод весьма уважаемого знатока архивов ВЧК–ОГПУ–НКВД В. К. Виноградова, что основное требование, «которое предъявлялось к качеству [чекистской] сводки, – давать объективное освещение настроений широких масс населения», требует уточнения⁵⁶. Соглашусь с мнением профессора Э. Адриана, что «ОГПУ могло иметь свой интерес в том, чтобы сконцентрировать внимание именно на настроениях недовольства среди советских граждан, намеренно увлекаясь подачей негативной информации в целях поддержания собственной значимости в глазах властей»⁵⁷. И это соображение относится не только к чекистским донесениям. Каждая из упомянутых структур имела свои ведомственные интересы, и это обстоятельство, безусловно, находило свое отражение в направляемых руководству материалах. Некоторые из авторов справедливо отмечают важность учета личностных характеристик составителей местных сводок. А. П. Килин подчеркивает:

Говоря о «собирательном портрете» авторов сводок, можно констатировать, что это были мужчины – с начальным или средним образованием (со значительной градацией по качеству подготовки), идеологически выдержанные, с явным сознанием важности порученного им дела, чувством собственной исключительности, основанным на большей осведомленности. Очевидно, они осознавали статусность своего положения и имели карьерные амбиции. <…> При изложении ряда сюжетов ситуация могла намеренно искажаться, а острота конфликта преуменьшаться или преувеличиваться⁵⁸.

К сожалению, в других работах критика источников нередко отсутствует. Например, характеризуя социально-политические настроения крестьянства Ишимского округа Уральской области в 1925–1927 годах, авторы пишут:

Настроения крестьянства дифференцировались органами ОГПУ по классовому принципу: кулацко-зажиточные элементы относились к советской власти отрицательно, середняцкое население колебалось, частично поддерживало советскую власть, частично выражало оппозиционные настроения. Бедняцкое население в большинстве – на стороне советской власти, однако многие бедняки находились под влиянием чуждого им кулацкого и бандитского элемента. Самым активным неприятием советской власти в сфере налогообложения отличались кулаки: «С нас дерут, а беднота ничего не платит, нас налогами разорили. Не нужно сеять много и также держать лишний скот, пусть беднота, которая не сеет, вся подыхает, а вместе с нею и коммунисты». Занимая негативную позицию по отношению к советской власти, кулачество к началу 1927 г. продолжало усиливать давление на местные органы управления в лице сельских советов, расставляя своих сторонников. <…> Сводки ОГПУ являются репрезентативным источником, позволяющим сделать вывод о том, что в политическом поведении крестьянства Ишимского округа постепенно усиливались протестные социальные явления, негативное восприятие нэповской действительности, резкие, категоричные высказывания против представителей коммунистической власти на местах, причем недовольство охватывало все слои деревни. Таким образом, предпосылки для свертывания нэпа имелись не только в городе, но и в деревне⁵⁹.

Здесь полностью отсутствует попытка анализа того, какое влияние на сводки ОГПУ в эти годы оказывали постановления пленумов ЦК РКП(б)–ВКП(б) и партийных съездов; не раскрывается смысл самого термина «кулак», наконец, не рассматривается уровень образования и способность к анализу самих составителей сводок. Между тем именно в это время, в частности в 1925 году, развернулась широкая дискуссия по поводу правильности применения термина «кулак» по отношению к трудовому зажиточному крестьянству. Председатель ЦИК СССР М. И. Калинин, нарком земледелия А. П. Смирнов решительно выступали против расширительного толкования термина «кулак»⁶⁰.

В целом, как нам представляется, работники партийных комитетов, советских учреждений, армейских политорганов, независимо от их личных качеств, в подавляющем большинстве стремились в своих отчетах отразить положительные результаты своей деятельности. Это не значит, конечно, что они вообще игнорировали различные трудности и недовольство, возникающее на местах. Но все-таки их сообщения в целом отличались повышенным оптимизмом, стремлением в значительной мере объяснить «антисоветские настроения» происками враждебных сил, темнотой и несознательностью отдельных групп населения. Так, в закрытом письме секретаря Череповецкого губкома за май 1923 года утверждалось, что «в массе рабочих и крестьян настроение безусловно в пользу Соввласти». Этот вывод доказывался «весьма энергичным и дружным протестом против подлых, ультимативных, вымогательных нот Англии и убийства тов. Воровского, выразившимся в принятии резолюций на митингах и демонстрациях во всех уездах губернии». Здесь даже нет попытки понять, в какой мере участие в митингах и голосование за предложенные резолюции соответствует личным убеждениям этих людей и в какой степени оно обусловлено стремлением не раздражать властные органы и не осложнять себе повседневную жизнь. В своем закрытом письме за декабрь 1922 – первую половину февраля 1923 года секретарь Псковского губкома Т. Д. Дмитриев столь же оптимистично оценивает состояние советского аппарата, называя его «удовлетворительным», несмотря на «недочеты в отдельных органах аппарата»⁶¹. Это писалось в обстановке, когда в соседней Новгородской губернии в сентябре 1922 года бюро губкома «в соответствии с директивами Севзапбюро [Северо-Западного бюро ЦК РКП(б)] предложило ГОГПУ [губернскому отделу ГПУ] ввести в пораженных бандитизмом местностях институт „ответчиков“»⁶², т. е. попросту заложников. Политуправление (ПУР) РККА в сводке от 31 января 1924 года, оценивая настроение частей Московского гарнизона в связи со смертью В. И. Ленина, отличилось, сочинив великолепную бюрократическую формулировку: «Донесения <…> признают настроение бодрым, спокойным и стойким с оттенком грусти и удручения»⁶³. В свою очередь, сводки ВЧК–ОГПУ, особенно подготовленные центральным аппаратом, как будет показано в дальнейшем, в значительной мере подчеркивали наличие множества врагов советской власти, что доказывало необходимость расширения и укрепления соответствующих органов. Подобная оценка этой информации дана Т. Г. Хришкевич. Она пишет:

Особенностью материалов ОГПУ является то, что они преимущественно содержат негативную информацию. <…> Работая с документами ОГПУ, необходимо учитывать, что они охватывают только одну специфическую сторону настроений крестьянства. <…> Группа источников, исходящая от официальных органов власти губернских и волостных исполкомов, менее объективны. Как правило, это отчеты, отправляемые в Москву и Ленинград, выдержанные в духе полного одобрения линией ВКП(б). Оценка настроений крестьянства выражается словами «удовлетворительно», «положительное», и даже «настроение крестьян великолепное»⁶⁴.

В основу работы легли материалы, извлеченные автором из ряда общегосударственных и местных архивов, в числе которых: Российский государственный архив социально-политической истории (б. Центральный партийный архив), Государственный архив Российской Федерации (б. Центральный государственный архив Октябрьской революции), Российский государственный военный архив (б. Центральный государственный архив Советской Армии), Центральный государственный архив общественных движений (б. Московский партийный архив), Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (б. Ленинградский партийный архив), Центральный государственный архив Санкт-Петербурга (б. Центральный государственный архив Октябрьской революции г. Ленинграда), Государственный архив Брянской области (б. Брянский партийный архив), Коми республиканский архив общественно-политических движений и формирований (б. Коми республиканский партийный архив). Ряд документов был получен нами из Центрального архива Федеральной службы безопасности Российской Федерации (б. Центральный архив КГБ СССР) и Архива Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Работа в архивах продолжалась и все последующие годы после первого издания книги. Автора интересовали прежде всего документы, характеризующие зарождение, формирование и функционирование системы политического контроля, основные каналы, формы и методы сбора информации, ее анализа, роль коммунистической партии и органов ВЧК–ОГПУ в системе политического контроля; связь политического контроля с политическим сыском.

Работа построена по хронологически-проблемному принципу. Она состоит из трех частей и десяти глав. В первой части, охватывающей время основного периода Гражданской войны (1918–1920), прослеживается процесс зарождения системы политического контроля, дается характеристика основных видов собиравшейся информации. Особое внимание уделяется таким специфическим методам сбора политической информации, как секретные осведомители и перлюстрация частной корреспонденции. Первая глава содержит краткий обзор политического контроля в Российской империи, ибо его опыт, формы и методы деятельности в значительной степени были использованы новой властью для решения вставших перед ней проблем. Главы 2–4 рассказывают о трех основных каналах сбора и анализа политической информации: партийном, военном и через органы ВЧК.

Вторая часть посвящена годам НЭПа (1921–1928). Здесь исследуются процессы, проходившие в системе политического контроля в это время. На основе впервые публикуемых документов показывается то значение, которое придавало руководство страны сбору разнообразной и полной информации о настроениях рабочих, крестьян, красноармейцев, служащих и интеллигенции. Архивные материалы свидетельствуют о возрастании роли органов ВЧК–ОГПУ как основного информатора партийного руководства о реальных процессах, протекавших в стране.

Глава 5 анализирует деятельность партийных комитетов и советских учреждений в эти годы по сбору внутриполитической информации.

Глава 6 рассказывает о структуре органов ВЧК–ОГПУ, имевших отношение к политическому контролю и сыску, использовании ими осведомителей и перлюстрации, характере собиравшейся ими информации, видах и тематике секретных сводок, обозревавших самые различные явления.

Глава 7 позволяет увидеть «руководящую и направляющую роль» коммунистической партии (точнее, ее руководящего аппарата) в стремлении охватить политическим контролем буквально все группы населения, отношения партийного руководства и органов ВЧК–ОГПУ.

Третья часть монографии на основе материалов политического контроля воссоздает картину повседневной жизни и настроений советских граждан.

Глава 8 посвящена экономической ситуации данного периода в оценке населения.

Глава 9 стремится воссоздать социально-мировоззренческие ориентиры людей того времени.

Глава 10 анализирует политические настроения населения.

В Заключении подводятся итоги изучения этой серьезнейшей и сложнейшей проблемы. Надо подчеркнуть, что в работе по сбору материалов и в процессе написания этой книги автор стремился руководствоваться не готовыми идеологическими схемами, в какой бы цвет они ни были окрашены, а изучением и критическим анализом всего комплекса собранных документов и материалов. Нашей целью было показать те реальные явления, которые проходили за фасадом пролетарских Конституций 1918 и 1924 годов, законодательства 1920‑х. Именно эти процессы в немалой степени способствовали на рубеже 1930‑х превращению нашего общества в тоталитарное. В этом были и вина, и трагедия тех людей, кто создавал систему политического контроля, руководствуясь принципом «цель оправдывает средства».

Часть I. Рождение политконтроля. 1917–1920 годы

Глава 1
ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНТРОЛЬ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Наивно было бы считать, что политический контроль над населением возник в России лишь после прихода к власти большевиков. В этом отношении большевики получили хорошо возделанную и удобренную почву. Существовавший и ранее политический контроль обретает четкие очертания при Николае I. Как известно, по предложению генерала А. Х. Бенкендорфа 3 июля 1826 года было создано III Отделение Собственной Его Величества Канцелярии, объединившее функции политической полиции (жандармерии), политического сыска и следствия. В его состав входило пять экспедиций, каждая из которых имела свои обязанности. Первая экспедиция ведала организацией политического сыска, осуществляла следствие по политическим делам, вела наблюдения за «инакомыслящими» деятелями литературы и искусства, участниками общественных организаций. Здесь же составлялись ежегодные отчеты и обзоры. Вторая экспедиция занималась делами, связанными с расколом и сектантством, должностными и уголовными преступлениями. В ее распоряжении находились и некоторые секретные общегосударственные тюрьмы: Алексеевский равелин Петропавловской крепости, Шлиссельбургская крепость и т. д. Третья экспедиция наблюдала за проживавшими в России иностранцами. Четвертая занималась крестьянскими делами, а также собирала сведения обо всех происшествиях в государстве (пожары, грабежи и т. д.). Несколько позднее, в 1842 году, появилась пятая экспедиция, ведавшая цензурой драматических произведений и наблюдавшая за периодическими изданиями.

Исполнительным органом III Отделения был корпус жандармов. Главный начальник III Отделения был одновременно и шефом корпуса жандармов. Вся страна была разделена на несколько (пять, потом восемь) жандармских округов, возглавлявшихся генералами. Округ делился на «отделения», охватывавшие от одной до трех губерний. Во главе каждого отделения стоял жандармский штаб-офицер. Кроме этих учреждений, аппарат корпуса включал специальные жандармские воинские части. Местные органы вели надзор за государственными чиновниками, докладывали о настроениях различных сословий на подведомственных им территориях. Годовые отчеты III Отделения включали «нравственно-политические» обозрения, анализировавшие вопросы политического состояния империи и т. п. Для сбора информации III Отделение имело оплачиваемых и добровольных сотрудников, сообщавших о разговорах в салонах, офицерских собраниях, студенческих кружках, кабаках и других местах массового общения⁶⁵.

В период «великих реформ», при Александре II, меняются функции отдельных экспедиций III Отделения. Но в целом оно оказалось плохо приспособлено к противодействию революционным народникам. Сказывались малая численность, нечеткость управления, отсутствие реального контроля. К августу 1880 года III Отделение насчитывало всего 72 чиновника. Но главное заключалось в другом. В своем проекте «Об устройстве высшей полиции» А. Х. Бенкендорф обещал, что результатом осуществления его предложений станет появление «бдительной полиции, охраняющей спокойствие общества и предупреждающей беспорядки и преступления». Через несколько десятков лет оказалось, что III Отделение породило страх, враждебность значительной части общества при одновременном неумении ответить на вызовы времени и ликвидировать или хотя бы резко ограничить оппозиционные политические силы⁶⁶.

Из данных политического контроля, свидетельствующих о распространении революционной пропаганды и о все более широком участии в ней разночинных образованных слоев общества, власть делала глубоко ошибочный вывод, следствием которого стало стремление ограничить распространение образования в низших слоях населения. Испытывая огромную настороженность в отношении студентов, преподавательского и научного сообщества, власти использовали в первую очередь административные методы по принципу «держать и не пущать». Еще 7 июня 1862 года был принят именной Указ «О закрытии всех учрежденных при войсках воскресных школ и вообще всяких училищ для лиц, не принадлежащих военному ведомству, и о недопущении впредь никаких сборищ посторонних людей в зданиях, занимаемых войсками», поскольку «злоумышленные люди могут <…> в этих школах проводить вредные и ложные учения, что при том обнаружены уже некоторые преступные покушения увлечь и нижних чинов к нарушению долга службы и присяги»⁶⁷. 18 апреля 1864 года начальник III Отделения и шеф Отдельного корпуса жандармов В. А. Долгоруков обратился к министру внутренних дел П. А. Валуеву с просьбой учредить полицейский надзор за библиотеками и читальнями⁶⁸. Секретная инструкция для жандармских унтер-офицеров «по предупреждению и пресечению преступлений», изданная в 1897 году, требовала обращать особое внимание на народных учителей, фельдшеров, акушерок, приказчиков, студентов, гимназистов, семинаристов, книгонош и т. п.⁶⁹

По предложению генерала М. Т. Лорис-Меликова, ставшего начальником Верховной распорядительной комиссии по охране государственного порядка и общественного спокойствия, 6 августа 1880 года вместо ликвидированных Верховной комиссии и III Отделения был создан Департамент полиции Министерства внутренних дел как руководящий орган общей и политической полиции. Департамент делился на ряд делопроизводств, каждое из которых имело свою сферу деятельности. Вопросами политической полиции ведало третье производство, а с 1898 года – Особый отдел. На местах политическим контролем ведали секретно-розыскные, или, как они стали называться позднее, охранные, отделения. Параллельно продолжал существовать Отдельный корпус жандармов как военно-исполнительный орган со своими местными органами (губернские жандармские управления, жандармские пограничные пункты, жандармские полицейские управления железных дорог). Охранные отделения имели свою агентуру наружного наблюдения (филеры) и агентуру в обследуемой среде (внутреннего наблюдения). Совместную работу Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов обеспечивал товарищ (заместитель) министра внутренних дел, бывший одновременно командиром Отдельного корпуса жандармов.

Естественно, эта структура не оставалась неизменной. Нараставший политический кризис, все сильнее ощущавшийся на разных общественных и политических уровнях с конца XIX века, заставлял, в том числе, искать административные решения по улучшению дела политического контроля и сыска. Если до 1902 года действовало лишь три Охранных отделения (в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве), то к 1907‑му их стало 25, а вскоре появилось еще шесть. Было создано и восемь районных охранных отделений, представлявших собой промежуточное звено между Департаментом полиции и губернскими охранными отделениями. Однако соперничество и трения между параллельными бюрократическими структурами (губернские жандармские управления и охранные отделения) привели к тому, что в 1913 году по предложению нового товарища министра внутренних дел В. Ф. Джунковского началась ликвидация Охранных отделений, объединение их штатов с губернскими жандармскими управлениями. Остались лишь Петербургское, Московское и Варшавское отделения, а Донское и Николаевское стали розыскными пунктами. Из районных Охранных отделений сохранились лишь Туркестанское, Кавказское и Восточно-Сибирское. Особым подразделением Департамента полиции была заграничная агентура, подчинявшаяся непосредственно директору департамента⁷⁰.

Для внешнего наблюдения за «неблагонадежными элементами» в 1894 году при Московском охранном отделении был создан «летучий филерский отряд» в количестве 30 человек. К 1901 году его численность выросла до 50 человек. По указанию Департамента полиции его сотрудники выезжали в различные губернии для наблюдения за «революционным элементом». В 1902‑м после создания ряда розыскных пунктов летучий отряд при Московском охранном отделении был расформирован, основная часть его личного состава распределена по этим пунктам, а 20 наиболее квалифицированных сотрудников вошли в состав отряда, сформированного при Департаменте полиции⁷¹.

Но филерское наблюдение давало слишком мало необходимой информации. Поэтому постепенно все большее значение приобретают фигуры секретного сотрудника и осведомителя. Различие между ними состояло в том, что осведомители не состояли в запрещенных законом политических организациях и не принимали участия в противозаконных политических мероприятиях. Их вербовали среди тех, чья профессиональная деятельность была связана с постоянным пребыванием в местах скопления людей, – дворников, лакеев, официантов, преподавателей и т. д. Секретные же сотрудники входили в антиправительственные организации, принимали участие в незаконной деятельности и поэтому с юридической точки зрения являлись преступниками.

В 1902 году знаменитый деятель российского политического сыска П. И. Рачковский, руководивший многие годы Заграничной агентурой, а затем бывший заведующим политической частью Департамента полиции на правах вице-директора, подготовил специальную записку, доказывая, что секретная агентура должна занять «первенствующее место» в системе политического сыска. Он подчеркивал необходимость немедленно приступить к «правильной организации внутренней агентуры, чтобы этим способом учредить рациональный и вполне достигающий своей цели надзор за всеми оппозиционными элементами». «Таким образом, – писал он, – Департамент полиции будет получать точные и всесторонние сведения о положении революционного движения из всех пунктов, и розыскная деятельность не будет основана только на удаче, как до сих пор, но приобретет строгую систему»⁷². При этом П. И. Рачковский рассчитывал, что при правильной организации секретная агентура позволит влиять на деятельность подпольных организаций в желательном направлении. Эти мысли разделяли и другие деятели политического сыска⁷³.

Все это обусловило особое внимание Департамента полиции и Корпуса жандармов к работе с секретными сотрудниками. Росла их численность, а для повышения качества работы разрабатывались соответствующие инструктивные документы. В начале 1907 года Департамент полиции разослал начальникам районных охранных отделений «Инструкцию по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения»⁷⁴. В 1908 году подобная инструкция была составлена в Московском охранном отделении. Она имела грифы «Совершенно секретно. Служебная тайна» и «Предъявлению и передаче не подлежит»⁷⁵. Как результат совершенствования этих документов в 1914 году была подготовлена новая «Инструкция по организации и ведению внутреннего наблюдения в жандармских и розыскных учреждениях». На ее основе Московское охранное отделение снова подготовило свой вариант⁷⁶. Инструкции подчеркивали:

…единственным, вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность розыскного органа, является внутренняя агентура. <…> В деле розыска не следует пренебрегать никакими лицами и исходящими от них сведениями, не взирая ни на форму, ни на способ их доставки. <…> Все стремления политического розыска должны быть направлены к выяснению центров революционных организаций и к уничтожению их в момент наибольшего проявления их деятельности. Поэтому не следует, ради обнаружения какой-либо типографии или мертво лежащего на сохранении склада оружия, «срывать» дело розыска. <…> Лучшим показателем успешной и плодотворной работы лиц, ведающих розыском, является отсутствие в местности, вверенной их надзору, бомб, различных складов, типографий и пропаганды. Результаты эти могут быть достигнуты только при серьезной осведомленности и при умении систематически и разумно пользоваться этими знаниями⁷⁷.

Поэтому еще одним важным источником осведомления для целей политического контроля и политического сыска в Российской империи служила перлюстрация. Сам термин «перлюстрация» происходит от латинского «perlustro», означающего «обозревать», «просматривать». Поэтому перлюстрацией называют вскрытие писем без ведома адресата. В Европе систематическая перлюстрация возникла в XVII веке прежде всего по отношению к корреспонденции представителей иностранных держав. В тесной связи с перлюстрацией оказался еще один термин – «черный кабинет». Его возникновение относят к 1628 году, когда знаменитый французский кардинал Ришелье велел создать в Парижском почтамте специальную комнату («черный кабинет») для тайного просмотра писем. В России основателем регулярной перлюстрации, прежде всего дипломатической почты, можно считать Елизавету Петровну. Окончательно эта система сложилась при Екатерине II. В 1779 году императрица повелела доставлять ей секретно вскрытую на почтамте корреспонденцию. В 1790‑х годах XVIII века, в период Французской революции, особому просмотру подлежала зарубежная корреспонденция. Была организована перлюстрация при почтовых конторах Брест-Литовска, Вильно, Гродно, Радзивилова и некоторых других. Первостепенную роль в это время и в первой четверти XIX века «черные кабинеты» играли на Петербургском и Московском почтамтах. Была организована перлюстрация корреспонденции в российской армии⁷⁸.

В российском образованном обществе в это время нарицательными становятся имена братьев К. Я. (московского в 1816–1819 годах, а затем петербургского в 1819–1835 годах почт-директора) и А. Я. (московского почт-директора в 1832–1856 годах) Булгаковых. В октябре 1823 года министр двора князь П. М. Волконский писал из Парижа графу А. А. Закревскому: «Прощайте, любезный друг, пишите ко мне почаще, через Булгакова [К. Я.], или по оказии, ибо, наверное, наши письма распечатывают на почте, хотя Булгаков нам и приятель, но обязанность его и, вероятно, приказания сие делать заставляют»⁷⁹. Перлюстрация частной переписки глубоко возмущала А. С. Пушкина. Узнав в 1834 году, что одно из его писем к жене было вскрыто полицией, поэт писал Наталье Николаевне: «Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство… Без политической свободы жить очень можно, без семейной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя…» Через несколько дней в новом письме жене он опять повторял: «Но будь осторожна <…> вероятно, и твои письма распечатывают: этого требует государственная безопасность»⁸⁰.

Эта практика продолжалась многие десятилетия, вплоть до 1917 года. Министр внутренних дел И. Н. Дурново докладывал Николаю II 5 января 1895 года, что в результате перлюстрации происходит «извлечение из частной корреспонденции таких сведений о государственных событиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи и такой опенки действий правительственных лиц, какие официальным путем почти никогда не могли быть высказываемы»⁸¹. Объем перлюстрированной корреспонденции постоянно рос. Если в 1882 году было вскрыто 38 тысяч писем и сделано 3600 выписок, то в 1900‑м количество выписок выросло до 5481, в 1904‑м – до 8642, в 1907‑м – до 14 221⁸².

С 1829 года отделы перлюстрации – «черные кабинеты» – скрывались под вывеской цензуры иностранных газет и журналов. Общее руководство этой деятельностью на протяжении многих десятилетий принадлежало главному директору почт, президенту Главного почтового правления, главноначальствующему над Почтовым департаментом, министру внутренних дел, министру почт и телеграфов. Непосредственное руководство перлюстрацией осуществляли сначала почт-директора крупнейших почтамтов, а с 1829 года директора Почтового департамента и Санкт-Петербургского почтамта. С 1886 года эта обязанность была возложена на старших цензоров Санкт-Петербургского почтамта К. К. Вейсмана, А. Д. Фомина и М. Г. Мардарьева, последовательно занимавших должности руководителей цензуры иностранных газет и журналов в Российской империи и «особой части при ней» и напрямую подчинявшихся министру внутренних дел⁸³. К концу своей службы они имели чин тайного советника (чин третьего класса, равный генерал-лейтенанту)⁸⁴.

В начале XX века пункты перлюстрации при почтамтах существовали, кроме столицы, в Москве, Варшаве, Одессе, Киеве, Харькове, Тифлисе. В конце XIX в. были также созданы пункты перлюстрации в Казани (1889) и Нижнем Новгороде (1894). Последний вскоре, после закрытия Всероссийской ярмарки, был упразднен, а казанский просуществовал до 1908 года⁸⁵. В феврале 1913‑го совещание в Департаменте полиции признало необходимость создания 12 новых пунктов перлюстрации в Сибири, Поволжье и пограничных городах, но реализовано это решение не было⁸⁶. Следует подчеркнуть, что перлюстрация, проводившаяся на основе прямых распоряжений императора, являясь, как писали в секретных документах XIX века, «непроницаемой тайной», была юридически законной с точки зрения абсолютной монархии, поскольку опиралась на часть 1 статьи 340 Уложения о наказаниях⁸⁷. Вместе с тем она противоречила официально существовавшим законам империи. Судебное законодательство Российской империи предусматривало уголовную ответственность за незаконное вскрытие почтовой корреспонденции. Например, Уложение о наказаниях уголовных и исправительных издания 1885 года в статье 1104 устанавливало за нарушение тайны почтовой корреспонденции, «хотя бы из одного только любопытства», удаление от должности и заключение в тюрьму на срок от четырех до восьми месяцев. Схожие меры предусматривали статьи 542 и 680 Уголовного уложения, утвержденного Николаем II 22 марта 1903 года⁸⁸. Правительственные чиновники в 1908–1914 годах в ответ на обвинения в оппозиционной печати и затем в Государственной думе уверяли, что это все выдумки и ничего подобного не существует⁸⁹.

Увеличение объема перлюстрации с начала XX века требовало не только расширения штатов, но и роста производительности труда. Для проведения первичной операции (вскрытия почтового конверта) в начале века стали использовать техническое усовершенствование. В специальной металлической посуде (типа электрического чайника) нагревалась вода и через небольшое отверстие вверху бил горячей струей пар. Держа в левой руке письмо над струей пара, чиновник одновременно длинной и толстой булавкой отгибал клапаны конверта. При необходимости, в случае нарушения печати, изготовлялась поддельная из твердого металла в течение нескольких минут. Изобретатель аппарата для вскрытия писем, младший цензор В. И. Кривош был награжден орденом Св. Владимира IV степени «за полезные и применимые на деле открытия»⁹⁰.

В результате в петербургском «черном кабинете» вскрытием писем занимался всего один чиновник, так как для вскрытия тысячи конвертов требовалось не более двух часов времени. Чтением писем были заняты четыре человека, снятием копии или составлением выписок из писем – два человека. Один чиновник ведал изготовлением печаток, фотографированием писем и т. п. За день обычно перлюстрировалось 2–3 тысячи писем, т. е. в течение дня один цензор просматривал до 250–300 писем⁹¹. В первую очередь просматривались письма известных лиц (сановников, общественных и оппозиционных деятелей, людей, находившихся под наблюдением, и т. п.), корреспонденция из‑за границы. Поэтому в пунктах перлюстрации имелся «алфавит» – список фамилий, чья корреспонденция подлежала обязательной перлюстрации⁹². О просмотре своей корреспонденции знал великий князь Николай Михайлович, упоминавший об этом в письме к Льву Толстому в апреле 1902 года⁹³. По воспоминаниям бывшего цензора Петербургского почтамта С. Майского (литературный псевдоним В. И. Кривоша), Николай II распорядился особенно тщательно следить за перепиской великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира Александровича, поскольку «отношения между двором Марии Павловны и царским двором были, мягко говоря, прохладными»⁹⁴. Через «черные кабинеты» проходили также письма Льва Толстого, будущего министра внутренних дел В. К. Плеве, родственников жены П. А. Столыпина – Нейгардтов (по просьбе премьера) и многих других известнейших и высокопоставленных деятелей⁹⁵. Запрещено было вскрывать письма лишь трех человек: государя, министра внутренних дел, начальника III Отделения (с 1880 года директора Департамента полиции). В городах, где не было официальной перлюстрации, письма определенных лиц вскрывались по требованиям жандармских офицеров или исправников⁹⁶.

Копии подозрительных или заведомо нелегальных писем делались в нескольких экземплярах: для отдела цензуры, для главы администрации города или края (генерал-губернатору, командующему войсками и т. п.), для Департамента полиции, особо важные для министра внутренних дел. В свою очередь, министр часть выписок «представлял на обозрение царя и царицы». В Департаменте полиции имелись специалисты по расшифровке и подделке перехваченных писем с химическим текстом⁹⁷. Но копировались письма не только революционного или криминального характера. Тематика перлюстрации была чрезвычайно разнообразна. Здесь были материалы именно политического контроля, характеризовавшие отношение различных слоев общества к тем или иным действиям правительства, событиям духовной и политической жизни. Например, в 1903 году была составлена большая подборка выписок, связанных с канонизацией Серафима Саровского и теми дискуссиями, которые шли в обществе по этому поводу⁹⁸. Основная же масса перлюстрированных писем в начале ХX века была связана с вопросами рабочего, профессионального, крестьянского, студенческого движений; положением в городе и деревне; настроениями в армии и на флоте⁹⁹.

Поскольку работа по перлюстрации держалась властью в строгом секрете, то ни Министерством внутренних дел, ни старшим цензором не было издано никаких письменных циркуляров и правил о ведении этой работы. Одновременно существовало негласное распоряжение об уничтожении всей переписки и всех материалов перлюстрационных пунктов на случай народных волнений. Этим объясняется, что в 1905 году погибло много документов, а в начальный период Второй российской революции 1917–1922 годов, в феврале 1917-го, многие материалы перлюстрационных пунктов на местах были уничтожены. Однако значительная часть архива «черного кабинета» на Санкт-Петербургском почтамте оказалась в делах Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так военного и морского ведомств, созданной Временным правительством 4 марта 1917 года¹⁰⁰.

Перлюстрация вызывала единодушное возмущение в оппозиционной среде. В одной из брошюр, изданной социал-демократами в 1905 году и разъяснявшей программу партии, рассказывалось о наличии в Петербурге «черного кабинета», а далее делался вывод: «В свободных странах закон строго запрещает кому бы то ни было распечатывать частные письма, задерживать их, отбирать при обысках иначе, как по распоряжению суда. Это и называется неприкосновенностью переписки»¹⁰¹. Этот же вопрос поднимался неоднократно в Государственной думе при обсуждении бюджета Главного управления почт и телеграфов, входившего тогда в состав Министерства внутренних дел. В III Думе 3 апреля 1908 года в прениях по докладам представителя бюджетной комиссии Думы К. К. Черносвитова и начальника Главного управления почт и телеграфов М. П. Севастьянова тему нарушения тайны корреспонденции затронули в своих выступлениях депутаты Т. О. Белоусов (социал-демократ, Иркутская губ.), Н. С. Розанов (трудовик, Саратовская губ.) и А. И. Шингарев (кадет, Воронежская губ.). А. И. Шингарев напомнил о том, что это противоречит официальному законодательству. Т. О. Белоусов предложил от имени социал-демократической фракции резолюцию, предлагавшую отказать в просимых ассигнованиях. Один из пунктов в обоснование этого указывал на то, что «тайна корреспонденции не соблюдается и почтамство (так в тексте. – В. И.) эксплуатирует почтово-телеграфные учреждения в целях полицейского сыска и политической борьбы»¹⁰². В защиту правительственной практики перлюстрации выступил В. М. Пуришкевич (крайне правый, Бессарабская губ.), ссылаясь на то, что это может «предупредить какую-нибудь бомбу, готовящуюся в том или в другом месте»¹⁰³. Еще более резко критиковал практику перлюстрации как проявление антинародной сущности существующего режима будущий член ЦК и ЦКК РКП(б)–ВКП(б) М. К. Муранов (социал-демократ, большевик, Харьковская губ.) на заседании IV Государственной думы 22 мая 1913 года. Он, в частности, отметил, что «Главное управление почт и телеграфов обращается, таким образом, в филиальное отделение охранки»¹⁰⁴.

С началом Первой мировой войны, 20 июля 1914 года, было впервые официально утверждено Временное положение о военной цензуре. Им предусматривалось введение в полном объеме почтовой военной цензуры «на театре военных действий» и «частичной» – в других районах. В соответствии с этим разрешались просмотр и выемка «в отдельных случаях, по распоряжению главных начальников военных округов, внутренних почтовых отправлений и телеграмм». Вместе с этим указывалось, что «вскрытие всякого рода почтовых отправлений производится в присутствии военного цензора и двух чинов учреждения порядком, определенным в постановлениях по почтовой части». Официально не подлежали просмотру почтовые отправления и телеграммы, как посылаемые, так и получаемые: а) особами императорской фамилии; б) главнокомандующими или командующими отдельными армиями; в) всеми правительственными учреждениями и должностными лицами, за присвоенной сим учреждениям и лицам печатью; г) дипломатическими и консульскими представителями иностранных государств¹⁰⁵. Следует помнить, что цензура не являлась перлюстрацией, поскольку на конвертах и открытках имелся штамп военной цензуры. Но одновременно сохранялась и перлюстрация корреспонденции, не подлежавшей просмотру военными цензорами.

Таким образом, к началу XX века в Российской империи был создан внушительный аппарат по тайному сбору, хранению и обработке информации в сфере политического контроля и политического сыска. Важно подчеркнуть, что этот аппарат в своей деятельности нарушал неотъемлемые права людей (неприкосновенность личности, жилища и тайну переписки) и в определенной степени нарушал само законодательство государства. На основе внешнего и внутреннего агентурного наблюдения, перлюстрации с 1881 года готовились ежегодные обзоры революционного движения, насчитывавшие по 200–300 страниц.

В начале века Департамент полиции стал издавать два-три раза в месяц литографированную газету с информационными материалами, которая рассылалась начальникам Охранных отделений. Кроме того, 10–15 раз в году выходил «Царский листок», представлявший солидный том объемом 500–600 страниц. Он имел заголовок «Свод заслуживающих внимание сведений по Департаменту полиции» и включал данные о российской эмиграции, деятельности революционных организаций, о перлюстрированной корреспонденции. В виде приложения здесь помещались перехваченные прокламации, отобранные при обысках рукописи и копии перлюстрированных писем. Например, в «Своде» за период 20 апреля – 15 мая 1898 года было помещено перлюстрированное письмо Л. Н. Толстого В. Г. Черткову¹⁰⁶. Огромную работу по проверке жителей проводили создаваемые с 1905 года сначала на время, а затем на постоянной основе так называемые «регистрационные бюро». Они трудились на стыке политической и общей полиции «для наблюдения и контроля за населением», прежде всего в «дворцовых городах», а также там, куда наносили визиты и где останавливались высокопоставленные лица для выявления возможных террористических групп. Например, Московское регистрационное бюро лишь за четыре месяца в 1911 году осуществило проверку почти 500 тысяч лиц¹⁰⁷. В результате в недрах Департамента полиции имелись досье на десятки тысяч человек. Только в картотеке московской охранки к 1917 году числилось больше 300 тысяч карточек на лиц, попавших за многие годы в поле зрения полиции¹⁰⁸. Все это давало и дает основания специалистам оценивать царскую Россию как полицейское государство.

Вместе с тем было бы неверно преувеличивать масштабы полицейского контроля и политического сыска в дореволюционной России. Аппарат, осуществлявший эти функции, оставался сравнительно небольшим вплоть до 1917 года. Например, в Москве в 1903 году было 62 филера (агента наружного наблюдения), а на январь 1914 года – всего 42 секретных сотрудника (сексота)¹⁰⁹. По другим данным, в 1912 году в Первопрестольной было 159 агентов¹¹⁰. Возможно, это расхождение объясняется тем, что в одном случае приводятся сведения лишь об «агентах внутреннего наблюдения», а в другом учтены и «вспомогательные агенты» (лица, не входящие в разрабатываемые организации непосредственно) и «штучники» (лица, доставляющие сведения за плату в каждом отдельном случае).

По утверждению бывшего начальника Петербургского охранного отделения А. В. Герасимова, в столице в 1909 году было не более 200 секретных сотрудников. В других крупных городах их численность составляла от 10 до 30 человек¹¹¹. В современной литературе существует значительный разнобой в определении общего числа тайных агентов политического контроля и политического сыска императорской России. Одни называли цифру 30–40 тысяч человек (В. К. Агафонов), другие – 1,5–2 тысячи агентов (Ч. Рууд и С. Степанов). Лучший знаток этой проблемы З. И. Перегудова указывает на то, что за весь период 1880–1917 годов в картотеке Особого отдела Департамента полиции было зафиксировано около 10 тысяч секретных сотрудников, но сроки их службы варьировались от нескольких месяцев до 10 лет. Поэтому она делает вывод, что на конкретный период времени, в частности к 1917 году, количество секретных сотрудников, входивших в партийные организации или имевших постоянные контакты с ними, «вряд ли превышало 1000 человек»¹¹². Надо признать, что такое количество тайной агентуры являлось небольшим для империи, переживавшей серьезнейший политический кризис.

Совсем незначительным был аппарат, занимавшийся перлюстрацией. На 1913 год из 44 служащих самое большое число работников было в «черном кабинете» при Петербургском почтамте – 15 человек, в Москве штат состоял из восьми человек, в Варшаве из девяти, в Одессе – пяти человек, в Киеве – трех, в остальных городах (Харькове, Тифлисе) – по два человека¹¹³. Им помогало около 60 почтовых работников, занимавшихся отбором писем из основного массива, поступающего на почтамт, и передававших их чиновникам «черных кабинетов»¹¹⁴. В годы Первой мировой войны «черные кабинеты» по-прежнему почти не читали крестьянские, пролетарские и солдатские письма, сосредоточивая свое внимание на корреспонденции представителей «общественности» (письма депутатов Думы, государственных и политических деятелей, чиновничества, интеллигенции, студенчества и т. п.). Задача же выявления настроений солдатских масс и их корреспондентов была поставлена перед военной цензурой. Так, к отчету военно-цензурного отделения штаба 12‑й армии от 19 января 1917 года была приложена «Таблица настроения армии в процентном отношении бодрых, угнетенных и безразличных писем за период с 15 октября 1916 по 1 января 1917 г.»¹¹⁵.

Подведем некоторые итоги. Во-первых, к 1917 году в Российской империи существовали определенные формы и методы политического контроля и сыска, не имевшие под собой законной основы и нарушавшие основные права граждан. Во-вторых, имелись достаточно опытные для проведения этой работы кадры чиновников и жандармов. Была разработана необходимая документация методического и инструктивного характера. Вместе с тем появление и развитие в стране элементов гражданского общества (Государственной думы, политических партий, оппозиционной прессы, общественных объединений и т. п.) становилось серьезной помехой для дальнейшего наличия беззаконного политического контроля и сыска. В то же время, хотя демократическая и либеральная общественность возмущалась подобными действиями государства, нам представляется, что в определенной части российского общества, в том числе в революционных кругах, сложились определенные психологические стереотипы, допускавшие использование властью любых методов для контроля и подавления своих политических противников и вообще всех инакомыслящих.

Глава 2
СЕКРЕТНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ПАРТКОМОВ

Свержение самодержавия в феврале 1917 года, казалось бы, открывало возможности для ликвидации беззаконных методов политического контроля и политического сыска, постепенного развития и укрепления тех начал правовой государственности, которые уже появились в России после реформ второй половины XIX века. Эти надежды поддерживались тем обстоятельством, что в программах всех крупных российских партий, оппозиционных режиму, имелся пункт «неприкосновенность личности и жилища». Более подробная расшифровка этой формулы содержалась в документах либеральных партий: кадетов и октябристов. В программе конституционно-демократической партии, принятой в октябре 1905 года, в частности, говорилось: «Личность и жилище каждого должны быть неприкосновенны. Вход в частное жилище, обыск, выемка в нем и вскрытие частной переписки допускается только в случаях, установленных законом, и не иначе как по постановлению суда». В заявлении Союза 17 октября подчеркивалось: «Гражданская свобода предполагает также неприкосновенность личности, жилища, переписки, собственности граждан»¹¹⁶. Более лаконичны в этом отношении были документы революционных партий: эсеров и социал-демократов, использовавших ту же демократическую формулу: «неприкосновенность личности и жилища»¹¹⁷.

Поставить перлюстрацию на законную основу в условиях войны попыталось Временное правительство. В Постановлении «О неприкосновенности личности и жилища и ограждении тайны почтовой корреспонденции» указывалось, что «в местностях, объявленных на военном положении, действие сего закона применяется лишь в тех пределах, в коих постановления эти не противоречат закону о военном положении и правилам о военной цензуре»¹¹⁸. Самым значимым изменением было разделение военной цензуры на военный контроль и цензуру печати. Главной задачей военного контроля было отслеживание и выявление переписки шпионского характера в письмах и телеграммах. Вместо Главной военно-цензурной комиссии создавалось Центральное военное почтово-телеграфное контрольное бюро (ЦВПТКБ), ведавшее работой контролеров. Предполагалось, что выделение военного контроля корреспонденции позволит уйти от политической цензуры. Но, как отмечает И. К. Богомолов, служебные инструкции и правила работы контролеров во многом повторяли схожие дореволюционные документы, зачастую – дословно¹¹⁹.

Большевики в это время, по нашему мнению, не задумывались о проблемах политического контроля и политического сыска в случае своего прихода к власти. В работе «Государство и революция», написанной В. И. Лениным летом 1917 года и являвшейся квинтэссенцией взглядов вождя большевиков на эту проблему, содержались две основные идеи: необходимость государственной власти – «организованного насилия» для «подавления сопротивления эксплуататоров и для руководства громадной массой населения», «временное использование орудий, средств, приемов государственной власти против эксплуататоров» и одновременно мысль о том, что, поскольку «большинство народа само подавляет своих угнетателей», то «особой силы» для подавления уже не нужно и «народ подавить эксплуататоров может и при очень простой „машине“, почти что без „машины“, без особого аппарата, простой организацией вооруженных масс (курсив В. И. Ленина. – В. И.) (вроде Советов рабочих и солдатских депутатов…)»¹²⁰. Как видим, здесь присутствуют утопические представления о возможности быстрой реализации идей «государства-коммуны». Суровая реальность, превращение большевиков в государственников, стремление удержать захваченную власть требовали от Ленина и его соратников формирования, в частности, специальных структур для проведения политического контроля и политического сыска.

Результатом этого быстро изменившегося подхода стало, в том числе, создание Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (с августа 1918 года название изменилось: «…по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности») 7 (20) декабря 1917 года. В начале 1919 года председатель Верховного революционного трибунала ВЦИК Н. В. Крыленко, видный деятель коммунистической партии, говорил: «Мы признаем необходимость правильной постановки политического розыска, т. е. политического сыска и в этом также ничего зазорного не видим»¹²¹. В условиях Советской России необходимость политического контроля для руководства страны стала особенно ощущаться в условиях все более разгоравшейся Гражданской войны, с лета 1918 года. В это время на территории республики было прекращено издание оппозиционных газет и журналов, в июне–июле 1918 года из состава Советов были в основном исключены представители остававшихся там оппозиционных социалистических партий: меньшевики, правые и левые эсеры и т. д. Росло недовольство значительной части крестьянства, рабочих Москвы, Петрограда и других городов своим экономическим положением. В этой обстановке правящая партия придает все большее значение получению достаточно объективной закрытой информации. Из законодательных документов исчезла формула о «неприкосновенности личности и жилища», обещанная в программе социал-демократов. В Конституции 1918 года говорилось лишь, что, «руководствуясь интересами рабочего класса в целом, Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика лишает отдельных лиц и отдельные группы прав, которые используются ими в ущерб интересам социалистической революции»¹²².

Такая «резиновая» формулировка открывала широчайший простор для нарушения прав граждан, защищать которые обещала революция. Подобным же образом обстояло дело и с теми постановлениями советской власти, которые формально ограничивали произвол исполнительных структур.

Естественно, что одним из первых каналов сбора политической информации о настроениях населения становится сама коммунистическая партия. Петроградский комитет РСДРП(б) уже 28 октября 1917 года разослал по районам анкеты об отношении масс к перевороту¹²³. С марта 1918 года Петроградский комитет РКП(б) стал собирать доклады агитаторов о положении на местах. Постепенно эти материалы становятся все более регулярными. На их основе к лету того же года стали составляться машинописные краткие сводки по определенной форме. Здесь указывались названия губернии, уезда, города или волости и села, о которых шла речь; число, на которое давалась информация; краткий обзор положения в данном районе, фамилия агитатора и оценка его деятельности, принятые меры в связи с отчетом. Например, сводка за 5–15 июля 1918 года содержала 18 сообщений из 8 губерний: Псковской, Новгородской, Череповецкой, Олонецкой, Вологодской, Пермской, Витебской и Могилевской¹²⁴. Подобные же отчеты поступали во ВЦИК также с конца 1917 года. Написанные, как правило, от руки, они обязательно отмечали настроение солдат и населения, но пока еще не имели грифа секретности¹²⁵.

Постепенно растет интерес к этим сведениям и ограничение доступа к ним. В конце августа 1918 года в беседе с Я. М. Свердловым В. И. Ленин интересуется сведениями, которые сообщают агитаторы. По просьбе Ленина заведующая школой агитаторов и инструкторов при ВЦИК Г. И. Окулова-Теодорович направляет ему копии писем бывших слушателей школы с информацией о настроениях рабочих и крестьян, положении на местах¹²⁶.

В мае 1918 года Секретариат ЦК РКП(б) направил на места «Анкету ЦК РКП(б)», предлагая в сопроводительном письме партийным организациям регулярно посылать отчеты об их деятельности, влиянии партии среди населения и т. д. В июне был создан Информационный, или Информационно-организационный, отдел, преобразованный в начале 1920 года в информационно-статистический. Им, в частности, велась книга докладов, принимаемых от приезжающих с мест¹²⁷. В Информационный отдел с мест начинают стекаться самые разнообразные материалы: протоколы партийных комитетов и собраний, отчеты организаций о проделанной работе и положении дел, ответы на рассылаемые анкеты, сведения из газет и т. д. Постепенно заметно стремление упорядочить всю эту информацию. На заседании Оргбюро ЦК 22 апреля 1919 года И. В. Сталин внес предложение «выработать круг вопросов для партийных организаций городов, железнодорожных узлов, деревень и фронта». Оргбюро предложение поддержало и поручило Информационному отделу разработать вопросник «на рассмотрение и утверждение»¹²⁸.

Задачи Информационного отдела по интересующему нас вопросу в 1919 году были сформулированы так: «1. Своевременное и всестороннее осведомление всех отделов ЦК о работе местных организаций. <…> 3. Постановка дела информации во всех губернских и уездных организациях». Планировалась следующая работа: «ежедневная систематическая /по отдельным вопросам/ выборка из всего поступающего материала…», разработка ежемесячных отчетов местных организаций и составление ежемесячной сводки «общегубернской партийной работы», выполнение заданий ЦК «по собиранию нужных для него сведений и по составлению различного рода сводок из поступающего материала», ежедневное сообщение в центральный партийный орган тех сведений «о партийной жизни, которые должны быть опубликованы»¹²⁹.

Уже с конца 1918 года отдел начал составлять регулярные сводки о партийной жизни в провинции. Кроме характеристики чисто партийной работы, значительное место в них уделялось настроениям населения. Например, в сводке по Тамбовской губернии в начале 1919 года отмечалось: «Шацкий уезд. <…> Отношение населения к советской власти озлобленное, что объясняется тем пьянством и безобразиями, которые проделывали советские работники (например, существовала „Советская яма“ – публичный дом, где советские работники пьянствовали и развратничали)»¹³⁰.

В ежемесячном отчете Пензенского губкома за период с 19 декабря 1918 по 19 января 1919 года сообщалось:

На почве неправильного распределения чрезвычайного налога (что встречается на почве крутых мер при его сборе, употребляемых советскими чиновниками, часто именующими себя коммунистами) растет недовольство среди темного населения, использываемое кем следует для контрреволюционной агитации, недовольство в нескольких случаях вылившееся в восстание (Нижне-Ломовский уезд). Даже рабочее население <…> в Нижне-Ломовском уезде настроено враждебно и видит в Советской политике источник всякого зла¹³¹.

Одновременно на местах, в губкомах партии создаются информационно-статистические секции; в уездных комитетах эту работу предлагалось выполнять или специально выделенному информатору, или непосредственно секретарю партийного комитета. В связи с этим Северо-Двинский губком сообщал в ЦК РКП(б), что «для осведомления о политическом настроении населения и событиях на местах секцией выработаны два опросных бланка: 1. Основные сведения о состоянии волостей и 2. Периодические бюллетени <…> Секция составила 7 картограмм о политическом состоянии крестьян с 1 сентября по 1 декабря 1918 года. Для каждой губернии отдельно по волостям». В результате, как сообщалось в отчете, к 1 декабря было охвачено сведениями 85% волостей. Но такое бумаготворчество существовавший аппарат был еще не в силах «переварить», поэтому далее отмечалось, что «ввиду невозможности 1–2 работникам разобрать прибывающие ежедневно сотни бланков, составление губернских картограмм задерживается. Решено в виде компенсации составить сводку данных экстренного характера»¹³².

Для упорядочивания сбора информации в Петрограде в 1919 году разработали Положение об организации Информационного бюро Петроградского комитета РКП и осведомительной агентуры в районах Петроградской организации РКП. Объемистый документ объявлял целью Информационного бюро «детальную разработку и концентрацию осведомительного материала партийного характера, освещение текущей работы и жизни городских районов и отделов ПК, а также ознакомление с деятельностью партийных организаций в центре и на местах». В каждом районе предлагалось иметь одного информатора, а в городском бюро пять отделов. Предусматривалось, что агенты-информаторы в районах будут представлять ежедневные бюллетени «не позже 11 часов утра в Информбюро ПК так, чтобы материал их охватывал деятельность района за предыдущий день до 4‑х часов и 3‑й день с 4‑х часов до окончания работ». Предлагалось также составление двухнедельных докладов¹³³.

Делались и попытки проводить еженедельное анкетирование членов партии «по вопросам общего состояния работы на предприятии, учреждении, настроения рабочих и служащих». В анкете для коммунистов Смольнинского района Петрограда были такие вопросы: «2. Может ли определить общее настроение рабочих и на каких данных основывается: а) слыхал ли или участвовал в разговорах рабочих об их нуждах и о порядках на предприятии, в учреждении или части, б) не было ли нареканий на непорядки, злоупотребления, грубое обращение администрации или ответственных работников (указывать факты). <…> г) не было ли разговоров, показывающих отношение к коммунистам». При этом указывалось, что «ответы на вопросы должны даваться подробные, а не отделываться словами „да“ и „нет“». В ответах на этот пункт в некоторых анкетах указывалось: «В присутствии членов коллектива от таких разговоров воздерживаются»¹³⁴.

К 1921 году информационный подотдел ЦК РКП(б) имел уже более устойчивые связи не только с губкомами, но и со многими укомами партии. В циркулярном письме ЦК РКП(б) в ноябре 1920 года укомам напоминалось, что, кроме протоколов и отчетов, они должны обязательно присылать «программу ежемесячных сведений», которая «составляется и отсылается не позднее 5 числа следующего месяца». При этом «один экземпляр остается на месте, второй отсылается в губком, а третий непосредственно в ЦК РКП»¹³⁵. Отметим также, что такая «программа ежемесячных сведений» содержала в себе 36 вопросов. Одновременно составлялись сводки о положении в губерниях, включавшие 12 вопросов. Один из них назывался «Настроение населения». Используя эти материалы, инструкторы ЦК с декабря 1920 года стали вместо сводок составлять ежемесячные доклады и докладные записки по отдельным вопросам¹³⁶.

Но вся эта, казалось бы, стройная система сталкивалась с реальной действительностью: слабостью и малочисленностью тогдашнего партийного аппарата, отсутствием необходимых кадров, умеющих грамотно и толково составить необходимый отчет, суровыми условиями Гражданской войны и т. п. Поэтому в реальности отчеты поступали весьма нерегулярно как от местных организаций в губкомы, так и из последних в ЦК. Например, Пензенский губком в апреле 1919 года сообщал в ЦК, что «для установления связи с местами губернским комитетом выработана была инструкция для наилучшей постановки дела информации <…> о работе на местах. Но отзыва с мест пришлось упорно добиваться»¹³⁷. В свою очередь, отчет Информационного отдела ЦК за период с 15 апреля по 1 июля 1919 года констатировал, что «самая скудость информационного материала, поступающего в секретариат ЦК, показывает, что дело информации и связи низших организаций с высшими пока на местах находится в плачевном состоянии»¹³⁸.

Такое положение требовало постоянного внимания к вопросу постановки партийной информации. Тем более что в партии все более уверенно звучали голоса ответственных работников, предлагавших разделять информацию на общедоступную и закрытую. Когда на VIII съезде РКП(б), в марте 1919 года, социал-демократ с 1898 года В. П. Ногин заявил, что «пора все-таки на этом съезде сказать еще другую истину: что наша партия опустилась, что работники на местах и в центре ведут себя так, что позорят имя партии», то секретарь ВЦИК и одновременно член Коллегии ВЧК В. А. Аванесов, отвечая ему, подчеркнул, что «говорить о том, что надо заниматься самокритикой, что она улучшит наше положение, – это бессмыслица. Если написать сто тысяч критических статей в „Правде“, то они иногда навредят, но пользы не принесут». Эту позицию поддержало предложение, прозвучавшее на съезде: «…чтобы ЦК давал каждую неделю определенную политическую сводку по крайней мере губернским комитетам. <…> чтобы, по крайней мере, ответственные работники знали, как обстоит дело в различных районах»¹³⁹.

Важность своевременной и полной информации подчеркивалась как неоднократными циркулярами ЦК, так и заявлениями партийного руководства. В докладе секретаря ЦК Н. Н. Крестинского на IX съезде, в марте 1920 года, отмечалось, что за отчетный год «наиболее важными и наиболее необходимыми, которые должны были быть организованы в первую голову, явились: отдел информационно-статистический, задача которого установление связи центра с местными организациями, организационно-инструкторский, задачи которого – руководить местными организациями, и, наконец, учетно-распределительный»¹⁴⁰. Как видно, информационно-статистический отдел поставлен здесь на первое место. Эта работа, конечно, приносила определенные плоды. И если на VIII съезде РКП(б) В. И. Ленин говорил, что «регулярные сведения поступали от организаций 4‑х губерний, нерегулярные сведения из 14-ти губерний, случайные сведения из 16-ти губерний» (к январю 1919‑го в РСФСР официально имелись 51 губерния и 14 областей. – В. И.), то на IX съезде РКП(б) Н. Н. Крестинский докладывал, что «теперь поступают отчеты и, главное, сводки, составленные по формам, разосланным из Секретариата ЦК»¹⁴¹.

Одновременно партийное руководство стало получать информацию из сферы политического контроля и через новые советские структуры. В частности, с начала 1918 года информационный листок готовил отдел местного управления Наркомата внутренних дел. В небольшой по объему сводке (одна-две машинописные страницы) содержались сведения о военных событиях Гражданской войны, смене власти в отдельных местностях и о настроениях населения¹⁴².

Регулярным источником такой информации стали в то время и сводки важнейших сообщений Российского телеграфного агентства (РОСТА), поступавшие, в частности, через отдел советской пропаганды при ВЦИК. Они также были ежедневными, имели размер от трех до шести страниц и включали данные о настроениях населения на местах. Причем если официальные сводки содержали, в значительной степени, оптимистическую информацию («У крестьянских масс, благодаря комитетам бедноты, процесс классового самосознания весьма продвинулся» – 12 сентября 1918 года, «Из Воронежской, Тульской, Петроградской, Ярославской и других губерний сообщают о сильном движении среди крестьянства в целях образования трудовых сельскохозяйственных коммун» – из сводки за 17–18 сентября 1918 года), то в сводке от 16 декабря 1918 года с пометкой «Не для печати!» корреспондент, объехавший район Минск–Вильно–Молодечно, сообщал: «Местное крестьянство совершенно пассивно. Активность со стороны местных коммунистов совершенно не проявляется. <…> Положение на местах, уже занятых нами, весьма скверно»¹⁴³.

Это стремление иметь информацию для узкого круга доверенных лиц вполне закономерно привело к созданию в сентябре 1919 года Отдела особой информации Совнаркома, ВЦИК и ЦК РКП при РОСТА. Заведующим иногородними отделами РОСТА предлагалось для этого отдела сообщать, в частности, следующие сведения: «Отношение населения к Советской власти, наблюдается ли в широких слоях крестьянской бедноты и рабочих озлобление против Советской власти, ее агентов, партийных организаций и отдельных работников; каково отношение середняков, мелкой и средней буржуазии к Советской власти, все яркие сведения политической и общественной жизни, положительные и отрицательные, злоупотребления, недостатки советского механизма, деятельность отдельных видных работников, сообщения, носящие разоблачительный характер, и т. д.». Для составления сводок отдел, кроме сообщений своих корреспондентов, партийных ячеек и т. п., использовал сведения «осведомительных органов советских учреждений, как ВЧК и МЧК, Наркомпуть, Наркомвнудел, Наркоминдел и др.». Особо подчеркивалось, что «все работники в нем (отделе. – В. И.) коммунисты и собрание и передача материалов обставлены достаточно секретно»¹⁴⁴. Сводки отдела объемом обычно в одну страницу рассылались примерно по двадцати адресам: В. И. Ленину, Л. Б. Каменеву, Ф. Э. Дзержинскому, В. А. Аванесову, Е. Д. Стасовой (секретарь ЦК РКП(б) в 1919–1920 годах) и другим деятелям партии и государства¹⁴⁵. Отметим также, что в это время особое внимание уже уделялось вопросу о политической благонадежности корреспондентов РОСТА. Ответственный руководитель агентства П. М. Керженцев докладывал в ЦК РКП(б), что «был произведен отбор корреспондентов и все мало-мальски сомнительные в партийном отношении были исключены из списков», а для приема новых корреспондентов требовалась рекомендация местного партийного комитета¹⁴⁶.

Тем не менее обследовавший работу Отдела особой информации РОСТА в октябре 1919 года К. Х. Данишевский, помощник комиссара Полевого штаба Реввоенсовета республики (РВСР), доказывал, что «постановка работы отдела недостаточно обеспечивает неразглашение государственных, военных или политических тайн», а сам отдел, «как орган чисто партийный, должен быть изъят из ведения РОСТА и всецело передан в подчинение ЦК РКП»¹⁴⁷.

Свои сводки о политическом положении на железнодорожном и водном транспорте и настроениях населения готовили созданные здесь в 1919 году специальные партийные органы (Главный политический отдел Наркомата путей сообщения, Главное политуправление водного транспорта). Они также направляли их в ЦК РКП(б). Эти сводки, как правило, были двухнедельными, достаточно обширными (9–15 страниц машинописи), но их содержанию не хватало конкретики, вместо которой наблюдался переизбыток общих фраз. Например, сводки Главполитвода первой половины 1920 года выглядели так:

Петроградский район. Отношение к Советской власти и РКП удовлетворительное, прекращения и отказа от работы не было. <…> Рыбинский район. Отношение масс к Советской власти и РКП сочувственное, есть жалобы на недостаток продовольствия. Пермский район. <…> Настроение масс неудовлетворительное, раздаются обычные жалобы на дороговизну, недостаток снабжения, <…> замечается тяга в деревню, дезертирство и саботаж. <…> Самарский район. <…> Рабочие и служащие в политическом отношении еще не воспитаны¹⁴⁸.

Суммируя вышесказанное, можно констатировать, что в 1918–1920 годах в коммунистической партии возникла определенная система сбора информации о настроениях различных социальных групп. Партийное руководство требовало предоставления регулярных сведений о положении на местах от низовых организаций. Для выполнения данной задачи были созданы специальные информационные службы (Информационный отдел ЦК, информационные отделы и подотделы в местных партийных организациях и т. п.), разработаны формы сводок и сроки их подачи. Наряду с данными о состоянии дел в самой партийной организации в них обязательно присутствовал пункт о политических настроениях населения, о существовании и деятельности других политических партий. Постепенно эти сведения приобретают гриф «секретности».

Но письменная связь ЦК с местными партийными организациями в эти годы (1918–1920) оставалась еще достаточно слабой и нерегулярной. Многие организации присылали свои отчеты с большим запозданием, так что имеющиеся в них сведения в значительной мере теряли свою актуальность. Использование советских органов для этой цели не получило активного развития из‑за недостаточной налаженности соответствующего аппарата и оставалось эпизодическим. ЦК РКП(б), ставшему уже в годы Гражданской войны подлинным руководящим политическим центром РСФСР, были необходимы другие каналы политического контроля над населением с более четко отлаженной организационной структурой. С начала 1918 года огромное значение для политического руководства имели данные, поступавшие через информационные органы Красной армии.

Глава 3
НАБЛЮДАЕТ ВОЕННОЕ ВЕДОМСТВО

В условиях Гражданской войны, развала старой и лишь начавшегося формирования новой системы управления определенную важность для получения закрытой информации о реальном положении дел на местах и настроении не только военнослужащих, но и населения имели разнообразные сводки, готовившиеся различными структурами Красной армии. Военные органы имели широко разветвленный аппарат, который в военной обстановке, естественно, рос весьма быстро, а также старые кадры, способные выполнять эту работу.

Пожалуй, первым видом донесений при новой власти стали суточные информационные сводки Наркомата по военным делам, составлявшиеся с середины декабря 1917 года. Будучи от 5 до 10 машинописных страниц, они содержали сведения об организации новой армии, формировании продовольственных отрядов, отдании приказов и постановлений военным руководством, положении на отдельных боевых участках. Включались данные и о реакции населения на те или иные действия властей. Например, в сводке за 22 июля 1918 года сообщалось из Казани, что «крестьяне на съездах, обсуждая продовольственный вопрос, приходят к следующему заключению: ни воинские команды, ни принудительная реквизиция хлеба не дадут. Монополия не может дать приятных результатов и оградиться от голода можно лишь вольной закупкой хлеба»¹⁴⁹.

Типичными для 1918 года были сведения о нежелании населения различных губерний выполнять декрет о мобилизации в армию и об анархическом поведении различных отрядов Красной армии. Так, в одной из сводок говорилось, что «проходящим эшелоном из Москвы в Лиски [и] открытой стрельбой разогнан реквизиционный отряд, расхищены и розданы мешочникам много муки, печеного хлеба и яиц»¹⁵⁰. Один из экземпляров этой сводки, имевшей гриф «Секретно», поступал председателю Совнаркома В. И. Ленину.

О настроениях воинских частей говорилось и в оперативных сводках Оперативного отдела Наркомвоена о положении дел на внутреннем и внешнем фронтах. Они готовились с первых же дней новой власти и были порождением системы, которая существовала все годы Первой мировой войны. Объемом всего 0,5–1 машинописную страницу, имевшие гриф «Секретно», эти сводки в нескольких фразах передавали настроение воинских частей. С конца июня 1918 года одновременно стали составляться еженедельные сводки, в которых имелся специальный раздел «Настроение наших частей». И хотя на них ставился гриф «В. (весьма) Секретно», а в ряде случаев появлялась надпись «т. Ленину в собственные руки», их информационная значимость была не слишком высокой. Например, в еженедельной сводке на 16 августа 1918 года давалась следующая характеристика настроениям в армии: «На внешнем фронте: бодрое. На внутреннем фронте: удовлетворительное». Сводка на 14 сентября так описывала положение на Восточном фронте: «Храбрые бойцы рвутся на новые подвиги, заражая своим энтузиазмом местное население. Идея коммунизма внедряется в самые глухие уголки и начинает давать блестящие результаты»¹⁵¹.

Одновременно появились сводки, отслеживающие именно моральное состояние войск и населения. В частности, с июня 1918 года такие ежедневные сведения готовило Отделение связи и информации при Оперативном отделе Наркомвоена (с сентября 1918 года оно называлось «военно-политическим отделением»). Эти бюллетени, отпечатанные в типографии объемом 2,5–5 страниц, характеризовали положение на территориях тех или иных военных округов. Так, 14 октября 1918 года отмечалось, что в Оханском уезде Пермской губернии «причиной антисоветского настроения <…> было бестактное поведение ответственных работников, злоупотребляющих властью»¹⁵². С марта 1918 года суточные сводки поставляли и осведомительные отделы окружных военных комиссариатов. Сведения с мест, как правило, передавались по телефону («прямому проводу») и оформлялись в весьма сжатом виде (1–2 страницы)¹⁵³.

Оперативный отдел Наркомвоена на основании ряда источников готовил свою еженедельную сводку о моральном состоянии войск по военным округам¹⁵⁴. Консультант, а затем в июле–октябре 1918 года начальник штаба Оперода, бывший капитан царской армии Г. И. Теодори, вспоминая этот период, писал в июне 1920 года: «Лично тт. Ленин, Свердлов, Троцкий, Склянский, Чичерин и Карахан ежедневно и еженедельно получали ничем не приукрашенную, в сжатом виде, честную, правдивую, верную, в отделанных до чеканки словах сводку о военно-политической жизни сначала (июнь и половина июля) в отрядиках, а потом полков, затем о целых войсковых соединениях Красной армии… В этих работах помогал мне лично сам т. Аралов и дополнял иногда их Л. М. Карахан» (курсив Г. И. Теодори. – В. И.)¹⁵⁵. После образования в сентябре 1918 года Полевого штаба Реввоенсовета республики еженедельные сводки составляла политическая часть комиссара Полевого штаба. В них освещались, среди прочего, вопросы боеспособности частей, настроения населения¹⁵⁶. На местах политсводки готовили политуправления армий и фронтов. Ежедневные сводки фронтов рассылались по 10–12 адресам, включая обязательно ЦК РКП(б), Совнарком, Реввоенсовет¹⁵⁷.

Свои сообщения политическому руководству страны в 1918 году направляли политические органы и других вооруженных формирований, не подчинявшихся РВСР: Продармии, корпуса войск ВЧК и т. д. Например, Информационный отдел, созданный при руководстве Продовольственной армии, регулярно, раз в несколько дней направлял сведения о своей деятельности, включавшие и информацию о положении на местах¹⁵⁸.

В 1919 году появились еще бюллетени Центрального бюро информации и связи при Наркомвоене (3–4 страницы каждый), политические двухнедельные сводки осведомительного отдела Политико-просветительного управления, имевшего свою вертикальную структуру вплоть до уездов. В бюллетенях Политико-просветительного управления был специальный раздел «Политическое положение», в котором давалась характеристика «политической физиономии» красноармейцев и командного состава по губерниям и даже уездам, делались попытки политического анализа. Например, в сводке на 1 августа 1919 года отмечалось, что основными причинами дезертирства в губерниях Московского военного округа являются «необеспеченность семьи и заботы о ней, продовольственный кризис, полевые работы, недостаток рабочих рук, несознательность населения и усталость прежней войной»¹⁵⁹. Еженедельные сводки о «военно-хозяйственном, политическом и культурно-просветительном состоянии частей» подавал с августа 1919 года политотдел войск внутренней охраны Республики (ВОХР), созданных к июню 1919 года¹⁶⁰.

Но основным органом военного ведомства, поставлявшим регулярную политическую информацию о настроениях в армии и среди населения, являлось Всероссийское бюро военных комиссаров, действовавшее с апреля 1918 года и впоследствии реорганизованное в Политуправление РВСР (апрель–май 1919 года). Информационный отдел Всероссийского бюро военных комиссаров докладывал, что «имеет целью освещать вопросы формирования и жизни армии в связи с общим настроением населения и другими обстоятельствами. Получаемые ежедневно телеграфные сводки от штабов армий, окружных и губернских военных комиссариатов служат материалом для бюллетеня отдела, которые рассылаются лицам, стоящим во главе армии, а также окружным и губернским комиссариатам»¹⁶¹.

В этом кратком ежедневном информационном бюллетене объемом 1–3 машинописных листа указывались источники поступивших сведений и их краткое изложение: положение с продовольствием, отношение населения к различным видам мобилизации (военнообязанных, лошадей и т. д.), поведение красноармейских частей и т. п. Так, в бюллетене № 264 за 24 декабря 1919 года имелась выписка из политсводки 13‑й армии от 16 декабря о том, что «военкомдив Бутнер просит принять меры против грабежей и насилия над гражданами, совершенных корпусом Буденного, особенно 11 кавалерийской дивизией»¹⁶². Даже такой краткий бюллетень имел от 10 до 15 машинописных страниц.

Кроме того, Политуправление РВСР (ПУР) готовило гораздо более объемные двухнедельные и месячные бюллетени. Например, информационный бюллетень № 3 ПУРа за 1–15 июля 1919 года насчитывал 78 страниц. Он представлял собой достаточно подробную характеристику политического состояния Красной армии по двум основным разделам – «Тыл» и «Прифронтовая полоса». Раздел «Тыл» давал описание по военным округам и губерниям, а раздел «Прифронтовая полоса» – по фронтам, армиям и другим боевым единицам. Здесь же перечислялись и принятые в ряде случаев меры. Например, при описании настроений в Московском гарнизоне отмечалось, что во 2‑й караульной роте по охране Симоновских патронных складов «настроение удовлетворительное», однако «на столе в караульном помещении обнаружена надпись „Долой преступную агитацию большевиков, так как они погубили дело революции“». И далее: «…подозревается помощник писаря, за которым ячейкой установлен надзор». В 36‑м запасном полку «на собрании вынесена резолюция о прекращении „Гражданской войны в трехдневный срок“, выступавшие ораторы арестованы»¹⁶³.

Еще более внушительным был информационный бюллетень ПУРа № 4 за период с 15 июля по 15 августа 1919 года, насчитывавший 123 машинописные страницы¹⁶⁴. Вся эта работа требовала, конечно, мощного бюрократического аппарата. В конце 1919 года ПУР РВСР докладывал в ЦК РКП(б) о том, что в настоящее время в его штате имеется до 600 сотрудников, а в каждом из политуправлений округов и политотделов армий около 100 человек, ибо «привлечение военных специалистов в Красную Армию с первых же дней породило необходимость создания Политического Контроля (так в тексте. – В. И.) над их деятельностью»¹⁶⁵.

Сводки убедительно показывают, что политический контроль был установлен не только и не столько над «военспецами», сколько над всей массой военнослужащих и местного населения. Поэтому в проекте штатного расписания всех крупных военных структур предусматривались соответствующие подразделения. В тылу – «политическо-осведомительный отдел политико-осведомительного управления военного округа», «политико-осведомительное отделение политико-просветительного отдела губернского военного комиссариата». Любопытно, что при правке этого проекта в ЦК партии название «политическо-осведомительное» было везде заменено на «организационно-осведомительное». Возможно, первый вариант слишком резал слух недавних подпольщиков и борцов с охранкой. В задачу этих органов входили сбор и обработка «всех сведений, необходимых для оценки политического и культурного настроения в войсках и учреждениях губернии в целях надлежащего руководства»¹⁶⁶.

В политотделах дивизий полагалось иметь «организационно-осведомительное отделение», в политотделах армий – «информационное отделение», а в политотделах фронтов – «организационно-осведомительную часть». Информационный стол организационно-осведомительного отделения политотдела дивизии должен был представлять еженедельные доклады и ежедневные телеграфные политические сводки. Хотя предлагалось составлять ежедневные сводки «возможно сжато, кратко и деловито», но при этом требовалось включать следующие сведения: «настроение частей и наиболее характерные случаи проявления этого настроения как положительно, так и отрицательно, отношение красноармейцев к местному населению и обратно, отношение красноармейцев к командному составу и обратно» и т. д., всего по 12 пунктам¹⁶⁷.

Вся огромная масса получаемого с мест информационного материала в кабинетах ПУРа в 1919–1920 годах сводилась еще, кроме бюллетеней и сводок, в специальные таблицы о боеспособности, настроении и дисциплине в частях действующей армии. В этих двухнедельных таблицах имелись следующие графы: «Настроение» (с подпунктами: «плохое, удовлетворительное, хорошее»), «Уровень сознательности» с делением «высокий уровень» и «низкий уровень», «Отношение к Советской власти», «Отношение к коммунистам» и т. д. Все это выражалось в цифрах и направлялось руководству, в том числе В. И. Ленину, для ознакомления¹⁶⁸.

Вполне понятно, что требования сверху о политическом контроле, о налаживании информационной службы вызывали и приступы бюрократической инициативы у отдельных работников на местах. Политико-просветительное управление Приуральского военного округа в докладе за сентябрь 1920 года, характеризуя работу своего осведомительного отделения, отмечало проведение специального «съезда информаторов», разработку схемы ежедневной политсводки и инструкции по ее составлению, упорядочение форм информационных отчетов. В частности, обращалось внимание начальства, что съезд информаторов, где все делегаты, за исключением одного, «были „коммунисты и кандидаты“», призвал создать информационные аппараты в политотделах гарнизонов, увеличить штаты информационных секций, проводить губернские курсы-съезды информаторов и «недели информации». В инструкции по составлению оперативной телеграфной ежедневной политсводки подчеркивалось, что она должна подаваться «всеми частями как крупными, так и мелкими: отдельными взводами, ротами, командами, батареями, полками и т. п.» не позже 10 часов следующего дня, не позже 12 часов из отдельных частей в гарнизонный политотдел и не позднее 15 часов в политотдел губвоенкомата, а оттуда уже в Политуправление округа. При этом указывалось, что «в крупных частях сводка составляется в каждой роте и команде секретарем или председателем ячейки совместно с политруком и поступает к военкому полка» и т. д.¹⁶⁹

Еще более фантастическую по своему размаху деятельность, нацеленную на организацию политического контроля, пытался развернуть политотдел 6‑й армии во второй половине 1918 года. Были составлены два опросных бланка: «Основные сведения о состоянии волости» и «Периодический бюллетень», разосланные в начале сентября 1918 года по всем уездам Северного фронта. Стремясь определить политические настроения крестьянства, составители включили в бланк «Основных сведений» 44 вопроса, а в «Периодический бюллетень» 41 вопрос. При этом в вопросе под № 33 («Настроение населения») указывалось восемь возможных вариантов ответа. Настроение могло быть «надежно-революционным, спокойно-выжидательным, переломно-неустойчивым, тревожно-колеблющимся, безразличным, противосоветским, активно-контрреволюционным (выступление с оружием в руках) и неизвестным».

На основании получаемых ответов составлялись двухнедельные бюллетени. Были также подготовлены «Сводка данных о политическом составе волостных Советов по Вологодской, Северо-Двинской и Вятской губерниях» и «Сводка данных о составе служащих во всех советских учреждениях»¹⁷⁰. Инициатором этой работы был начальник политотдела, член РВС 6‑й армии И. К. Наумов, ставший в 1920‑х годах начальником Политуправлений Балтийского флота, Ленинградского военного округа и последовательным сторонником Г. Е. Зиновьева.

Однако в эти красивые бюрократические схемы властно вторгалась действительность. Например, в докладе Политико-просветительного управления Приуральского военного округа указывалось, что, хотя за неподачу сводок налагаются взыскания, по Екатеринбургской губернии их поступает лишь 50%. Когда же количество подаваемых сводок увеличилось, качество их, согласно документу, «улучшилось мало»¹⁷¹. Бессодержательность многих донесений и невозможность обработать столь обильный материал отмечалась политотделом 6‑й армии¹⁷². Весьма резко о сводках Военного контроля отозвался Л. Д. Троцкий. В телеграмме 22 января 1919 года Полевому штабу РВСР он сообщал:

Работа Военного контроля представляется мне в высшей степени малосодержательной, чтобы не сказать – никуда не годной. Недельные сводки поражают своим убожеством. Возьмем для примера № 654 [от] 31 декабря [1918 г.]. Прежде всего, поражает полная безграмотность этого документа. Почти каждая фраза так искажена, что трудно добраться до ее смысла. <…> От агентуры военного контроля надлежало бы требовать не безграмотного пересказа общеизвестных фактов, а справки о том, где и когда Потресов¹⁷³, Розанов¹⁷⁴ и др. вели и ведут агитацию среди призванных¹⁷⁵.

Но при всех этих недостатках, притом что собиравшиеся материалы в ряде случаев дублировали друг друга, готовились иногда в одном месте (Оперативном отделе Наркомвоена), затрагивали множество разных вопросов (снабжение, фураж, оружие, потери и успехи войск, боеспособность и т. д.), в целом они создавали достаточно ясную картину положения дел и реальных настроений не только военнослужащих, но и различных слоев населения.

Еще одним специфическим источником осуществления политического контроля стала перлюстрация, проводившаяся в эти годы, до лета 1920 года, через органы военного ведомства. Статья о военной цензуре в Советской военной энциклопедии высокопарно заявляла: «Великая Октябрьская социалистическая революция положила конец царской и буржуазной цензуре. Победивший пролетариат установил свои нормы политической и революционной бдительности, обеспечил подлинную свободу слова и печати, создал действительно народные органы контроля с целью сохранять государственную и военную тайну в открытых видах информации и не допустить распространения сведений, наносящих ущерб обороне страны и боевой мощи ее Вооруженных Сил»¹⁷⁶. На самом деле все вышесказанное было ложью.

Действительно, в первые месяцы после 25 октября 1917 года старые чиновники, занимавшиеся чтением почтово-телеграфной корреспонденции на основе Закона о военной цензуре, волновались за свое будущее. Дело в том, что служба перлюстрации была ликвидирована решениями Временного правительства. Приказом по Министерству почт и телеграфов от 10 июля 1917 года была упразднена цензура иностранных газет и журналов, в рамках которой работали «черные кабинеты», а 38 ее официальных служащих с 16 марта 1917 года были оставлены «за штатом»¹⁷⁷. Постановление «О неприкосновенности личности и жилища и ограждении тайны почтовой корреспонденции», как отмечалось выше, указывало, что «в местностях, объявленных на военном положении, действие сего закона применяется лишь в тех пределах, в коих постановления эти не противоречат закону о военном положении и правилам о военной цензуре»¹⁷⁸.

Телеграмма руководства Наркомата почт и телеграфов (Наркомпочтеля), направленная на места после заключения Брестского мира, сообщала о том, что «ввиду значительного сокращения военно-контрольных операций в почтель (почтово-телеграфных) – учреждениях» следует «ликвидировать специально отведенные для этой цели помещения»¹⁷⁹. 4 апреля 1918 года был принят декрет Совнаркома «О тайне почтовой переписки», подписанный В. И. Лениным и представителями Наркоматов финансов, внутренних дел и юстиции Д. П. Боголеповым, М. Я. Лацисом и М. Ю. Козловским. В нем, в частности, заявлялось: «Уполномоченным каких бы то ни было организаций, учреждений и должностных лиц, не исключая и советских, воспрещается конфискация, реквизиция и вообще задержание <…> почтовой и телеграфной корреспонденции вообще, без согласия Народного Комиссариата почт и телеграфов или определенного в каждом частном случае постановления судебной или следственной власти»¹⁸⁰. Циркуляр Наркомпочтеля от 28 мая 1918 года также подчеркивал необходимость строгого соблюдения закона в подобных ситуациях: «Следственная чрезвычайная комиссия, следственная комиссия Революционных трибуналов и народных окружных судов имеют право осмотра, выемки почтово-телеграфной корреспонденции при точном соблюдении ст. 368 первая устава уголовного судопроизводства»¹⁸¹. По сути, эти акты отменяли не только практику тайной перлюстрации, но и цензуру почтово-телеграфной корреспонденции, введенную на время воины.

Другое дело, что в той реальности, как верно отмечает П. В. Батулин, в ситуацию с корреспонденцией вмешивались самые разные местные органы¹⁸². К тому же разъяснения по конкретным запросам иногда противоречили букве закона, хотя и не являлись правилами. Например, на сообщение начальника Тамбовского почтово-телеграфного округа от 20 апреля 1918 года о незаконном установлении Рязанским военно-революционным комитетом контроля почтово-телеграфной корреспонденции члены коллегии Наркомпочтеля Глембоцкий и А. А. Семенов 27 мая 1918 года отвечали, что «местные Совдепы имеют право политического контроля почтовой и телеграфной корреспонденции»¹⁸³.

Осенью 1918 года появляются поднадзорные циркуляры, дающие широчайший простор для самоуправства местных властей. 13 сентября 1918 года коллегия Наркомпочтеля позволила исполкомам губернских Советов «принимать решение о контроле всякого рода корреспонденции, адресованной частным лицам и общественным и частным учреждениям и организациям»¹⁸⁴. Циркуляр Наркомпочтеля от 8–10 октября 1918 года подтвердил безусловное право органов ВЧК задерживать корреспонденцию¹⁸⁵. В декабре 1918 года руководство наркомата вновь напомнило своим подчиненным о необходимости исполнения требований ЧК о контроле корреспонденции¹⁸⁶. Самое же главное – ни один из документов не оговаривал условия сохранения тайны осведомления и перлюстрации.

Одновременно в Петрограде сохранялось Управление военного контроля (УВК), орган военной почтово-телеграфной цензуры, имевшее отделение в Москве. Наркомвоен 8 января 1918 года назначил главным комиссаром по делам военной цензуры и военного контроля И. С. Плотникова¹⁸⁷. Вопрос «О военном контроле» обсуждался на коллегии Наркомпочтеля 25 апреля 1918 года. В результате выяснения ситуации в Народном комиссариате по военным делам (Наркомвоене) 8 мая 1918 года был издан циркуляр с предписанием всем почтово-телеграфным учреждениям представлять на просмотр по требованию Военного контроля всю международную корреспонденцию. Но деятельность УВК по контролю корреспонденции была пока именно цензурой, а не перлюстрацией¹⁸⁸.

Происходило и сокращение числа сотрудников, особенно мощное на первых порах. Наркомвоен приказом от 12 января 1918 года сократил штаты военной почтово-телеграфной цензуры на 90%¹⁸⁹. К концу 1918 года в Петроградском военно-цензурном бюро вместо более 2 тысяч сотрудников оставалось примерно 250 человек¹⁹⁰. Экономическая секция Управления военного контроля в Петрограде, утратив на время представление о бюрократических структурах, искала новых потребителей и хозяев. Занимаясь по-прежнему цензурой международной переписки (внутренняя корреспонденция весной–летом 1918 года не просматривалась), полученные данные она направляла в Совет народного хозяйства Северного района, Центральную управу Петроградского продовольственного совета, Продовольственную управу Невского районного совета, отдел нормировки и снабжения ВСНХ, Петроградскую ЧК и т. д. Большинство этих организаций благодарило за предоставленные сведения.

Совет народного хозяйства Северного района в письме от 29 июня 1918 года просил в дальнейшем сообщать ему все сведения о скупке, перепродаже и отправке за границу товаров и продуктов. Железнодорожный отдел Центральной управы Петроградского продовольственного совета в письме от 23 марта 1918 года сообщал, что присылаемые сведения «часто <…> содержат ценнейшие для Управления сведения». Отдел по борьбе со спекуляцией Петроградского ЧК извещал 1 июня 1918 года, что «на основании цензурованной переписки производится или обыск, иногда дающий ценные результаты, или вызов означенных лиц для объяснений» и только за май «возбуждено <…> до 20 дел». Наконец, в письме от 2 июня в Главное управление военного контроля из Петроградской ЧК сообщалось:

Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией имеет честь довести до Вашего сведения, что большинство данных Вами в комиссию сведений и телеграмм дали самые благоприятные результаты, как в смысле раскрытия многих спекулятивных сделок, так и в смысле обнаружения видных контрреволюционеров и шпионов. Чрезвычайная Комиссия, выражая Вам свою глубокую признательность, просит Вас и в дальнейшем с тем же вниманием продолжать Вашу необходимую для успеха революции работу¹⁹¹.

Тем не менее цензоры были встревожены письмами отдела нормировки и снабжения ВСНХ от 21 мая и 3 июня 1918 года об отказе от присылки просмотренной корреспонденции. В бумаге, направленной председателю Совнаркома В. И. Ленину 6 июня 1918 года, чиновники взволнованно писали:

Управление военного контроля считает своим долгом высказать свое полнейшее недоумение от подобного отношения органа Советской власти к предложениям Управления обслуживать Высший Совет сообщением экономических данных осведомительного характера. <…> Управление военного контроля регулярно имеет в своем распоряжении значительное количество беспристрастных, лишенных всякой тенденциозности данных, добываемых из просматриваемой корреспонденции, и поэтому должно считать отказ Высшего Совета даже от присылки Управлением материала крайне неосторожным, ибо названный Совет не в состоянии предвидеть, какие сведения, выдвинутые текущей действительностью, может ему доставить Управление. Получив ценное одобрение своей деятельности от многих установлений советской власти, – копии некоторых сношений их при этом прилагаются, – Управление военного контроля просит разъяснить ему, какое учреждение могло бы соответствующим образом заменить собой Высший Совет Народного Хозяйства, отказывающийся от сотрудничества с названным Управлением.

Ранее В. И. Ленину были направлены сводки «Обзора корреспонденции, прочитанной за май месяц 1918 г.» (простой и заказной)¹⁹².

В ответ чиновники получили указание В. И. Ленина, с каким учреждением Управлению военного контроля следует установить прочную связь. 22 июня 1918 года из Управления делами Совета Народных Комиссаров ушло официальное отношение:

Управлению военного контроля. Свидетельствуя получение Ваших отношений за N 3738 и 3742 имею честь по поручению Председателя Совета Народных Комиссаров Владимира Ильича Ульянова просить Вас энергично продолжать Вашу деятельность по содействию в борьбе со спекуляцией, шпионажем и контрреволюцией и доставлять соответствующие сведения секретными пакетами на мое имя, а также широко информировать и завязать отношения с Всероссийской Чрезвычайной Комиссией по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности, помещающейся в Москве на Большой Лубянке, 11. Секретарь Совета Народных Комиссаров Н. Горбунов¹⁹³.

Как видим, деловые связи внутри нового аппарата еще не были отлажены, и секретарю Совнаркома приходилось выполнять посреднические функции по ходу дела.

Получив поддержку на столь высоком правительственном уровне, старые чиновники стремились выказать свое верноподданническое усердие и отсутствие «контрреволюционных» настроений. Например, в письме-благодарности Н. П. Горбунову от 26 июля 1918 года следующего содержания:

Экономическая секция Управления военного контроля почитает своим долгом просить Вас довести до сведения председателя Совета Народных Комиссаров Владимира Ильича Ульянова о действительно демократическом и истинно товарищеском отношении к корпорации служащих названного Управления со стороны члена Управы В. [И]. Зоф и заведующего отделом распределения гр.[гражданина] Радомысльского, снабдивших Управление продовольственными товарами первой необходимости и тем возобновивших силы означенных служащих для энергичного продолжения плодотворной работы (цензуры почтовых отправлений. – В. И.) в первых рядах политической борьбы¹⁹⁴.

Боясь возможного обвинения в «очернении» действительности (а сводки упорно твердили о том, что письма из России содержат одни и те же «жалобы на голод, на невозможность существовать», а «отрицание нынешней власти растет колоссально»), составитель сводки за июль 1918 года сделал собственную приписку, должную доказать его революционные настроения: «Если учесть все то горячее страстное желание мира и прилив энергии к достижению его <…> то черные пятна стушевываются и новая эра жизни загорается перед нашими глазами»¹⁹⁵.

Таким образом, летом 1918 года контроль переписки проводило Управление военного контроля. Некоторое общее представление об организации и размерах этой деятельности дает «Докладная записка о постановке дела военно-почтово-телеграфного контроля в Петрограде», подготовленная, судя по косвенным данным (название учреждения, адресат – начальник «Военно-цензурного отделения т. Григорьев»), осенью 1918 года и подписанная А. А. Покровской¹⁹⁶. Сотрудники военно-контрольного бюро в Петрограде просматривали простую и заказную международную корреспонденцию, а также внутренние и международные телеграммы, проходившие через город. Задачей контролеров было «выделить письма и телеграммы криминального и подозрительного характера с точки зрения охраны государственности и направить таковые в надлежащие учреждения при меморандумах для разработки материалов»¹⁹⁷.

Для выполнения этой работы почтовый контроль делился «на самостоятельные столы или по местному наименованию Отделы по роду корреспонденции»: «простой международной корреспонденции», «заказной международной корреспонденции», «военно-экономический отдел (коммерческая заказная и простая корреспонденция и корреспонденция абонементных ящиков)». В зависимости от количества контролеров отдел мог делиться на отделения. При начальнике почтового контроля имелась «канцелярия для ведения регистрации прочитанных писем, <…> пересылки задержанной корреспонденции центральным учреждениям для разработки материала»¹⁹⁸. Например, за июнь 1918 года группой контроля по просмотру простых международных почтовых отправлений «писем по содержанию было конфисковано 477», «меморандумов <…> было представлено 29, из них 15 осведомительного и 14 экономического характера»¹⁹⁹.

Соблюдался следующий порядок прохождения корреспонденции через цензуру. Корреспонденция подавалась с почтамта, «предварительно рассортированная почтовыми чиновниками в присутствии дежурных почтовых контролеров». Последние следили за тем, чтобы «вся корреспонденция, подлежащая чистке, поступала полностью на просмотр». Простая корреспонденция подавалась в мешках по приблизительному подсчету писем. Заказные письма поступали с описями, составленными сотрудниками почтамта. После проверки количества писем в каждой пачке они передавались в особый стол особо доверенным сотрудникам для обработки по «алфавиту» (секретным спискам лиц, чья переписка подлежала обязательному просмотру. – В. И.). Остальные письма поступали «через руководителей в чистку по группам военных контролеров». По прочтении письма оклеивались «особыми заклейками теми же военными контролерами, которые их вскрывали» и сверху ставился штамп читавшего письмо военного контролера. После этого «письма, подлежащие отправлению, сдаются обратно на почтамт, на выделенные же по прочитке письма, подлежащие задержанию, составляются меморандумы, причем ответственность за правильность и точность составления меморандумов ложится на осведомителей, находящихся при каждом отделении ВК (военного контроля. – В. И.). Кроме ответственности за каждый составленный меморандум на осведомителе лежит обязанность составления месячного отчета, как по осведомительной, так и по экономической части». Здесь же имелось примечание, что «отчет или сводка сведений <…> составляется <…> на основании вынесенных впечатлений от чтения писем за истекший месяц». Для контроля «добросовестности работ» военных контролеров производилась проверка в так называемом «поверочном отделе»²⁰⁰.

До того как новые инструкции появились, работа местных органов отличалась деталями. Например, в Москве осведомители не были распределены по группам, а составляли «отдельный стол, на который и передаются все меморандумы», отсутствовало распределение групп «по разным видам корреспонденции»²⁰¹.

6 октября 1918 года при Полевом штабе Реввоенсовета республики был создан Военно-цензурный отдел, входивший до конца ноября 1919 года в состав Регистрационного управления (первоначальное название Разведывательного управления) Красной армии. Приказом РВС от 27 ноября 1919 года он стал самостоятельным отделом при РВСР, подчиняясь непосредственно комиссару Полевого штаба²⁰². 23 декабря 1918 года РВСР утвердил Положение о военной цензуре, вводившее контроль над всей печатной продукцией, радио, телеграфом и телефоном, а также просмотр международной и «по мере надобности внутренней почтово-телеграфной корреспонденции» и «контроль над переговорами по иногороднему телефону»²⁰³.

Начальником отдела военной цензуры с 28 декабря 1918 до конца декабря 1919 года был Яков Андреевич Грейер²⁰⁴. 27 декабря 1919 года его на этом посту сменил Николай Николаевич Батурин, а Я. А. Грейер стал его помощником²⁰⁵. С 16 января по май 1921 года эту должность занимал В. В. Лесовов²⁰⁶. Помощником начальника Отдела по почтово-телеграфному контролю до марта 1919 года был Сергей Борисович Алмазов, принятый на службу в январе 1919-го²⁰⁷. Затем этот пост заняла принятая на службу одновременно с ним Ольга Яковлевна Зустер, именовавшаяся «начальником отделения почтово-телеграфного, радио-телеграфного и телефонного контроля»²⁰⁸. Должность начальника Московского военно-почтово-телеграфного контрольного бюро в 1918 году исполнял Федор Иванович Леман, работавший здесь с февраля 1915 года, а его помощником была Анна Дмитриевна Алаева, поступившая на службу в январе 1916 года²⁰⁹. 24 декабря 1918 года, в связи с реорганизацией, начальником Московского окружного военно-цензурного отделения стал Юрий Петрович Карлсон, а его помощником по почтово-телеграфному контролю – Вольдемар Эдуардович Мельдер. Приказом от 29 июля 1919 года по случаю новой реорганизации и образования Московского отделения военной цензуры почт и телеграфов его начальником стал Григорий Лаврентьевич Жеребцов²¹⁰. Петроградское военно-цензурное отделение возглавлял Иван Алексеевич Медведев, а А. А. Покровская была его заместителем²¹¹.

В обязанности отдела военной цензуры среди прочих входила задача информации «правительственных учреждений и доставление заинтересованным органам сведений, могущих быть полезными в деле ведения борьбы с злоупотреблениями, наносящими вред военным интересам Республики». В состав отдела, согласно Положению, входили военно-цензурные отделения при отделах военного контроля военных округов, военно-цензурные пункты при отделениях военного контроля губернских военных комиссариатов и местные военные цензоры²¹².

В связи с принятием Положения о военной цензуре и созданием военной цензуры утверждался штат учреждения и появлялись первые краткие инструкции. Штат самого отдела военной цензуры составлял 32 человека, трое из которых – контролеры почт и телеграфов. Подотдел почтового, телеграфного и телефонного контроля при отделах военного контроля Московского и Петроградского окружных комитетов по военным делам насчитывал 195 человек каждый, в том числе по 144 контролера. Другим окружным военным комиссариатам и РВС фронтов полагалось иметь по 24 контролера, из них три старших, для работы по почтово-телеграфному и телефонному контролю, и пять человек для контроля разговоров по иногороднему телефону. В губернских военно-цензурных пунктах предусматривалось, включая начальника (он же – старший цензор), четыре контролера. Таким образом, общая численность персонала для проведения почтового контроля (без технического состава), по нашим подсчетам, должна была составлять около тысячи человек²¹³.

Инструкция устанавливала сроки просмотра корреспонденции: открытки на русском языке – «два дня со времени поступления в военный контроль», открытки «на иных языках» и письма – три дня, телеграммы – четыре часа. При вскрытии заказных отправлений требовалось составлять акт, а на «оболочках простых писем и на телеграммах» делать отметку «Просмотрено военным контролем»²¹⁴. Таким образом, это не была еще перлюстрация в подлинном смысле слова, а официальная военная цензура. Но она также уже решала задачи политического контроля, ибо сводки, подаваемые цензорами, давали реальное представление о настроениях писавших.

Между тем в ходе Гражданской войны власть все сильнее ощущала необходимость контроля настроений населения, в том числе и при помощи именно перлюстрации, в сочетании с задачей политического сыска. Поэтому приказ РВСР от 12 июля 1919 года за № 1197/222 предусматривал новую структуру органов цензуры почт, телеграфов, радио и телефона. Она включала восемь видов почтовой цензуры:

1. Отделение почтово-телеграфного, радио и телефонного контроля в Отделе военной цензуры в количестве 25 человек (старших контролеров – 3, контролеров – 20, контролер-шифровальщик – 1, химик-лаборант – 1).

2. Почтовые подотделения Московского и Петроградского отделений военной цензуры почт и телеграфов. Штат Московского отделения теперь составлял 212 человек, Петроградского – 233 (цензоров-руководителей – 15; цензоров, знающих не менее трех иностранных языков, – 30, менее трех иностранных языков – 120, цензор-шифровальщик – 1, заклейщиков – 10, для телеграфного отделения цензоров-руководителей – 4, цензоров – 20, прикомандированных из почтово-телеграфной конторы – 12 в Москве и 32 в Петрограде, химик-лаборант (для обнаружения скрытого текста. – В. И.) в Петроградском отделении – 1).

3. При РВС фронтов штат военной цензуры предусматривал 27 человек (старших цензоров-руководителей – 2, из них один для почты, другой для телеграфа, цензоров – 25).

4. При РВС армий полагалось иметь 22 цензора (цензоров – 20, контролеров – 2).

5. Военно-цензурные пункты при полевых почтовых конторах штабов дивизий должны были иметь по четыре человека (начальник – старший цензор – 1, цензоров – 2, письмоводитель – 1).

6. В отделениях военной цензуры почт и телеграфов группы «А» (конторы, пропускавшие в сутки более 10 тыс. почтовых отправлений) штатная численность составляла 89 человек (цензоры-руководители – 10, в том числе для телеграфа – 4; цензоров, знающих иностранный язык, – 20, не знающих иностранный язык – 44, заклейщиков – 5, прикомандированных из почтово-телеграфной конторы – 10).

7. В отделениях военной цензуры почт и телеграфов группы «Б» (конторы, пропускавшие в сутки от 5 до 10 тыс. почтовых отправлений) штат предусматривал 46 человек (цензоры-руководители – 6, в том числе для телеграфа – 1; цензоров, знающих иностранный язык, – 10, не знающих иностранный язык – 24, в том числе для телеграфа – 4; заклейщиков – 2, прикомандированных из почтово-телеграфной конторы – 4).

8. Отделения военной цензуры почт и телеграфов группы «В» (конторы, пропускавшие в сутки менее 5 тыс. почтовых отправлений) должны были иметь 22 сотрудника (цензор-руководитель – 1, цензоров, знающих иностранный язык, – 5, не знающих иностранный язык – 14, в том числе для телеграфа – 4; прикомандированных из почтово-телеграфной конторы – 2)²¹⁵.

Таким образом, согласно новым штатам в работе по просмотру почтово-телеграфной корреспонденции теперь должно было участвовать не менее 10 тысяч человек. Самое же главное, что к этому времени цензура переписки стала как бы «несуществующим учреждением» и официальная цензура превратилась в службу перлюстрации. Об этом свидетельствуют новые подробные инструкции.

Они были подготовлены в марте 1919 года для цензоров почтовой и телеграфной корреспонденции: «Для цензурования международной корреспонденции», «Для почтовых военно-цензурных отделений (кроме Москвы и Петрограда)», «Схема движения писем в отделении ВЦ почт и телеграфов», «Правила для цензурования корреспонденции из Красной Армии», «Правила цензурования корреспонденции, идущей в Красную Армию», «Правила для контролеров военно-почтового контроля», «Ведомость о раздаче писем»²¹⁶. Инструкции имели от 10 до 20 пунктов и множество подпунктов, подробно расписывавших поведение цензора в том или ином случае. Привести их здесь полностью, естественно, невозможно, но суть их заключалась в следующем.

В отношении международной переписки требовался полный просмотр всей корреспонденции – входящей и исходящей. Конфискации подлежали «письма шифрованные, имеющие условный смысл или непонятные по своему содержанию», «содержащие в себе указания о деяниях, караемых уголовными законами», «по порнографическому содержанию <…> открытые письма».

Безусловно, следовало задерживать письма «на непонятных языках <…> до перевода», «возбуждающие какие-либо сомнения о причастности к шпионажу или контрреволюции», «содержащие в себе военные тайны врагов Советской республики», а также по усмотрению начальника подотделения – письма, «исходящие из России с тенденциозным изложением событий внутри страны, искажающие действия и мероприятия Советской власти», «содержащие явно преступные сведения об экономическом положении страны». Кроме этого, цензура писем проводилась «соответственно требованиям и инструкциям Комиссариатов: финансов, иностранных и внутренних дел и других Советских учреждений»²¹⁷.

«На все конфискованные и задержанные письма» требовалось составлять в двух экземплярах меморандумы, «скрепленные подписью контролера и обязательно проверенные руководителем». Меморандум должен был включать следующие сведения: «а) от кого и куда письмо, б) кому и куда, в) краткое содержание тех мест письма, на которые обращено внимание; г) пп [пункты] инструкции, по которым предполагается конфискация или задержание письма; д) штемпель контролера и руководителя; е) время составления меморандума». Письма, подлежащие конфискации и задержанию, простые и заказные, пересылались в «Отдел цензуры при одном экземпляре меморандума». Конфискованные письма, «по возвращении их Отделом», следовало хранить в подотделении два года и затем сдавать для уничтожения в почтовые учреждения²¹⁸.

В отношении внутренней переписки инструкция указывала, что цензуре подлежат: «1. Письма из Красной Армии; 2. Письма в Красную Армию; 3. Все заказные письма; 4. Все телеграммы». При этом письма «берутся в почтовой конторе только в том количестве, которое Отделение в состоянии просмотреть в один рабочий день». Следовало задерживать письма шпионского и контрреволюционного характера, «обличающие преступления по должности, спекулятивные, непонятного и уголовного смысла, шифрованные, по секретным спискам Особых отделов или ЧК».

Эта корреспонденция направлялась «в ближайшее учреждение Особого отдела, если содержание ее военного характера, и в Чрезвычайную комиссию, если содержание корреспонденции частного характера». На эти письма также составлялись меморандумы. От контролеров требовалось также «все сведения, касающиеся внутренней жизни Красной Армии и ее морального и политического состояния» записывать «на особые именные отчетные листы» и группировать «по соответствующим частям». Если какое-либо сообщение «подтверждается более чем одним письмом, то за таким сведением ставится количество подтверждающих его писем». Два раза в месяц требовалось представлять сводку сведений о состоянии Красной армии²¹⁹.

Сам механизм перлюстрации раскрывает «Схема движения писем в отделении ВЦ [Военной Цензуры] почт и телеграфов». Заказные письма сотрудники, прикомандированные из почтовой конторы, должны были распределять по группам: красноармейские, официальные, международные, частные. Затем вся корреспонденция передавалась на «секретный стол». Здесь ее должны были просмотреть по адресам. При этом «письма, адресованные на имя лиц, значащихся в секретных списках» передавались начальнику секретного стола. По отобранным письмам составлялся список «с указанием номеров писем (без указания адресов и фамилий)». Этот список и всю остальную корреспонденцию возвращали на стол № 1. «Международную корреспонденцию на неизвестных языках» следовало в тот же день отправлять в Московское отделение. «Все письма адресатов, значащиеся в поименных списках» начальник секретного стола должен был в тот же день «переслать не распечатанными в то учреждение, по спискам которого они задержаны».

Стол № 1 передавал письма под расписку цензорам-руководителям (стол № 3). Те, в свою очередь, – цензорам (стол № 4), «оставив себе не менее 50% того, что [направлялось] каждому цензору». В обязанности цензоров-руководителей входил также контроль над работой их подчиненных, проверка меморандумов, составление на их основе ежедневной сводки. Письма с меморандумами передавались цензорами-руководителями на «осведомительный стол» (стол № 7). Отсюда задержанные письма или меморандумы пересылались «в соответствующие учреждения». Осведомительный стол также составлял общую сводку по данным цензоров-руководителей. Кроме того, был стол № 5, контролировавший работу сотрудников. Дальнейшим пунктом движения перлюстрированной переписки был стол № 6 (стол заклейщиц). Его сотрудники, по инструкции, «приводят конверты в первоначальный, по возможности, вид, тщательно их заклеивая, и передают всю корреспонденцию обратно на стол № 1», который сдает ее в почтово-телеграфную контору под расписку²²⁰.

К сожалению, в нашем распоряжении нет писем с меморандумами за эти годы, и мы не можем оценить, какой процент корреспонденции сопровождался меморандумами и куда они направлялись.

Простые письма непосредственно из почтово-телеграфной конторы поступали на «секретный стол». Затем вся корреспонденция (за исключением задержанных писем) шла на распределительный стол, и «дальнейшее ее движение ничем не отличается от движения заказной корреспонденции». Не подлежали цензуре телеграммы и письма правительственных учреждений и лиц, а также «частная корреспонденция, адресованная на имя членов ВЦИК, СНК, членов коллегии НК [наркоматов] и ЦК РКП».

Относительно международной корреспонденции не подлежали просмотру переписка правительственных учреждений и лиц, а также частная корреспонденция, «если на конверте обозначено соответствующее учреждение и письмо запечатано его печатью», «письма дипломатических агентов нейтральных и дружественных нам государств», а также «частная переписка правительственных лиц РСФСР по особому списку»²²¹.

Как видно, по сравнению с дореволюционным временем число «неприкасаемых» значительно расширилось. В начале 1922 года высшие руководители РСФСР разбирали жалобу Н. И. Бухарина, бывшего тогда членом ЦК и кандидатом в члены Политбюро ЦК, на вскрытие письма, посланного ему через посольство РСФСР в Вене. По этому поводу полномочный представитель Республики в Австрии М. Г. Бронский дал сначала устное объяснение 29 января 1922 года комиссии в составе членов Политбюро Л. Б. Каменева и И. В. Сталина, а затем написал письменное заявление. В конечном счете вопрос обсуждался 9 февраля 1922 года на заседании Политбюро ЦК с участием Бухарина. Было решено принять заявление Бронского «к сведению». Доказывая непричастность своего учреждения к вскрытию данного письма, Бронский, в частности, писал, демонстрируя тогдашнюю «революционную мораль»: «Заявляю, что не только я, но и мои сотрудники никогда не вскрывали никаких писем, адресованных в Москву на имя лиц, не оставляющих никакого сомнения в том, что эта переписка не контрреволюционного содержания»²²².

В это же время в Екатеринодарской ЧК допустили цензуру писем на имя секретарей ЦК РКП(б). В результате из Москвы телеграфировали в Екатеринодар: «Ставлю на вид допущение цензуры писем, адресованных Секретарям ЦК РКП. Предлагаю немедленно инструктировать соответствующим образом военно-цензурное отделение ВЧК. <…> Зампред ВЧК [И. С.] Уншлихт»²²³.

Особое внимание инструкции уделяли сохранению тайны перлюстрации. Особо подчеркивалось, что «цензура корреспонденции, идущей из Красной Армии и в Красную Армию, производится секретно, вскрывается осторожно, тщательно заклеивается, никаких цензурных штемпелей на ней не ставится и в тексте ничего не вычеркивается». Относительно международной переписки отмечалось, что «на самой корреспонденции не ставится никаких штемпелей», «штемпель контролера ставится только на адресе письма». Цензорам напоминалось, что «военная цензура корреспонденции из Красной Армии есть учреждение совершенно секретное»²²⁴. Последняя фраза в тех или иных вариациях обязательно присутствовала в последующее время на официальных бланках военной цензуры при ее переписке с другими учреждениями. Например, препровождая в ЦК РКП(б) в марте 1920 года вместе с меморандумом письмо из Самарской губернии о тяжести продразверстки и о том, что «многие уже недовольны советской властью из‑за коммунистических грабежей», на сопроводительном бланке наряду с грифом «Лично. Совершенно секретно. Председателю Центрального Комитета РКП» имелась фраза: «Прошу не объявлять заинтересованным лицам, откуда добыты Вами сведения, т. к. Военная цензура существует конспиративно»²²⁵.

Петроградское военно-цензурное отделение, направляя сводки перлюстрации в 1920 году в Петроградский комитет РКП(б), напоминало своим партийным руководителям: «Надлежит помнить, что военная цензура есть секретный орган, а потому не следует никому указывать, откуда получено письмо или кем оно было задержано»²²⁶.

Но между теорией и реальной жизнью всегда существует некий зазор. Например, 13 августа 1920 года в Полоцке трибунал рассмотрел дело по обвинению делопроизводителя 475‑го пограничного полка Николая Яшина в антисоветской агитации. Агитация эта, как явствует из приговора, выразилась в следующем:

Отдел Реввоентрибунала 15‑й армии находит установленным, что Яшин 11 апреля 1920 года послал своему брату заказное письмо, перехваченное на почте, в котором изложил свои взгляды по отношению к Советской власти, ее политике. В письме он жалуется, что приходится работать, не имея установленного срока работы, спрашивает, где справедливость, ибо установлен 8-часовой рабочий день, что человек как был в кабале у царя, так и остался теперь, что это долго существовать не может, что Советская власть будет свергнута, как свергли царскую власть…

Таким образом, трибунал открыто зафиксировал использование перлюстрации. На основании изложенного трибунал принял решение: «Яшина Николая Павловича, 25-ти лет, отправить в концентрационный лагерь с применением общественных принудительных работ до окончания гражданской войны». Через год по ходатайству Яшина следователь Реввоентрибунала республики Терехов поставил вопрос о пересмотре этого дела: «Послужившее поводом к начатию дела письмо Яшина к брату – коммунисту связано с желанием вызвать его на обмен мыслей по вопросам политики, не может быть квалифицировано как агитация против Советской власти, как контрреволюционное деяние, а по сему и инкриминировано ему быть не должно». Однако судьи Реввоентрибунала республики выбрали компромиссный вариант – снизили Яшину наказание до одного года условно²²⁷. О масштабах работы подразделений военной цензуры этого времени некоторое представление дают данные отчета Крымской ЧК. С 15 декабря 1921 по 1 января 1922 года, за две недели, было перлюстрировано 92 221 письмо, просмотрено 25 117 телеграмм²²⁸.

Одновременно большое внимание уделялось проверке личного состава цензурных отделений. Советская власть широко использовала в это время старых сотрудников, да и новые набирались во многом из образованных слоев населения. По нашим подсчетам, в декабре 1918 года в Московском военно-почтово-телеграфном контрольном бюро из 119 работников (без рассыльных) 57, или 47,9%, начали службу в цензуре до ноября 1917 года, в том числе в отделе учета – 100%, в международном отделе – 66%, отделе проверки работы – 60%. Иностранными языками владело 91,6% сотрудников, в отделе учета – 100%, в отделе проверки работы – 100%, в международном – 96,7%, в управлении делами – 90%, в отделе частной корреспонденции – 94,2%, в отделе сортировки и просмотра по контрольным спискам – 66,6%, в осведомительном столе – 40%. Каждый из более 20 сотрудников владел от четырех до семи языков, причем знание «славянских языков» нередко отмечалось как один язык²²⁹.

Поэтому в анкете для личного состава военной цензуры имелись среди прочих следующие вопросы: «Где служили между 1 марта и 25 октября 1917 г. (перечислить все занимаемые должности за этот период)», «Состояли ли в других партиях» и т. п.²³⁰ Поскольку особой тайной, естественно, были списки тех, чья переписка подлежала обязательному просмотру (бывший «алфавит» или «секретные списки»), то инструкция подчеркивала, что «секретные списки могут быть доверены только сотрудникам-коммунистам»²³¹.

Все годы Гражданской войны военная цензура на основании просмотренной корреспонденции дважды в месяц направляла специальные сводки не только в Реввоенсовет Республики, но и руководителям коммунистической партии и Советского государства. По видам сводки делились на «Военные», «Дезертирские», «По вопросам частной и общественной жизни населения». Все сводки имели гриф «Совершенно секретно» и объем от 30 до 40 машинописных страниц.

В военных сводках выделялись разделы: «жалобы на голод», «о недополучении обмундирования», «жалобы на неполучение жалования», «о ходе культурно-просветительной работы», «о настроении красноармейцев», «о взаимоотношениях красноармейцев и командного состава», «о массовых заболеваниях среди красноармейцев» и т. д. Другие виды сводок, как правило, группировали информацию о дезертирстве и настроениях населения по губерниям.

Большинство приводимых выдержек содержали жалобы на распространившиеся эпидемии (тиф, сыпняк и т. д.), поборы местных властей (отбирают хлеб, лошадей и т. п.), на переживаемый голод. Кстати, весьма тщательно цензоры выписывали данные о видах на урожай. Но одновременно писали и о появлении театральных коллективов, занятиях с неграмотными, уверенности в будущей счастливой жизни после победы, когда «будем строить свой новый мир на новых началах»²³². Например, в сводке за вторую половину февраля 1920 года приводились 64 выдержки из писем жителей Вятской губернии в Красную армию. Из них в 34 содержались жалобы на поборы и голод, 24 письма рассказывали об эпидемиях, а восемь – о поставленных спектаклях²³³.

В целом же эти сводки, являясь инструментом политического контроля, давали впечатляющую панораму реальной жизни России, раздираемой Гражданской войной. Конечно, часть населения, прежде всего служащих, интеллигенции, «бывших», догадывалась о вскрытии писем и прослушивании телефонных разговоров. Вот как описывал в это время жизнь в Советской России один из эмигрантов, покинувший страну в 1921 году: «Отсутствие правильного почтового сообщения, частые исчезновения даже заказной корреспонденции, вскрывание корреспонденции свели частную корреспонденцию к нулю, у всех выработался какой-то эзоповский язык писем, пишут аллегориями. Не приходится и говорить, что телефонные разговоры подслушиваются»²³⁴. Но утверждения автора, что о перлюстрации и прослушивании телефонов догадывались «все», конечно, не более чем обобщение. К тому же прослушка телефонов не могла еще быть достаточно широкой. Например, в Петрограде прослушивание ряда номеров телефонов Особым отделом Петроградской ЧК началось лишь в январе 1919 года²³⁵.

Подведем некоторые итоги. В ходе Гражданской войны военное ведомство (Наркомат по военным делам и Реввоенсовет) организовали разнообразную систему информирования через свои структуры о настроениях военнослужащих и населения. Была создана достаточно четко отлаженная вертикальная система подачи ежедневных, еженедельных, двухнедельных и месячных сводок, бюллетеней, докладов и обзоров, охватывавших самые различные вопросы повседневной жизни Красной армии и мирного населения. Эти материалы в ряде случаев дублировали друг друга, готовились иногда в одном месте; затрагивали, помимо проблемы политического контроля, множество других тем (болезни, снабжение армии, положение с продовольствием в различных районах страны и т. д.).

Для их сбора и оформления был задействован значительный и все более растущий бюрократический аппарат различных политических органов. Постепенно все эти нити, к осени 1918 года, сходятся в Политуправление (ПУР) Красной армии. Именно ПУР стал главным организатором и руководителем работы по осуществлению политического контроля над миллионами красноармейцев и командиров Красной армии. Наконец, почти всю Гражданскую войну в военном ведомстве существовала цензура почтово-телеграфной и телефонной связи, позволявшая получать достаточно объективную информацию о проблемах и истинных мыслях миллионов людей. «Старые специалисты» использовались в Красной армии не только для непосредственно военных нужд, но и в целях политического контроля. Широкий поток этой информации направлялся непосредственно высшему руководству Республики и, прежде всего, В. И. Ленину. Таким образом, в годы Гражданской войны военный канал, осуществлявший политический контроль населения, имел для коммунистической партии огромное значение.

Глава 4
КОНТРОЛЬ НАЛАЖИВАЕТ ВЧК

При всей важности информации, получаемой от военного ведомства, сбор данных о настроениях населения был хотя и неотъемлемой, но все же, конечно, не основной его деятельностью. Новой власти требовалось учреждение, для которого организация и осуществление политического контроля населения должны были стать одной из главнейших задач. Таким органом стала Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности (ВЧК).

На ее примере наглядно можно проследить трансформацию политических и моральных представлений, происходивших в умах вчерашних борцов с самодержавием. Еще недавно они выступали под лозунгом «свободы и самоуправления трудящихся», грезили идеалами «государства-коммуны» на принципах ликвидации полиции как постоянной и профессиональной организации, устранения бюрократии и замены ее аппаратом управления на основе выборности и сменяемости всех чиновников в любое время. Они искренне возмущались политическим сыском с применением секретных сотрудников (сексотов), филеров (агентов наружного наблюдения), перлюстрации. Им казалось, что Гражданская война будет скоротечной схваткой, которая закончится победой огромного большинства народа «над эксплуататорами», которая «откроет верный путь к победоносной революции всемирного социалистического пролетариата»²³⁶. И вот вчерашние ниспровергатели стали «государственниками», полными решимости не выпустить из своих рук штурвал управления и убежденными в своей способности привести страну и весь мир к грядущему счастью.

Реальная же действительность с массами недовольных обывателей, крестьян, возмущенных продразверсткой и продотрядами, рабочих, склоняющихся подчас в сторону эсеров и меньшевиков, критикующей интеллигенцией и многими другими сторонами бытия мешала скорейшему воплощению прекрасных идеалов. Все это вместе с теоретической верой большевиков в «диктатуру пролетариата» способствовало тому, что они не только в кратчайший срок овладели приемами политического сыска своих вчерашних недругов, но и придали этому невиданный масштаб и размах. Как справедливо отмечают А. Ю. Попов и А. С. Соколов, по всем основным направлениям деятельности ВЧК (наружное наблюдение, осведомление, перлюстрация, оперативный учет) большевики использовали наработки и инструкции, созданные в царской России, модернизируя их с учетом новых обстоятельств²³⁷.

Спустя несколько лет, в конце 1920 года, М. Я. Лацис, один из создателей и руководителей ВЧК, убежденно писал о том, что «контрреволюционны целые классы», а «чтобы предупредить их подлые замыслы, необходимо иметь свои глаза и свои уши и свою вооруженную руку», «необходимо учредить наблюдение <…> за всею крупной и мелкой буржуазией» и «есть еще контрреволюционеры по недоразумению, по незнанию, по темноте. Таковы иногда крестьянские массы и отдельные рабочие»²³⁸. Таким образом, М. Я. Лацис признавал необходимость слежки за миллионами людей. А для осуществления этого нужны были соответствующие структуры.

В первом же постановлении Совнаркома о создании ВЧК, принятом под председательством В. И. Ленина по докладу Ф. Э. Дзержинского, указывалось на необходимость иметь в Комиссии Информационный отдел²³⁹. Правда, функции его первоначально виделись в том, что он будет осведомлять «путем печати общество и отделы путем докладов <…> о всех интересующих комиссию явлениях, освещаемых в печати, происходящих <…> в Петрограде, так и на местах». Поэтому руководителем данного отдела предусматривался «товарищ» из «Известий» или «Правды»²⁴⁰.

Сама же численность ВЧК в первые недели и месяцы советской власти действительно была небольшой. Она составляла на конец декабря 1917 года 25 человек, января 1918 года – 42 человека, марта – 219 человек, июня – 481 человек, но с каждым месяцем довольно быстро нарастала: июль 1918 года – 588 человек, август – 683 человека, сентябрь 1918 года – 779 человек²⁴¹. Но кроме центрального аппарата, к которому относятся эти данные, появились уже и местные ЧК. Постановление ВЧК об их организации всеми Советами было опубликовано 22 марта 1918 года²⁴². В конце августа 1918‑го «Известия ВЦИК» сообщали о наличии 38 губернских и 75 уездных ЧК²⁴³. В связи со множеством злоупотреблений, вызвавшим мощные протесты в самой большевистской партии и в широких массах, уездные ЧК постановлением ВЦИК от 20 января 1919 года были упразднены²⁴⁴. Но хотя это постановление отводило на ликвидацию уездных ЧК 20 дней, через восемь месяцев, 14 сентября 1919 года, зам. председателя ВЧК И. К. Ксенофонтов указывал, что это решение «на местах до сих пор не исполнено»²⁴⁵. К тому же письмо ВЦИК губернским ЧК одновременно подчеркивало, что на деле оставлено «самое важное – агентура, которая будет информировать губчека для принятия должных мер к ликвидации контрреволюционных сил», а также что в уездах остается до пяти чекистов для ведения наблюдательной работы²⁴⁶.

Уже в начале 1920 года по постановлению Коллегии ВЧК при уездных органах милиции были созданы так называемые «Политбюро» – местные органы политической безопасности²⁴⁷. В августе 1918 года был организован железнодорожный отдел ВЧК, объединивший работу железнодорожных ЧК на местах. Затем они были преобразованы в единые транспортные ЧК во главе с транспортным отделом ВЧК. В конце июля 1918 года в ВЧК при отделе по борьбе с контрреволюцией был создан военный подотдел. Двумя неделями раньше, 16 июля, Совнарком РСФСР постановил организовать Чрезвычайную комиссию на Чехословацком фронте. Затем такие же органы появляются на других рождающихся фронтах²⁴⁸. 19 декабря 1918 года Бюро ЦК РКП(б) постановило объединить Военный контроль, выполнявший контрразведывательные функции, и фронтовые ЧК.

1 января 1919 года во исполнение этого решения был создан Особый отдел ВЧК с фронтовыми и армейскими Особыми отделами²⁴⁹. 24 февраля 1919 года появился Секретный отдел с задачей бороться «с антисоветской деятельностью буржуазных и мелкобуржуазных групп», «церковников и сектантов»²⁵⁰. В результате произошло то, о чем с такой гордостью писал М. Я. Лацис: «…нет такой области жизни, на которую бы не распространялась деятельность ВЧК»²⁵¹.

Все это полностью поменяло и деятельность Информационного отдела. 18 марта 1918 года решением Коллегии ВЧК был создан Иногородний отдел, в составе которого было предусмотрено Информационное бюро для связи с территориальными ЧК и получения сведений²⁵². 17 марта 1918 года временно зав. Информационным бюро был назначен Я. М. Лурье, но уже 5 апреля он был освобожден от этой должности, а 15 апреля зав. Информационным отделом стал Я. Х. Петерс, один из крупнейших работников ВЧК периода Гражданской войны²⁵³. Одной из важнейших задач органов ВЧК становится сбор информации о настроениях и поведении самых различных групп населения. На I Всероссийской конференции ВЧК в июне 1918 года представитель ВЧК Ю. Ю. Янель произнесла страстную речь о значении информационной работы:

Информация – это нервная система живого организма. Задача ее – связывать все периферии нашей Советской республики, устанавливать прочную, правильно и регулярно функционирующую связь с местами. Без этой связи центр – организм без крови, без нервной системы. Ощущение пульса жизни на местах является оживляющей и одухотворяющей силой, которой проникается весь организм. Правильная постановка данного вопроса играет громаднейшую роль во всей работе организации, в особенности такой, которая, как наша, является Всероссийской²⁵⁴.

На деле, конечно, налаживание информационной работы потребовало времени и постоянного внимания к этому вопросу руководства ВЧК. Поэтому первоначально данная структура за налаживание политконтроля вплотную взялась позже военного ведомства. В циркуляре ВЧК «О порядке оперативной отчетности» от 3 сентября 1918 года отмечалось, что ВЧК «лишь из газет приходится обо всем <…> узнавать». На II Всероссийской конференции ЧК в ноябре 1918 года вопросы регулярной информации с мест были поставлены снова²⁵⁵.

В свою очередь, соответствующие структуры, созданные в подразделениях ВЧК (в Особом отделе – Секретно-осведомительная и Информационная части, в Секретном отделе – подотдел сводок), занимались сведением воедино полученных сведений, их анализом и подготовкой соответствующих сводок для руководителей различных уровней. Какое значение придавалось постановке информационной работы, говорят многие документы. II Всероссийская конференция ЧК, проходившая 25–28 ноября 1918 года, записала в одной из резолюций: «Принимая <…> во внимание необходимость иметь сведения из густонаселенных волостей, конференция постановляет поручить уездчрезвкомам для этой работы в селах и деревнях заручиться надежными партийными товарищами, которые бы давали сведения о контрреволюционной агитации кулаков и буржуазии среди беднейшего населения»²⁵⁶.

В обязанности уездных ЧК вменялось «осуществлять надзор за неблагонадежными контрреволюционными элементами, кулаками, спекулянтами и прочими врагами Советской власти» и каждые две недели «представлять полный доклад в Губернскую комиссию с полным изложением всего происходящего в данном уезде». Губернские комиссии должны были представлять доклады в ВЧК ежемесячно²⁵⁷. Во исполнение этого коллективного решения появился приказ № 94 Президиума ВЧК от 4 декабря 1918 года, в котором губернским ЧК предлагалось «немедленно установить негласный надзор за всеми крупными селами и волостями, агитирующих арестовывать, выяснять личности и препровождать в уездные и губернские чрезвычайные комиссии». О результатах наблюдений предлагалось «доносить по инстанциям»²⁵⁸.

Президиум ВЧК 27 декабря 1918 года указал, что задачей Информационного бюро является сведение в один ежедневный общий доклад «сводок и докладов, поступающих из местных ЧК, <…> из различных отделов ВЧК» для представления в Президиум, «который использует его при выработке своего доклада» в Совнарком²⁵⁹.

В связи с тем, что созданные ЧК слишком уж усердствовали с арестами, лишая советскую власть, в частности, необходимых ей кадров специалистов, появился приказ ВЧК № 113 от 19 декабря 1918 года. В нем, среди прочего, говорилось: «Мелкобуржуазным элементам и всем социалистам необходимо дать полную возможность работать, однако, чтобы не имели возможности надуть Советскую власть, ЧК необходимо установить строжайшее негласное наблюдение»²⁶⁰.

О желаемых масштабах наблюдения дает представление циркулярное письмо М. Я. Лациса, ставшего в апреле 1919 года председателем Всеукраинской ЧК. Он писал: «Над каждой из них [социалистических партий] должно быть установлено тщательное наблюдение <…> Каждый их шаг и каждое <…> намерение должны быть нам известны. <…> Мы должны знать каждого бывшего царского сановника, генерала, жандарма и полицейского, каждого помещика, фабриканта, банкира и духовника. Мы должны знать, чем заняты они, эти люди из другого мира».

А поскольку, по мнению Лациса, черновую работу для «главарей контрреволюции» «исполняет прежнее офицерство, студенчество, разночинцы <…> мы должны знать и эту последнюю [силу]», для чего «необходимо учредить внутреннее наблюдение за всеми советскими учреждениями в тылу и на фронте»²⁶¹.

В начале 1919 года одним из уполномоченных ВЧК был подготовлен официальный доклад «О политических течениях в московском обществе». Его автор во введении, обосновывая важность своей работы, отмечал: «Необходимость иметь представление о состоянии слоев общества, за которыми должно быть учреждено наблюдение ЧК, заставило обследовать их. Настоящий доклад является плодом этого обследования. Составлен он на основании докладов осведомителей и моих наблюдений. В круг первого обследования попали: а) специалисты, б) артисты и в) спекулянты». Далее составитель доклада пытался классифицировать каждую из этих групп и дать свои рекомендации по обращению с каждой из них.

Думаем, есть смысл привести довольно обширные выдержки из этого документа, ибо они, на наш взгляд, очень наглядно характеризуют уже сложившиеся в недрах ВЧК представления о политическом контроле и обращении с целыми группами общества. Все специалисты в докладе были поделены на следующие категории: «а) фабричные инженеры и специалисты без кавычек в учреждениях; б) бывшие владельцы и совладельцы предприятий, оставшиеся при них; в) специалисты первого периода… г) специалисты „последующей формации“».

О первой категории было сказано:

…большинство специалистов – противники Советской власти <…> все местные ЧК должны запросить фабрично-заводские комитеты, коммунистические ячейки, рабочие группы в Главках, Центрах, Правлениях и т. д. о политических взглядах, о работе того или иного специалиста. <…> Если кто-либо из них сделается опасным, его можно было бы изъять. <…> 90% специалистов первой группы – явные или тайные контрреволюционеры. <…> Для них должна быть разработана специальная учетная карточка. Затем в среде специалистов необходимо иметь несколько своих агентов, дабы быть в курсе дела, их настроений. В некоторых городах специалисты имеют свои союзы (Союз инженеров. Историческое общество и т. п.), клубы и т. п. объединения. За этим должно быть особо тщательное наблюдение, так как они в большинстве случаев являются питателями всяких слухов, сплетен, настроения и т. п., а также являются руководителями и вдохновителями массы специалистов.

О второй категории неизвестный чекист писал, что они «сумели уговорить рабочих, что они специалисты, что они необходимы предприятиям», хотя «элемент этот контрреволюционный. <…> Помощи в работе Советской власти они не оказывают», и «их всегда следует арестовать и заключить в концентрационный лагерь». Правда, выше делалась оговорка: «Проделать это нужно не сразу, а предложив Главкам и Центрам найти им заместителей». Третья категория, по этой классификации, включала в себя «большей частью» молодых инженеров, техников и «лжеспециалистов». Хотя «Октябрьская революция выдвинула их <…> имеются, однако, и такие, которых еще не расшифровали». Специалистам четвертой категории давалась такая характеристика: «За советскую власть они едва ли стоят <…> вообще их нужно уволить, так как они не специалисты». Наконец, отдельно была выделена группа «Консультанты», среди которых больше всего, как писалось в документе, бывших фабрикантов и крупных торговцев. Их предлагалось «большей частью <…> заключить в концентрационный лагерь».

С артистами дело, по мнению автора, тоже обстояло худо, ибо «большинство крупных артистов <…> убежало из Советской России», а «из мелочи остались почти все, так как они теперь надеются сделать карьеру». По части настроений артисты тоже не радовали чекистов: «Особой ненавистью к Советской власти отличаются студии. <…> От них не отстает женская часть консерватории. Что же касается артистов варьете, кино и т. д., за ними должно быть особое наблюдение, так как, бывая среди народа и выступая на тему дня, умышленно, а чаще всего не умышленно, занимаются агитацией. <…> За последнее время на тему дня стали выступать артистки оперетки». А поскольку «замечается тенденция к гастролям», то предлагалось «разработать циркуляр для местных ЧК о том, чтобы взять всех приезжающих артистов на учет и следить за ними». Естественно, что в концентрационный лагерь предлагалось также посадить «оптовиков», «маклеров», а о мелких торговцах говорилось, что «эта масса определенно контрреволюционная»²⁶².

Но наблюдение было установлено не только за группами «бывших» и «мелкой буржуазии» (к последней по идеологической классификации относились все служащие и интеллигенция), но и за крестьянством (о чем уже говорилось выше) и рабочими. Например, некий Федоров, являвшийся осведомителем по Нарвско-Петергофскому району Петрограда, в своих сообщениях в феврале 1920 года писал о настроениях рабочих на Путиловском заводе, заводе «Треугольник», Варшавской железной дороге и других предприятиях, о ведущихся здесь разговорах²⁶³.

При сборе информации предлагалось «иметь наблюдение за людными местами, частями войск, собраниями, митингами», «за лицами, известными как настоящие или бывшие члены» политических партий, не участвующих в управлении Советским государством; «за почтовыми учреждениями», «за подозрительными группами» и т. д. При этом следовало «во всех случаях выяснять не только подозрительных лиц, но и их знакомства, связи, родство, адреса, явки, приметы, квартиры, образ жизни и пр.». В отношении командного состава армии требовалось обращать особое внимание на «отношение к коммунистам, политработникам, комячейке»²⁶⁴.

Для сбора таких сведений нужен был соответствующий аппарат. В этом отношении моральные препятствия были преодолены достаточно быстро. Правда, в первые месяцы бывшие подпольщики еще пытались удержаться в рамках своих старых представлений. На заседании Коллегии ВЧК 17 февраля 1918 года было принято решение, что пользование секретными сотрудниками разрешается только вне «стен Комиссии и только по отношению к спекулятивным делам, к политическим же врагам эти меры не принимаются»²⁶⁵. Но на том же заседании слушался вопрос «О Красном кресте» и было постановлено «уполномочить [И. Н.] Полукарова пользоваться сестрами по осведомлению о положении дел в Красном Кресте»²⁶⁶.

20 мая 1918 года бюро ВЧК приняло решение «устроить [телефонную] станцию при Комиссии для выслушивания разговоров контрреволюционеров», т. е. началась прослушка телефонов²⁶⁷. 12 июня 1918 года в ходе I Всероссийской конференции ЧК фракция РКП(б) постановила: «Ввиду грозного момента и исключительных обстоятельств <…> 1. Секретными сотрудниками пользоваться. <…> 3. Взять на учет и установить слежку за генералами и офицерами, взять под наблюдение Красную Армию, командный состав, клубы, кружки, школы и т. д.»²⁶⁸ Выступая на конференции, председатель Архангельской губЧК П. И. Лукьянов предложил при Информационном отделе образовать специальное статистическое бюро для учета враждебных элементов. Заведующий Инструкторским отделом ВЧК Д. Г. Евсеев поддержал товарища и высказался за создание при ВЧК Информационно-статистического бюро, сконцентрировав там сведения о контрреволюционных группах, организациях, лицах и партиях. Однако некоторые делегаты оказались еще к этому не готовы, увидев в этом «старое» средство политического розыска, неприемлемое для ЧК.

С 1919 года применение регистрации с целью информационного обеспечения деятельности органов ЧК становится нормой. В составе Секретного отдела была учреждена Регистрационно-статистическая часть. Она включала регистрационный и технический «столы», архив, «столы» иногородней информации и личного состава. На регистрационный «стол» ложилась задача по систематизации регистрационных карточек на арестованных, разыскиваемых и заподозренных²⁶⁹.

Конференция начальников Особых отделов армий и фронтов совместно с Коллегией ВЧК 25 декабря 1919 года, обсудив вопрос «о насаждении внутренних осведомителей во всех контрреволюционных шпионских организациях, из числа лиц враждебного нам класса, готовых в шкурнических и карьеристских целях работать для освещения деятельности этих организаций», постановила не превращать это в систему, но одобрила «в отдельных случаях использование случайных осведомителей»²⁷⁰.

В 1918 году ЧК обзавелись и своими филерами, которые теперь романтично именовались «разведчиками». Представитель Череповецкой ЧК докладывал на совещании в 1919 году, что количество осведомителей насчитывает 149 человек, собраны списки служащих Советов губернии, «а равно и буржуазии». Здесь же один из руководителей ВЧК того времени С. Г. Уралов говорил, что «информаторы должны быть разбросаны по всем учреждениям, войсковым частям»²⁷¹. Вербовались они из самых разных групп населения. Например, упоминавшиеся выше «доклады» Г. Федорова отличаются косноязычием и множеством ошибок: «С 18‑го по 25 февраля все спокойно и никаких контрреволюций не замечалось на заводах и фабриках работа идет спокойно <…> ответственный Арганезатор Пут.[иловского] завода тов. Гречанов ненадежный сейчас его избрали он когда то был прав.[ым] эсером»²⁷².

К другой социальной группе явно относился осведомитель, представивший в Московскую ЧК запись проповеди архиепископа Варнавы, произнесенной 20 июля 1919 года в церкви Вознесения в Лефортово. В приписке указывалось: «К сожалению, лично я не присутствовал на богослужении, не предваренный Владыкою о том, что он будет говорить, но со слов присутствовавших там воспроизведу содержание слова», и далее на трех машинописных страницах содержался соответствующий текст²⁷³. Были среди секретных осведомителей ВЧК в это время и такие, как Анна Успенская, которую судил вместе с группой работников ВЧК Московский революционный трибунал в феврале 1919 года по обвинению за соучастие во взяточничестве. На процессе выяснилось, что она уже неоднократно вымогала деньги у родственников арестованных. По словам обвинителя Н. В. Крыленко, отвечая на вопрос о том, почему она начала сотрудничать с ВЧК уже весной 1918 года, Успенская сказала: «Я согласилась, чтобы мне платили определенные проценты», т. е. она работала «поштучно», предоставляя информацию прежде всего по делам о спекуляции. Трибунал приговорил ее к заключению в концентрационный лагерь на общественные работы на пять лет²⁷⁴.

По мере усиления роли ВЧК в политической жизни страны, сосредоточения в ее руках всех функций тайной полиции встал вопрос и о передаче в ее ведение органов, занимавшихся перлюстрацией. Следует отметить, что уже с 1918 года органы ЧК использовали перлюстрацию в своей работе. Приказ ВЧК от 7 октября 1918 года «О работе почтельконтроля» требовал от местных губЧК «все получаемые от Военного почтово-телеграфного контроля письма и телеграммы систематизировать и рассылать в те города и местности, до которых эти письма будут относиться, для принятия мер пресечения». Предлагалось завести две книги для учета перлюстрированной переписки: алфавитную по городам и другую как примерную ведомость, а также отдать такое распоряжение по уездным ЧК²⁷⁵.

В развитие этой практики приказ от 3 декабря 1918 года сообщал постановление Президиума ВЧК «предоставить местным ЧК право одиночных проверок корреспонденции контрреволюционеров, для чего ЧК должны вступить в соглашение с местными комиссарами почты», хотя уездные ЧК «постоянный контроль ставить не должны»²⁷⁶.

По мере того как ОО ВЧК расширял свои полномочия, он проявлял все больший интерес к почтово-телеграфному контролю. Впервые это произошло на территории Туркестанской Республики в конце 1919 года. 14 ноября 1919‑го постановлением РВС войск Туркестанской Республики в Ташкенте был образован отдел военной цензуры под руководством А. М. Марголина. Уже 29 ноября на заседании РВС Туркестанского фронта была рассмотрена докладная записка начальника ОО Г. И. Бокия об организации военной цензуры в Туркестане и реорганизации военно-цензурного отделения при РВС Туркестанского фронта. В результате было принято решение объединить деятельность гражданской и военной цензуры, подчинив их ОО Туркестанского фронта «вследствие ценных данных для Особого отдела, обнаруживаемых цензурой в корреспонденции, адресуемой в армию и из армии…».

Однако нормально функционировать реорганизованный отдел не мог в связи с острой нехваткой кадров. И только после прибытия в Ташкент в декабре 1919 – январе 1920 года из Самары аппаратов военно-цензурных отделений Особых отделов Туркестанского фронта и 4‑й армии началась организационная работа по созданию сети подразделений военной цензуры на всей территории Туркестана. В связи с кадровым голодом в Туркестане комплектование военно-цензурных пунктов поручалось, как правило, заведующим пунктами Особого отдела, которые должны были самостоятельно подыскивать местные кадры для назначения цензоров.

23 января 1920 года ОО Туркестанского фронта была утверждена инструкция по организации военной цензуры в пределах Туркестанской Республики. Согласно ей, все почтово-телеграфные учреждения республики, железные дороги, радиостанции и другие учреждения, при которых формировались подразделения военной цензуры, обязаны были предъявлять для просмотра всю входящую и исходящую корреспонденцию. Всем органам военной цензуры вменялось в обязанность направлять в свои руководящие центры сводки с информацией, полученной в результате перлюстрации корреспонденции.

Помимо военных вопросов, в сводках следовало освещать такие сюжеты, как отношение местного населения к советской власти, случаи межнациональной вражды и многое другое. Органы военной цензуры в Туркестане состояли из фронтового Военно-цензурного отдела в Ташкенте, военно-цензурных отделений в областных центрах – Самарканде, Скобелеве (Фергане), Верном (Алма-Аты), Полторацке (Ашхабаде) – с подчиненными им военно-цензурными пунктами в уездных городах. Согласно типовому штату, областное отделение должно было состоять из заведующего, цензора-руководителя, от 10 до 15 цензоров, пяти сотрудников осведомителей (почтово-телеграфные служащие) и одного регистратора. Штат пункта предусматривал должности заведующего, старшего цензора, от трех до восьми цензоров и трех осведомителей. Цензоров следовало подбирать преимущественно из партийных работников, знавших местные языки – сартский (узбекский), фарси, дари. Количество цензоров могло варьироваться в зависимости от объема проверяемой корреспонденции. В отличие от штатных цензоров осведомители получали только вознаграждение в размере разницы оклада цензора от оклада по основному месту работы.

Несмотря на то что отделения и пункты военной цензуры являлись отдельным аппаратом, не интегрированным в аппараты особых отделов, оперативно они подчинялись заведующим отделениями и пунктами Особого отдела по месту дислокации. Финансирование отделений и пунктов военной цензуры также производилось через Особые отделы. На процессе формирования и деятельности военной цензуры существенно сказывалось отсутствие специалистов, особенно коммунистов со знанием восточных языков. Руководители цензурных пунктов сообщали в областные и краевой центры о невозможности организации нормальной работы в связи с отсутствием кадров и нежеланием местных партийных органов эти кадры предоставить. В связи с этим ОО Туркестанского фронта в отдельных случаях был вынужден допустить организацию цензуры на почте и телеграфе только в областном городе. Организацию же пунктов в уездных городах разрешено было временно отложить.

Существовавший кадровый голод сказывался и на процессе обработки корреспонденции. Обилие почтовой корреспонденции на восточных языках, которую невозможно было прочитать даже за 18-часовой рабочий день, приводило к тому, что большая часть корреспонденции сдавалась обратно на почту без просмотра. По причине недостатка кадров заведующие цензурными пунктами, в нарушение инструкции, привлекали к работе непартийные кадры из числа мусульманского населения. Тем не менее по состоянию на 1 марта 1920 года вся территория республики была охвачена сетью военно-цензурных отделений и пунктов: Семиреченская область – отделение в Верном, пункты в городах Копале, Джаркенте (Жаркенте), Черняеве (Шымкенте), Пржевальске (Караколе); Ферганская область – отделение в Скобелеве (Фергана), пункты в Коканде, Андижане, Намангане и Оше; Самаркандская область – отделения в Самарканде и Новой Бухаре (Кагане), пункты в Катта-Кургане, Чарджуе (Чарджоу) и Керках; Закаспийская область – отделение в Полторацке (Асхабаде), пункты в городах Мерв и Красноводск (Туркменбаши)²⁷⁷.

30 июня 1920 года вопрос о подчиненности почтово-телеграфного контроля обсуждался на совещании члена коллегии и заместителя председателя ВЧК В. Р. Менжинского и начальника Отдела военной цензуры Полевого штаба РВСР Н. Н. Батурина. В результате приказом РВСР от 10 августа 1920 года за № 1526/269 функции Почтельконтроля были переданы Особым отделам²⁷⁸. В тот же день начальник ОО ВЧК В. Р. Менжинский отдал распоряжение организовать в ОО отдел военной цензуры почтово-телеграфной корреспонденции. Начальником отдела остался И. А. Медведев. На тот момент имелось всего 71 отделение ВЦ, в том числе 31 отделение при военных формированиях (фронт, армия), 35 отделений при губернских ЧК и пять отделений при пограничных учреждениях²⁷⁹.

В последующие месяцы создавались новые военно-цензурные отделения: 12 ноября в городе Кемь при Особотделе Мурманского укрепленного района с непосредственным подчинением Особотделу охраны побережья Ледовитого океана и Белого моря, в Особотделе Ферганской группы войск и в Особотделе Туркестанского фронта; 30 ноября в ОО Кавказского фронта и ОО 6‑й армии, 27 декабря 1920 года при Алтайской, Астраханской, Белорусской ЧК²⁸⁰.

Получаемая информация оформлялась для пользователей в виде различного рода сводок. В 1919 году возникает форма ежедневных, трехдневных и еженедельных сводок Секретного (СО) и Особого (ОО) отделов ВЧК. Местные ЧК, а также армейские и фронтовые Особые отделы направляли свои сводки в Москву, где на их основании составлялась единая сводка по стране отдельно СО и ОО ВЧК. Например, ОО ВЧК требовал, начиная с 1 июля 1919 года, информационные бюллетени за каждые три дня²⁸¹. На практике нередко с места подавали сводку и за больший период времени. Вот, например, как выглядело начало одной из таких местных сводок: «Информационная сводка № 1 секретно-информационной части Самарской губернской чрезвычайной комиссии за время с 1 по 15 ноября 1919 г.» Затем шло перечисление происшествий, и в заключение делался вывод: «Общее настроение губернии хорошее и отношение к советской власти доброжелательное». Сводка подписывалась заведующими Секретно-оперативным отделом и Секретно-информационной частью губернской ЧК²⁸².

Особый отдел ВЧК в конце 1919 года подготовил специальную инструкцию для подчиненных ему органов о порядке составления еженедельного информационного бюллетеня. В разделе «Содержание бюллетеня» давался перечень вопросов, ответы на которые следовало включать в каждый бюллетень. Кроме вопросов чисто военного характера (шпионаж противника, деятельность органов службы связи и военных сообщений, снабжения, штабов, санитарного управления и т. п.) содержалось требование дать характеристику «антисоветских нелегальных организаций», «политических партий (не советских)», «заводских, фабричных заведений, работающих на оборону». В разделе «Порядок составления» указывалось, что по этой инструкции бюллетени должны составляться с 1 января 1920 года. При этом Особый отдел армии должен был направлять свои бюллетени члену РВС армии, в информационное отделение Особого управления ВЧК, «члену реввоенсовета фронта, наблюдающему за работой Особого отдела» и «Особым отделам своих армий». В приложении подробно разъяснялись со многими подпунктами все 11 вопросов бюллетеня²⁸³.

В отношении работы Секретного отдела ВЧК 1 июля 1919 года было издано циркулярное письмо. Ссылаясь на решение III Всероссийской конференции ЧК, состоявшейся в июне 1919 года и принявшей постановление о регулярной присылке губЧК полных сводок о положении на местах, его авторы констатировали, что «за исключением очень немногих комиссий, нужные материалы в Секретный отдел ВЧК до сих пор не поступают». Далее сообщалось, что Секретный отдел будет ежемесячно издавать циркулярно-информационные письма с перечнем важнейших вопросов, по которым требуется информация с мест. В данном письме № 1 содержались следующие вопросы: 1. О левых эсерах; 2. О меньшевиках; 3. О дезертирах; 4. О духовенстве; 5. О специалистах. Последние, в свою очередь, были разбиты на три категории: специалисты, артисты и спекулянты. Было отмечено также, что всего на учет взято около 48 тысяч специалистов²⁸⁴. Секретный отдел ВЧК также обращал внимание на качество присылаемых материалов: «Присылаемые с мест материалы страдают отсутствием элементарной вдумчивости и понимания окружающей жизни – в большинстве содержат в себе подробные описания нехарактерных эпизодов, по которым невозможно составить выпуклой картины общего состояния губернии, и совсем не отражают текущей жизни»²⁸⁵.

Секретный отдел ВЧК разработал два вида сводок: «А» (о положении в губернии) и «Б» (о деятельности всех ЧК губернии). Таким образом, обобщающие еженедельные сводки Секретного отдела ВЧК в 1919 году строились преимущественно по территориальному принципу. Структура сводки «А» включала семь разделов: 1. Политическое состояние губернии; 2. О военном состоянии; 3. Продовольственное положение; 4. Экономико-хозяйственное положение; 5. Железнодорожный транспорт; 6. Общая часть. Работа Советов, милиции и «прочих комиссариатов»; 7. О мерах и способах борьбы местных ЧК с противниками. Итоги и выводы. СО ВЧК при этом подчеркивал, что «присланный из провинции материал» будет подвергнут научной разработке путем сопоставления фактов и явлений, установления их взаимосвязи, которая позволит «прийти к справедливым выводам»²⁸⁶. В трех рубриках, где содержались названия «города, уезда, волости, местечка», «района» и «губернии», перечислялись события, характеризующие политическое настроение населения.

Вся страна делилась на следующие районы: Московский, Петроградский, Поволжский, Черноземный, Западный, Северо-Восточный, Юго-Восточный, Украина и фронты. В конце следовало «заключение», дававшее общую характеристику положения в республике²⁸⁷. В том же 1919 году и позднее сводки СО ВЧК строились и по тематическому принципу, разбивая информацию по разделам: «Настроение на местах, контрреволюционные явления и борьба с ними, политические партии (левые с.-р., анархисты, правые с.-р., меньшевики, партия меньшинства с.-р., революционные коммунисты, интернационалисты, максималисты, бундовцы, Поалей-ционисты, сионисты, „Единство“, монархисты), духовенство, дезертирство, саботаж, злоупотребления, бандитизм»²⁸⁸. Как видно, большинство разделов относилось к политическому контролю населения.

Отметим также, что в перечень политических партий, за которыми велось наблюдение, входили не только политические противники большевиков, но и их политические союзники (Партия революционного коммунизма, Поалей-цион). Каждое сообщение имело указание на источник информации. Как правило, это были сведения местных ЧК. Общий объем еженедельной сводки составлял примерно от 20 до более чем 40 машинописных страниц. Подписывалась такая сводка заведующим СО и заведующим отделом сводки.

Главной темой второго циркулярно-информационного письма СО ВЧК в октябре 1919 года стали анализ информации и критика постановки информационной работы в губЧК. Указывалось на невыполнение требований по регулярной информации: «…почти ни одна комиссия не прислала отчета о том, что ей было предпринято и сделано по данным заданиям в первом письме». Было отмечено, что за весь 1918 год по прежним формам отчетности сведения дали 60% губЧК; сводок «А» за июнь 1919‑го поступило 10%, за июль – 40%, в том числе признанных удовлетворительными 30%. 46% губЧК подали сводки «Б» за май–июнь 1919 года, в том числе 84% удовлетворительных, за август – 37%, в том числе 40% удовлетворительных.

Особой небрежностью, по мнению Москвы, отличались сводки Вологодской, Самарской, Тамбовской, Ярославской и, как ни странно, Московской губЧК. От имени Президиума ВЧК и СО руководителям губЧК ставилось на вид. Одновременно указывалось, что прочные связи с центром и его своевременная осведомленность о положении на местах являются в переживаемый момент «необходимым условием победы в нашей борьбе за коммунистический строй»²⁸⁹. В июне 1920 года появился приказ СО ВЧК «О предоставлении информационных сводок». Сводки «Б» были отменены. Сводки «А» теряли буквенное обозначение, они могли теперь использовать, помимо оперативных данных, сведения от советских учреждений на местах, из губернской и уездной печати.

Все материалы подлежали отбору, систематизации и литературной обработке специальными штатными сотрудниками – информаторами. К приказу прилагалась схема двухнедельной информационной сводки губЧК, включавшая 12 параграфов: 1. Общее политическое состояние (настроения населения, рабочих, крестьян, служащих и др.); 2. Забастовки; 3. Политические партии; 4. Духовенство; 5. Контрреволюционные явления; 6. Заговоры; 7. Восстания; 8. Военное состояние; 9. Спекуляция; 10. Недостатки советской работы; 11. Работа комиссий; 12. Общее явление (бандитизм и прочее)²⁹⁰.

Следует согласиться с М. Ю. Крапивиным, что «религиозные сюжеты в сводках ВЧК присутствовали лишь эпизодически: главными объектами оперативного интереса органов государственной безопасности выступали те группы населения, которые могли взорвать обстановку своими массовыми выступлениями (крестьянство, рабочие, представители восточных нацменов и солдаты РККА). Безработным, кустарям, торговцам, интеллигенции, уголовным элементам, так же как и духовенству, уделялось значительно меньше внимания: в 1918–1921 годах информация о религиозных эксцессах носила чаще всего локальный и вторичный характер»²⁹¹.

Надо отметить, что эти сводки предоставляли достаточно объективную характеристику положения на местах. Летом 1919 года сводки СО давали следующие заключения: «Отношение к Советской власти в ряде губерний носит явно угрожающий характер. Причины: …на первом месте продовольственный кризис, а затем недовольство злоупотреблениями на местах представителей Советской власти, иной раз действительно возмутительных. <…> Продовольственное и экономическое положение нисколько не улучшилось», «За истекшую неделю общая картина положения Советской Республики остается почти та же, что и в предыдущую. То же самое антисоветское настроение населения в местностях продовольственного кризиса, те же мелкие восстания на этой почве…»²⁹². Новгородская губЧК в сводке за 1–7 декабря 1919 года сообщала: «Недовольство со стороны малоземельного, безземельного крестьянства и пролетариата города вследствие тяжелого продовольственного положения». Из Олонецкой губернии в сводке за май 1920 года чекисты писали о настроении крестьян: «…в деревне <…> на почве голода – неудовлетворительное»²⁹³.

Но здесь же, кроме указания весьма понятных объективных причин недовольства, было уже заметно и стремление объяснить «неподобающее» поведение трудящихся по отношению к советской власти их «темнотой» и происками контрреволюционных сил. Вот, например, как докладывали в конце мая 1919 года о положении в Угличе: «Ввиду оторванности губернии от центра и других городов Углич является очень удобным местом для белогвардейских банд, так как население города совершенно не развито политически. В уезде та же картина. Объясняется это нестойкостью местной власти и распущенностью местных коммунистов».

О том же, какой могла быть эта «распущенность», некоторое представление дает сообщение о восстании в Трубчевске Брянской губернии с участием жителей окрестных сел. Оно началось после того, как «уездный военный комиссар Раков призвал на дом икону Холмской божьей матери, во время молебна – выстрелил в икону и стал топтать ее ногами». В итоге Раков был убит, а «восстание ликвидировано»²⁹⁴. В сентябре 1919 года сводка характеризовала положение в Ярославской губернии: «Вследствие своей темности население легко поддается влиянию контрреволюционеров. <…> На почве реквизиции урожая крестьянство настроено реакционно». В мае 1920 года о положении в Астраханской губернии сообщали: «Массы настроены разнузданно и контрреволюционно, по всякому пустяковому случаю грозят забастовкой. <…> Причина – продовольственное положение <…> с другой стороны тут сказывается работа правых партий»²⁹⁵.

В подобных случаях «не щадили» даже промышленный пролетариат, считавшийся главной опорой советской власти. В конце 1919 года в сводке СО ВЧК содержалась следующая характеристика положения на Брянском машиностроительном заводе:

Рабочие Брянского завода не представляют из себя чистого пролетариата, в массе своей аполитичны. <…> Можно услышать нотки явно контрреволюционного настроения. Есть даже предположение, что где-нибудь поблизости существует контрреволюционное гнездо, на что намекает распространение прокламаций антисоветского характера. <…> Одной из главных причин такого настроения рабочих следует признать продовольственные затруднения. <…> Гарантию о спокойствии завода может дать одно лишь переведение рабочих на красноармейский паек²⁹⁶.

Надо также отметить, что, анализируя причины массовых антисоветских выступлений и объясняя их «темнотой» широких масс, контрреволюционной, «погромно-черносотенной, кулацкой» агитацией, чекисты подчеркивали, что решить эти проблемы невозможно лишь «карательными экспедициями» без «культурно-просветительской работы». Именно так писал в информационной сводке о восстании в Юрьеве-Польском Владимирской губернии в июле 1919 года зав. Секретно-оперативным отделом Иваново-Вознесенской губЧК А. С. Чистов²⁹⁷.

Сводки Особого отдела содержали информацию по фронтам и армиям, военным округам и обязательно включали данные о настроениях в частях. По объему ежедневные сводки Особого отдела имели около 2 машинописных страниц, а еженедельные от 10 до 30 страниц. Подписывались они зав. Особым отделом, зав. Секретно-осведомительной частью и зав. Информационной частью²⁹⁸.

1 января 1920 года председателем ОО ВЧК В. Р. Менжинским была утверждена инструкция по составлению еженедельного «Информационного бюллетеня». Она предписывала давать информацию по следующим вопросам: шпионаж противника, деятельность антисоветских нелегальных организаций и несоветских политических партий; деятельность органов службы связи, военных сообщений и органов снабжения; штабов, инспекций и санитарного управления; заводских, фабричных заведений, работающих на оборону; ненормальности в жизни воинских частей и, наконец, разведданные о положении в тылу противника. В Управлении ОО ВЧК эти данные обобщались в отделении обработки материалов²⁹⁹.

Свои сводки два раза в месяц, согласно приказу ВЧК от 2 августа 1919 года, готовили районные транспортные ЧК, направлявшие их в ТО ВЧК. Схема такой сводки (по железным дорогам) предполагала освещение следующих вопросов: общее политическое положение (настроение рабочих и служащих дороги), забастовки; контрреволюционные явления, включая шпионаж; продовольственное снабжение; хищения грузов; работа управления и административные службы; организация и состояние движения по железным дорогам; состояние путей и работа службы тяги; состояние связи, а также электрическое обслуживание; обеспеченность дорог топливом и лесоматериалами; работа финансовой службы и отделов сборов; врачебно-санитарная служба; деятельность агрономических служб и отдельных советских хозяйств, включая отношение железнодорожников к агрономическим и коммунальным хозяйствам; железнодорожная милиция, уголовный розыск, охрана и оборона дороги; деятельность комендантской службы, где помимо настроений ее работников и их отношения к Красной армии и к компартии, как главное, выделялась организация посадки пассажиров; работа железнодорожной инспекции.

Раздел сводки, обозначенный как «информационные сведения вне полосы отчуждения», нацеливал транспортных чекистов на освещение настроений населения (крестьян, кулаков, середняков и сельской интеллигенции), в особенности их отношения к советской власти и компартии. При этом требовалось сообщать о контактах железнодорожных учреждений с местными волисполкомами, посевкомами и Советами, а также о недостатках в работе кооперативов³⁰⁰. Понятно, что качественно готовить такую сводку каждые две недели было, конечно, невозможно. Все виды сводок ВЧК направлялись руководителям государства: В. И. Ленину, Л. Д. Троцкому, А. И. Рыкову и др. – и обязательно в ЦК РКП(б).

Необходимо подчеркнуть, что именно здесь, в ЦК РКП(б), было сосредоточено руководство всей работой по организации политического контроля. Сюда поступали все виды информационных сводок, просьбы о направлении работников в соответствующие учреждения, предложения о лучшей организации тех или иных учреждений политического контроля. В январе 1920 года Особый отдел ВЧК просил «откомандировать в его распоряжение пять партийных товарищей для работы в информационном отделе»³⁰¹.

В отдельных случаях, особенно когда дело касалось занимающих достаточно высокие посты, в ЦК направлялись меморандумы перлюстрированных писем с информацией о правонарушениях последних. Так, в июне 1920 года Отдел военной цензуры переслал сюда запрос Самарского губернского военно-цензурного отделения, перехватившего письмо Я. Г. Горина, начальника Особого отдела 4‑й армии, в Москву с просьбой прислать знакомого с подложным удостоверением для вызова приготовленных 20 пудов муки. ВЦО Самарской губернии просило от своего начальства «дать соответствующие разъяснения на случай, если в дальнейшем будут таковые повторяться с лицами, каковыми являются отправители письма».

Отдел военной цензуры тоже не стал принимать самостоятельного решения, а передал все в ЦК РКП(б). Здесь появилась резолюция: «Послать копию всей переписки [в] Особый отдел ВЧК»³⁰². Судя по дальнейшей биографии Я. Г. Горина, никакого наказания не последовало.

В сентябре 1919 года новый начальник Регистрационного (Разведывательного) управления РВСР Т. П. Самсонов направил в ЦК РКП(б) доклад о положении в подведомственном ему учреждении. Давая характеристику задач военной цензуры, он отмечал, что она «безусловно, является по своему смыслу органом розыскным», и предлагал отделить ее от Региструпра, придать или Особым отделам, или выделить в самостоятельное ведомство³⁰³. Вслед за этим Оргбюро ЦК дважды, 10 и 13 октября 1919 года, обсуждало вопрос о военной цензуре.

В результате было решено «укрепить» руководство столь важным органом. Начальником отдела военной цензуры стал Н. Н. Батурин, остававшийся одновременно заведующим подотделом печати ЦК³⁰⁴. В некоторых случаях аппарат ЦК выступал как непосредственный организатор политического сыска. В октябре 1920 года управляющая делами ЦК Г. К. Флаксерман направила в Политуправление РВСР выписку из информационного бюллетеня Петроградской ЧК о том, что кандидат в члены партии, командир отдельного батальона ВОХР Мартынец «определенный противник Соввласти», со ссылкой на его разговоры для расследования³⁰⁵.

Особые отношения в эти годы начинают складываться в деле политического контроля за населением между ЦК РКП(б) и ВЧК. В 1918 году партийное руководство первоначально пыталось не допустить переплетения функций партийного комитета и ЧК. Когда партийный коллектив при Владимирском пороховом заводе решил поселить коммунистов «в квартиры обывателей с целью следить за политическим направлением», Секретариат ЦК писал им, «что это дело исключительно ЧК, а не партийного комитета»³⁰⁶. Но одновременно в связи с критикой деятельности органов ЧК в советской печати Бюро ЦК 19 декабря 1918 года постановило, что «на страницах партийной и советской печати не может иметь место злостная критика советских учреждений, как это имело место в некоторых статьях о деятельности ВЧК, работы которой протекают в особо тяжелых условиях»³⁰⁷.

Естественно, что особое значение придавалось слежке внутри Красной армии. В частности, в связи с преобразованием ряда частей в «трудовые армии» 19 февраля 1920 года появился приказ ВЧК «О чекистском обслуживании трудовых частей», в котором предлагалось «усилить наблюдение <…> поставив на должную высоту агентуру и информацию»³⁰⁸.

Особенно показательна в этом плане принятая 25 декабря 1919 года резолюция конференции начальников Особых отделов армий и фронтов совместно с Коллегией ВЧК по докладу первого заместителя начальника Особого отдела ВЧК И. П. Павлуновского «Текущий момент в розыскной работе и задачи Особых отделов». На этой конференции говорилось, что необходимо «усовершенствовать до максимума аппарат информации путем организации широкой сети осведомителей и привлечения к систематической и постоянной информации Особотделов всего института политических комиссаров рот и батальонов до членов Реввоенсоветов включительно». Далее шли конкретные предложения для ЦК партии по организации такой работы³⁰⁹. Все они практически дословно вошли в циркулярное письмо ЦК РКП(б) «О широкой партийной помощи ВЧК и Особым отделам», направленное губкомам и политотделам армии и флота 2 марта 1920 года. В нем отмечалось, что «особенное внимание контрреволюционеры направляют на Красную Армию». Далее говорилось: «Для более быстрого и радикального уничтожения контрреволюции и в этой области, ЦК, во-первых, вменяет в обязанность всем комиссарам и коммунистам, работающим в армии, быть постоянными осведомителями особотделов. Во-вторых, предлагает всем политотделам армии и фронта, а также Политуправлению республики и крупным партийным организациям для работы в Особотделе командировать наиболее ответственных, испытанных и старых партийных работников»³¹⁰. Как видим, ЦК партии пошел дальше пожеланий начальников Особотделов, обязав быть осведомителями всех коммунистов, находившихся в армии.

В свою очередь работники Особого отдела ВЧК интерпретировали циркулярное письмо ЦК весьма широко. В собственном циркулярном письме 10 марта 1920 года Особым отделам армий, фронтов и губернским ЧК в первую очередь напоминалось, что «альфой и омегой нашей работы является информация, к сожалению, еще до сих пор слабо поставленная». Далее предлагалось руководителям информационных служб получить списки коммунистов. После этого членам партии следовало разъяснить следующее:

а) каждый коммунист <…> обязан прислушиваться к ведущимся вокруг него разговорам, сообщая подозрительное Особому отделу; б) на месте своей службы каждый коммунист должен наблюдать за подозрительными лицами, информируя Особый отдел; в) каждый коммунист обязан доставлять Особому отделу сведения об общем настроении учреждения или части войск, где он служит; г) ни один коммунист не имеет права отказаться от поручения познакомиться с той или иной личностью по указанию Особотдела, ходить в указанный дом и сообщать, что там говорилось.

Можно сказать, что коммунисты Владимирского порохового завода в 1918 году предвосхитили дальнейшее развитие событий. В письме также отмечалось: «Сбор сведений от членов РКП надлежит производить как с общим кадром осведомителей, т. е. сохраняя тайну поручения и организуя приемы на конспиративных квартирах», но «использование коммунистов-осведомителей для слежки или технических агентурных целей недопустимо, так как это, безусловно, поведет к провалу дела»³¹¹.

В июле 1920 года, расширяя эту практику, в ЦК обратился Президиум ВЧК с просьбой обязать «быть осведомителями органов ТО (Транспортного отдела. – В. И.) ВЧК, в частности, и ВЧК вообще» коммунистов, работающих на транспорте. Оргбюро ЦК 2 сентября 1920 года постановило распространить эту обязанность на «коммунистов, работающих по транспорту»³¹².

Таким образом, по воле высшего партийного органа десятки тысяч коммунистов должны были превратиться в осведомителей ВЧК и доносчиков. Надо отметить, к чести значительной части рядовых членов партии, что они не стремились выполнять указание своего ЦК. Из разных мест – Вятки, Саратова, Царицына – шли сообщения, что выполнение циркуляра ЦК идет неудовлетворительно: «Нет случаев регистрации партийных товарищей в осведомители Особотдела, <…> мер не принимается», «Некоторыми товарищами осведомление рассматривается как слежка, наблюдаются отказы, а политотделы и губком на это не реагируют», «Циркулярное письмо проводится в жизнь очень слабо» и т. п.³¹³

Между тем в аппарате ВЧК в это время родилась идея создания на местах еще одного осведомительного параллельного органа, который бы передавал в центр собственную независимую информацию, ибо Президиум ВЧК признал «информационный материал, поступающий от Губчека недостаточным, малосодержательным, не позволяющим делать правдивые выводы». Поэтому новая структура должна была «дополнить, развить, а иногда и исправить наше представление о той или иной губернии».

Как видно, руководство ВЧК быстро осознало, что от бюрократической структуры трудно ждать подлинно объективной информации о положении дел. Но выход из этого положения искали не в санкционировании деятельности каких-то независимых политических сил или органов печати, а в формировании еще одного центра слежки. В письме из ВЧК заведующему учетно-распределительным отделом ЦК А. О. Альскому содержалась целая программа его построения.

В частности, там говорилось: «Необходимо в каждой губернии обзавестись, по крайней мере, одним таким товарищем, который мог бы сам, оставаясь в стороне или очень мало участвуя в управлении губернией, мог бы наблюдать за политической жизнью, оценить ее и сообщать нам результаты его обследования. Товарищ этот должен уметь быстро ориентироваться, обладать располагающей внешностью, знать людей, уметь подойти к ним, и, главное, он должен быть хорошо политически грамотным». Такие «товарищи» «могут совмещать свою работу в одном из местных органов с работой у нас». Их задача – «информировать нас о зловещих явлениях, которые иногда упускаются или опускаются местными губчека, о работе комиссаров, губисполкомов, губкомов, губчека, о настроениях и группировках местных работников, их взаимоотношениях и пр.». Одновременно предлагалось создание передвижных групп для обследования губерний³¹⁴. Все это означало бы слежку уже за тысячами ответственных работников-коммунистов, тотальное недоверие самому партийному аппарату и его органам.

Такая идея в тот момент показалась, видимо, слишком опасной для самой партии и была отвергнута. К сожалению, нам не удалось найти других сведений о судьбе этого письма, его обсуждении, но о его решительном неприятии говорят более поздние документы. Пленум Кавказского бюро ЦК РКП(б) 7 января 1921 года постановил: «Сообщить <…> всем парткомам, а также органам чека, что согласно заявления предвечека республики Дзержинского, установление слежки за ответственными партийными работниками без ведома парткома считать недопустимым, а лица, нарушающие этот порядок, подлежат аресту»³¹⁵.

15 декабря 1921 года на это вновь указывала телеграмма полномочным представителям ВЧК, председателям губЧК и начальникам Особых отделов, копия которой была направлена секретарю ЦК В. М. Молотову. Подписанная заместителем председателя ВЧК И. С. Уншлихтом и руководителями Секретно-оперативного и Административно-организационного управлений В. Р. Менжинским и С. Ф. Реденсом, она напоминала, что «всякая слежка за ответственными губернскими, областными и центральными партработниками строго воспрещается. Виновные в нарушении этого приказа будут строго караться»³¹⁶. Как видим, партийный аппарат стремился оградить себя от слежки со стороны органов ВЧК.

Вместе с тем следует помнить, что то или иное распоряжение вовсе не означало автоматического его соблюдения. В частности, в ходе конфликта в партийных верхах осенью 1921 года в Петрограде Г. Е. Зиновьев на заседании губернской контрольной комиссии 22 октября обвинил председателя Петроградской ЧК Б. А. Семенова в организации слежки за руководящими партийными работниками И. П. Бакаевым, С. М. Гессеном, Г. Е. Евдокимовым и М. М. Лашевичем. Б. А. Семенов отрицал это и доказывал, что ему «приходится вести наблюдение за политическим противником, получив на это соответствующие директивы ПК», а обвинения связаны с тем, что он принадлежит «к той группе товарищей, которые высказывают претензии товарищу Зиновьеву». Губернская КК записала в своем решении, что «не нашла ни единого факта, подтверждающего заявление т. Зиновьева»³¹⁷. Главное в данном эпизоде, независимо от его достоверности, что такое обвинение могло возникнуть и что разбор его проходил на официальном уровне.

Такие явления наблюдались и в других регионах. В Сибири в начале 1920‑х томские чекисты перлюстрировали корреспонденцию, отправляемую секретарям ЦК, тюменские – следили за секретарем губкома РКП(б). Начальник отделения линейной ТЧК ст. Красноярск Буйволов со 2 декабря 1921 года установил слежку за деятельностью президиума Енисейского губкома «на предмет установления, какие секретные собрания бывают в губкоме» и без ведома секретаря губкома допрашивал его сотрудников. Губком тут же сместил и арестовал Буйволова³¹⁸.

В Азербайджанской ССР в 1920–1923 годах противоборствующие группировки использовали связи с руководством республиканской ЧК–ГПУ в борьбе за власть. С сентября 1920 года заместителем председателя Азербайджанской ЧК, а затем и заведующим Секретно-оперативным отделом являлся А. Кавтарадзе. Комиссия по «делу Кавтарадзе» 6 февраля 1921 года установила, что местные чекисты устанавливали взаимную слежку. Агент ЧК Д. Чечелия по указанию А. Кавтарадзе подслушал телефонный разговор между председателем республиканской ЧК Э. Ханбудаговым и наркомом путей сообщения Ч. Ильдырымом. Также выяснилось, что Кавтарадзе разглашал секретные постановления Политбюро ЦК АКП(б) в отношении ставленников председателя СНК Азербайджанской ССР Н. Нариманова. В результате Кавтарадзе был снят со своего поста³¹⁹.

Но это не означало прекращения межклановых усобиц. В свою очередь, Н. Нариманов при содействии М. Дж. Багирова, ставшего 10 февраля 1921 года председателем Азербайджанской ЧК, нанес удар по Р. Ахундову, занявшему пост секретаря ЦК АКП(б) в начале 1921 года. В конце мая 1921 года сотрудники ЧК, якобы случайно, арестовали торговца оружием Гасана Алиева. Во время допроса выяснилось, что квартира, где жил Алиев, принадлежит семье Ахундова. В квартире в ходе обыска были найдены документы партии эсеров, компрометировавшие Ахундова. В результате в середине июня 1921 года на заседании Политбюро и Оргбюро ЦК АКП(б) Р. Ахундов отказался от поста «постоянного» секретаря ЦК. Зато после снижения политического влияния Н. Нариманова в 1923 году М. Дж. Багиров начал преследовать его близких сторонников³²⁰.

Зато партийной поддержкой продолжала пользоваться идея самого широкого участия коммунистов в деятельности ВЧК. 6 августа 1920 года появилось обращение «Всем губкомам РКП», подписанное заместителем председателя ВЧК И. К. Ксенофонтовым. Он утверждал, что «история скорее простит нам излишнюю решительность, чем мягкотелость», и далее делал следующий вывод: «Желательно усиленное привлечение наибольшего количества партийных работников не только к прямой работе в ЧК, но и к косвенному сотрудничеству, к осведомлению, каковое является основой работы ЧК. Вот почему ВЧК всегда указывала на необходимость обязать всех коммунистов быть осведомителями, ибо борьба с контрреволюцией есть общая задача партии»³²¹.

В условиях Гражданской войны руководители же ВЧК стремились насадить тотальное доносительство. Уже знакомый нам М. Я. Лацис писал: «Каждый гражданин должен быть и красноармейцем, и сотрудником Чрезвычайной комиссии. Только при этом условии мы победим»³²². Тем не менее руководство ВЧК было недовольно качеством работы осведомителей. В циркулярном письме от 1 сентября 1920 года «О положении и работе в органах ЧК на местах» подчеркивалось: «…на местах плохо обстоит дело с осведомлением, почему ЧК часто лишена возможности выполнить свою работу успешно. Нужно <…> добиться того, чтобы у ЧК всюду и везде были зоркие глаза и надежные уши»³²³.

Каковы же были реальные размеры обычного «осведомления» и «коммунистического осведомления» и его эффективность? В Сибири в октябре 1920 года председатель Енисейской губЧК Р. К. Лепсис констатировал «полнейшее отсутствие работы» в уездах и воинских частях. К июлю на 28 волостей Тюменского уезда имелось 25 сексотов. В Тобольском уезде к концу октября 1920‑го на 39 волостей было всего 15 осведомителей. Вербовка осведомителей там велась в основном ОО и транспортными ЧК. Первоначально основная их часть состояла из членов партии³²⁴.

Но само количество осведомителей еще не решало проблему. Это видно на примере Особого отдела Кронштадтской крепости и 2‑го отделения Особого отдела охраны финляндской границы, сотрудники которого обслуживали все морские и береговые воинские части в районе крепости Кронштадт на рубеже 1920–1921 годов. Особый отдел Кронштадтской крепости в декабре 1920 года вместо полагавшихся по штату 50 осведомителей имел 150³²⁵. 2‑е отделение на 26 тысяч человек, включая корабельные команды, береговые части и вспомогательные подразделения, в декабре 1920 года имело также 150 осведомителей, а к концу февраля 1921-го – 176, т. е. в среднем на 150 человек приходился один секретный сотрудник³²⁶. По мнению начальника Информационной части 2‑го отделения Особого отдела, развитию осведомительной сети препятствовала «неотзывчивость, отсутствие желания и стремления у большинства партийных работников принять участие в работе в области осведомления, несмотря даже на циркулярное письмо ЦК РКП(б), призывающее всех коммунистов быть осведомителями особых отделов».

Причем в этом же сообщении, датированном 24 февраля 1921 года, т. е. за несколько дней до начала Кронштадтского восстания, утверждалось, что «посредством наблюдения в большинстве случаев удавалось обнаружить лиц, сеющих недовольство в массах на почве различных недостатков, что давало возможность своевременно принять меры к предотвращению волнения массы» и «в настоящее время особенно острых недостатков в Информационной части не ощущается»³²⁷. Таким образом, можно утверждать, что само количество осведомителей еще не гарантировало своевременности и точности информации о реальном настроении широких масс, в том числе в армии и флоте.

В заключение отметим, что именно органы ВЧК в ходе Гражданской войны оказались наиболее приспособлены для ведения политического контроля над населением. С 1918 года они стали обзаводиться кадрами внутренней и внешней агентуры: осведомителями и разведчиками. Начался процесс формирования структур новой тайной полиции в самых разнообразных сферах экономической и политической жизни. Наблюдение велось за всеми группами населения, но наибольшее внимание в эти годы уделялось «бывшим»: представителям имущих классов и слоев дореволюционной России (помещикам, дворянам, купцам, предпринимателям, духовенству, интеллигенции и т. п.), а также разнообразным политическим течениям, партиям и группам самого широкого идеологического спектра (от анархистов до монархистов).

В обстановке Гражданской войны особую важность, что вполне понятно, приобрел контроль над армией. Для этой цели были сформированы Особые отделы ВЧК. В августе 1920 года в ведение ВЧК перешла перлюстрация. Материалы политического контроля поступали в вышестоящие органы в виде регулярных (ежедневных и еженедельных) сводок. Они обязательно направлялись руководству страны. Именно органы ВЧК в наибольшей степени соединяли политический контроль с политическим сыском. Вместе с тем старые моральные нормы, хотя и были отодвинуты, еще существовали в сознании значительной части коммунистов, особенно вступивших в партию до революции. Отсюда та критика ВЧК, которая звучала не только в партийной среде, но и прорывалась на страницы официальной советско-партийной печати. Может быть, эти люди в глубине души были согласны с теми, кто в начале 1918 года говорил, что если руководствоваться принципом С. Г. Нечаева «для торжества революции все средства хороши», то «после введения смертной казни и уничтожения свободы снова придется завести и своих жандармов, и своих „провокаторов“»³²⁸. Поэтому они успокаивали и себя, и других тем, что ВЧК с ее методами – временная необходимость. Эту иллюзию поддерживали и руководители ВЧК, возможно и сами в это верившие. Все тот же М. Я. Лацис объяснял в этой связи: «ВЧК, как орган чрезвычайный и временный, не входит в нашу конституционную систему»³²⁹.

Все это не мешало «временному органу» стремительно наращивать свою численность. Если до образования местных ЧК в марте 1918 года весь аппарат насчитывал 219 человек, то к началу 1921‑го он вырос в сотни раз. М. Я. Лацис, уверявший, что «наши Чрезвычайные комиссии насчитывают со всеми канцеляристами до 31 тыс. человек сотрудников», приуменьшал численность примерно вдвое. По сведениям сотрудника ЦК РКП(б), обследовавшего ВЧК летом 1921 года, учетно-распределительный отдел ВЧК «держит на учете 60 тыс. работников ЧК, причем личные дела с анкетами каждого хранятся в порядковом виде <…> Все работники ЧК <…> имеют постоянные свои номера <…> в общем учет точен»³³⁰. Наконец, Совет труда и обороны на своем заседании 11 ноября 1921 года принял решение о выделении на ноябрь «для сотрудников ВЧК 75 тыс. пайков»³³¹.

Конечно, количество пайков, отпущенных ВЧК, было больше номинальной численности его работников, но не в два с лишним раза. Поэтому численность аппарата ВЧК к концу Гражданской войны в 60 тысяч человек представляется нам наиболее точной. Здесь необходимо конкретизировать, что Особые отделы имели на 1 сентября 1921 года 87 228 сотрудников. Таким образом, общая численность ВЧК вместе с Особыми отделами составляла 147 228 человек³³². А если к ним добавить войска внутренней охраны (136 577 человек), пограничников (64 642 человека), моряков-пограничников (10 тысяч человек), выполнявших сходные функции, то мы получим цифру 358 447 человек³³³.

Таким образом, за годы Гражданской войны возникла определенная система политического контроля над различными группами населения с целью политического сыска и получения информации о реальных настроениях людей. Сбор данных шел по трем основным каналам: через структуры РКП(б), Красной армии и ВЧК. Некоторая дополнительная информация поступала через советские органы, но их роль была второстепенной и подчиненной.

Вся система была еще достаточно слабой и разрозненной. Она не имела четкого целенаправленного отбора источников информации, их серьезного аналитического анализа, регулярного поступления данных из всех регионов страны. Вместе с тем эта система приобрела такую важнейшую для себя черту, как закрытость – секретность поступающей информации, ее недоступность для рядового обывателя. Эта секретность одновременно сочеталась с полным отсутствием гарантий неприкосновенности личности, жилища и тайны переписки. Демократические лозунги, содержавшиеся в программе большевиков, в этом отношении были полностью забыты в первые же недели существования советской власти.

Часть II. В целях своевременного и полного осведомления. 1921–1928 годы

Последний этап Гражданской войны, разыгравшийся в конце 1920 – начале 1921 года, стал, возможно, самым суровым испытанием для большевистской диктатуры за все эти годы. Политическая власть столкнулась с крестьянскими возмущениями, недовольством рабочих, особенно серьезным в Москве и Петрограде, волнениями в армии. Напомним, что восстание в Кронштадте в марте 1921 года было лишь наиболее тревожным для власти и самым масштабным в цепи подобных стихийных событий: волнения гарнизона в Нижнем Новгороде осенью 1920 года, противоправительственные выступления начальника 9‑й кавалерийской дивизии А. П. Сапожкова, командиров бригад Первой конной армии И. П. Колесова, Г. С. Маслакова и т. д.

Оценивая эти события, В. И. Ленин говорил на X партийном съезде в марте 1921 года, что «мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые»³³⁴. Одновременно Ленин продолжал настаивать на праве своей партии управлять страной, руководить переходом «мелких хозяев к общественному, коллективному, общинному труду»³³⁵. Призывая пойти на экономические уступки крестьянству, согласиться на «свободу оборота», вождь коммунистической партии одновременно подчеркивал, что «с политическими колебаниями <…> мы будем бороться беспощадно», а «меньшевикам и эсерам <…> место в тюрьме <…> но не на беспартийной конференции»³³⁶. Это последнее представлялось ему особенно важным, так как, по его же словам, «колеблющихся много. Нас мало»³³⁷.

Столь же решительно Ленин отвергал всякую мысль о «свободе печати», указывая, что «мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем»³³⁸. Все это делало проблему получения своевременной и полной информации о настроениях масс крайне существенной для руководства страны, желающего сохранить свое политическое господство.

Какое значение в это время придавали политические вожди данным, получаемым в результате политического контроля над населением, говорят различные документы. По поручению Ф. Э. Дзержинского его секретарь В. Л. Герсон 15 марта 1921 года вел переговоры с одним из руководителей ВЧК Н. Н. Мещеряковым, находившимся в Петрограде. Последний считал необходимым «прислать проверенные и крепкие части», сопровождаемые Особотделами, которые должны были «сообщать о настроении прибывающих частей, чтобы избежать неожиданностей» и «усилить контроль корреспонденции»³³⁹. По воспоминаниям делегата X съезда РКП(б) Д. Я. Кина, на закрытом заседании военных делегатов было сделано сообщение о положении в армии.

Выступавший председатель Реввоенсовета республики Л. Д. Троцкий зачитывал «выдержки из писем красноармейцев», т. е. пользовался материалами перлюстрации³⁴⁰. В дни Кронштадтских событий резко активизировался политический контроль населения по всем каналам сбора необходимой информации.

В это же время, 17 марта 1921 года, появился циркуляр ВЦИК и ЦК РКП(б) о создании всеобъемлющей системы государственной информации «в целях своевременного и полного осведомления и принятия соответствующих мер»³⁴¹. Это означало, что с окончанием Гражданской войны при внешне декларируемом призыве к «гражданскому миру» руководство страны не только не собиралось вводить политический контроль в действительно правовые и законодательные рамки, но стремилось к его расширению и полнейшему охвату всех групп населения. Следует также учитывать, что до конца 1922 года военное положение сохранялось в 36 губерниях, областях и автономиях РСФСР. На Северном Кавказе, например, очаги вооруженного сопротивления сохранялись до осени 1924 года, не говоря уже об окраинах РСФСР и СССР. Органами власти и управления в Сибири, на Дальнем Востоке, на Северном Кавказе до 1925 года были не Советы, а ревкомы³⁴².

Эта ситуация была обусловлена рядом объективных и субъективных факторов. Во-первых, на протяжении ряда лет сохранялось взаимное недоверие, а то и откровенная враждебность в отношениях с некоторыми странами: Великобританией, Латвией, Литвой, Польшей, Румынией, Финляндией, Францией, Эстонией, Японией. Эти государства в целом поддерживали наиболее экстремистские эмигрантские группы, вели активную разведывательную деятельность. На ряде участков границы сохранялась напряженная ситуация, связанная с вооруженными конфликтами.

В свою очередь, руководство СССР через Коминтерн и другие структуры способствовало деятельности партизанских отрядов в Польше до осени 1925 года, готовило восстания в Германии в октябре 1923 года и в Ревеле (Таллине) 1 декабря 1925 года, направляло военных советников в Китай, требовало активизации и расширения разведывательной работы. Чувство «осажденной крепости» глубоко пронизывало мышление подавляющего большинства членов большевистской партии и их сторонников среди населения СССР. К тому же руководство страны независимо от реального положения дел использовало внешнеполитические кризисы для нагнетания военной угрозы, считая, что это способствует в определенной степени ослаблению внутреннего недовольства.

Во-вторых, внутри страны оставались миллионы людей, не признававших незаконную, по их мнению, власть большевиков. До середины 1920‑х годов продолжали действовать отдельные группы и организации меньшевиков и эсеров, имевшие свою социальную базу. Стремление большевиков расколоть Русскую православную церковь (РПЦ) и ослабить все конфессии, продолжавшиеся репрессии священнослужителей, закрытие церквей при заводах и учреждениях вызывали протесты широких слоев населения.

Хотя переход к новой экономической политике, замена продразверстки продналогом были провозглашены в марте 1921 года на X съезде РКП(б), реальные последствия НЭПа население Москвы и Петрограда почувствовало не раньше 1922 года, а большая часть населения в других районах страны только к середине 1924 года. Жизнь миллионов людей в 1920‑х оставалась крайне тяжелой. По данным ОГПУ, в 1923 году голод сохранялся в 32 губерниях, при этом в 15 губерниях голодало до 30% населения³⁴³. Неурожай 1924 года охватил территорию с населением около 50 миллионов крестьян и привел к голоду 1924–1925 годов примерно в 20 губерниях с населением более 12 миллионов человек³⁴⁴. Среди крестьян широкой поддержкой пользовалась идея создания Союзов трудового крестьянства (СТК) – как выразителей и защитников их интересов. ОГПУ информировало руководителей страны, что на 1924 год 2152 предприятия остаются закрытыми, жизнеспособны только 1974 из всех предприятий Советского Союза, работает лишь половина угольных шахт.

В 1925 году крупная промышленность произвела всего три четверти от довоенного объема продукции. Крайне тяжелыми оставались жилищные условия большинства рабочего населения. В 1924 году около 60% рабочих Одессы страдали туберкулезом или малокровием. Медицинское обследование, проведенное в мае 1928 года на комбинате «Красный Перекоп» (Ярославль), выявило среди рабочих до 20 лет всего 21,6% здоровых. Остальные 78,4% болели анемией, респираторными, нервными и глазными заболеваниями³⁴⁵.

Наконец, само пребывание у власти людей, уверенных в том, что только их взгляды, их понимание марксизма может привести Россию, а в будущем и весь мир к «царству социализма», а также полученный ими опыт в годы Гражданской войны приучали рассматривать оппонентов как непримиримых врагов. Выдающийся философ и общественный деятель Б. Рассел после посещения Советской России в мае–июне 1920 года и бесед с В. И. Лениным, Л. Д. Троцким, А. М. Горьким, А. Блоком писал:

Опыт пребывания у власти неизбежно меняет коммунистические теории, и люди, контролирующие государственную машину, вряд ли будут иметь те же взгляды на жизнь, что они имели, когда были в положении преследуемых. <…> Страна становится похожа на необыкновенно увеличенный иезуитский колледж. Любое проявление свободы запрещается как «буржуазное», но там, где нет свободы мысли, интеллект чахнет – этот факт непреложен. <…> Армия шпионов, готовая донести о любой тенденции к политическому недовольству и посадить в тюрьму его подстрекателей, – такова реальность системы, все еще открыто заявляющей, что она правит от имени пролетариата. <…> Как наша администрация в Индии, они живут под страхом народных восстаний³⁴⁶.

Переход к НЭПу, допуск, пусть даже ограниченный, товарно-денежных отношений и частного предпринимательства, наличие более 20 миллионов крестьянских хозяйств («мелкой буржуазии» по терминологии марксизма) резко увеличивали этот страх перед опасностью стихийных неконтролируемых движений. Поэтому, идя на уступки в экономике, власть одновременно усиливала контроль в сфере политики и духовной жизни, расширяя и детализируя политический контроль.

В данной части речь пойдет о том, как реализовывалось намерение охватить наблюдением самые широкие круги населения страны, по каким каналам оно шло и какую информацию предоставляло.

Наконец, сложные процессы происходили в самой РКП(б). В 1918–1920 годах, по нашим подсчетам, в нее вступило около 800 тысяч человек, а выбыло по разным причинам примерно 400 тысяч человек. В годы Гражданской войны РКП(б) стала военизированной организацией. Летом 1920 года В. И. Ленин писал: «В нынешнюю эпоху обостренной гражданской войны коммунистическая партия сможет выполнить свой долг лишь в том случае, если она будет организована наиболее централистическим образом, если в ней будет господствовать железная дисциплина, граничащая с дисциплиной военной»³⁴⁷. Эта вынужденная ситуация приводила в восторг многих партийных лидеров. Еще в 1919 году известный большевик, критик и писатель А. К. Воронский в докладе на собрании Иваново-Вознесенской организации назвал партию «революционным рыцарским орденом»³⁴⁸. В 1922 году в статье «Железная когорта революции» Н. И. Бухарин именовал партию «своеобразным революционным орденом», мужественной фалангой бойцов, «в рубцах и шрамах, под славными знаменами, пробитыми пулями и разодранными штыком», которая «идет впереди всех, <…> всеми руководит»³⁴⁹.

К 1921 году в партии оставалось лишь 70 тысяч тех, кто вступил в нее до октября 1917-го. Осенью 1920 года на партийных конференциях выдвигались лозунги: «Долой обуржуазившихся коммунистов, генералов, шкурников, долой привилегированную касту коммунистической верхушки!»³⁵⁰ Во время чистки 1921 года из ее рядов было исключено около четверти коммунистов. Но наряду с карьеристами, взяточниками исключались выходцы из других партий, из интеллигенции, раздражавшие окружающих проявлением инакомыслия.

Человек высоких нравственных качеств А. П. Спундэ, председатель Вятского губисполкома, член партии с 1909 года, писал 25 августа 1921 года жене, члену партии с 1907 года, А. Г. Кравченко об участии в комиссии по чистке партии: «Только что пришел с тяжелого заседания, когда всякого человека со средним образованием стремились исключить… Большинство предложений об исключении провалил. <…> Если дело пойдет так и дальше, выйду из комиссии – не хочу нести ответственность за такую работу»³⁵¹. Серьезные сомнения в способности партии решать сложные задачи в новых условиях испытывал В. И. Ленин. В марте 1922 года он пишет секретарю ЦК В. М. Молотову:

…партия наша является теперь менее политически воспитанной <…> соблазн вступления в правительственную партию в настоящее время гигантский. <…> В настоящее время пролетарская политика партии определяется не ее составом, а громадным, безраздельным авторитетом того тончайшего слоя, который можно назвать старой партийной гвардией. Достаточно небольшой внутренней борьбы в этом слое, и авторитет его будет если не подорван, то во всяком случае ослаблен настолько, что решение будет зависеть уже не от него³⁵².

Эти опасения лидера партии полностью оправдались в дальнейшем в результате внутрипартийной борьбы в руководстве и массового приема в партию сотен тысяч рабочих, в большинстве своем являвшихся вчерашними крестьянами, в ходе двух так называемых «ленинских призывов» 1924 (примерно 240 тысяч) и 1925 годов. В результате в 1927 году по уровню образования 26% коммунистов были самоучками, 63% имели начальное образование³⁵³. Большинство этих людей было готово к полному и беспрекословному подчинению директивам ЦК.

На деле имелось еще одно крайне важное соображение. О нем Сталин откровенно писал Ленину в личном письме 22 октября 1922 года:

…мы успели воспитать среди коммунистов, помимо своей воли, настоящих и последовательных социал-независимцев, требующих настоящей независимости и расценивающих вмешательство Цека РКП как обман и лицемерие со стороны Москвы. Мы переживаем такую полосу развития, когда форма, закон, конституция не могут быть игнорированы, когда молодое поколение коммунистов на окраинах игру в независимость отказывается понимать, как игру, упорно принимая слова о независимости за чистую монету и также упорно требуя от нас проведения в жизнь буквы конституций независимых республик. <…> Если мы теперь же не постараемся приспособить форму взаимоотношений между центром и окраинами к фактическим взаимоотношениям, в силу которых окраины во всем основном безусловно должны подчиняться центру, <…> то через год будет несравненно труднее отстоять фактическое единство советских республик³⁵⁴.

Таким образом, по мнению Сталина, право наций на самоопределение, принцип федерации должны были стать лишь ширмой, скрывающей непререкаемую власть Москвы.

Глава 5
«ОХВАТЫВАТЬ <…> ПАРТИЙНУЮ И СОВЕТСКУЮ ЖИЗНЬ…»

По-прежнему одним из главных каналов политического контроля над населением оставался сбор информации через партийные и, частично, советские органы. При всех реорганизациях партийного аппарата, занимавшегося обеспечением этих вопросов (ликвидация Информационно-статистического отдела ЦК в конце 1920 года, создание информационной части в Организационно-инструкторском отделе ЦК, вновь образование Информационного отдела ЦК в апреле 1924 года и его существование до января 1930 года), сохранялась задача получения разнообразной информации о настроениях различных слоев населения и их реакции на события внутренней и международной жизни, на действия властных структур. Эта мысль в том или ином виде звучала на всех партийных форумах 1920‑х годов.

Проходившая в конце мая 1921 года X Всероссийская партийная конференция приняла резолюцию по докладу В. М. Молотова о ближайших задачах организационной работы партии: «В целях практического использования местного опыта усиливается Информационный подотдел ЦК, который главной своей задачей должен ставить, на основании материалов с мест, выяснение важнейших вопросов, выдвигаемых на местах, а также подбор (систематизация) соответствующих материалов и широкое освещение их перед ЦК в целом (в частности перед Оргбюро ЦК)»³⁵⁵.

Видимо, в связи с этим вниманием к вопросу политического контроля над населением на фоне неуверенности большевиков в прочности своей власти представитель ЦК РКП(б) изучил, как организована информационная работа во всех высших учреждениях республики. В докладе, подготовленном в июле 1921 года, говорилось, что в ЦК поступают ежемесячные сведения от укомов и губкомов, всякого рода отчеты и сводки, на основании которых работники информационного подотдела с декабря 1920 года составляют ежемесячные доклады и докладные записки по отдельным вопросам. Однако «связь у информационного подотдела с другими подотделами и учреждениями редкая и случайная»³⁵⁶.

В связи с циркуляром о создании системы государственной информации в аппарате ЦК осенью 1921 года разрабатывается проект «постановки однотипного информационного аппарата партийных организаций» и «однотипной информационной схемы». Основой получения сведений о настроении масс должны были стать партийные ячейки. Предлагалось, что информацию они будут предоставлять раз в две недели, а «по неотложным вопросам информация может совершаться еженедельно». Схема сводки была дифференцирована по типам ячеек³⁵⁷.

Ячейки должны были предоставлять сведения по следующим темам: «настроение населения, рабочих, крестьян, красноармейцев, служащих, отношение к текущим событиям, основным декретам центра» и т. п. Фабрично-заводские ячейки должны были, освещая настроение рабочих, обращать особое внимание на их отношение к партячейкам, выделять «наиболее волнующие рабочих вопросы», сообщать о стачках, забастовках, волнениях, их характере и причинах. Был и вопрос: «Не замечается ли обывательское настроение или контрреволюционное, обуславливаемое работой других партий и т. д.; отношение к выборам в ЕПО (единых потребительских обществах. – В. И.), Совет, профсоюзы, подробно освещая, как они происходят».

От крестьянских ячеек требовалось осветить «отношение к коммунистам, к советской власти, к основным ее декретам, приводя факты, влияние кулачества на бедняков, религиозные предрассудки»; «ячейки советских учреждений» ориентировали на отображение настроений «общей массы служащих», проявляемого интереса «к политическим событиям». Для сбора сведений предлагалось назначать «определенное лицо». Инструкция указывала, что эти обязанности «можно возложить на одного из членов Бюро, близко стоящего к секретарю». Для обработки всей собираемой информации предполагался один работник в укомах и два-три человека в губкомах³⁵⁸.

Венчать всю эту систему партийной информации, выглядевшую в планах очень стройной и логичной, надлежало информационно-инструкторскому подотделу организационно-инструкторского отдела ЦК РКП(б). Здесь должны были обрабатывать полученные материалы, готовить ежедневные и ежемесячные сводки о «общеполитическом и экономическом состоянии губернии или области». Ежемесячная сводка составлялась к 15‑му числу данного месяца. Очень подробно был расписан порядок подготовки ежедневных сводок. Они составлялись по каждой губернии, отражая, в частности, следующие сведения: «…какие имеют место противокоммунистические организации и политические партии, имели ли место политические выступления других партий, имели ли место волнения и забастовки <…> среди рабочих и крестьян, наблюдается ли и если да, то насколько сильно, влияние других партий среди рабочих и крестьян»³⁵⁹.

Стоит отметить, что во время относительного политического «затишья» отчеты партийных организаций, несмотря на жесткие предписания, по-прежнему представлялись не всегда регулярно и зачастую были декларативны. Зато в моменты реальных или ожидаемых политических кризисов поток такой информации резко возрастал и одновременно росла ее ценность для руководящих политических органов.

Именно так обстояло дело весной 1921 года во время волнений рабочих в Петрограде и Москве, а также происходившего одновременно восстания в Кронштадте. МК РКП(б) в весенне-летние месяцы 1921 года ввел порядок подачи двух видов ежедневных сводок райкомами и укомами на основании сообщений с мест. Одна сводка сообщала о предстоящих собраниях, другая (так называемая «политсводка») информировала о настроениях в рабочей массе, о положении на заводах и фабриках.

Эти «политсводки» передавались в МК по телефону или телеграфу к 16 часам ежедневно. В отдельные (так называемые «неспокойные») дни «политсводки» подавались даже дважды в день. На их основании МК готовил свою ежедневную сводку по Московской организации к 18 часам. Она направлялась руководству столицы, заведующим отделами МК, секретарям райкомов и укомов и в Московскую ЧК³⁶⁰.

В Петрограде ежедневные доклады о настроениях рабочих губком партии и губпрофсовет стали собирать в феврале 1921 года с началом забастовок на предприятиях города. Основой сводок были отчеты производственных коммунистических ячеек или «ревтроек». Последние содержали личные впечатления организаторов ячеек и сообщения рабочих-коммунистов о разговорах в рабочей среде, циркулирующих слухах и т. п. По мере обострения обстановки партийные органы организовали сбор информации не только на предприятиях, но и на улицах, вокзалах, в очередях, в чайных. Весь этот материал был основой районных сводок, готовившихся районными ревтройками или райкомами РКП(б). Данные, поступавшие из районов, систематизировались в общегородской сводке штаба внутренней обороны Петрограда³⁶¹.

Другим примером резкой интенсификации сбора информации о политических настроениях населения стали события марта 1923 и января 1924 года, связанные с болезнью и смертью Ленина. Они, кстати, показывают, что большевистское руководство чувствовало себя не очень уверенно, сомневаясь в прочности своей власти.

Как известно, 10 марта 1923 года у Ленина произошел новый приступ болезни, в результате которого наступил паралич речи. Лишь 14 марта «Правда» опубликовала «Правительственное сообщение о состоянии здоровья <…> Владимира Ильича Ульянова-Ленина» и два бюллетеня от 12 и 13 марта, в которых правда была перемешана с ложью. Утверждалось, что у Ленина «за последние дни» произошло «некоторое ослабление двигательных функций правой руки и правой ноги» (на деле паралич правой половины тела наступил в декабре 1922 года. – В. И.), а в «течение вчерашнего дня (12 марта. – В. И.) <…> было отмечено <…> и некоторое расстройство речи <…> сегодня (13 марта. – В. И.) <…> со стороны речи наблюдается некоторое улучшение»³⁶². На самом деле это произошло 10 марта, и никакого улучшения до осени не было. Таким образом, в одной фразе содержалось одновременно несколько лживых утверждений.

Зачем же нужна была эта неправда и задержка информации? Дело в том, что в предшествующие дни руководство в Москве развернуло лихорадочную деятельность на случай каких-то гипотетических событий, ожидавшихся после сообщения о болезни вождя. В шифрованных телеграммах за подписью И. В. Сталина (по поручению Политбюро ЦК) губкомам, обкомам и ЦК республик, а также секретарям этих организаций и членам ЦК на местах (степень информации различалась даже этим адресатам) предлагалось «держать тесную связь с массами, следить за их настроением», чтобы «не допустить никакого замешательства»³⁶³. В телеграмме наркома по военным делам Л. Д. Троцкого военным руководителям говорилось: «Положение здоровья тов. Ленина критическое. Возможен роковой исход. Немедленно создайте секретную тройку для принятия всех необходимых мер к предотвращению антисоветских выступлений и для поддержания революционного порядка и твердого духа в войсках. Действуйте в контакте с парторганизацией. Ответственность возлагается персонально на Вас. Получение немедленно подтвердите». В этот первоначальный набросок Троцкий дописал: «Усилить наблюдение и работу в частях»³⁶⁴.

Свои меры намечало руководство ГПУ. В записной книжке Ф. Э. Дзержинского содержится длинный список пометок о необходимых мерах общего и конкретного характера. В частности, глава тайной полиции записывал:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Измозик B. C. Глаза и уши режима (Государственный политический контроль за населением советской России в 1918–1928 годах). СПб.: СПбУЭФ, 1995.

Вернуться

2

Борисов Ю. С., Курицин В. М., Хван Ю. С. Политическая система конца 20–30‑х годов. О Сталине и сталинизме // Историки спорят. М.: Политиздат, 1989. С. 228–303; Бутенко А. П. Откуда и куда идем: взгляд философа на историю советского общества. Л., 1990; Головатенко А. Ю. Тоталитаризм XX века. Материалы для изучающих историю и обществоведение. М.: Школа-пресс, 1992; Джилас М. Лицо тоталитаризма: Сб. М.: Новости, 1992; Игрицкий Ю. И. Концепция тоталитаризма; уроки многолетних дискуссий на Западе // История СССР. 1990. № 6. С. 172–190; Он же. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 3–17; Корчагина М. Б. О перспективах достижения антитоталитарного согласия (К итогам международной конференции) // Полития. 1998. № 3. С. 96–100; Кочесоков Р. Х. Феномен тоталитаризма. Ростов-на-Дону: Ростовский университет, 1992; Поппер К. Р. Открытое общество и его враги: В 2 т. М.: Культурная инициатива, 1992; Работяжев Н. В. Политическая система тоталитаризма: структура и характерные особенности // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 1998. № 1. С. 3–23; Тоталитаризм и социализм: Сб. статей. М.: Философское общество, 1989; Тоталитаризм: что это такое? // Исследования зарубежных политологов: Сб. статей, обзоров, рефератов и переводов. Ч. 1, 2. М.: ИНИОН, 1993; см. также: Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990; Хабермас Ю. Демократия, разум, нравственность. М.: Наука, 1992; Хайек Ф. Дорога к рабству. М.: Экономика, 1992; Andreski S. Max Weber’s Insights and Errors. London; Boston: Routledge & Kegan Paul, 1984; Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N. Y., 1966; Armstrong J. The Politics of Totalitarianism. N. Y., 1961; Friedrich C. J., Brzezinski Z. K. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1956; и др.

Вернуться

3

Большакова О. В. За пределами тоталитаризма: сравнивая сталинизм и нацизм (реферат) // Труды по россиеведению: Сб. научных трудов. М.: ИНИОН РАН, 2011. Вып. 3. С. 323.

Вернуться

4

История России. XX век. М.: АСТ, 2001. Раздел II. Гл. 5.

Вернуться

5

История России. XX век. Раздел II. Гл. 5.

Вернуться

6

Там же.

Вернуться

7

Любин В. П. Преодоление прошлого: споры о тоталитаризме. Аналитический обзор. М.: ИНИОН РАН, 2004.

Вернуться

8

Казьмина М. В. Дискуссия в отечественной историографии рубежа XX–XXI вв. о значении концепции тоталитаризма в осмыслении советской истории 1930‑х гг. // Вестник Кемеровского государственного университета. 2008. № 1 (33). С. 19–28.

Вернуться

9

Казьмина М. В. Дискуссия в отечественной историографии рубежа XX–XXI вв. о значении концепции тоталитаризма в осмыслении советской истории 1930‑х гг. С. 26.

Вернуться

10

Гефтер М. Я. Агония тоталитаризма // Демократия и тоталитаризм: европейский опыт ХX века. Екатеринбург, 1993. С. 8.

Вернуться

11

См.: Бабинцев В. Лейтенант Паскаль и его анабасис: восхождение в Россию // Паскаль П. Русский дневник: Во французской военной миссии (1916–1918). Екатеринбург: Гонзо, 2014. С. 18–19.

Вернуться

12

Бордюгов Г. А., Козлов В. А. История и конъюнктура. М., 1992; Бутенко A. П. Откуда и куда мы идем. Взгляд философа на историю советского общества. Л.: Лениздат, 1990; Голанд Ю. Кризисы, разрушившие нэп. М., 1991; Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30–40‑е годы. М.: Политиздат, 1989; и др.

Вернуться

13

СССР. Незавершенный проект (Размышления о марксизме). М.: ЛЕНАНД, 2013. С. 228.

Вернуться

14

Работяжев Н. В. Политическая система тоталитаризма: структура и характерные особенности // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. 1998. № 1. С. 4.

Вернуться

15

Игрицкий Ю. И. Дуалистичное государство или старый добрый авторитаризм? // Политическая наука. 2012. № 1. С. 201.

Вернуться

16

Там же; Он же. Тоталитаризм: что это такое? Ч. 1, 2. М.: ИНИОН, 1993; и др.

Вернуться

17

Игрицкий Ю. И. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 11.

Вернуться

18

Колеров М. Русские и партийные корни западной доктрины «тоталитаризма» // Революции 1917 года в России и славянские народы Европы: Сб. материалов международной научно-практической конференции. Прага, 2017. С. 73–100; Он же. Тоталитаризм. Русская программа для западной доктрины. М.: Изд. кн. магазина «Циолковский», 2018.

Вернуться

19

Там же. С. 5.

Вернуться

20

Там же. С. 34, 51, 52.

Вернуться

21

Там же. С. 56.

Вернуться

22

Там же. С. 40.

Вернуться

23

Там же. С. 61.

Вернуться

24

Там же. С. 66–67.

Вернуться

25

Там же. С. 145.

Вернуться

26

Фицпатрик Ш. Русская революция. Изд. 3. М.: Изд-во ин-та Гайдара, 2018. С. 23.

Вернуться

27

Фицпатрик Ш. Кратчайшая история Советского Союза. М.: Альпина нон-фикшн, 2023. С. 11.

Вернуться

28

Коэн С. «Вопрос вопросов»: почему не стало Советского Союза. Изд. 3. М.: АИРО-XXI, 2022. С. 22.

Вернуться

29

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30‑е годы: город. М.: РОССПЭН, 2008. С. 10.

Вернуться

30

См.: Тепляков А. Эпоха репрессий: Субъекты и объекты // Между канунами. Исторические исследования в России за последние 25 лет / Под ред. Г. А. Бордюгова. М.: АИРО-XXI, 2013. С. 1147.

Вернуться

31

Головатенко А. Ю. Тоталитаризм XX века. М.: Школа-пресс, 1992. С. 56, 57; Джилас М. Новый класс // Джилас М. Лицо тоталитаризма. М.: Новости, 1992. С. 229, 232, 245, 285; Макаренко В. П. Революция и власть. Ростов-на-Дону, 1990. С. 164, 172; и др.

Вернуться

32

Ширер Д. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе, 1924–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014. С. 30–31.

Вернуться

33

Кабытов П. С., Леонтьева О. Б. Введение. Зенит «прекрасной эпохи»: сталинизм глазами американских историков // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период: Антология / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара: Самарский университет, 2001. С. 16, 17.

Вернуться

34

Холквист П. «Осведомление – это альфа и омега нашей работы»: надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика. С. 68–69.

Вернуться

35

Там же. С. 47.

Вернуться

36

Хоффманн Д. Л. Взращивание масс: модерное государство и советский социализм. 1914–1939. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 13.

Вернуться

37

Хоффманн Д. Л. Взращивание масс. С. 32.

Вернуться

38

Коткин С. Говорить по-большевистски (из книги «Магнитная гора. Сталинизм как цивилизация) // Американская русистика. С. 282.

Вернуться

39

Edele M. Debates on Stalinism. Manchester: Manchester University Press, 2020.

Вернуться

40

Ibid. P. 55–57, 185–186.

Вернуться

41

Ibid. P. 62–63, 150–151.

Вернуться

42

Суни Р. Левая сторона истории: споры о коммунистическом прошлом XX столетия // Неприкосновенный запас. 2017. Вып. 115. № 5. С. 242–264.

Вернуться

43

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.). Ф. 16. Оп. 5. Д. 5911. Л. 141; Оп. 6. Д. 6934. Л. 38; Д. 6944. Л. 13.

Вернуться

44

Козлов В. А. Феномен доноса (По материалам фонда НКВД–МВД СССР, хранящегося в ГА РФ. 1944–1953 гг.) // Скепсис. [Электронный ресурс] http://scepsis.net/library/id_3810.html (дата обращения: 05.03.2024).

Вернуться

45

Боффа Дж. История Советского Союза. М., 1990. Т. 1; Карр Э. История Советской России. Большевистская революция 1917–1923. М.: Прогресс, 1990. Кн. 1; Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М.: Прогресс, 1991.

Вернуться

46

Викторов Б. А. Без грифа «секретно». Записки военного прокурора. М.: Юридическая литература, 1990; Конквест Р. Большой террор. Рига, 1991. Т. 1, 2; Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1956. Опыт художественного исследования // Малое собрание сочинений. М.: ИНКОМ НВ, 1991. Т. 5–7; Фельштинский Ю. ВЧК–ОГПУ: Сб. документов. Benson, 1989; Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М.: Nota Bene, 1992; и др.

Вернуться

47

Авзегер Л. Я вскрывал ваши письма. Из воспоминаний бывшего тайного цензора МГБ // Время и мы. Нью-Йорк; Тель-Авив; Париж, 1980. № 55, 56.

Вернуться

48

Бжезинский З. Большой провал. Агония коммунизма // Квинтэссенция: Философский альманах. М.: Политиздат, 1990. С. 258.

Вернуться

49

Игрицкий Ю. И. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993. № 1. С. 13.

Вернуться

50

Володина Н. А. Становление и развитие советской системы политического контроля в 1917–1953 гг. (на примере Среднего Поволжья): Автореферат дисс. … д. и. н. М.: МГУ, 2010. С. 26.

Вернуться

51

Левые эсеры и ВЧК: Сб. документов. Казань, 1996; Лубянка. Сталин и ВЧК–ГПУ–ОГПУ–НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. Январь 1922 – декабрь 1936. Т. 1 / Сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2005; «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране: Сб. док.: В 10 т. 1922–1934 / Отв. ред. А. Н. Сахаров, В. С. Христофоров. М.: ИРИ РАН, 2001–2017; Советская деревня глазами ВЧК–ОГПУ–НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: В 4 т. / Под ред. А. Береловича, В. Данилова. М.: РОССПЭН, 1998–2000. Т. 1. 1918–1922 гг.; Т. 2. 1923–1929 гг.

Вернуться

52

Боева Л. А. Деятельность ВЧК–ОГПУ по контролю за лояльностью граждан политическому режиму, 1921–1924 гг.: Автореферат дисс. … к. и. н. М., 2002; Володина Н. А. Становление и развитие советской системы политического контроля в 1917–1953 гг. (на примере Среднего Поволжья): Автореферат дисс. … д. и. н. М.: МПГУ, 2010; Девятов С. В. Возникновение и становление единовластия в Советской России. 1922–1927 годы: Автореферат дисс. … д. и. н. М.: ГАСБУ, 1998; Дианов С. А. Политический контроль в Пермском крае в 1919–1929 гг.: Автореферат дисс. … д. и. н. Пермь: ПГПУ, 2007; Калинина Ю. В. Политотделы в системе политического контроля на Балтийском флоте: 1919–1921: Автореферат дисс. … к. и. н. СПб., 2007; Катков А. П. Политический контроль в советском обществе в 20–30‑е годы. Саратов, 2000; Офицерова Н. В. Политический контроль в промышленном сообществе в 1920‑е гг. (на материалах Северо-Запада России): Автореферат дисс. … к. и. н. СПб., 2010.

Вернуться

53

Баберовски Й. Красный террор. История сталинизма / Пер. с нем. М.: РОССПЭН, 2007; Баранов А. В. Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар: Изд-во КубГУ, 1999; Боева Л. А. «Особенная каста»: ВЧК–ОГПУ и укрепление коммунистического режима в годы нэпа. М.: АИРО-XXI, 2009; Василевский В. П., Сушко А. В. «Стражи революции»: органы ГПУ–ОГПУ в Омском Прииртышье. Омск, 2016; Великанова О. В. Разочарованные мечтатели: Советское общество 1920‑х гг. М.: Политическая энциклопедия, 2017; Войтиков С. С. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. М.: Вече, 2010; Володина Н. А. Политический контроль в советском государстве: 1917–1953 гг. Пенза: ПГУАС, 2009; Гимпельсон Е. Г. НЭП и советская политическая система. 20‑е годы. М., 2000; Девятов C. B. Единовластие в России. Возникновение и становление (1922–1927 гг.). М.: МГУЛ, 2000; Дианов С. А. Политический контроль в Пермском крае в 1919–1929 гг. Пермь, 2008; Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК–ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М.: Кучково поле, 2008; Катков А. П. Политический контроль в советском обществе в 20–30‑е годы, Саратов, 2000; Колодникова Л. П. Советское общество 20‑х годов XX века: по документам ВЧК–ОГПУ. М., 2009; Леонов C. B. Рождение советской империи: государство и идеология. 1917–1922. М., 1997; Макаров Ю. Н. Органы ВЧК–ГПУ–ОГПУ и Православная Российская Церковь (1919–1927 гг.). Сочи: СГУТиКД, 2007; Мозохин О. Б. Образование и организация деятельности ВЧК–ОГПУ. М., 2005; Никулин В. В. Власть и общество в 20‑е годы. Политический режим в период нэпа. Становление и функционирование (1921–1929 гг.) СПб., 1997; Олех Г. Л. Кровные узы. РКП(б) и ЧК/ГПУ в первой половине 1920‑х гг.: механизм взаимоотношений. Новосибирск: НГАВТ, 1999; Плеханов А. М. ВЧК–ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности в период новой экономической политики. 1921–1928. М.: Кучково поле, 2006; Смыкалин А. С. Перлюстрация корреспонденции и почтовая военная цензура в России и СССР. М.: Русайнс, 2015; Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК–ОГПУ в Сибири. 1918–1929 гг. М.: АИРО-XXI, 2007; Федор Дж. Традиции чекистов от Ленина до Путина. Культ государственной безопасности. СПб.: Питер, 2012; Ширер Д. Сталинский военный социализм. Репрессии и общественный порядок в Советском Союзе. 1924–1953 гг. М., 2014; и др.

Вернуться

54

Дьяков Ю. Л. Протестное движение в СССР (1922–1931 гг.). Монархические, националистические, контрреволюционные партии и организации в СССР: их деятельность и отношения с властью. По документам ВЧК–ОГПУ / Ю. Л. Дьяков, Л. П. Колодникова, Т. С. Бушуева. М.: Прометей, 2012. С. 162, 291–292.

Вернуться

55

Академическое дело 1929−1931 гг.: документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ / Сост. М. П. Лепехин, предисл. А. Н. Цамутали, М. П. Лепехин. СПб.: БАН, 1993–2015. Вып. 1–9.

Вернуться

56

«Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 1. Ч. 1. С. 71.

Вернуться

57

«Совершенно секретно»… М., 2003. Т. 5. С. 18.

Вернуться

58

Килин А. П. Информационные сводки окружных отделов ОГПУ Уральской области за 1924 г. как источник по истории раннесоветского общества // Гуманитарные науки в Сибири. 2017. Т. 24. № 1. С. 62.

Вернуться

59

Курышев И. В., Любимов А. А. Источники о социально-политических настроениях крестьянства Ишимского округа Уральской области в 1925–1927 гг. По материалам сводок окружного отдела ОГПУ // Вестник архивиста. 2021. № 2. С. 421, 423.

Вернуться

60

Правда. 1925. 3 февраля; Калинин М. И. По поводу расслоения в деревне // Беднота. 1925. 21 марта. С. 2–3; Он же. Вопросы работы в деревне. Теория и практика борьбы // Известия ВЦИК. 1925. 21 марта. С. 2; 22 марта. С. 2.

Вернуться

61

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 11. Д. 28. Л. 19, 30.

Вернуться

62

Там же. Л. 79.

Вернуться

63

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 7. Оп. 1. Д. 225. Л. 50.

Вернуться

64

Хришкевич Т. Г. Общественно-политические настроения крестьянства Северо-Запада России в период НЭПа (1921–1929 гг.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Псков, 2002. С. 19–20.

Вернуться

65

Измозик В. С. Политический розыск ведет Третье Отделение (1826–1880 годы) // Жандармы России / Сост. В. С. Измозик. СПб.: М.: Нева; Олма-пресс, 2002. С. 249–253.

Вернуться

66

Севастьянов Ф. Л. Между Тайной экспедицией и III Отделением: от тайного сыска к политическому розыску. СПб.: МИЭП, 2008. С. 299.

Вернуться

67

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Собр. 2‑е. 1825–1881. Т. XXXVII. № 38346.

Вернуться

68

Колотков М. Б. Борьба органов правопорядка Российской империи с первыми преступлениями террористического характера // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы V междунар. науч. конф. Петрозаводск: ПетрГУ, 2014. С. 222.

Вернуться

69

Жандармы России. С. 583, 587.

Вернуться

70

Перегудова З. И. Политический сыск России (1880–1917) гг. М.: РОССПЭН, 2000. С. 17–57, 60–100, 109–166.

Вернуться

71

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 171–172.

Вернуться

72

Там же. С. 195–196.

Вернуться

73

Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация // Из глубины времен. СПб., 1992. Вып. 1. С. 56.

Вернуться

74

Там же. С. 61–62.

Вернуться

75

Тайны политического сыска. Инструкция по работе с секретными сотрудниками / Пред. А. В. Островского; публ. З. И. Перегудовой. СПб., 1992.

Вернуться

76

Лурье Ф. М., Перегудова З. И. Царская охранка и провокация. С. 63.

Вернуться

77

Тайны политического сыска. С. 2, 3.

Вернуться

78

См.: Измозик В. С. «Черные кабинеты». История российской перлюстрации. XVIII – начало XX века. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 10–11, 75–88, 95–98, 100–103, 596–597.

Вернуться

79

Там же. С. 378.

Вернуться

80

Там же. С. 476–479.

Вернуться

81

Там же. С. 578–579.

Вернуться

82

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 279; Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 225.

Вернуться

83

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 129, 133–135.

Вернуться

84

Там же. С. 601–603.

Вернуться

85

Там же. С. 596–597.

Вернуться

86

Там же. С. 235–236.

Вернуться

87

Там же. С. 13–14.

Вернуться

88

Там же. С. 64–65.

Вернуться

89

Там же. С. 25–34.

Вернуться

90

Зданович А. А., Измозик В. С. Сорок лет на секретной службе: Жизнь и приключения Владимира Кривоша. М.: Кучково поле, 2007. С. 64–65.

Вернуться

91

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 202–203.

Вернуться

92

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 190, 194.

Вернуться

93

Литературное наследство. М., 1939. Т. 37–38. С. 304.

Вернуться

94

Майский С. Черный кабинет. Из воспоминаний бывшего цензора. Пг.: Былое, 1922. С. 22.

Вернуться

95

Воспоминания. Из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного секретаря Российской империи. Петрополис (Берлин). Б/г. С. 224; Он же. О перлюстрации до революции // Новый журнал (Нью-Йорк). 1975. Т. 120. С. 122–126; Майский С. Черный кабинет. С. 10; Царский листок // Былое (Париж). 1908. № 7. C. 102–103.

Вернуться

96

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 264–265, 266–273.

Вернуться

97

Там же. С. 207–215, 228–232.

Вернуться

98

Там же. С. 505–507.

Вернуться

99

Там же. С. 501–504, 507–516.

Вернуться

100

Там же. С. 53.

Вернуться

101

Долой произвол и насилие над гражданами! / Неприкосновенность личности, жилища и переписки / РСДРП. Женева: Изд. «Искры», 1905. С. 15.

Вернуться

102

Государственная дума. Третий созыв: Стенографический отчет. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 48‑е. СПб., 1908. Стб. 1707, 1713–1716, 1720, 1721, 1725.

Вернуться

103

Там же. Стб. 1727.

Вернуться

104

Государственная дума. Четвертый созыв: Стенографические отчеты. 1913 г. Сессия 1. Ч. 2. Заседание 52‑е. СПб., 1913. Стб. 2000, 2011–2014. М. К. Муранов (1873–1959) – член РСДРП с 1904 года, большевик, депутат IV Государственной думы. В 1917–1923 годах в аппарате ЦК РКП(б)–ВКП(б), на VI, VIII и IX съездах партии избирался в состав ЦК, в 1922–1934 годах – член ЦКК РКП(б)–ВКП(б).

Вернуться

105

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при правительствующем Сенате. За 1914 год. Пг., 1915. Отд. первый. Ст. 2057.

Вернуться

106

Былое (Париж). 1908. № 7. С. 95, 96, 101–104.

Вернуться

107

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 129–136.

Вернуться

108

Овченко Ю. Ф. Московская «охранка» на рубеже веков // Отечественная история. 1993. № 3. С. 193.

Вернуться

109

Там же. С. 198.

Вернуться

110

Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М.: Мысль, 1993. С. 104.

Вернуться

111

Там же. С. 104.

Вернуться

112

Перегудова З. И. Политический сыск. С. 234–235, 237–238; Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16. С. 104.

Вернуться

113

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 631–633.

Вернуться

114

Измозик В. С. «Черные кабинеты». С. 223–224.

Вернуться

115

Черняев В. Ю. К изучению эпистолярных источников начала XX в. Контроль почтовой переписки // Проблемы отечественной истории: Сб. статей аспирантов и соискателей. М.; Л., 1976. С. 150.

Вернуться

116

Сборник программ политических партий России. СПб., 1905. Вып. 1. С. 41; СПб., 1906. Вып. 2. С. 47.

Вернуться

117

Там же. Вып. 1. С. 20; КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9. М., 1983. T. I. С. 62.

Вернуться

118

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 3. Оп. 1. Д. 4. Л. 2 об.

Вернуться

119

Богомолов И. К. Правила работы военного контроля почтовой корреспонденции в России в 1917 г. // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 5. История. М.: ИНИОН РАН, 2024. № 1. С. 125–126.

Вернуться

120

Ленин В. И. Полн. собр. соч. М.: Политиздат, 1969. Т. 33. С. 26, 42, 60, 91.

Вернуться

121

Крыленко Н. В. За пять лет. 1918–1922. Обвинительные речи по наиболее крупным процессам, заслушанным в Московском и Верховном революционных трибуналах. М.; Пг.: ГИЗ, 1923. С. 512–513.

Вернуться

122

История Советской Конституции: Сб. документов. 1917–1957. М.: АН СССР, 1957. С. 79.

Вернуться

123

Яров С. В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих (по неопубликованным документам) // Звенья: Исторический альманах. М.; СПб., 1992. Вып. 2. С. 539.

Вернуться

124

Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб.). Ф. 1. Оп. 1. Д. 219. Л. 1–4.

Вернуться

125

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 77. Д. 2, 4, 5, 7, 8.

Вернуться

126

Известия ЦК КПСС. 1989. № 5. С. 155.

Вернуться

127

Там же. 1989. № 2. С. 146, 153, 154–155.

Вернуться

128

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 3. Л. 43.

Вернуться

129

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 7. Л. 1.

Вернуться

130

Там же. Д. 5. Л. 98.

Вернуться

131

Там же. Л. 38.

Вернуться

132

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 6. Д. 416. Л. 110.

Вернуться

133

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 331. Л. 1–3.

Вернуться

134

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1165. Л. 1, 37.

Вернуться

135

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 9. Л. 33.

Вернуться

136

Там же. Д. 57. Л. 4, 10, 11.

Вернуться

137

Там же. Оп. 65. Д. 5. Л. 102.

Вернуться

138

Известия ЦК КПСС. 1989. № 12. Приложение. С. 66.

Вернуться

139

Восьмой съезд РКП(б). Протоколы. М., 1959. С. 168, 178, 186.

Вернуться

140

Девятый съезд РКП(б). Протоколы. М., 1960. С. 29.

Вернуться

141

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 148; Девятый съезд РКП(б). С. 30.

Вернуться

142

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 133. Л. 119–272.

Вернуться

143

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1916. Л. 5, 20; Д. 2336. Л. 20.

Вернуться

144

Там же. Ф. 17. Оп. 84. Д. 37. Л. 8, 12.

Вернуться

145

Там же. Оп. 66. Д. 84. Л. 28, 30; Оп. 84. Д. 37. Л. 13.

Вернуться

146

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 117. Л. 32, 34.

Вернуться

147

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 37. Л. 9.

Вернуться

148

Там же. Оп. 65. Д. 503. Л. 4, 4 об., 25, 35 об.

Вернуться

149

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2482. Л. 23 об., 24.

Вернуться

150

Там же. Л. 62 об., 118 об.

Вернуться

151

Там же. Д. 2453. Л. 1, 2, 5, 37, 98.

Вернуться

152

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2531. Л. 1, 3, 25, 41–42.

Вернуться

153

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 422. Л. 1, 2, 49.

Вернуться

154

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2530. Л. 1–4.

Вернуться

155

Войтиков С. С. Армия и власть. Корнилов, Вацетис, Тухачевский. 1905–1937. М.: Центрполиграф, 2016. С. 541–542. С. И. Аралов – с марта по сентябрь 1918 года заведующий Оперативным отделом Наркомвоена, Л. М. Карахан – с марта 1918 по май 1921 года заместитель народного комиссара по иностранным делам РСФСР.

Вернуться

156

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 440б. Л. 8; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 157.

Вернуться

157

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 138, 143; ГАРФ. Ф. 130. Оп. 4. Д. 392. Л. 6–7.

Вернуться

158

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 442. Л. 1, 41, 43.

Вернуться

159

Там же. Оп. 3. Д. 439. Л. 1 об., 25.

Вернуться

160

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 84. Л. 45, 51, 57–83.

Вернуться

161

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 32 об.

Вернуться

162

Там же. Л. 1, 30, 62, 62 об., 114.

Вернуться

163

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 2. Д. 33. Л. 2 об., 3, 20.

Вернуться

164

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 55. Д. 5. Л. 75–136.

Вернуться

165

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 84. Л. 105.

Вернуться

166

Там же. Л. 119–121, 127.

Вернуться

167

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 84. Л. 132, 135, 138, 144, 150, 156–158, 161.

Вернуться

168

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 4. Д. 261. Л. 4–10.

Вернуться

169

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 12. Д. 259. Л. 17, 21, 21 об., 22, 34.

Вернуться

170

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 81, 89–90 об., 132–132 об.

Вернуться

171

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 12. Д. 259. Л. 17.

Вернуться

172

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 89, 89 об., 90.

Вернуться

173

А. Н. Потресов (1869–1934, Париж) – один из основателей РСДРП, меньшевик.

Вернуться

174

В. Н. Розанов (1876–1939, Москва) – член РСДРП с 1898 года, меньшевик.

Вернуться

175

Войтиков С. С. Отечественные спецслужбы и Красная армия. 1917–1921. С. 320–321.

Вернуться

176

Советская военная энциклопедия. М., 1980. Т. 8. С. 407–408.

Вернуться

177

Почтово-телеграфный журнал. 1917. № 28–29. Отдел официальный. С. 272.

Вернуться

178

ГАРФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 4. Л. 2 об.

Вернуться

179

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 1 апреля. № 8–10. С. 77.

Вернуться

180

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 30 апреля. № 11–13. С. 106.

Вернуться

181

Там же. 7 июля. № 18–21. C. 213.

Вернуться

182

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? // История книги и цензуры в России. Третьи Блюмовские чтения. 27–28 мая 2014 г. СПб.: ЛГУ им. А. С. Пушкина, 2015. С. 186.

Вернуться

183

Там же. С. 187.

Вернуться

184

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 25 ноября. № 43. С. 594.

Вернуться

185

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? С. 187.

Вернуться

186

Почтово-телеграфный журнал. 1918. 16 декабря. № 44–47. С. 634.

Вернуться

187

Батулин П. В. Военная цензура и создание советской пограничной охраны // Государственные учреждения России XX–XXI вв.: традиции и новации: материалы Всероссийской научной конференции, посвященной памяти профессора Н. П. Ерошкина. Москва, 30 января 2008 г. М.: РГГУ, 2008. С. 158–162.

Вернуться

188

Батулин П. В. Когда советская почтово-телеграфная цензура стала перлюстрацией? С. 187–188.

Вернуться

189

Батулин П. В. Военная цензура в период Первой мировой войны и революции 1917–1918 гг.: проблема сущности и преемственности // Проблемы истории, философии, культуры. Магнитогорск: МаГУ, 2006. С. 148.

Вернуться

190

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1.

Вернуться

191

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 6–7, 8, 11–14.

Вернуться

192

Там же. Л. 1–3, 4–5.

Вернуться

193

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 15.

Вернуться

194

Там же. Л. 21.

Вернуться

195

Там же. Л. 25, 37.

Вернуться

196

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1–5. Анна Александровна Покровская (1884–11.01.1920) с 24 декабря 1918 года являлась начальником подотдела почтово-телеграфного и телефонного контроля Петроградского окружного военно-цензурного отделения (Там же. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 65), но и до того выполняла здесь руководящие функции. Была арестована в ноябре 1919 года как ближайшая сотрудница Н. В. Петровской, помощницы британского разведчика П. Дюкса. Приговорена к расстрелу 9 января 1920 года.

Вернуться

197

Там же. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1.

Вернуться

198

Там же.

Вернуться

199

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2484. Л. 26.

Вернуться

200

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 171. Л. 1 – 1 об.

Вернуться

201

Там же. Л. 2 об. – 3.

Вернуться

202

Там же. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 223а.

Вернуться

203

Там же. Л. 2 об.

Вернуться

204

Там же. Л. 122. Я. А. Грейер (10.10.1894–1938) – латыш, из семьи батрака. Окончил Либавское четырехклассное городское училище (1912). Был рабочим, грузчиком. Член РСДРП с 1915 года. В конце 1916 года один из учредителей легального культурно-просветительного кружка латышской молодежи в Москве. С октября 1917 года в Красной гвардии, затем в РККА. С августа 1920 года начальник Ессентукского политбюро и председатель тройки по проведению красного террора. В августе 1922 года освобожден от работы в ГПУ «как уставший и нуждающийся в перемене работы». С осени 1922 года на хозяйственной работе в системе Наркомвнуторга, Наркомснаба. Расстрелян в 1938 году (Россия в Гражданской войне. 1918–1922. Энциклопедия: В 3 т. М., 2020. Т. 1. С. 584–585).

Вернуться

205

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 223а об. Н. Н. Батурин (Замятин) (1877–1927) – член КПСС с 1901 года, с 1918-го – член редколлегии «Правды», в 1920‑х годах член коллегии Истпарта (Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП(б), автор ряда трудов по истории партии).

Вернуться

206

РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 200. Л. 6, 18. В. В. Лесовов (1888 – после 1947) – русский, из крестьян. Окончил юрфак Московского университета (1911). С ноября 1915 года в царской армии (солдат, юнкер, прапорщик). В РККА с января 1918-го. Член РКП(б) с февраля 1919 года. Исключен в сентябре 1921 года (как бывший офицер). Вновь вступил в феврале 1923 года. С мая 1921 по январь 1922 года член военного трибунала. Далее в органах прокуратуры. В 1937 году исключен из партии «за потерю партийной бдительности». Восстановлен в ВКП(б) в марте 1938 года. С сентября 1944 года зам. прокурора Областной Костромской прокуратуры (Россия в Гражданской войне. 1918–1922. М., 2021. Т. 2. С. 337).

Вернуться

207

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 11; Оп. 12. Д. 10. Л. 284. С. Б. Алмазов (28.08.1869–?).

Вернуться

208

Там же. Л. 11, 122 об.

Вернуться

209

Там же. Ф. 1. Оп. 2. Д. 178. Л. 23.

Вернуться

210

Там же. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 1 об., 121.

Вернуться

211

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 139. Л. 121, 139.

Вернуться

212

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 2 об., 3.

Вернуться

213

Там же. Л. 8–9 об.

Вернуться

214

Там же. Л. 6 об.

Вернуться

215

РГВА. Ф. 6. Оп. 3. Д. 2а. Л. 108, 109 об., 112 об., 113–118 об.

Вернуться

216

﻿ Там же. Оп. 12. Д. 10. Л. 284–296.

Вернуться

217

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 284.

Вернуться

218

Там же. Л. 284 об., 291.

Вернуться

219

Там же. Л. 285–286.

Вернуться

220

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 287–288.

Вернуться

221

Там же. Л. 284, 285, 288.

Вернуться

222

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 261. Л. 1, 4, 11.

Вернуться

223

Боева Л. А. «Особенная каста»… С. 50.

Вернуться

224

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 284 об., 285, 292.

Вернуться

225

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 50. Л. 1, 2.

Вернуться

226

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 3846. Л. 1.

Вернуться

227

РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 1274.

Вернуться

228

ВЧК. 1917–1922. Энциклопедия / Авт.-сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. М.: Вече, 2013. С. 336.

Вернуться

229

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 178. Л. 23–26.

Вернуться

230

Там же. Ф. 6. Оп. 12. Д. 10. Л. 300.

Вернуться

231

Там же. Л. 285 об.

Вернуться

232

Давидян И., Козлов В. Частные письма эпохи Гражданской войны. По материалам военной цензуры // Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Вып. 2. С. 200–247; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 141. Л. 16–195.

Вернуться

233

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 453. Л. 40–42.

Вернуться

234

Терне А. В царстве Ленина. Очерки современной жизни в РСФСР. М.: Скифы, 1991. C. 145, 146–148.

Вернуться

235

Измозик В. С., Гехт А. Б. Британский разведчик Пол Дюкс и петроградские чекисты. СПб.: Крига, 2022. С. 65.

Вернуться

236

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 226–228.

Вернуться

237

Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков. Очерки истории ВЧК. М.: Дилектмедиа Паблишинг, 2022. С. 258.

Вернуться

238

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: ГИЗ, 1921. С. 12–15.

Вернуться

239

В. И. Ленин и ВЧК: Сб. документов. М.: Политиздат, 1987. С. 23.

Вернуться

240

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 42. Л. 15 об.

Вернуться

241

Шашков Ю. М. Модель численности левых эсеров в центральном аппарате ВЧК в 1918 г. // Актуальные проблемы политической истории России. Тезисы докладов и сообщений. Ч. 2. Брянск, 1992. С. 70.

Вернуться

242

Из истории ВЧК: Сб. документов. 1917–1921 гг. М.: Политиздат, 1958. С. 103.

Вернуться

243

Там же. С. 174.

Вернуться

244

Там же. С. 243–244.

Вернуться

245

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 511. Л. 144.

Вернуться

246

Петров М. Н. ВЧК–ОГПУ: первое десятилетие (на материалах Северо-Запада России). Новгород, 1995. С. 35.

Вернуться

247

В. И. Ленин и ВЧК. С. 420.

Вернуться

248

Там же. С. 72.

Вернуться

249

Там же. С. 107.

Вернуться

250

Кокурин А. И., Петров Н. В. ВЧК (1917–1922) // Свободная мысль. 1998. № 6. С. 106.

Вернуться

251

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. С. 24.

Вернуться

252

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов ОГПУ как источника по истории советского общества // «Совершенно секретно»… М., 2001. Т. 1. Ч. 1. С. 32.

Вернуться

253

Архив ВЧК: Сб. документов / Отв. ред. В. Виноградов, А. Литвин, В. Христофоров. М.: Кучково поле, 2007. С. 177, 202, 214.

Вернуться

254

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 32.

Вернуться

255

Там же. С. 32.

Вернуться

256

Из истории ВЧК. С. 228.

Вернуться

257

Архив ВЧК: Сб. документов. С. 105.

Вернуться

258

Там же. С. 233–234.

Вернуться

259

Там же. С. 308–309.

Вернуться

260

Там же. С. 237.

Вернуться

261

Там же. С. 277, 279.

Вернуться

262

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 65. Л. 51–54.

Вернуться

263

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1049. Л. 1–7.

Вернуться

264

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2561. Л. 2 об., 3, 8 об.

Вернуться

265

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Тов. Дзержинский и ВЧК // Пролетарская революция. 1926. № 9 (56). С. 90.

Вернуться

266

Дзержинский. Всевозвышающее чувство любви… Документы. Письма. Воспоминания / Сост. А. М. Плеханов, А. А. Плеханов. М.: Аква-Терм, 2017. С. 271. И. Н. Полукаров – с марта 1918 года начальник Отдела по борьбе с контрреволюцией.

Вернуться

267

Архив ВЧК: Сб. документов. С. 253.

Вернуться

268

Неизвестная Россия. XX век. М.: Историческое наследие, 1992. Вып. 1. С. 30.

Вернуться

269

Попов А. Ю., Соколов А. С. Щит и меч власти большевиков… С. 248–249. Д. Г. Евсеев в августе 1918 года возглавил Регистрационно-справочный отдел ВЧК.

Вернуться

270

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 513. Л. 234.

Вернуться

271

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 65. Л. 148, 149.

Вернуться

272

ЦГАИПД СПб. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1049. Л. 1, 2. Орфография оригинала сохранена.

Вернуться

273

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 71. Л. 2–3.

Вернуться

274

Крыленко Н. В. За пять лет. 1918–1922 гг.: Обвинительные речи по наиболее крупным процессам… С. 513.

Вернуться

275

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 511. Л. 63.

Вернуться

276

Там же. Л. 78.

Вернуться

277

Журавлев Е. Н. Формирование органов военной цензуры на территории Туркестанской республики. 1919–1920 гг. // Деятельность отечественных спецслужб в эпоху социальных катаклизмов. Материалы II Всероссийской научно-практической конференции, посвященной памяти историка отечественных спецслужб Александра Михайловича Плеханова и 105-летию образования ВЧК (Омск, 19–20 октября 2022 г). Омск: ОМГТУ, 2022. С. 68–70.

Вернуться

278

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 29. Л. 17, 21.

Вернуться

279

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 513. Л. 128–130.

Вернуться

280

Там же. Д. 512. Л. 422; Д. 513. Л. 138, 139, 160.

Вернуться

281

Там же. Д. 513. Л. 210.

Вернуться

282

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 65. Л. 132.

Вернуться

283

Там же. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2561. Л. 1–8 об.

Вернуться

284

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 515. Л. 13.

Вернуться

285

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 35.

Вернуться

286

Там же. С. 32.

Вернуться

287

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 68. Л. 13–30.

Вернуться

288

ГАРФ. Ф. 5446с. Оп. 55. Д. 5. Л. 17–24.

Вернуться

289

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 36.

Вернуться

290

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 38.

Вернуться

291

Крапивин М. Ю. «За неправильно вписанные ответы, будете отвечать перед Судом Революционного Трибунала»: Секретный отдел ВЧК о задачах осуществления политического контроля над духовенством (1919–1920 гг.) // Новейшая история России. 2015. № 1. С. 261.

Вернуться

292

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415. Л. 23; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 68. Л. 24 об. – 30.

Вернуться

293

ГАРФ. Ф. 5446с. Оп. 55. Д. 5. Л. 23 об.; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 2.

Вернуться

294

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415. Л. 1 об., 2 об.

Вернуться

295

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 415. Л. 88 об.; РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 2618. Л. 2–2 об.

Вернуться

296

ГАРФ. Ф. 5446с. Оп. 55. Д. 5. Л. 22.

Вернуться

297

Рыжиков А. В. Иваново-Вознесенская губернская чрезвычайная комиссия. 1918–1922 гг. Иваново, 2007. С. 309, 314–315.

Вернуться

298

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 412. Л. 1–115 об.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 71. Л. 25–32; Д. 84. Л. 5–18.

Вернуться

299

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 37.

Вернуться

300

Виноградов В. К. Об особенностях информационных материалов… С. 37–38.

Вернуться

301

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 89. Л. 8.

Вернуться

302

Там же. Л. 151–153.

Вернуться

303

Там же. Оп. 65. Д. 141. Л. 1, 9. Тимофей Петрович Самсонов (Бабий) (1888–1956). Состоял в партии анархистов-коммунистов. Четыре раза был арестован, провел пять лет в тюрьмах и четыре года в ссылке. В июле 1914 года бежал из ссылки через Дальний Восток в Англию. За антивоенную пропаганду осужден британским судом на шесть месяцев каторжных работ. В Россию вернулся в сентябре 1917 года. Член Челябинского совета, в 1918 году – следователь, инструктор военного контроля 3‑й армии, с января – ОО МЧК, член коллегии МЧК, с сентября – начальник Региструпра РВСР, с сентября 1920 года – начальник Секретного отдела ВЧК, член Коллегии ВЧК. С конца 1923 года – зам. председателя Беломоро-Балтийской железной дороги. В 1927–1934 годах – управляющий делами Исполкома Коминтерна. В 1941 году – директор завода «Протез», с 1942 года – зам. директора Всесоюзной книжной палаты, зав. отделом Госполитиздата.

Вернуться

304

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 9. Л. 92, 94.

Вернуться

305

Там же. Оп. 84. Д. 50. Л. 17.

Вернуться

306

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 5. Л. 135.

Вернуться

307

Там же. Оп. 2. Д. 7. Л. 1.

Вернуться

308

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 513. Л. 48, 49.

Вернуться

309

Там же. Д. 7. Л. 1.

Вернуться

310

Известия ЦК РКП(б). 1920. 11 марта. № 14. С. 2.

Вернуться

311

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 114. Л. 8.

Вернуться

312

Там же. Оп. 112. Д. 66. Л. 52, 87, 88.

Вернуться

313

Там же. Оп. 84. Д. 114. Л. 22–23.

Вернуться

314

Там же. Л. 63.

Вернуться

315

Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК–ОГПУ. 1917–1926 / Сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М.: МФД; Материк, 2007. С. 237.

Вернуться

316

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 41. Л. 136.

Вернуться

317

Бережков В. Внутри и вне «Большого Дома». СПб.: Библиополис, 1995. С. 123–124.

Вернуться

318

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 104.

Вернуться

319

Халилов А. Х. Внутренние противоречия и борьба в руководстве Азербайджанской ЧК в 1920–1921 гг. // Вопросы истории. 2016. № 5. С. 126–127.

Вернуться

320

Там же. С. 127–128.

Вернуться

321

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4023. Л. 5–5 об.

Вернуться

322

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Два года борьбы на внутреннем фронте. Популярный обзор двухгодичной деятельности Чрезвычайных Комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. М.: ГИЗ, 1920. С. 82.

Вернуться

323

ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 512. Л. 277, 279.

Вернуться

324

Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»… С. 78.

Вернуться

325

Кронштадт. 1921 г. Документы. М.: МФД, 1997. С. 23.

Вернуться

326

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 251–252.

Вернуться

327

Кронштадт. 1921 г. С. 30–32.

Вернуться

328

Агафонов В. К. Заграничная охранка. Пг., 1918. С. 221–222.

Вернуться

329

Лацис М. Я. (Судрабс Я. Ф.) Чрезвычайные Комиссии по борьбе с контрреволюцией. С. 27.

Вернуться

330

Там же. С. 12; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 57. Л. 29.

Вернуться

331

В. И. Ленин и ВЧК. С. 495.

Вернуться

332

Политбюро и органы государственной безопасности / Сост., вступ. ст., коммент. О. Б. Мозохина. М.: Кучково поле, 2017. С. 99. Данные о численности сотрудников ОО, приводимые О. Б. Мозохиным со ссылкой на Докладную записку ВЧК в Политбюро ЦК РКП(б) от 29 октября 1921 года, крайне резко отличаются от сведений Административно-организационного управления ВЧК, которое на 12 февраля 1921 года указывало общую численность сотрудников ОО (без учета личного состава ОО губернских ЧК) в 9745 человек (Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 197). Объяснить это расхождение не представляется возможным.

Вернуться

333

Архив Президента РФ (АП РФ). Ф. 3. Оп. 58. Д. 52. Л. 11.

Вернуться

334

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 24.

Вернуться

335

Там же. С. 26.

Вернуться

336

Там же. С. 241, 243.

Вернуться

337

Там же. С. 243.

Вернуться

338

Там же. Т. 44. С. 79.

Вернуться

339

Плеханов А. М. Дзержинский. Первый чекист России. М.: Олма Медиа Групп, 2007. С. 354–355.

Вернуться

340

Кин Д. Заметки делегата X съезда партии // Борьба классов. 1931. № 1. C. 27.

Вернуться

341

ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 4. Д. 4316. Л. 9.

Вернуться

342

Баранов А. В. Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар, 1999. С. 244, 251; Плеханов А. М. ВЧК–ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности… С. 67.

Вернуться

343

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 19.

Вернуться

344

Кочетков И. В. Неурожай 1924 года: масштабы, причины, последствия // Россия в XX веке. СПб., 2005. С. 99–131.

Вернуться

345

Великанова О. В. Разочарованные мечтатели… С. 20–21.

Вернуться

346

Рассел Б. Практика и теория большевизма. М.: Наука, 1991. С. 20, 86, 96, 97.

Вернуться

347

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 209.

Вернуться

348

Правда. 1919. 23 февраля. С. 4.

Вернуться

349

Бухарин Н. И. Избранные произведения. М.: Политиздат, 1988. С. 35, 38.

Вернуться

350

Измозик В. С. Подлинная история РСДРП–РКП(б)–ВКП(б) без умолчаний и фальсификаций. Краткий курс / В. С. Измозик, Б. В. Павлов, С. Н. Рудник, Б. А. Старков. СПб.: Питер, 2010. С. 361, 365.

Вернуться

351

Само прошедшее, как оно было… Переписка Анны Кравченко и Александра Спундэ. М., 1990. С. 135.

Вернуться

352

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 19–20.

Вернуться

353

Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. М.: РГГУ, 1997. Т. 1. С. 77–78.

Вернуться

354

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 693. Л. 92–94.

Вернуться

355

КПСС в резолюциях… М., 1983. Т. 2. С. 423.

Вернуться

356

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 57. Л. 4, 9, 11.

Вернуться

357

Там же. Д. 108. Л. 88–89 об.

Вернуться

358

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 11. Д. 108. Л. 90–91 об.

Вернуться

359

Там же. Д. 44. Л. 3, 95, 96.

Вернуться

360

Там же. Д. 57. Л. 21.

Вернуться

361

Яров С. В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих. С. 541.

Вернуться

362

Правда. 1923. 14 марта. С. 9.

Вернуться

363

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 287. Л. 5–6.

Вернуться

364

Там же. Л. 13.

Вернуться