Саша Кругосветов
Драконово семя

4

Городская проза

Издательство благодарит «Литературное бюро Натальи Рубановой» за помощь в приобретении прав на издание книги.

© Текст. Саша Кругосветов, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие
Мыслящий лев не умрет

Говорят, каждый человек может стать автором книги. Одной. Поскольку жизнь каждого человека интересна и драматична, полна несбывшихся надежд и внезапных поворотов, которые подчас настолько выразительны, что кажутся частью стройного замысла, сродни литературному.

Безусловно, жизнь каждого достойна честной и занимательной книги в жанре автофикшен… Да, да, одной.

Но писатель – это тот, кто способен написать вторую книгу. Как минимум. И чем больше не похожих на себя людей в так называемой реальности он сможет понять или хотя бы захотеть понять, чем больше он тренирует свою проницательность, невозможную без эмпатии, тем пластичней становится его внутреннее вещество и стиль письма, тем дальше он от своего первоначального, шкурного «я», тем большему количеству людей он может оказаться близок и нужен.

Писательство – колоссальная внутренняя работа над собой. Казалось, прорываясь сквозь джунгли, мучимый мошками запятых, ты рубишь себе дорогу мачете и чувствуешь себя новым Хемингуэем. Или в толпе мегаполиса выхватываешь жадным взглядом породистые лица, с болью думающие о том, что происходит вокруг. Ты идешь за такими лицами, почти не обращая внимания на привычный шум города, автомобили и неоновые вывески. И вдруг обнаруживаешь себя в пустынной саванне, погибающим от жажды – жажды уже не смысла, а буквальной. А все живое колеблется, как мираж…

Таков писательский опыт. Такова территория литературы. Такова отважная новая книга человека, пишущего под говорящим псевдонимом Саша Кругосветов.

Отважная, потому что это сборник самых разных рассказов, которые автор писал всю жизнь. Построить из опыта всей своей жизни метатекст – сложная задача. Персонажи, живущие в этих разных рассказах, очень реальны и одновременно почти полуфантастичны: мыслящий старый лев, путешествующий в прошлое сотрудник этнографического музея, подросток-сатанист, которому, к несчастью, удается его треш-проект, невозможно одаренный боксер, проигравший более слабому, но стойкому противнику. Женщины, женщины, залечивающие и украшающие эту реальность. Мужчины, жертвы медицинских и иных экспериментов…

Объединяет все эти яркие тексты насыщенность авторского психологизма, острота его взгляда. Но и бережность. Подлинная эмпатия. Какая-то грустная нежность – даже к проигравшим и промахнувшимся, как пресловутый Акелла, даже к тем, кто уже в самом финале и пропустил последний удар или что-то важное. Проиграл, но сохранил достоинство. Или не сохранил.

Эта нежная бережность притягивает в острой книге Кругосветова больше всего. То, что писатель свободно ориентируется в культуре, знаком с самыми разными литературными традициями и ментальными системами, а любопытный читатель сразу же почувствует, что перед ним эрудит, узнавший и переживший многое, – приятный бонус. Он повышает насыщенность текста. Читателю интересно.

Все так. Тоска по человеку и тоска по мировой культуре – это и есть необходимые параметры удавшейся книги.

И она перед вами: по-человечески противоречивая, весьма изобретательная, чувственная и брутальная, в меру сентиментальная, умная и атмосферная. Книга-концентрат опыта и предположений, психологии и стиля.

Прочитав ее, выходишь в собственную жизнь немного другим. Ищешь свой мачете, стираешь в машинке пыльный костюм путешественника. И отправляешься в путь. А послевкусие от прочитанной книги все еще длится.

Платон Беседин

Месть ножей

Шарипу было нехорошо, предметы перед глазами размывались и плыли. Переволновался, наверное, – хотел, чтобы не догадались, что он не такой, как все. О речи он не беспокоился. Не зря же с ним занимались лучшие специалисты по кавказским диалектам: теперь он свободно изъяснялся на нескольких северокавказских языках начала двадцатого века. И тем не менее… А вдруг что-то пойдет не так в его поведении, например? Вайнахи – народ проницательный.

Залег в хьешце – ему потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя. Не гостиница, а горе – ветхая турлучная[1] постройка с просвечивающими стенами и плоской крышей. В окне – скошенный камышовый потолок веранды; из соседней комнаты доносится треньканье старинного дечиг-пондара.

Шарип здесь уже неделю, и все это время кто-то часами бренчал на ореховом пондаре со струнами из высушенных жил животных. Шарип видел иногда соседа, невзрачного, еще довольно молодого кабардинца в недорогом бешмете[2] и чувяках с потертыми ноговицами[3]. Звук пондара – мягкий, шелестящий. Что это за музыка? Жалкий лабиринт из десятка звуков довольно однообразно скручивался в тугую спираль, потом вновь раскручивался – и так без конца.

Наджия, хозяйка гостиницы, в окружении тощих собак рубила на куски тушки куриц для обеда, когда Шарил зашел на кухню за своим обычным утренним хударом – кукурузной кашей с брынзой. Ее дочь Сакина Зезаг, Божественный Цветок, едва начинающий распускаться, – черные глаза, пугливые и озорные, стройный стан – подала гостю большую чашку кофе с кардамоном.

В очаге просторной кухни шипело пламя, потрескивал кизяк, распространяя запах улицы, на высоких насестах сидели куры – жизнь шла своим чередом.

Шарип пожевал гвоздику и медленными глотками стал потягивать кофе, не отводя внимательного взгляда от обеих женщин. Наджия, несмотря на возраст, прекрасно сохранилась. Девочка же, еще немного диковатая, уже задыхалась, похоже, под натиском плоти. Шарип случайно коснулся руки Сакины, когда она подошла, чтобы взять у него пустую чашку. Щеки девушки вспыхнули. Наджия ненавидела всех без исключения мужчин, появляющихся рядом с дочерью. Она показала Шарипу окровавленный нож и, насупившись, заявила:

– Не трогай ее. Пока я жива, тебе не пить из этого источника.

Шарип не нашел подходящих слов. Он подумал о том, что люди здесь живут сложившимся веками укладом. Наджия тем временем одним махом вырвала внутренности курицы и швырнула собакам теплый клубок.

– С каким остервенением ты это делаешь, – сказал он. – Представь: а если б это был человек?!

Хозяйка удивилась тому, что вайнах, с детства привыкший убивать животных, разволновался из-за такой ерунды. «О Магомет! – подумала она в испуге. – Неужели это знамение?» Но в накопившемся раздражении продолжала бросать собакам потроха только лишь для того, чтобы отравить постояльцу завтрак. Шарип взял тарелку с хударом и ушел в свою комнату.

Залитая утренним солнцем долина казалась гостю почти нереальной, будто пригрезившейся во сне. На горизонте появилась точка, которая увеличивалась в размерах и постепенно превратилась во всадника, скакавшего по направлению к хьешце. Шарип успел заметить папаху, длинную темную бурку, вороного коня и черную бороду джигита. Наездник натянул поводья и перешел с галопа на рысь. Шарип уже не мог его видеть – он лишь слышал, как тот спешивался, привязывал коня к перилам веранды и твердым шагом входил в дом. В соседнюю комнату, где жил странный кабардинец.

Тот и сейчас играл на пондаре. И продолжал играть, когда в его комнате появился бородатый горец. Не отрывая глаз от струн, будто ища в них разрешение какой-то загадки, кабардинец довольно миролюбиво произнес:

– Приходи свободным, друг[4]. Я был уверен, что могу на вас рассчитывать.

– А я – на тебя, собака, – резко ответил незнакомец. – Пришлось ждать несколько дней? У тебя была возможность помолиться за свою жизнь. Но теперь я здесь.

Пондар замолчал. Наступила минута тишины, слышно было только, как Наджия точит ножи на кухне. Наконец кабардинец ответил:

– Я умею ждать, луровелла[5]. Три года ждал, когда ты вернешься из России.

Опять наступила пауза. Всадник заговорил тихо и неторопливо:

– Три года, как мне объявили чир[6], три года, как я не видел детей. – От незнакомца пахло лошадью и ветром. Он уселся за стол, не спросив разрешения. – Я только от них. Непременно нужно было повидаться с детьми. Зачем им знать, что я спешу на схватку?

– Очень хорошо вас понимаю, – вежливо ответил кабардинец. – Надеюсь, вы оставили их в добром здравии.

Горец громко рассмеялся, достал из полотняной сумки бутылку крепкого полугара и налил в стоявший на столе стакан. Пил с удовольствием, пока не увидел дно.

– В России научился пить вино, – пояснил он. – А детям дал совет: человек не должен проливать кровь другого человека. Что мне стоит дать совет? А детям, может, на пользу пойдет.

Раздался шелестящий аккорд. Кабардинец вздохнул и произнес:

– Да, это вы правильно поступили. Будет хорошо, если дети не станут похожи на нас с вами.

– Хорошо, если они будут не похожи в первую очередь на своего отца, – незнакомец как бы размышлял вслух. – Судьба заставила меня убивать. Вот и сейчас она вновь кладет мне в руку нож. А дети, они ведь вырастут и сами возьмутся за оружие. Абреки растут на нашей земле подобно чертополоху колючему. Тысяча лет пройдет, а люди все равно будут убивать друг друга. Так уж заведено в горах.

Кабардинец, словно ничего не услышав, тихо произнес:

– Осень, совсем короткий день, уже полдень.

– Для разговора с тобой мне хватит света и днем, и вечером, и даже ночью. – В голосе горца послышались нотки усталости. – Отложи пондар. Сыграем в другую игру.

Они встали и вышли из двери хьешцы. Кабардинец что-то бубнил под нос. Незнакомцу показалось, будто тот вспоминал, как ему было трудно в прошлый раз.

– Забудь, что было тогда, – серьезно ответил всадник. – Начнем сначала. Ты же сам хотел, чтобы мы вновь встретились.

Мужчины отошли довольно далеко от гостиницы. Высокое, пронзительно синее небо и поросшие травой отроги гор везде были одни и те же. Над долиной висело неяркое осеннее солнце. Внезапно они остановились и с ног до головы смерили друг друга взглядом.

Всадник скинул на землю папаху и бурку и остался в дорогой черкеске, надетой поверх бешмета.

Они уже достали ножи, когда кабардинец попросил своего противника вложить в эту схватку все его мужество – как тогда, три года назад, когда тот убил его брата. Наездник впервые уловил нотки ненависти в голосе противника.

Они сошлись – и острая, как бритва, черкесская сталь полоснула по щеке кабардинца.

Что говорила в этот день долина вечных гор? О чем она шептала, о чем плакала? Разве мы можем понять слова нашей матери, родной земли, такие же невыразимо тоскливые и непостижимые, как простодушные музыкальные лабиринты трехструнного пондара?

Из окна своей комнаты Шарип видел конец схватки. Незнакомец наносил удар за ударом, кабардинец отступал, потерял равновесие и в падении резким тычком достал-таки до груди противника. Нож на глазах укорачивался, входя в живое тело. Второй удар Шарип уже не разглядел.

Второй – решающий. Кабардинец стоя наблюдал за агонией лежащего противника, которому уже не суждено было подняться. Потом вытер нож, воткнув его несколько раз в плотный травяной дерн, и, не оборачиваясь, двинулся в сторону гор.

Понд ар ему больше не нужен. Да и кто он сам теперь? Праведное ли дело он совершил, отомстив обидчику? Что ему теперь делать на этой земле после того, как он убил человека?

Шарип пошел на кухню выяснить, как вызвать полицию.

Наджия рыдала. Сквозь рыдания прорывались неизвестно кому адресованные вопросы: почему «они» все время убивают друг друга, почему «они» приходят именно сюда, к ее удаленной хьешце, почему это все должно происходить на глазах ее девочки, когда и кто положит этому конец?

* * *

До путешествия все спецы в один голос утверждали, что петля времени не дает точки сингулярности, в которой материальные объекты непременно должны были бы разрушиться. Факт налицо – путешественник во времени вернулся на двести лет назад и вроде сохранился. Вроде…

Он ощущал себя Шарипом. Но каким-то не совсем прежним Шарипом. Будто он спит и видит сон.

Может, это и есть сон? Ему надлежит понять, что заставляет людей браться за оружие, в первую очередь – за ножи, и как приостановить этот повторяющийся кровавый мираж. Обычай драться на ножах – этим гордились, этим бравировали – должен быть пресечен раз и навсегда, он не имел права уйти в будущее, и это было его, Шарипа, задание.

Ему захотелось посмотреть, как выглядел Старый-Юрт, что недалеко от города Нежный, двести лет назад.

В прошлом все выглядело совсем по-другому, но планировка родного села в ту эпоху, откуда он прилетел, в основном сохранилась – или, может, ее специально восстановили в более поздние времена? Он сидел в трактире на углу Горячеводской и Курганной. Пил с подполковником – вначале мятный чай, а потом и ячменный полугар местного производства. В манере русского офицера было что-то властное, он сам пригласил Шарипа за свой столик, и тот сразу согласился.

– Вы, молодой человек, обо мне знаете понаслышке, но я-то вас знаю. Я – Георгий Бичехаров. Покойный Николай Федорович Гикало рассказывал вам обо мне. Старик был со странностями, любил приврать. Не ради красного словца, развлечь людей было для него, как бы это сказать… в общем, хлебом не корми.

Нам обоим сейчас делать нечего, и я расскажу, что на самом деле было той самой ночью. Героями происшедшего были Ваха Дуев и Абдул-Меджид, племянник генерала Абу Чермоева. Вы, кстати, совсем не тот, за кого себя выдаете. Я далек от мысли, что вы турецкий или какой-то другой шпион, – короче, вы можете меня не опасаться. Не буду спорить, вы, конечно, похожи на вайнаха. Но какой-то вы совсем другой вайнах. Не такой, как надо. Будто не от мира сего. Вон и крепкие вина потребляете иногда, а ведь ислам запрещает. Многие думают, что вы вроде не настоящий. И речь русская без акцента. А все равно – не наша речь. Не знаю, для чего вы здесь и для кого собираете всякого рода сведения… Но хочу, чтобы вы знали правду, а не только одно лишь вранье.

Обоих уже нет в живых, свидетели же поклялись молчать. Я тоже со всей серьезностью десятилетнего подростка торжественно присягал сохранить тайну поединка до конца дней своих. Не знаю, насколько остальные сдержали слово, но вот вам мой рассказ о том событии – по крайней мере, по прошествии столь многих лет я помню его именно так.

В тот вечер двоюродный брат взял меня отведать жаркого в Барятинском, в загородном доме своего друга, генерала Абу Чермоева.

Довольно долго мы ехали на поезде в раскаленном купе – когда же вошли в ворота поместья, выглянула луна. Все мне казалось здесь исконно-незыблемым, чуть ли не ветхозаветным: огромные, загадочные деревья, запах золотистого мяса и кизяка, повизгивание собак, охапки хвороста и огромный костер во дворе, объединивший таких разных мужчин – как по статусу, так и по вероисповеданию.

Гости – более десяти взрослых, все не старше тридцати. Бурки и бороды. Никто не обратил внимания на робкого юношу, все увлеченно говорили о какой-то ерунде – о лошадях, об автомобилях, о дорогих женщинах, о редких винах. Седло барашка, мастерски приготовленное слугами горского генерала, надолго заняло мужчин в огромной столовой.

Кто-то выступил с прочувствованным спичем, посвященным кавказским винам – сулакаури, саперави. Оратор сказал, что, согласно библейской легенде, Ной сошел на гору Арарат и первым делом посадил виноградную лозу, положив начало традиции виноделия на Кавказе.

Принесли гитару, и брат спел на русском песню абрека Урусхана и несколько куплетов на осетинском о ножевой драке в заведении на улице Фирдаус. Потом пили кофе, курили сигары. Было уже слишком поздно, о возвращении домой не могло быть и речи. Я решил осмотреть дом. Выпил без всякого удовольствия бокал шампанского и, когда уходил, слышал, как Ваха предложил Абдул-Меджиду партию в покер один на один. Все были против, Абдул-Меджид тоже не хотел, но Ваха почему-то настаивал на своем и настоял в конце концов.

Таинственно мерцали звезды высоко в горах…

Я заблудился в незнакомом и сумрачном особняке – в доме освещена была только столовая. Наконец на меня наткнулся хозяин. Не знаю, что заставило его сделать это, наверное, тщеславие коллекционера, но он подвел меня к застекленному шкафу. При свете лампы я увидел блеск ножей, побывавших во многих переделках. Хозяин открыл створки и рассказал мне историю каждого из них.

Место и время – разное, а результат всегда один. Я поинтересовался, нет ли среди них ножа Зелимхана Ахматукаева, слывшего в ту пору образцом абрека. Он ответил, что знает прославленный нож Зелимхана, этого клинка у него, к сожалению, нет. Но есть другой, не хуже, очень похожий на тот, с изогнутой крестовиной.

Внезапно мы услышали возбужденные голоса и крики. Хозяин мгновенно закрыл шкаф и бросился в сторону столовой, я – за ним.

Ваха вопил, что партнер жульничает. Он был заметно пьян, бранился – не выбирая слов, обидно и непристойно. Рослый Абдул-Меджид будто проснулся и небрежно толкнул хлипкого Ваху, тот упал и заорал, что вызывает обидчика на дуэль. Все смеялись, думая, что это шутка. Ваха встал и сказал как отрезал: «Драться, и немедленно!»

Звезды сорвались, как куры с насеста…

Не помню, кто открыл шкаф. Ваха Дуев выбрал клинок подлиннее, с изогнутой крестовиной, Абдул же взял не глядя нож с деревянной ручкой и резьбой в виде волка. «Выбрать лучший клинок, – сказал кто-то из присутствующих, – вполне в характере Дуева, он предпочитает играть наверняка». Рука Вахи дрогнула, когда он брал нож. То же самое произошло на мгновение позже и с Абдулом, и многие это заметили.

Все вышли на улицу, в холодную, сырую ночь, никто еще не знал о том, что затевается, – в шутку это или всерьез. Я был не в себе – то ли от выпитого вина, то ли от запретного желания своими глазами увидеть поединок. Похоже, что остальные участники сцены тоже не осознавали происходящего – всю компанию опрокинуло неодолимым потоком и несло теперь к чему-то неотвратимому, что уже кем-то прописано и однозначно предопределено магическими письменами. Мы все не слишком-то верили обвинениям Вахи, считая, что дело в давней вражде семей, подогретой вином… Разве мусульманам разрешено спиртное?

Противники шли рядом и настороженно наблюдали друг за другом.

– Вот здесь и сойдемся, – негромко сказал Абдул-Меджид.

Кто-то пытался их остановить:

– Бросьте вы эти железные игрушки, давайте врукопашную!

Но бойцы уже схватились. Поначалу они двигались неловко – будто боялись пораниться, наносили удары неумело. Потом опасность преобразила обоих – это были уже не юноши, а зрелые мужи: Ваха спокоен, Абдул – равнодушен. Раньше я думал, что бой – это бешеное мелькание и скрежет стали. Нет, время будто остановилось, и я мог разглядеть каждый ход, будто это была неторопливая шахматная партия. Они подставляли ударам локти, и вскоре их рукава потемнели от крови. Бой был неравным, потому что нож Вахи был значительно длиннее. Генерал, хозяин дома, закричал:

– Да разнимите же их, эти мальчишки убьют друг друга! – но никто не двинулся с места.

Абдул-Меджид пытался сократить расстояние, чтобы достать противника. Он рванулся вперед, нож Вахи тем временем остался неподвижен и вошел в грудь Абдула. Тот вытянулся на траве и выдохнул:

– Как это странно, будто я сплю.

Больше он ничего не сказал, не шелохнулся, и глаза его остались открытыми. Ваха, казалось, не ожидал, что это может закончиться смертью.

Он плакал, как ребенок, и, склонившись над мертвым, умолял простить его. Будто все, что произошло, ужасное и бессмысленное, случилось помимо его желания. А я ведь желал, именно желал быть свидетелем, и вот я увидел, что хотел. Но смотреть на это было выше моих сил. Впоследствии поединок был представлен как благородная дуэль – на шпагах или на саблях, точно не знаю.

Прошли годы, и мне не раз хотелось довериться кому-то из друзей. Но гораздо заманчивее было молчать – владение тайной возвышает над повседневностью. Совсем недавно случайный разговор неожиданно подтолкнул меня нарушить тайну поединка. Отставной полицейский ротмистр рассказал мне о поножовщинах, постоянно происходивших в долине Терека. «Этот народ, – заметил он, – не гнушается ничем, лишь бы взять верх и одолеть противника. Драчуны от природы, удаль напоказ. Но до братьев Магомедовых и Даты Туташхия об открытых поединках здесь почти не слышали». Вот тогда-то я и рассказал ему, что был свидетелем одной из таких схваток двадцатилетней давности.

Ротмистр выслушал мой рассказ очень внимательно и спросил, уверен ли я в том, что Абдул и тот, второй, как его там – Ваха, что ли? – не вполне владели ножом. Они ведь горцы и могли научиться этому искусству в своих поместьях.

Я ответил, что Ваха и Абдул совсем не военные, они только что вернулись из столичного университета, молодые люди в той компании прекрасно знали их, а также друг друга, и то, что произошло, оказалось для всех полной неожиданностью.

Ротмистр рассказал мне, чем прославились два ножа с изогнутой крестовиной – Кири Хучбастова и Зелимхана. Я сразу вспомнил о разговоре с генералом Чермоевым. Потом он сказал о том, что ножи с деревянной ручкой и изображением волка… Их ведь сотни. В окрестностях имения Чермоева в те годы бродил известный забияка и задира Ахмед Хучбаров. Тот начал в двенадцать лет, у него был именно такой нож. Нож короткий, его легко было спрятать. Но этот нож всегда приносил ему удачу. Кири Хучбастов и Ахмед Хучбаров ненавидели друг друга. Возможно, потому, что их постоянно путали. Долго искали встречи друг с другом, но так и не сошлись. Один умер от шальной пули, другой – от тифа в больнице.

Жизнь и смерть на Кавказе неотделимы друг от друга.

Больше я не говорил с ротмистром. В ночь поединка я видел клинок, вошедший в плоть, и неподвижно лежащее тело – это было лишь завершением другой, еще более давней истории. Не Ваха убил Абдула, в ту ночь сражались не люди. Клинки тихо спали рядом, в одном шкафу. Спали, пока их не разбудили. Ножи шевельнулись, и все увидели, как задрожали руки Вахи и Абдула. Эти клинки знали толк в сражениях, потому и бились как должно. Они долго искали друг друга на горных дорогах Кавказа, а встретились, когда их прежние хозяева-абреки уже истлели и превратились в прах. Оружие переживает людей. В булатной стали накопились и спят жестокость и человеческая злоба. Закончилась ли их история? Не доведется ли им встречаться вновь и вновь – до тех пор, пока не завершится история человечества?

Но история началась здесь и будет жить вечно, как небо и звезды.

Слова подполковника многое объяснили Шарипу. Но остался вопрос: кто разорвет цепочку убийств, кто сумеет снять власть древнего заклятия, висящего над его талантливым и мудрым народом и оружием, изготовленным искусными руками горцев?

* * *

Камила приготовила мужу на завтрак сыскал-чурек[7], домашний козий творог и калмыцкий чай. Они жили в этнозаповеднике на окраине Старого-Юрта. Муж любил перед каждым новым заданием провести несколько дней в этом тур лучном доме с плоской крышей. Так, как жили вайнахи в горных аулах двести лет назад. Здесь не было ни электричества, ни водопровода с канализацией, ни газа, ни отопления. Никаких информационных сетей, никаких чипов, встроенных во все что можно, в том числе – в животных и людей. Никто из друзей не знал, что они здесь, никто не станет их навещать, никто не побеспокоит. Завтра ее любимый опять улетит на хронолете в тот же Старый-Юрт, но на два века раньше. Это не просто полет, это миссия. Он должен прервать порочную цепь событий. Иначе она продолжится здесь, в этой их жизни. Камила не знала, что предпримет Шарип, удастся ли ему выполнить задание, понимала только, что это будет непросто. Но от выполнения его миссии зависит их настоящее.

Накануне они были в центре хроноисследований. Осмотрели выставку старинного холодного оружия, собранного из всех музеев Кавказа. Шарип подносил к каждому клинку терадозиметр. Уровень терагерцевого излучения этих клинков понизился незначительно после его прошлых поездок. Это означает, что в стали сохранилось еще слишком много жестокости и ненависти предков. Накопленная в них сила разрушения пока еще спит, она ждет своего часа, чтобы вырваться наружу и подчинить себе людей. Если дать сейчас выход этой энергии, она принесет множество жертв и страданий современникам.

Правительственная комиссия опять выбрала Шарила. Выбрала, потому что он чеченец, потому что он как никто любит свой народ и хорошо знает его характер. Именно ему надлежит нейтрализовать мину замедленного действия, заложенную в старинные клинки; для этого его и отправляют в те стародавние времена. Всю ночь Шарип обнимал свою Камилу так, будто это было в последний раз.

После завтрака он ушел.

Судьбу не интересуют человеческие ошибки и слабости. За каждый неверный шаг или оплошность люди получают многократное наказание.

Шарипу в лавке старьевщика удалось найти растрепанный экземпляр книги «Кровожадные мечи Мурамасы». Мечи Мурамасы, знаменитого японского кузнеца и мечника, отличались качеством, славилисьнеобычайной остротой и заслужили славу магического оружия. Считалось, что клинок Мурамасы проклят, он заражал владельца безумной жаждой крови, а потому тот всегда одерживал победы. Если меч долго пылился без дела в ножнах, он мог восстать против хозяина и заставить его совершить самоубийство, чтобы после найти себе лучшего воина.

Шарип зачитался и, заходя в хьешцу, почувствовал, будто что-то задело лоб – летучая мышь, что ли? Провел рукой по лбу – рука оказалась в крови. Он порезался об острый ржавый край приоткрытой металлической двери, которую не заметил в темноте. Всю ночь его мучил жар, и рисунки мечей Мурамасы переплетались с кошмарными видениями смертельных схваток. Наджия позвала плотников, которые возводили в станице Червленной православную церковь, и они на телеге отвезли больного в военный госпиталь города Нежного. Там он провел десять тяжелейших дней, десять дней – как десять веков. Наконец хирург сказал, что Шарип, который чуть не умер от заражения крови, теперь, хвала Создателю, пошел на поправку и скоро сможет отправиться долечиваться в свой любимый Старый-Юрт.

Стояла жара, раскаленное, как сковородка, солнце висело над горами.

Шарип был еще довольно слаб, он решил пока не заниматься делами, а просто отлежаться в гостинице у Наджии. В комнате – невыносимая духота, и даже ночи не приносят облегчения. Но как-то поутру его разбудил гром. Ветер трепал пирамидальные тополя, обосновавшиеся рядом с хьешцей. Застучали первые капли дождя, и Шарип вознес небесам благодарственную молитву. Резко дохнуло свежестью. К вечеру Терек вышел из берегов, часть долины вблизи поселка Старый-Юрт оказалась затопленной.

Из станицы Червленной, убегая от наводнения, к гостинице подтянулся дальний родственник Наджии со странным именем Марсель. Вместе с двумя сыновьями он пытался вывезти на подводе свой скарб и спасти скотину. Все трое были рослые, крепко сбитые, с рыжеватыми волосами и бородами. Между собой они почти не говорили.

Ливень не унимался. Шарип решил помочь селянам, но, будучи человеком городским, скорее мешал, чем помогал. Марселю удалось вывести часть скота, остальные животные потерялись либо утонули. Наджия отдала родственникам комнату, где когда-то жил кабардинец, и загон для скота, а сохранившуюся часть домашнего скарба они загрузили в сарай.

Переезд и хлопоты по спасению скота сблизили беженцев с Шарипом. Теперь они вчетвером ели на кухне у хозяйки и тихо дружили. Разговор тем не менее у них не получался. Зная в деталях все особенности местной жизни, Марсель и его сыновья ровно ничего не могли объяснить. Однажды Шарип спросил, помнят ли в этих местах о набегах абреков в те годы, когда Абдул-Азиз Шаптукаев[8] еще не был сослан в Калугу. Они сказали, что помнят. Если бы их спросили что-нибудь о Садо Мисербиеве, кунаке[9] Льва Толстого, они ответили бы ровно то же самое.

Шарип подумал, что в большинстве своем деревенские рассказы о старине замешаны на провалах в памяти и смутном ощущении хода времени – горцы из аулов, как правило, не знают даже года своего рождения.

А дождь шел и шел. Потоки воды смывали деревья и, кажется, сами горы.

Чтобы заняться хоть чем-то после обеда, Шарип прочел соседям, не знавшим грамоты, но немного понимавшим русский язык, два отрывка из «Хаджи-Мурата».

Несмотря на то что глава семейства жил раньше в горном ауле, приключения героя Толстого его совсем не заинтересовали. Шарип перерыл все в комнатах гостиницы и нашел томик Нового Завета, оставленный кем-то из русских постояльцев.

Полистал и попал на первую главу Евангелия от Матфея. После ужина Шарип решил попробовать, сможет ли он перевести вайнахам церковнославянский на русский. Заодно и посмотреть, понравится ли это Марселю. Слушали его почему-то внимательно и даже, можно сказать, с интересом. Вероятно, на них произвело впечатление золотое тиснение на корешке – так решил Шарип. Лишь один раз Марсель спросил, что это за бог такой – Иисус и надлежит ли честному мусульманину слушать слова чужого бога. Марсель с сыновьями считали себя мусульманами, но представление об учении Магомета имели весьма приблизительное и, скорее всего, не верили ни в Бога, ни в Аллаха. Шарип сказал, что им не о чем беспокоиться – в Коране есть пророк Иса. Это арабское имя. А греки называли его Иисус. Иса, Иисус – одно и то же лицо. Но если им неинтересно, можно и не читать. «Читай, читай», – подтвердили Марсель и его сыновья.

На следующий день селяне поспешили закончить с обедом, чтобы не мешать чтению Евангелия. К ним присоединились Сакина и еще пара горцев.

«В чем причина такого интереса? – думал Шарип. – Похоже, это у них в крови. Во все известные нам времена человечество передает из уст в уста всего две сказки. О проклятом корабле, кружащем между скал в поисках пути домой – “на родину, на родину, в Итаку!” – и о богочеловеке, распятом на Голгофе». Чем он сам-то вызвал всеобщую благодарность? Ну, полечил любимую овечку Сакины, поранившуюся о проволоку. У него были таблетки из госпиталя… Какая это все-таки ерунда.

Число слушателей постоянно росло. Подходили джигиты, заказывали у Наджии обед и оставались на чтение Евангелия. Они уже не помещались на кухне и занимали просторную веранду.

Шло время, сезон дождей не завершился. Семейство Марселя ходило за чтецом Евангелия по комнатам, как за поводырем. Они подбирали оставшиеся после него крошки. Любые его просьбы мгновенно исполнялись. Однажды случайно Шарип услышал за дверью их разговор о нем – немногословный, но смиренный и очень почтительный.

Завершив чтение одного Евангелия, он хотел перейти к следующему, но отец семейства попросил повторить прочитанное. Присутствующие при этом грозные усатые горцы с кинжалами дружно поддержали его просьбу. Им хотелось лучше разобраться… Так они сказали.

Ночью Шарипу приснилось, что ливень усилился, начинался всемирный потоп. Марсель с толпой горцев сколачивали ковчег. Они все спасутся. Когда Шарип проснулся, он решил, что за стук молотков он принял во сне просто раскаты грома. И действительно, дождь пошел с новой силой, и опять похолодало. Марсель сказал, что ветром снесло крышу с сарая, где хранился их домашний скарб и инструменты. Они сейчас восстанавливают стропила и, когда сделают, все покажут Шарипу. Он теперь не был для них чужим, неприятным городским белоручкой. О нем заботились, его баловали. В кофе ему клали не только кардамон, но и сахар.

Под утро кто-то тихо постучал в дверь. Шарип открыл – это была Сакина. В темноте он не увидел, но в постели понял – она пришла босиком и совсем раздетой. Ничего не сказала, не обняла, лежала рядом вытянувшись и дрожала всем телом. С ней это было впервые. Уходила тоже молча, не поцеловала на прощание.

О чем думала эта девушка, почему пришла к нему? Почему именно сегодня? Скажет ли она об этом семейству? Или этим многочисленным бородатым горцам, до отказа заполнившим скромную гостиницу? Шарипу вспомнился окровавленный нож в руке Наджии.

Кухонный нож – что за чушь? В этом доме сейчас, наверное, уже десятки булатных клинков. И в руках не кухарки, а настоящих воинов, суровых и опытных абреков. Может, она сама и прислала дочь? Наджия смотрела на него теперь совсем по-другому, очень по-женски, и ее томный взгляд при этом странно затуманивался. Но зачем тогда надо было присылать Сакину? Не поймешь этих сельских жителей.

Утром Марсель спросил: правда ли, что Иисус принял смерть, чтобы спасти всех людей? И кавказцев тоже?

У Шарипа не было твердых познаний в теологии, да и сам он не особо верил в Христа, тем более – в Аллаха… В данном случае надо было просто подтвердить то, что написано «от Матфея».

– Да, это верно, он спас нас. Если бы не он, мы все горели бы в аду.

– Что же это такое – ад?

– Страшное подземное царство, там грешников поджаривают на медленном огне. И это продолжается вечно.

– Он спас всех-всех, и тех, кто его распинал, тоже?

С высот свергались небесные хляби…

Очень не хотелось в который раз рассказывать о том, что произошло с Христом в Гефсиманском саду и как иудеи решили казнить его. А также о двух разбойниках, распятых на соседних крестах. Шарип решил не вдаваться в длинные разговоры и просто ответил: «Да!» – хотя это «да» и прозвучало довольно неуверенно. После завтрака опять собралось много бородатых мужчин, и Марсель попросил еще раз прочесть им последние главы.

Шарип готовил очередной отчет, который надо будет представить руководству по возвращении. Весь день снаружи стучали молотки, и почему-то у него было неспокойно на душе. Вечером ему в коридоре встретился Марсель, и Шарип сказал, что дождя уже почти нет и вода спадает. Он думал о том, что пора уже отправляться в Нежный и заняться теми делами, ради которых его сюда послали. В голове он перебирал имена авторитетных учителей и их мюридов[10], с которыми необходимо встретиться. Отвечая собственным мыслям, он произнес вслух: «Осталось совсем немного!» Марсель задумчиво повторил: «Осталось немного». Шарип шел к выходу, Марсель с сыновьями – за ним. Они встали на колени, коснулись лбом глиняного пола и попросили благословить их.

Дальше произошло непонятное. Все трое вскочили, стали кричать, бранить Шарипа, плевать ему в лицо и выталкивать во двор. Почему-то Сакина и ее мать оказались рядом, обе плакали. «Теперь я уверен, что девочку ко мне прислала Наджия», – подумал он.

Снаружи был слышен гул толпы. Дверь открылась, и в темный коридор ворвались столбы солнечного света. На другом конце двора – сарай без крыши. Из сорванных ветром стропил сколочено распятие. «Вот она, моя новая жизнь, – подумал Шарип. – Все повторяется в истории. На этот раз – как трагикомедия».

* * *

Горный хребет хранит тайны своего народа. В голубоватом воздухе пыль веков.

Камила пришла с сыном в музей центра хроноисследований.

Десятилетний Шарип подносил к каждому клинку терадозиметр. Уровень терагерцевого излучения клинков был близок к нулю. Это означало, что в стали уже нет больше скрытой энергии разрушения.

– В этом центре работал твой отец, – сказала Камила. – Он изучал энергетику стальных клинков. Никто не может объяснить нам, что он сделал. Но он сделал это. Никто теперь не скажет, что с ним случилось во время выполнения миссии. Я знаю только то, что мы больше его не увидим. Зато он оставил мне тебя.

«Я найду его, мама!» – подумал упрямый мальчик, но ничего не сказал.

Циферблат механических часов сменяется электронным, но время не обманешь, оно идет также, как десять веков тому назад.

Шарипу уже двадцать. Он вернулся с раскопок внутри церкви Георгия Победоносца, возведенной в начале двадцатого века недалеко от Старого-Юрта на месте бывшей станицы Червленной. Принес Камиле икону. Сквозь слой потемневшего, растрескавшегося лака можно было разглядеть изображение неизвестного святого, распятого на кресте. Лицо его светилось. Камила узнала мужа. Тело, руки, ноги, шея были пробиты и утыканы десятками ножей.

Наверное, тех самых, что больше уже не представляли опасности для современников молодого Шарипа и его матери и просто пылились в шкафах мало кому теперь интересного музея хроноисследований.

Зашитые

Владимир Иванович Меклин весьма трепетно относился к своему здоровью, в особенности – к состоянию зубов. К своим пятидесяти восьми он сохранил собственные зубы, но один из них был на грани – качался, несколько сколов, пломба выпала, эмаль потемнела, врач из районной поликлиники заявил, что лечить бесполезно, и рекомендовал его решительное удаление.

Зубы следует удалять осенью, чтобы ни о чем не жалеть. Осенью все умирает или с жизнью прощается.

Первое удаление – Владимир Иванович посчитал, что этому мероприятию следует уделить самое серьезное внимание. Он обратился к своему соученику по институту Бобу Стоцкому. Боб старше его на два года, поменял на импланты зубы обеих челюстей, да и вообще, по жизни куда как опытный и весьма пронырливый, попадал в сотни переделок и в конце концов всегда выходил сухим из воды.

– Вырвать зуб – дело несложное! Смотри только, Володька, чтобы инфекция не распространилась потом на все остальное, – авторитетно заявил ему Боб, сверкнув идеальными керамическими зубами. – Вырвешь один, а потеряешь сразу все.

Владимир Иванович представил себя беззубым – впалые щеки, розовые десны – и загрустил.

– Я лечусь в поликлинике при Первом меде, у Абрама Соломоновича, – ответил ему Меклин. – Сам знаешь: евреи – врачи от бога!

– Если Абрам Соломонович столь чудный врач, почему ж он не смог сохранить твой зуб, почему зуб стал шататься, почему нельзя было поставить новую пломбу?

Во что это тебе обходится? Бесплатно? Ну, мой друг, не хочу тебя обидеть, но ты не настолько богат, чтобы лечить зубы в дешевой поликлинике.

Зубы кому хочешь испортят настроение. Слово «стоматология» вызвало в памяти поликлинику на Удельной, где он лечился школьником, папа покупал ему коржик с орешками, который можно было съесть только через два часа.

– Я ходил на консультацию в дорогую стоматологию – «Шмеди» на Невском, попал к самому Бадри Пче-лидзе, он тоже сказал: «Надо рвать!»

– Ну так иди к Чхеидзе!

– К Пчелидзе… Он мне не понравился: все время рассказывал, как ему важно сбросить сорок кило и сколько времени проводит в тренажерном зале… И руки у него мохнатые, а пальцы толстые, как сосиски…

– Во-во! Знаю я Чхеидзе: из-за этого спортзала у него руки дрожат и в глазах двоится. А может, не от спортзала, а от чего другого? Дело серьезное – не надо бы тебе идти таким путем. У меня тоже все начиналось с самого первого зуба и вот, видишь, каков результат!

Чернышевский нервно перевернулся в гробу.

– Что же делать? – растерянно спросил Владимир Иванович.

– Могу рекомендовать хороший кабинет. Там работают свои люди, у них особые отношения с клиентами. И кстати, там совсем недорого.

– Скажи название, по инету посмотрю условия, тарифы, заодно и отзывы посетителей.

– Ничего не получится, – ответил Боб. – Их нет в справочниках и поисковиках. Принимают только по личным рекомендациям. Разве я не могу помочь однокашнику? Вот телефон – запишись на прием, скажи от Бориса Ильича – Стоцкого все знают.

Зубы – дело тонкое!

Октябрьским утром, проведя в душной электричке три с половиной часа, Владимир Иванович сошел в Тихвине, старинном провинциальном городке, в котором и располагалась эта таинственная стоматологическая клиника без названия. Он надеялся, что здесь работают первоклассные специалисты, иначе Стоцкий не рекомендовал бы.

Меклин чувствовал легкое волнение, першение в горле и даже озноб. Он издали увидел клинику – узнал по фотографии, которую дал Стоцкий: широкая лестница крыльца, перила – металл со стеклом, по бокам – пандусы для въезда инвалидов и современные светильники, справа и слева от входа – зеленые стенки из аккуратно подрезанных туй.

Дорога к зданию была в идеальном состоянии, газон подстрижен, оградки цветников свежеокрашены, а скамейки отполированы и пропитаны морилкой под красное дерево.

На скамьях сидели люди разного возраста, выражение их лиц было безмятежным. Единственное, что удивило Владимира Ивановича: эти то ли отдыхающие, то ли посетители были абсолютно неподвижны.

Меклин подошел к одному из них, прислушался – дыхания не слышно. Поднес мобильник к лицу сидящего: на стекле дисплея выступила едва заметная испарина – вроде не дышит, но все-таки, видимо, еще живой!

В другой ситуации Владимир Иванович искренне удивился бы и стал искать объяснение такому странному явлению, но сейчас было не до этого. Сейчас он должен оставаться в отличной форме и быть очень внимателен, чтобы не допустить какого-то неверного решения и не позволить персоналу клиники совершить не санкционированные им действия.

У самой лестницы – мужчина в плаще, он только что сошел на тротуар, приподнял ногу, чтобы сделать следующий шаг; наклонив голову, внимательно вглядывался в то место, куда должна была встать его нога, и почему-то неподвижно застыл в этой неудобной позе.

«К черту, к черту, они специально отвлекают меня от важного дела. Тот тип на скамейке явно жив, значит, и с этим все в порядке. Я сильный, моложавый, спортивный, меня так просто с толку не собьешь», – подумал Владимир Иванович и легко взбежал по ступенькам крыльца.

На ресепшене его приняла очаровательная молодая дама, халат аккуратно облегал ее прелести. Заполнила необходимые документы и предложила подождать – врач скоро освободится и примет его.

Приемная клиники ему понравилась: светлая современная мебель, чистенькие обои, деревянные кресла с пестрой обивкой. Из окна открывался вид на один из живописных уголков города. Все здесь дышало гостеприимством, внушало спокойствие и вселяло надежду на будущую счастливую жизнь.

Меклин сел в мягкое кресло, молоденькая медсестра подбежала и включила ему стоявший рядом торшер. Владимир Иванович принялся читать привезенную с собой книгу «Молчание ягнят». Со страницы на него зловеще смотрел доктор Лектер.

Вскоре его пригласили в кабинет. Врач-хирург тоже ему понравился: веселый, кругленький, с крепкими руками, он производил впечатление душевно и физически необыкновенно здорового человека. Такой же кругленькой и милой была его ассистентка.

– Операция несложная, – объяснял врач, – делается под местным наркозом, но, чтобы инфекция не распространилась по всей полости рта и вы не потеряли остальные зубы, необходимо тщательно отработать все этапы. Откройте рот, ассистент будет следить, чтобы в операционной сфере не скапливались нежелательные жидкости, а я сделаю анестезирующие уколы. И чтобы вы понимали, какие действия будут производиться в полости вашего рта, я стану все рассказывать вам самым подробнейшим образом. Если я задам вопрос и вы захотите ответить утвердительно, кивните, если отрицательно – поверните голову вправо-влево. Согласны? Вот и отлично! Я вижу, вы очень терпеливый и, самое главное, позитивно настроенный молодой человек… Вам не нравится, что вас называют молодым человеком? Моложавый – так устроит? Прекрасно, все очень даже преотличненько.

Все шло по плану, зуб был удален, продемонстрирован пациенту, слабое кровотечение было остановлено, и вскоре хирург приступил к зашиванию десны; доктор колобком катался по кабинету.

– Операция близится к завершению, – говорил он, орудуя щипчиками и иглой с растворимой нитью. – Мне захотелось предложить нашему очаровательному пациенту одну необычную процедуру. В распоряжении клиники оказался новейший американский препарат, который дает полную гарантию, что инфекция из ранки на месте удаленного зуба будет надежно купирована и никуда не распространится. Вы совсем не обязаны соглашаться, у вас и так все хорошо, и, скорее всего, у вас и без этого ротик будет в полном порядочке. Скорее всего… Но именно этот препарат дает нам с вами СТОПРОЦЕНТНУЮ гарантию. Мы никому это средство не предлагаем, но именно к вам мы с ассистенткой прониклись такой огромной симпатией, – и он подмигнул своей помощнице. – Обычно этот препарат используется только для сотрудников нашей клиники, а мы предлагаем его вам. Нет, нет, это ничего, ровно ничего не будет вам стоить. Вы просто нам оч-ч-чень симпатичны. Укол даже не почувствуете, потому что сейчас вы под анестезией. Если согласны, кивните головой. Я не сомневался: такой образованный и дальновидный мужчина обязательно примет столь заманчивое предложение. Это ведь замечательная страховка от возможных неприятностей. Вот так, теперь все в полном порядке.

Врач выпрямился, торжествующе посмотрел по сторонам и заботливо наклонился к пациенту.

– Теперь я должен вам кое-что объяснить. Этот препарат дает эффект только в случае, если он не будет контактировать с наружным воздухом. Три часа надо держать закрытым рот, и никакого наружного воздуха – дышать только через нос. Я вас предупреждал об этом, чего же вы теперь возмущаетесь? Вот она, мой ассистент, – свидетель того, что вас предупредили и вы дали свое положительное согласие. Хорошо, я вас преотлично понял, Владимир Иванович, не надо ничего объяснять мне, и закройте рот. Впрочем, как хотите, можете дышать хоть носом, хоть ртом, но я, как профессионал – у нас ведь профессиональная клиника, а не шараш-монтаж или забегаловка какая-нибудь, – просто обязан вас предупредить: в случае контакта препарата с воздухом очень вероятен некроз тканей. Нет, нет, не только десен, но и костных тканей челюстей – вам нужна операция по частичному удалению костных тканей обеих челюстей? Нет, не нужна, вот и не открывайте больше рта. Послушайте, здесь все делается для вашего же блага. Конечно, вы можете потерпеть и не дышать ртом. Но если вы вдруг случайно заговорите – с билетером в кассе вокзала или еще с кем-то… Будьте благоразумны – давайте сделаем все, что положено делать в подобных случаях. ПОЛОЖЕНО! Зашьем вам рот на три часа. Ничего страшного – вы отдохнете на скамейке в этом красивом скверике, а потом мы удалим нитки швов. Во-первых, это не больно, во-вторых, мы зашьем так, чтобы нитки были изнутри, их никто не увидит. Ну, вы согласны? Так хорошо начинали, а теперь зачем-то кочевряжитесь и создаете проблемы в нашей общей работе. Ну, вы согласны? Кивните головой. Да, это немного сложнее, чем нам с вами представлялось вначале, но зато полная гарантия. Вы еще смеяться будете над своими страхами.

Молодец! Я с первого взгляда понял, что вы прогрессивный, свободно мыслящий, современный человек. Вот так, мы с вами заканчиваем. Посидите в кресле минуточку. Я знаю, что вас беспокоит: сможете ли вы дышать носом? Вот уж из-за этого совсем не стоит волноваться! Никакой насморк, никакие слизистые выделения не помешают вам дышать. Дело в том, что чудесный препарат, который мы вам – заметьте, с вашего согласия – ввели, резко замедляет метаболизм. Пока инъекция действует, вашему организму потребуется в миллионы раз меньше воздуха, соответственно и все ваши процессы купируются и сопутствующие им биологические выделения сокращаются в миллионы раз, практически останавливаются.

У Владимира Ивановича выступили слезы.

Ассистентка, видимо, вспомнила о каких-то важных обстоятельствах, отвела веселого доктора в сторону и стала что-то шептать ему на ухо. Тот внезапно рассердился и покраснел.

– Не надо мне подсказывать, что дальше делать, яйцо вздумало курицу учить! – очень строго ответил колобок помощнице, но когда он вернулся к пациенту, на его лице вновь была маска любезности и доброты. – Ну что же, дорогой Владимир Иванович. Мне кажется, вы вполне уже адаптировались к новой для вас ситуации и готовы получить достоверную информацию о том, что в действительности с вами сейчас происходит. Но, чтобы вы могли правильно оценить эту информацию и не навредить ни себе, ни нашей клинике, где, как видите, установлено самое дорогое и самое современное оборудование, нам придется принять некоторые превентивные меры.

Он сделал незаметный знак помощнице, и та ловко пристегнула специальными ремнями предплечья Меклина к подлокотникам кресла.

Не зря все-таки Лектер так свирепо смотрел на него!

– Не дергайтесь, Владимир Иванович, и не возмущайтесь – только самому себе и навредите. Все, что здесь делается, делается только ради вашего блага. Мы с вами отлично сработали, и это гарантирует нам идеальный конечный результат. Я знаю, вы меня слышите. Мы обязаны вас проинформировать, что в ближайшее время вы испытаете очень глубокий очищающий сон. И во время этого сна в ваш организм вообще не должен поступать кислород через органы дыхания. Последствия я вам рассказал – последствия могут быть ужасны! Я понимаю, вы чрезвычайно обеспокоены и расстроены столь неожиданным поворотом событий, но, поверьте мне, через этот кабинет и это кресло проходили уже тысячи пациентов. Все у вас будет преотличненько. Нам необходимо зашить ваши ноздри, чтобы через них не поступал воздух. Нет, нет, кислород вам все равно нужен. Но уже в столь малых дозах, которые вам вполне обеспечит кожное дыхание – да, да, у нас с вами есть кожное дыхание. Я знаю, вам трудно принять подобное решение, но, поверьте, мы с вами столь далеко зашли, что обратной дороги нет. Нам предстоит сделать еще один совсем маленький шажок, и тогда будет виден свет в конце тоннеля. Ну, соглашайтесь же. Молодец, молодец, мы гордимся вами. Вот я сейчас косметически безупречно зашью ваши ноздри, потом вам нужно будет подписать бумагу о том, что все, что было сделано здесь, персонал клиники осуществил с вашего согласия.

Сволочь Стоцкий!

Врач закончил свою работу, ассистентка освободила руки Владимира Ивановича. Его движения становились все более медленными. Он этого не понимал: ему казалось, что доктор и его ассистентка катались быстрее и быстрее – мысль и внимание Меклина не успевали зафиксировать их положение в пространстве, а движения смазывались. Владимиру Ивановичу дали договор, ручку, он помнил о своем обещании что-то подписать. Меклин человек слова, раз обещал значит, подпишет, не станет же он подводить этих милых людей! Доктор с ассистенткой с трудом дождались – прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем из-под пера пациента появились три первые закорючки.

– Все, этого достаточно, – резко сказал доктор и вытер платком вспотевший лоб, ассистентка буквально вырвала авторучку и договор из пальцев Меклина.

Владимир Иванович внимательно осматривал свою руку. Он помнил: только что в его руке была авторучка, а теперь она неожиданно исчезла. Надо уходить отсюда. Меклин стал подниматься, чтобы покинуть кресло. На лице его застыло выражение одеревеневшего удивления.

– Он что, очнется через три часа? – спросила помощница, обращаясь к доктору.

– Не говори глупостей. Разве стали бы мы возиться с ним из-за трех часов? Я ввел нормативно рекомендованную порцию, которая исключает индивида из общества, но без зверств, без фанатизма и без кровопролития!

– Жаль его, такой симпатичный человек, – пролепетала женщина.

– Мне кажется, мы поступаем с ним и ему подобными более чем гуманно. Его внутренние часы будут идти все медленнее и медленнее – в отличие от нас с тобой, он сумеет увидеть будущее. Кстати, пока часы этого человека еще хоть как-то тикают, давай-ка проведем его в сквер и усадим на скамейку Возможно, со временем он сам уйдет, но на это потребуются месяцы, а возможно, и годы.

Колобки покатились по кабинету, Владимир Иванович улыбался, как в детстве, вспоминая коржики с орехами и папу…

Врач шагнул в полумрак кабинета. Лица сидящего за столом не разглядеть, но хирург-стоматолог хорошо знал этого человека.

– Давно не виделись, док, – услышал он мягкий задушевный голос. – Ты неплохо выглядишь, посвежел, помолодел. Что за книжка с тобой?

– «Молчание ягнят», взял у знакомого.

– «Молчание ягнят» – ну-ну, правильное название! Впрочем, не хочу тебя надолго задерживать – давай-ка сразу к делам. В начале следующего года будут выборы, к этому времени следует вывести из обращения пятьдесят процентов населения республики. Надо поднажать, мой друг.

– Не ко мне вопрос: задержка за вашими «Стоцкими».

– А инициатива, где она? Дай объявление в сети, размести отзывы благодарных пациентов…

– Сами говорили: работать скрытно, клиентуру принимать только по рекомендации.

– Много рассуждать стал. Не забывай: несешь личную ответственность. Дело прежде всего, уж ты постарайся! После выборов все пойдет веселее: ненужные биологические единицы будем выводить из обращения простым решением трех правоохранителей – без согласия пациента и без канители с подписанием договоров. Так что давай! А станешь плохо работать, сам знаешь, что будет – придется и тебя зашивать.

В этом кабинете шутить не любили.

Мальбрук в поход собрался
Апории Буццати

Знойным летом 7128 года от сотворения мира…

В доме отца я прилежно занимался числами Фибоначчи, эвклидовой геометрией и ньютоновой физикой. Потом в сферу моих интересов попала гамильтонова механика, которая сформулировала классическую механику как коротковолновый предел некой волновой теории, что неопровержимо доказывает связь ньютоновой физики с квантовой механикой. Пришлось мне взяться и за уравнение Дирака, из которого следовало, что «электрон обладает собственным механическим моментом количества движения – спином, а также собственным магнитным моментом».

«Момент» – понятно, «количество» – понятно, «движение» – тоже, а «момент количества движения»? Почему «спином», а не «спиной»? Нет, это уже слишком! Но самое главное: я никак не мог разобраться, что за зверь такой – «электрон», как его разглядеть, если он такой маленький, и можно ли его использовать в обычной жизни? Кирасу – можно, кольчугу – тоже, а меч булатный – так без него вообще не обойтись!

Хвала Всевышнему, я хорошо усвоил уроки францисканца Оккама о том, что следует без сожаления отсекать новые сущности, если нет достаточных оснований для их практического применения.

Все! К черту «электрон», к черту «моменты» и «спины»! Пора уже прекращать эту бессмысленную игру в символы. Мы, к счастью, живем пока в семнадцатом веке: Гамильтон и Дирак еще не родились, а Вселенной Маклюэна не существует. А раз ее нет сейчас, то и вообще она вряд ли когда-нибудь появится!

Мир велик и огромен, а я пока ничего не знаю даже о собственном королевстве. Большая Война давно закончилась, враги разгромлены и отброшены на Запад, далеко за пределы Синих Карпильских гор. Везде тишь да благодать: реки текут, цветы благоухают, девушки песни поют, венки плетут и бросают их в воду, гадая на Русальной неделе и на Ивана Купалу, суждено ли им замуж выйти в этом году. С ними, девушками, все ясно: они замуж хотят. А я еще нигде не был, ничего не видел и даже не могу разобраться, что мне самому-то надо. Но труба зовет, собирайся в путь, рыцарь, тебя ждут дороги и новая жизнь!

Мне было пятнадцать, когда я почувствовал себя взрослым, самостоятельно мыслящим и неплохо образованным, к тому же изрядно владеющим мечом и шпагой и готовым принять свое первое самостоятельное решение – оставить отцовский очаг и начать собственную жизнь. «Неплохо бы податься к иноземцам: к Туманному Альбиону или даже в Новый Свет, но уж, конечно, не к дикарям Папуасии и не в голодную Японокан-трию, – подумал я тогда, – а до этого следовало бы ознакомиться со своей собственной страной и попытаться достигнуть границ отчих владений – все говорят, что королевство отца моего поистине огромно!»

В какую же сторону направить стопы свои? Путь воина, как известно, на кончике копья его. На запад – непроходимые Карпильские горы, протыкающие острыми вершинами небо; на север – холодные льды, на юг – бескрайняя раскаленная пустыня. На восток – следует, конечно, идти на восток, в сторону восходящего солнечного диска, какие, собственно, здесь могут быть сомнения?

Покидая уютный дом, в котором ко мне пришло понимание красоты и гармонии, и нежную семью, пятнадцать счастливых лет окружавшую меня заботой и теплом, я наивно полагал, что мне теперь предстоит совсем небольшое путешествие: через несколько недель доберусь до пределов отчизны и вернусь домой, полный новых впечатлений и интересных воспоминаний, соскучившийся по матери с отцом, по сестрам и братьям, по милым домочадцам.

Отец на ястребиной охоте, узнав о моих намерениях, сказал:

– Пусть идет, коль решил. Заодно проверим, стал ли он мужчиной, способным принимать собственные решения и доводить до конца начатое дело.

Мне показалось: он одобрил мое предприятие, но друзья и родные смеялись над бог знает что возомнившим о себе юнцом и, чтобы лишний раз подразнить младшего товарища и брата, пели веселую песенку:

– Мальбрук в поход собрался, миронтон, миронтон, миронтене, Мальбрук в поход уехал, бог весть когда придет!

Я рассердился, сказал, что не люблю фарисейства – тем более фиглярства, – и потребовал немедленно прекратить недостойное нашей семьи ерничанье, после чего они перестали наконец шутить и спросили:

– Объясни нам, непонятливым, зачем тратить лучшие годы жизни на пыль дорог, дорожные харчевни и ночевки в поле, отказавшись от культурной жизни, гигиены и даже от обычных ватерклозетов?

– А еще и на утехи с непотребными девками из кабаков, – пролепетала служанка Долорес и заплакала.

Их сомнения и насмешки произвели большое впечатление, и в результате лишь несколько наиболее преданных людей согласились отправиться со мной.

Как я был тогда беспечен! Почему я не подумал о том, чем заканчивается песня: появляется паж, который приносит весть о смерти Мальбрука и сообщает, что на погребении рыцаря четыре офицера несли его кольчугу, кирасу и меч?

Утром, во вторую декаду сентября, с наступлением бабьего лета…

Я отправился в путь, а в голове еще звучали слова песни «Мальбрук в поход собрался». Мальбрук – язвительно исковерканное имя герцога Мальборо. Но я-то, слава Создателю, не герцог никчемной островной Англии, а самый настоящий принц, сын короля, наследник огромного государства. Пусть сигареты называют столь неблагозвучным именем! Но особенно обидно было вспоминать замечание моей крошки Долли. Я к ней всей душой, а она заподозрила, будто я специально уезжаю, чтобы променять ее объятия на общество трактирных девок-замарашек, – как только она могла подумать такое?

До этого путешествия мне редко доводилось отлучаться из родного дома, и потому, как только пределы города остались позади, неприятные мысли тут же покинули меня, и весь первый день был наполнен новыми впечатлениями и небольшими радостными открытиями.

На второй день дорожные наблюдения уже меньше увлекали меня, и, когда к вечеру мы разбивали лагерь для ночлега в безлюдной долине, покрытой длинными полосами теней пирамидальных тополей в лучах заходящего солнца, мне вспомнился родной очаг и я почувствовал неожиданную тоску по прежним радостям и утехам. Тогда я написал письмо родным и отдельную записку малышке Долли и хотел было отправить домой гонца, чтобы передать послания, но, вспомнив, как два дня назад все дружно высмеивали меня, решил не посылать письма и положил их в отдельную шкатулку. «Ничего страшного, – успокаивал я сам себя. – Через несколько недель я вернусь, и все станет на свои места».

После некоторых размышлений я пришел к выводу, что надо бы выяснить, насколько далека граница, выбрал лучшего всадника, верного мне человека, дал ему арабского скакуна и поручил отправиться наутро впереди нашего отряда на поиски края отцовских владений.

«Доберешься до пограничной заставы, скажи офицеру, чтобы он организовал нам встречу, и не мешкая возвращайся назад, – сказал я ему. – Если в течение пяти дней не достигнешь границы, тоже поворачивай назад».

Запыленный гонец на коне с провалившимися боками появился лишь вечером шестого дня и сообщил, что до заставы он не добрался. Я рассчитывал, что он один, налегке, да еще на резвом скакуне, сможет преодолеть расстояние вдвое большее, чем прошла за то же время наша группа. В этом случае он встретился бы с нами пополудни седьмого дня. Но оказалось, что он двигался несколько медленнее и преодолел за это время путь всего в полтора раза больше нашего: если мы за шесть дней прошли четыреста восемьдесят верст, то он покрыл семьсот двадцать.

Я разрешил всаднику отдохнуть и продолжить путь в общей группе, написал еще два письма (родным и малышке Долли) и тоже не стал посылать их, а положил в шкатулку. Выбрал другого гонца, бородатого юношу с черными как смоль волосами, и поручил ему отправиться поутру на поиски границы и вернуться назад, если в течение десяти дней не найдет ее. Утром опытный всадник пришпорил лошадь, другого моего «араба», и, опережая наш отряд, умчался в пыльную даль. Через двенадцать дней он вернулся, но, как и первый гонец, ни с чем.

Мы проходили мимо новых сел и деревень, городов и городков, встречали множество разных людей. Все они были похожи на жителей моего города, говорили на том же языке, оказывали мне положенные знаки внимания и утверждали, что они мои подданные.

У этих людей были те же жалобы, что и у горожан в столице: споры из-за земли, денег, из-за детей и женщин. Все просили меня помочь им, рассудить их по совести и по закону. «Но я не король, – объяснял я, – просто принц». «Король далеко, как до него добраться?» – вздыхали они, и мне приходилось заниматься разрешением их спорных дел.

Прошло три луны, мы двигались вперед, границы не было видно.

Может, это козни моего географа, он не хочет далеко уходить от столицы и специально подмагничивает компас, чтобы нам двигаться по кругу? Да нет, мы все время движемся на восток: утром солнце встает как раз перед нами, а заходит – за нашими спинами. А может, наше королевство не имеет пределов? Если оно беспредельно, мне никогда не добраться до его конца.

Зачем я решил искать границы нашего государства, если оно безгранично? Надо было ловить удачу в заморских краях, отправиться в путь не на коне, а на корабле: по Альдоге, она же Нёво, потом выйти в Литориновое море, а там уже рукой подать до Ингерманландии, до Шведчины с Неметчиной и даже до Туманного Альбиона. Сразиться с саксами.

Я не нуждаюсь в советах, лишь слабак ищет ответы на свои вопросы у чужого разума. Написал письма домой, но тем не менее почел за благо тоже не отправлять их, а положил в шкатулку. Нужно ли родным знать о моих слабостях, колебаниях и сомнениях? Я уже выбрал свой путь и теперь обязан пройти его до конца и вернуться домой с победой! От этих мыслей мне почему-то стало легче, и я почувствовал силы для самого сложного в моей жизни решения. Выбрал всадника, моего одногодка на лучшем моем скакуне, поручил ему хорошо подготовиться, взять достаточно еды и денег, наутро выехать на восток и, что бы ни случилось, не поворачивать назад, пока он не достигнет пограничной заставы. Гонец унесся на восход солнца и не вернулся.

Прошло несколько лет, за это время наш отряд перевалил кряжи Гиперборейских гор, переправился на паромах через огромные реки Ап, Ионесси и Елюенэ. Мы продолжали двигаться вперед. Я убеждал себя в том, что вокруг нас раскинулась та же самая моя страна: над нами тот же купол небес, и пролетающие над нами облака видим не только мы, но и жители столицы. Люди говорят на том же языке, отдают нам обычные почести, просят разрешить такие же проблемы, что и в других краях, а птицы поют те же самые песни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дом, сложенный из шестов, вкопанных в землю, переплетенных лозой или хворостом и обмазанных глиной.

Вернуться

2

Верхняя одежда у тюркских народностей в виде кафтана со стоячим воротником.

Вернуться

3

Ноговицы – традиционные сапоги-чулки из фетра, войлока или кожи, плотно облегающие голени и закрывающие колени. Чувяки (распространенная на Кавказе и Кубани кожаная обувь без каблуков) надеваются сверху.

Вернуться

4

Принятая на Кавказе форма приветствия.

Вернуться

5

Скрывающийся от кровной мести.

Вернуться

6

Кровная месть.

Вернуться

7

Традиционные чеченские лепешки из кукурузной муки с минимумом ингредиентов.

Вернуться

8

Чеченский проповедник и авлия Абдул-Азиз (Докку) Шаптукаев родился в 1838 году в селе Толстой-Юрт (Девкар-Эвла). В 1911 году по обвинению в пособничестве абреку Зелимхану был сослан в Калугу на пять лет.

Вернуться

9

Куначество – традиция, в основе которой лежит дружба, побратимство между людьми, совсем не обязательно одной национальности или вероисповедания.

Вернуться

10

В суфизме это ученик, который покорил свою волю воле Аллаха и своего учителя (шейха).

Вернуться