Ирина Безуглая
Запах горячего асфальта

© Текст: Безуглая Ирина Петровна, 2023-2024

© Издательство «Aegitas», 2024

eISBN 978-0-3694-1124-2

Все права защищены. Охраняется законом РФ об авторском праве. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Запах горячего асфальта

Зима. Сижу на даче, смотрю в окно, радуюсь редкому подмосковному солнышку, белому снегу, зеленой сосне, красным ягодам рябины, чудом оставшихся на тонких ветках. Хорошо и спокойно. Тишина. Каркают иногда вороны, особенно когда подлетают к дому. Может быть, думаю, они здороваются со мной и извиняются на своем вороньем языке, что без приглашения садятся у меня под окнами и гуляют себе по всему участку, оставляя на снегу ажурные следы лапок. Зимой хорошо читается, хорошо рисуется, хорошо спится в доме, натопленном настоящей дровяной печкой. Она досталась мне от старого хозяина. Когда я приобрела этот дом, мне предложили перестроить печку или хотя бы декорировать ее под модный камин, но я отказалась.

Я полюбила зимний дачный сезон много больше летнего. Нет мух и комаров, нет вечно гудящих газонокосилок, громких голосов соседок, которые обмениваются прогнозами насчет урожая огурцов, не слышно лязга пилы или рубанка, ударов лопат, лома, молотка, еще чего-то железного и тяжелого. Не проходят то и дело бетономешалки или самосвалы с песком, гравием, досками. Все наше садовое товарищество превратилось с недавних пор в большую строительную площадку. Каждый на своих шести сотках летом что-нибудь да строит.

Кроме меня, на всю зиму остаются лишь две-три семьи, охранник, да из соседнего поселка через два дня на третий приходит комендант Коля. Он вместе со сторожем обходит все участки, потом вместе идут в дом правления, выпивают без шума, и Коля уходит, не забыв зайти ко мне попрощаться, пожелать здоровья. Вежливый такой парень, улыбчивый. По субботам иногда приезжает на какую-нибудь дачу компания молодежи. Быстро, умело разводят костер, жарят на мангале мясо, выпивают, включают на полную катушку музыку, а к полуночи, загасив костер, запихнув в пакеты мусор, разбросав остатки еды птицам, заводят машины и мчатся в город.

Мой дом стоит первым от ворот, мимо никто не проедет незамеченным, неуслышанным во всяком случае. Окна мои светятся допоздна, тоже всем приметны.

И вот как-то слышу, что набравшая скорость машина уже на выезде, вдруг резко тормозит, останавливается прямо у моей калитки. Звякает щеколда, и кто-то уже стучит в дверь дома. Открываю и вижу девушку, очень привлекательную, несмотря на явную усталость и легкую нетрезвость.

– Можно? – спрашивает она и переступает порог, не дождавшись ответа. – Извините, пожалуйста. Я давно хотела к Вам заглянуть, поблагодарить.

Тут уж я с любопытством задаю вопрос:

– За что? Мы вроде и не знакомы даже.

– А, Вы не помните… – с улыбкой, немного грустной, протянула девушка. – Конечно, сколько лет прошло. Конечно, не помните.

Я молчала, вглядываясь в ее лицо, безрезультатно силясь припомнить, где, когда и при каких обстоятельствах мы могли встретиться.

– Я – Кристина. Мы с Вами встретились на автобусной остановке, давно. – Она помедлила, подняла глаза к потолку, высчитывая, видимо, сколько прошло с того времени, хихикнула. – Да уж лет семь-восемь назад. Вы уезжали с дачи, ждали последнего автобуса, и я тоже. Он так и не подошел. А я до того пять автобусов пропустила. Давно там сидела, с рюкзаком, потому что хотела тогда убежать из дома. Уехать, все равно куда. Здесь одни проблемы у меня были. Хотела путешествовать по разным городам, странам, а потом книгу написать о красивых местах, о людях. Не помните? – теперь уже с некоторой досадой опять спросила она. – Мы же с Вами тогда до ночи проговорили, еще дождь пошел, а ни у Вас, ни у меня зонтика не было. В общем, Вы меня отговорили тогда, советы дали. И я вернулась домой.

– Значит, пошли на пользу советы? – вежливо поинтересовалась я. В моем вопросе была скрытая ирония, впрочем, относившаяся к себе самой. «Это надо же, – мелькнуло у меня в голове. – Я когда-то, оказывается, осмеливалась что-то советовать».

Но девушка серьезно, не почувствовав подвоха, ответила:

– Да, все так просто и легко решилось. А сейчас и подавно, – Кристина засмеялась и кивнула в сторону двери, за которой ее ждала машина.

С улицы раздался резкий, требовательный сигнал автомобиля, и в окна ударил яркий свет фар. Девушка наклонилась к окну и сделала рукой жест, давая понять, что выходит. И вот тут-то я узнала в этой взрослой девушке ту девочку Кристину, с которой я действительно просидела тогда до полуночи на автобусной остановке. Все-таки иногда глаз художника выручает.

– Беги, а то уедет, – перейдя на ты, как со старой знакомой, и учитывая большую разницу в возрасте, сказала я. – Ты учишься, работаешь? – Мой вопрос был совсем не формальным. Мне теперь на самом деле захотелось узнать, хоть в двух словах, как складывается у нее жизнь, тем более что мои советы (с ума сойти!) повлияли как-то на эту самую жизнь.

– Я окончила в прошлом году юридический. Нормально, все окей, ништяк полный.

– А путешествия? Книга о странах? – вдруг спросила я и сама удивилась, что вместо шутливой интонации вопрос прозвучал почти укоризненно.

Девушка снова хихикнула.

– Да, конечно, путешествуем. Но не с рюкзачком за спиной, а с модным чемоданом на четырех колесиках. Гостиницы, где все включено, валяемся на пляже целый день, а вечерами в баре сидим. Я пишу. Знаете, такие маленькие зарисовки, юморески о наших туристах-россиянах за рубежом.

– А работаешь где, кем? Адвокатом, а может, сразу прокурором?

– Чур, не меня, – засмеялась Кристина. – Нет, в нотариальной конторе. Я же только первый год после института. Вроде как стажируюсь. Просто сижу рядом с профи, учусь, слушаю его ответы – советы страждущим. Называется бесплатная юридическая помощь. Я записываю… Нет, не ответы моего наставника, а наоборот, вопросы клиентов, их истории, проблемы. Бывает интересно, смешно, бывают и жуткие истории, чаще всего по квартирному вопросу. У меня уже три блокнота таких историй.

– А, значит, все-таки продолжаешь писать.

Мне хотелось еще поспрашивать, но тут мы услышали, как нервно, громко хлопнула дверца машины. Девушка несколько помрачнела, вздохнула и сказала:

– Сейчас всю дорогу будет нудеть, что я не думаю о нем, что ему завтра рано вставать, что мне больше не удастся затащить его зимой на дачу… ну в таком духе. Ладно, я пошла.

Девушка Кристина двинула к двери, но потом неожиданно подбежала ко мне, наклонилась и доверительно, как будто мы были ровесницы-подружки, сказала:

– Знаете, все-таки зря я тогда не сбежала. Мне бы сейчас рюкзачок и…

Услышав очередной нервный клаксон автомобиля, она показала в сторону окна язык и сказала:

– Я как-нибудь к Вам одна приеду, можно? Поболтаем?

– Приезжай, я теперь всю зиму здесь, – пригласила я, восхищаясь ее современной и уже недоступной мне непосредственностью.

В ответ, как в знак согласия или благодарности за приглашение, она совсем уже по-родственному чмокнула меня в щеку, помахала рукой и выскочила за дверь. Машина рванула с места и с небольшим ревом взяла пригорок, который был сразу за воротами. В моих окнах появился и тут же пропал свет фар.

Я подбросила дровишек в печку, полюбовалась, как пламя мощно захватывает в свои объятья березовые полешки, села на диван перед телевизором, хотела включить, послушать ночные новости, посмотреть старый хороший фильм, – такие показывались почему-то только после двенадцати ночи, но передумала. Приход Кристины, ее слова благодарности за какие-то советы, сказанные мной и мною давно забытые, за встречу, о которой едва вспомнила, повернули мысли в другую сторону.

«Интересно, – размышляла я, не отрывая глаз от разгоревшейся печки, которая весело гудела, – интересно получается. Мы общаемся с сотнями людей, большинство из которых остаются вне твоей личной биографии, твоей жизни, и ты напрочь забываешь о них. А потом вдруг оказывается, что кто-то из них не только не забыл тебя, но мимолетный разговор, случайная встреча становится для него знаковой, чуть ли не поворотным пунктом в судьбе. Бывает и наоборот. На твою собственную жизнь, как позже понимаешь, тоже в какой-то момент повлиял случай, встреча с кем-то, который едва помнит тебя, если вообще помнит. А уж о значимости своего появления в твоей жизни и не догадывается. Но и сам он, в свою очередь, наверняка тоже встретит на своем пути знакового персонажа, а тот своего, и так пойдет и пойдет. Вот и получается, что мы все опосредованно влияем каким-то образом друг на друга. Ну, если не все, то очень много людей, знакомых, мало знакомых, забытых и даже лично тебе неизвестных, связаны с тобой невидимыми нитями».

Я сидела, уставившись в огонь, выстраивала и прокручивала в голове воображаемую цепочку взаимозависимых встреч, на которую нанизывались все новые и новые звенья. У меня слегка закружилась голова от этой придуманной длинной, переплетающейся цепочки символических знаков, обозначающих реальных людей. Я пыталась отыскать начало этой цепочки, и от этого тупого напряжения слегка кружилась голова, росло раздражение. Это состояние было знакомо. Как-то еще в детстве мама принесла в красивой упаковке заморское печенье. С двух сторон коробки была нарисована девочка. В руках она держала точно такую же, только чуть уменьшенную коробку. Клон первой девочки повторял изображение «оригинала», а следующий близнец на рисунке копировал их жест. Девочки с коробкой печенья в руках множились и множились, уменьшаясь в размере, пока совсем стали неразличимыми. Я тогда даже расплакалась от отвращения к этой дразнящей вдаль девочке и не притронулась к печенью.

Кристина давно уехала, а я все сидела, подбрасывала дрова в печку, понимая, смирившись, что ночь будет бессонная. Ничего страшного. Надо просто заварить чаю, а хоть бы и кофе, и постараться не утомлять себя попытками заснуть, а провести творчески зимнюю бессонную ночь. Почитать, порисовать, посмотреть фильм. Но я не двинулась с места, не переставая думать и удивляться, как незначительная для меня встреча оказалась такой важной для другого человека. Эта милая девушка Кристина, спустя семь лет приходит ко мне, чтобы сказать «спасибо».

У меня тоже произошла однажды встреча с человеком именно в тот момент, когда я хотела и должна была решиться на важные перемены в своей жизни. И я это сделала как раз после разговора с ним. Больше мы никогда с ним не виделись, но я помню его и тоже могла бы сказать ему спасибо, хотя уверена, что он был бы весьма удивлен (как и я сегодня), услышав в свой адрес слова благодарности за тот давний разговор. У этой знаменательной для меня встречи есть своя предыстория длиной в несколько лет.

И надо же было этой девушке Кристине войти в калитку и спровоцировать воспоминания, вытащив из памяти давно забытое, вспомнить случайную встречу со старым другом, его совет, который повлиял на самые важные перемены в моей жизни. Именно ему удалось убедить меня заняться тем, чем я больше всего хотела – рисовать.

Мое пристрастие к рисованию не кончилось в детстве, как чаще всего бывает, а оставалось дальше, укрепляя меня в желании стать художником. В школе я оформляла стенгазеты, рисовала шаржи на моих друзей и учителей, делала зарисовки на уроках, экскурсиях, на спортивной площадке. Все привыкли, что я всегда ношу с собой альбомчик или просто отдельные листы и все время что-то набрасываю карандашом. Но я нигде не занималась специально, не ходила, ни в какие кружки или студии, где выставляли вазу с муляжными фруктами и засохшими цветами, и все склонялись над мольбертами, стараясь точно скопировать натюрморт. Мне это не нравилось, скука смертная. Поэтому я и не была готова к поступлению в высшее учебное заведение типа Суриковского или Строгановского. Там на творческий конкурс надо было представить определенные работы маслом, написанные в определенной манере и на заданные кем-то темы. Да и конкурс там был, по слухам, бешеный. Но самое главное, старшая сестра и тетя, с которой мы проживали после нелепой смерти родителей в аварии на поезде, очень хотели видеть меня инженером. Тетка с остервенением, которое заменяло ей душевные добродетели, следила за нашим воспитанием. Ей не случилось получить высшее образование, и тем настойчивей она наседала на меня, трындя о необходимости серьезной, уважительной профессии, инженерной в первую очередь. А сеструха к моменту моего окончания школы была уже выпускницей Института стали и сплавов. Одно это название вызывало у меня трепетный ужас, а она говорила:

– Елена, стране нужны инженеры, строители, созидатели, а не декаденты-диссиденты. Выбрось эту чушь художественную. Это может быть только хобби, но никак не профессией на всю жизнь.

Я сделала попытку к сопротивлению, напомнила тетке, что она сама, проработав лет пятнадцать в сберкассе, ушла оттуда, окончила курсы парикмахеров и стала заниматься своим любимым делом.

– Ты у нас теперь знаменитость, записываются за неделю, чтобы у тебя прическу сделать. – Моя лесть была вполне искренней. – Я тоже, может, знаменитой стану, как ты, если художником буду.

Но тетка не клюнула на это:

– А кто тебе мешает рисовать? Я и в бухгалтерах, когда была, тоже всех, кто ни попросит, стригла, на бигуди крутила, красила. А ушла из кассы, потому что вас с сестрой, сирот, кормить надо было. Здесь я хоть зарабатываю, сколько могу, сколько сил есть, и живем неплохо.

Давиловка в семье была существенным фактором, решающим для меня. Я больше не сопротивлялась, наверное, не очень веря в себя. И мне стало как-то все равно.

Я поступила с невысоким, но проходным балом на факультет строительства дорог в один из московских вузов. Учиться в институте мне сразу понравилось ввиду необязательности или неподконтрольного посещения, в отличие от школы. «От сессии до сессии живут студенты весело», – эти слова из популярной песенки я восприняла буквально и появлялась на лекциях редко, проводя больше времени в театрах, музеях, на выставках или просто сидя в каком-нибудь парке с блокнотом в руках. И рисовала, рисовала: лица и фигуры прохожих, хохочущих девчонок, бегущих под дождем, cтариканов, играющих в шахматы на Гоголевском бульваре, молодых мам с колясками, детишек в песочнице, самозабвенно лепящих свои куличики, делала наброски дам с собачками, толстых продавщиц мороженого, пьяниц в нелепых позах и т. д.

А еще я рисовала для нашей институтской многотиражки, которая называлась «Самосвал». Помню и девиз, напечатанный буквами поменьше справа от названия: «Самосвал – это не свалимся сами. Самосвал – это свалим сами». Это, да и многое другое, придумал Олег Мазуров, наш главный редактор, тогда уже пятикурсник.

Я выполняла работу на заданную тему для очередного выпуска. Обычно мне требовалось для каждого номера изобразить какие-то пародийные картиночки и шаржи и вообще оформить номер художественно. Особенно это становилось важным в праздничные выпуски или по случаю юбилеев наших преподавателей.

Хотя газета выходила, как помню, не чаще двух раз в месяц, мы собирались почти каждый вечер в прокуренной комнате нашей редакции. Здесь, а не в моей группе, у меня образовались друзья, в основном мальчишки, гораздо старше меня и с другого факультета, механического.

Я никогда не спешила домой. Там скука, казалось, свисала на кистях пыльного абажура. Я спешила к зданию института, в комнату с важной надписью «Редакция газеты». Там допоздна горел свет, и я знала, что, как бы я ни провела день, вечер будет классным. Потому что я снова встречу остроумных, интересных и знающих людей. Я, семнадцатилетняя первокурсница, гордилась, что эти взрослые почти люди, ставшие студентами после службы в армии или отработав на производстве, запросто принимают меня в свой круг. Кстати говоря, у них тогда существовал шуточный ритуал приобщения. Покупался большой бублик, и четыре человека, один из которых – новенький, должны были, взявшись за руки, приложиться к нему зубами и рвануть кусок к себе. Когда пришел мой черед посвящения, я что-то затормозилась с откусыванием и задумчиво спросила: «А кто поймает середину бублика?» Я и не думала острить, но Боря Зальцман завопил: «Это гениально», и я стала своей в этой компании. Вместе мы ходили в дни стипендии в шашлычную напротив. Ребята брали графин водки, а мне ставили бутылку шампанского, которую сами и приканчивали после неполного выпитого мною бокала. Летом мы обязательно садились на «трамвайчик», плыли по Москве-реке, выходили в парке Горького и веселились, не пропуская ни одного аттракциона. Колбасили от души, ну не так, конечно, шумно, как гуляет сейчас десантура, но нам нравилось. Ощущение свободы было полное. Зимой мы выезжали с ночевкой в подмосковную Опалиху и дотемна катались на лыжах. Потом приходили в арендованную избу, переодевались и с наслаждением грелись у печки, загодя натопленной хозяйкой. И эти вечера тоже остались незабываемыми. А на ночь ложились все вместе на пол, куда расстилали привезенные спальные мешки, куртки и все, что могли найти в избе. Пока укладывались, хохотали над каждой шуткой, ценили каждое остроумно и к месту сказанное словцо, да и потом долго не засыпали и разговаривали, разговаривали, нередко до рассвета. Кроме меня и Аллочки, неизменной подруги Зальцмана, иногда к нам присоединялись и две-три кем-то приглашенные барышни. Но мальчишек в нашей компании все равно оказывалось больше, поэтому никто из девчонок не был обделен мужским вниманием. Но, конечно, ни о каком сексе не могло быть и речи. Даже объятья и поцелуи, чаще всего прилюдно, были скорее братскими. Мы были верными друзьями-товарищами, не больше, но уж никак не меньше. Хотя, честно признаться, я была тайно влюблена в Олега. Но он был уже женат, а я оказалась стойким адептом пуританской морали советского общества, закрепленной и усиленной в моем сознании еще и тетушкиным воспитанием.

Олег, кроме стихов, ничего не писал в номер, но без него и газета бы не состоялась. Именно он был «движком» нашего «Самосвала». Помню, что на вечерних сборах все лишь сидели и вяло переговаривались, пока в комнату не залетал, как всегда, с гитарой Олег. Он приносил не только идеи, шутки, смех, песни на свои собственные стихи, но и обязательно пачку чая, а то и кофе, сушки с маком, а мне – какой-нибудь цветочек, сорванный на клумбе, мимо которой только что пробежал. Сразу начиналось активное действо, находились оригинальные темы выпуска, быстро составлялся монтаж, куда попадала и новая придуманная им рубрика, колонка, забавный заголовок для фельетона и т. д. Боря Зальцман заканчивал, наконец, правда, не без помощи своей Аллочки, филолога по образованию, написание и редактуру давно начатой передовицы. Олег быстро, но внимательно просматривал весь материал, делал окончательную правку и подписывал номер в печать. Потом мы наливали себе крепкого кофе, сваренного в ковшике на электроплитке (которую мы прятали от вездесущего ока коменданта), и переходили к разговорам и спорам.

Я почти не встревала в умные рассуждения моих старших друзей о политике, философии, религии, НЛО (очень модная тогда тема), о книгах и стихах, прочитанных в «Самиздате». Тем более мне нечего было сказать о смысле жизни, предназначении человека на земле вообще и в нашей стране в частности. По этой теме мои коллеги смело забирались в такие дали и глубины и так умело парили или плавали там, что я, робея от их полной свободы духа, завидуя независимости мышления, восторгаясь знаниями и начитанности, лишь еще ниже склонялась над своими листочками с рисунками. Я сидела, делала свою работу, молчала, но «уши грела», что называется.

В то время в большинстве домов на московских кухнях велись горячие споры. У меня вместо кухни была комната редакции, а компания, собиравшаяся там, существенно расширяла мой кругозор и повышала мое образование. Тогда вообще мы много читали, размышляли, разговаривали. Ну да, такое наше было бескомпьютерное поколение, с мышлением аналитическим, а не запрограммированным. Но сделать что-то реальное, бороться – на это решались немногие. Слишком жесткой и бескомпромиссной была система. А я вообще трусиха. Имея, возможно, дух мятущийся, но не мятежный, я так и осталась конформистом и «совком», даже когда нынешняя свобода стала, кажется, доступной всем и каждому.

Самым главным на наших посиделках, для меня, во всяком случае, был момент к ночи ближе, когда заканчивались умные разговоры, когда Олег брал гитару и начинал петь. У него был не сильный, но приятный голос, был вкус и очевидная самоирония. Стихи его, исполняющиеся под три аккорда, чаще всего были шутливыми, иногда нежно-лирическими, но тоже ироничными и непритязательными. Совсем другими были те, которые он читал, отложив гитару. Там был нерв, была какая-то мучительная тайна, которая прорывалась наружу как бы независимо от воли автора, чтобы потом опять скрыться под слоем словесного орнамента. Мы сидели, слушали, не шелохнувшись, с восхищением глядя на нашего «гуру».

Свои стихи в институтской газете Олег помещал под псевдонимом Катковский, придумав нечто среднее между названием дорожного механизмом и фамилией революционера. Не только мне, но и другим, бо́льшим, чем я, знатокам поэзии, очень нравились стихи нашего главного редактора. Боря Зальцман, который вообще обожал Олега, не раз с жаром убеждал его отослать стихи в «Юность» или другой популярный тогда журнал, чтобы их читали миллионы, а не какие-то несколько сотен студентов с одной извилиной.

«И если ты этого не сделаешь, – пылал угрозой Боря, – я сделаю это сам. Я не хочу участвовать в твоем преступлении. Да, именно так, потому что сокрытие таланта – это преступление». Последнее слово он произносил по складам, врастяжку. Олег снисходительно улыбался, не прерывая этот поток, и мне казалось, что он будет совсем не против, если друг выполнит свою угрозу.

У нас в институте был большой актовый зал, и там часто устраивались концерты, лекции по музыке, искусству, литературе. В короткую «оттепель» мы успели услышать много интересного, повидать многих талантливых современников. Но Олега «перетряхнуло» выступление одного молодого поэта, не очень даже известного в Москве, поскольку тот был из Северной столицы и не мелькал на поэтических подмостках Политехнического института. Когда мы собрались после этого концерта в нашу редакцию, Олега долго не было. Мы одиноко маялись в опустевшей без его присутствия комнате, глушили кофе и ждали, почти уже не надеясь, что он придет. Наконец он появился, но был необыкновенно тих и задумчив. Впервые он не перебирал, как обычно, гитарные струны, готовясь что-нибудь пропеть. Он молча и долго пил кофе из своей большой кружки, потом не очень внимательно посмотрел монтаж очередного выпуска и ушел, так и не объяснив ничего. С того дня он приходил уже без гитары, а наша рубрика «Поэтический занос» лишилась автора Катковского. К весне Олег и вовсе перестал появляться в редакционной комнате, ушел на диплом, как мне объяснили.

В общем, просуществовала наша редколлегия в едином составе всего год с небольшим. Одни исчезли, получив некую бумагу с неким вызовом в некую организацию, другие, не окончив институт, уходили работать в котельные или на овощные базы, а то и дворниками. Остальные просто защитили диплом и естественным образом покинули стены «альма-матер». А Боря Зальцман со своей подругой Аллой, как мы знали, с какого-то времени что называется, сидели на чемоданах, собираясь отъехать чуть ли не на Камчатку делать газету. Мы все смотрели на них с огромным уважением и обращались с заботливой осторожностью, как будто опасаясь, что они могут не дотянуть до цели. Они все-таки уехали, но совсем не на Дальний Восток, а в Израиль.

Наше братство распалось, а мне надо было тянуть учебу дальше, продолжая искать интерес за пределами вуза.

Так и протекали мои институтские годы. Иногда все-таки приходилось ходить на семинары, поскольку там прогулы были бы сразу заметны, ну и, конечно, сдавать проекты, зачеты и экзамены, переходя с курса на курс, чтобы не огорчать тетку с сеструхой. Они все время были в напряге, опасаясь, что я брошу учебу. Но я дотянула до диплома, который, как ни странно, защитила на отлично.

Парадоксально, но сильной стороной моего диплома, то есть первой в жизни (и последней) научной работы, оказалась практическая часть. Для ее выполнения мне понадобилось за несколько месяцев, полагающихся на диплом, изготовить не один десяток бетонных кубов. Я месила бетон и лепила эти бесконечные экспериментальные модули с упорством и азартом, чем вызвала, в конце концов, любопытство и даже внимание своего научного руководителя знаменитого профессора Перова. Он тогда возглавлял кафедру, был автором многих учебников, методических пособий, главным разработчиком государственных норм и правил в строительстве. Заглянув как-то в лабораторию, где я вдохновенно, как скульптор, доводила до совершенства очередной бетонный куб, профессор предложил мне поехать в Сибирь на великую стройку коммунизма. Меня сразу заворожила идея начать самостоятельную жизнь вдали от родного дома. Нет, совсем не потому, что мой московский дом был уж так неприятен. Просто хотелось, как обычно в молодости, чего-то экстремального, как сейчас бы сказали. Профессор уверил меня, что его друг и коллега, начальник одной лаборатории где-то на Ангаре, пришлет на мое имя персональный вызов в отраслевое министерство. Дело в том, что только в этом случае оплачивалась дорога и подъемные, обеспечивалось жилье, устанавливалась зарплата. Я ждала вызова, а его все не было. Я бы ждала и дольше, да тетка «раскололась» и рассказала мне, что сестра давно сходила в министерство и убедила, что молодой специалист, которого так ждут на стройке века, глубоко беременный и не сможет выехать из Москвы. Самое смешное, что сестра сама была на восьмом месяце, когда явилась в Министерство, и чиновник, глядя на ее живот, наверное, психологически виртуально переместил ее живот на меня и тут же дал бумагу о моем свободном распределении.

В общем, самостоятельной жизни в сибирских далях не получилось, но мне нужно было все равно отработать положенные три года по специальности: такое было тогда правило. И я устроилась на работу в одно городское СМУ – строительно-монтажное управление.

Инженеры с дипломами высших учебных заведений, видимо, попадали в такие организации редко, поэтому меня сразу назначили сменным или младшим прорабом и послали на строительство подъездного пути к санаторию, километров сто пятьдесят от Москвы. Санаторий (он существует и сейчас) относился к 4-му Управлению Минздрава СССР, и его ввод в эксплуатацию со всей инфраструктурой находился в зоне повышенного внимания и контроля. Так мне сказал главный инженер СМУ перед отъездом на этот важный объект.

В то время, когда я приехала туда и устроилась четвертой в комнате рабочего общежития, полного клопов и тараканов, дорога к санаторию в основном была уже сделана. Мне оставалось довести километров пять до ворот и потом заасфальтировать площадку уже перед самым фасадом.

Нашу бригаду, которую возглавлял дядя Гриша, составляли несколько молодых крепких женщин из Мордовии и моторист Эдуард. Так он нам сразу представился и потом бдительно следил, чтобы не появлялось никаких «Эдиков» и прочих уменьшительно-ласкательных производных от его красивого и длинного имени.

С утра мы шли на трассу и ждали, когда привезут горячий асфальт. Я держала в одной руке свернутые в трубочку листочки, вырванные из объемистых талмудов, относящиеся к нормам и правилам укладки асфальта. В другой руке, лучше сказать, под мышкой, я прижимала книгу профессора Перова, учебник по строительству дорог из асфальтобетонных покрытий. Впервые я с настоящим интересом вчитывалась в написанное, не для быстрой сдачи зачета или экзамена, а для практического дела, к которому совершенно оказалась неподготовленной. К тому же про асфальт я как-то успела забыть даже то немногое, что знала, так как в институте последние полгода занималась бетоном. В модной холщовой сумке, перекинутой через плечо, у меня был, конечно, альбомчик для зарисовок, но пока я не находила подходящего момента, чтобы заняться любимым делом.

Машины с асфальтом приходили совсем не по графику, которым меня снабдили в конторе, а совершенно неожиданно и с разными промежутками между первой и последующими. И мы с бригадиром всегда были на стреме.

Как-то мы прождали не меньше двух часов появления первого самосвала, а когда он, наконец, прибыл, возникла новая проблема.

Температура для укладки и укатки асфальта должна быть не ниже ста пятидесяти – ста шестидесяти градусов: я не один раз уже сверилась с гостами и учебником, но привычного пара над кузовом подъехавшей машины не наблюдалось.

Бригадир дядя Гриша залез на колесо, сунул специальный термометр в асфальт и тут же спрыгнул, ругаясь и подвывая от злости. Смысл его нечленораздельного высказывания, был, тем не менее, вполне ясен: привезли холодную смесь, разбрасывать нельзя, укладывать и укатывать тем более. Водитель стоял, улыбался, заигрывал с девушками-укладчицами, совал листок с нарядом мне под нос и просил подписать отказ от принятия груза. В бумажке было написано время отправки груза, и получалось, что асфальт не мог остыть за двадцать минут пути. Получалось, что это завод загрузил уже холодную смесь, негодную к употреблению. Второй самосвал, подъехавший еще через час, тоже привез остывшую смесь. Зато шофер этой, как и первой машины, был веселый и хороший парень, который успел пошутить с девчонками, пригласить их в клуб при заводе и умчался, ничуть не расстроившись, что у него не приняли груз. Довольные вниманием веселых молодых ребят, девчонки долго махали им вслед, потом разбрелись по лесу в поисках поздних ягод и грибов. Моторист Эдуард взобрался на свой каток и сидел там со скучающим и важным видом. Мы с дядей Гришей (кстати, всего-то лет сорока пяти, но, когда тебе едва за двадцать, такие кажутся старыми, как трухлявое дерево) оставались на дороге, он с лопатой в руке, я со своими двумя книжечками и холщовой сумкой через плечо. Мы стояли и напряженно вглядывались вдаль, как будто ожидали не машину с асфальтом, а подвоз боеприпасов для атаки по взятию безымянной высоты. Вроде и время было для рисования, но вытащить альбом и запечатлеть застывшую фигуру бригадира или восседающего на катке Эдуарда казалось мне бестактным – теткино воспитание.

Через час приехала, наконец, еще одна машина, но опять с холодным асфальтом. И так повторялось в тот день несколько раз. К вечеру, когда ни одного метра дороги не было уложено, дядя Гриша погнал меня на завод выяснить причину такой ситуации. Я направилась в сторону основной трассы, от которой отходил наш подъездной путь к санаторию, чтобы там поймать попутку. Мне это быстро удалось: на мой взмах руки остановилась цистерна с надписью «молоко». Я забралась в кабину, и мы двинулись. Я смотрела в окошко и вдруг увидела на обочинах кучи сваленного асфальта, застывшего надолго в самых причудливых формах.

На заводе мне объяснили, что у них печи плохо работают, но завтра все будет нормально. Я напомнила им о важности объекта и, разгорячившись, не в пример их холодному асфальту, неожиданно для самой себя пригрозила написать докладную на завод и лично на них о срывах намеченных сроков окончания строительства важного государственного объекта. Я ехала обратно очень гордая собой, припоминая, как вытянулись с перепугу лица главного инженера и технолога.

А на завтра заводчики отомстили: машины ехали одна за другой. Мы не успевали разгружать их, не говоря уж об укладке. Выстроилась целая очередь самосвалов, но шоферы опять были веселые и добрые. Асфальт остывал, а я подписывала один листок за другим, удостоверяя соответствие температуры установленным нормативам. Вслед за этим я писала объяснительные записки о вынужденном отказе принять груз по причине малого количества рабочих рук.

К вечеру примчался старший прораб нашего СМУ Давид Иосифович, или Давыдка, как его прозвали девушки-мордовки. Он на ходу открыл дверцу «газона» и чуть ли не ногой затормозил прямо передо мной. Он стал орать, не глядя на меня, отвернувшись куда-то к лесу. Все знали, что он стеснялся кричать на человека, прямо в лицо, и уважали его за эту привычку. Наоравшись вволю, Давыдка впрыгнул опять в грузовичок и помчался на завод скорректировать график прибытия машин с асфальтовой смесью, а мы побрели в общежитие.

Перед сном иногда удавалось сделать несколько набросков по памяти, но сон сваливал меня быстро. Ежедневные восемь-девять часов на воздухе мне, городскому жителю, были как мощная доза снотворного.

В комнате со мной жили три девушки из нашей бригады. Утром и вечером я молола зерна в привезенной кофемолке и заваривала себе крепкого кофе в турке. Конечно, я в первый же день совместного проживания угостила девчонок, им понравилось, и они тоже решили вместо чая пить кофе. Дальше был курьез, и мне запомнился. Девчонки купили в сельпо зерен. Быстрорастворимого кофе тогда в магазинах не продавалось, иногда только блестящие баночки включали в праздничные наборы для сотрудников учреждений и предприятий. Кофейные зерна девчонки не мололи, а из экономии варили их прямо в кастрюльке. Когда вода, наконец, после получасового кипячения приобретала слегка желтовато-коричневый оттенок, они наливали себе по чашке, заправляли молоком, а на следующий день из этих же зерен опять варили себе кофе.

Наша комната считалась с удобствами, так как здесь имелась раковина с краном. Но кран, давно свернутый вбок чьей-то мощной рукой, превращал простое дело налить воды или умыться в некоторую проблему. К тому же из него монотонно капала вода, давно покрыв днище буро-ржавыми пятнами. Над раковиной висел осколок зеркала такого же ржавого цвета. Утром перед работой девушки одна за другой подходили к раковине, но совсем не для того, чтобы смыть с лица крем, густыми слоями намазанный с вечера. Они внимательно всматривались в зеркало, пытаясь сквозь его трещины и расползающиеся пятна разглядеть появившиеся на лице после сна бороздки без крема. Обнаружив такие, они тут же замазывали чистую «тропинку», а заодно щедро наносили еще один слой на всю лицевую поверхность. В первый день приезда, когда я, слегка прибалдев, смотрела на их макияж, они мне пояснили, что пыль и асфальтовые пары вредны для кожи. Сказали, переглянулись, снисходительно улыбнулись: мол, москвичка, образованная, а не знает таких простых вещей. Дядя Гриша, Эдуард и я привыкли к странному виду девчонок в белых кремовых масках и не удивлялись. Другое дело, заводские водители, те, кто впервые приезжал к нам на объект. Они выходили из кабинок самосвалов, готовясь закурить свой «Беломор», но папироса падала из открытого рта, а забытая спичка обжигала пальцы: настолько их потрясал вид девушек с белыми неподвижными лицами, на которых угрожающе выделялись ярко накрашенные губы. Мужики нервно смеялись, пытались шутить, девчонки тоже. Но раскрыв рот в улыбке, они еще больше пугали своих рабочих братьев, напоминая им, возможно, рассказы деревенской родни о вурдалаках. Но и это не мешало ухаживать и даже влюбляться.

Я помню, что именно тогда я впервые услышала фразу из только что вышедшего фильма «Белое солнце пустыни», фразу, ставшую расхожей: «Гюльчатай, покажи личико». У нас ее произнес молодой красивый парень, водитель самосвала, который, не убоясь масок «призраков», обратился к одной из девчонок, вычислив каким-то мужским чутьем, не хуже Петрухи, действительно самую молоденькую и привлекательную. Кстати, как раз ей и подошло мое импортное платье из настоящего шелка, подарок сестры, располневшей после родов. «Гюльчатай» надела его на первое свиданье с этим молодым кудрявым водителем самосвала. У них так быстро завертелась любовь, что, когда мы уезжали с объекта, они намечали свадьбу.

При заводе был клуб, и там иногда устраивались вечера бальных танцев, во всяком случае, такое объявление, давно заготовленное, с растекшимися буквами, вывешивалось в назначенный день на стенде в проходной завода и на дверях самого клуба. За девчонками приезжали на самосвалах их ухажеры-водители. Девушки выходили на недостроенную дорогу и ждали, поправляя время от времени газовые косынки, кокетливо повязанные у кого на шее, у кого на голове. Одеты они были в яркие, с красными большими цветами сатиновые платья или сарафаны, на ногах – парусиновые тапочки, почищенные зубным порошком. Я тоже как-то поехала на эту заводскую дискотеку и сделала классные эскизы.

У меня набиралась уже целая серия картинок про наше житье-бытье здесь. Много позже, начав обучаться профессии художника-графика, я забросила эти листочки и альбомы подальше, на верхние ящики шкафов. Там они и остались лежать вместе с моими еще более ранними карандашными набросками, рисунками тушью, гуашью, акварельными этюдами.

Участок дороги, который мы с горем пополам достраивали, проходил в глубокой выемке. Чтобы попасть в лес, растянувшийся по всей длине дороги, надо было влезть на насыпь, что я и делала в перерывах между укладкой асфальта, сваленного с одной машины, и приездом новой партии. Взобравшись, я оглядывалась на дорогу. На асфальт, теплый и ровный после прохода катка, летели стрекозы и бабочки, видимо, путая блестящую ленту дороги с ближайшей речкой. Бедняги, они застывали сразу, прилипнув к темной массе, трепеща крылышками. Я входила в лес, внося с собой запах горячего асфальта, который, не пропадая, смешивался с терпким, смолистым ароматом сосен, пряно-душистым трав и цветов, названий которых я не знала. Отсюда мне хорошо было видна вся картина: дорога, фигуры бригадира, моториста на катке, девчонок, сидящих на обочине в кружок. И пока издалека не показывалась очередная машина с асфальтом, я могла спокойно устроиться на пеньке, достать альбомчик и рисовать. А иногда я просто сидела, прислонившись к теплой коре дерева, гладила ее шершавую поверхность, закрывала глаза, и мне становилось радостно и тревожно. Сердце билось, и голова слегка кружилась от какого-то предчувствия, ожидания чего-то необыкновенного, чуда, которое обязательно должно случиться со мной скоро, очень скоро, может быть, прямо сейчас.

Но чуда не происходило. Я возвращалась на дорогу, скользила по насыпи вниз, набирая в короткие кеды песка, камешков и сухих травинок.

Никто особо не ждал моего возвращения, чтобы приступить к работе: был опытный дядя Гриша. Прибывший грузовик вываливал асфальт, и девчонки вместе с бригадиром привычно быстро и ловко загребали смесь и ровненько разбрасывали ее на дорогу. Моторист Эдуард, важный, как индюк, ходил рядом и указывал, куда подбросить, где снять лишнее, чтобы удобнее укатывать.

Дней через десять мы, наконец, вышли на боевые рубежи, как выразился Давыдка. Он прибыл к нам неожиданно не в рабочий полдень, а к вечеру. На своем «газоне» он привез три тяжелых мешка, которые с трудом выгрузили мужчины. Мало того, что сами мешки были непривычно чистыми и блестящими. Сверху донизу на одной стороне синей краской было написано целое послание на немецком языке. Буквы были четкими, в конце одной надписи стоял восклицательный знак, в середине второй, более длинной, – запятая. И это все, что мы с дядей Гришей сумели «прочитать». Но вдруг Эдуард сказал, сплюнув в сторону:

– А почему здесь «ахтунг, ахтунг» написано? В чем опасность? Объясни, Давид, иначе отказываюсь работать. Фрицы могут любую пакость подложить. Я их знаю, год в нашей деревне стояли.

На это Давыдка, прошедший войну до зимы 44-го, когда был ранен, хлопнул его по спине и сказал, картавя жутко, почти пародийно, как передразнивают в анекдотах разговор евреев:

– Не дрейфь, паря. Это – белая мраморная крошка. У нас по проекту перед входом в санаторий должна быть «звездная ночь». Денег немереных стоит, так что вы уж это, аккуратненько.

Дядя Гриша, молчавший до сих пор, продолжая глядеть на мешки с туповато-сонным выражением поддержал моториста:

– Давид, с какого ляду мне эта крошка? Уговора такого не было. В наряде тогда ставь дополнительные работы. И вообще, чего с ею, крошкой этой немецкой, делать, и как?

Старший прораб, избегая специфических терминов, объяснил, что надо как обычно раскидать асфальт и укатать, только перед укаткой равномерно, обязательно равномерно, разбросать этот материл по всей площадке.

– Веерообразно, – сказал Давид Иосифович, едва справившись ввиду картавости с таким сложным словом. – Надо, чтоб вышло приятно для глаз, понимаешь, Гриша? По этой дорожке не машины будут ходить, а люди, да еще какие. Нам с тобой здесь не отдыхать. Ты меня понял? Объект наиважнейший, – закончил прораб Давыдка, подняв кверху палец. Потом вспрыгнул на ступеньку газика и, по своему обыкновению, уже на ходу проехал часть пути с открытой дверцей. Наверняка, он пытался в темноте еще раз разглядеть качество укатки, обнаружить наплывы, плохую стыковку одного участка с другим или, того хуже, появление трещин. Наконец мы услышали, как громко хлопнула дверца, вздохнули с облегчением и стали снова разглядывать мешки и их содержимое. Мы с осторожностью и любопытством перебирали необыкновенные камушки из мрамора, которые с нашей помощью должны будут стать звездным ночным небом на черном асфальте.

На следующий день машины шли строго по графику, а потому никаких перерывов в работе или сбоев не было. Застеснявшись своей бесполезности, я тоже взялась было за лопату, но, не дойдя до места укладки, умудрилась сначала высыпать часть содержимого лопаты прямо под ноги дяде Гриши, а остальное вывалилось само собой и опять совсем не туда, куда надо. Тут же заорал Эдуард, катка которого я вообще не видела из-за пара. Бригадир, добрая душа, сказал мне негромко, но очень внушительно:

– Лен, водички нам принесите попить, а? – Он меня звал или Елена Алексеевна и на ты, или Лена, но зато на Вы. Я все-таки считалась его начальником. Дядя Гриша всегда работал без улыбок и разговорчиков, но все равно с каким-то яростным азартом. В СМУ на доске почета висела его фотография. Там он был совсем молодой, в солдатской гимнастерке, с тремя орденами на груди.

Ближе к вечеру мы продвинулись к парадному входу, лестнице, ведущей к большой дубовой двери санатория. Эдуард выделывал на катке виртуозные пассажи, чтобы ровно вписаться в около фасадный полукруг. Мы с девчонками и дядей Гришей отошли в сторону от катка, любовались фигурным вождением мастера и предвкушали окончание работ. И тут мы вдруг наткнулись на три мешка, задвинутые подальше, за бордюр, чтобы не дай бог не разорвать их, не рассыпать, да и вообще, чтобы их не сперли, как сказал дядя Гриша. Мы совсем забыли о «звездной ночи», которая должна была радовать глаз отдыхающих по путевкам Главного управления Минздрава СССР.

Из разверзнутых уст нашего бригадира, как ни странно, совсем не любителя неприличной брани, да и вообще не слишком разговорчивого человека, раздался долгий, с причастными и деепричастными оборотами, виртуозный, не хуже, чем были проходы катка, громкий и смачный русский мат. Мы затихли от удивления, ну еще от страха, конечно. Что будет? Девчонки-укладчицы сбились в кружок, выставив около себя лопаты как защитный барьер. На меня напал нервный смех и я, чтобы не выдать себя, отвернулась к закрытым на все замки дубовым дверям нового санатория. Смех мой быстро перешел в беззвучные рыдания с судорожными вздохами. Только моторист Эдуард недвижимо сидел на своем высоком троне, важный и злой, как римский консул, которому только что доложили о бунте рабов в дальнем уголке его провинции.

Дядя Гриша, внезапно закончив материться, наклонился, проверил на ощупь асфальт, уже уложенный и укатанный. Видимо, удостоверившись, что покрытие еще теплое, не застыло окончательно, он приказал девчонкам тащить первый мешок. Потом негромко обратился к Эдуарду:

– Давай, эту долбанную крошку вбивай сразу. Будем работать под каток.

Четыре девчонки ухватились за углы мешка и потащили его к ступенькам перед входом в санаторий. На полпути до намеченной цели мешок падает из девичьих рук, а из открытой его пасти вываливается в одну большую кучу все созвездия, малые планеты и знаки зодиака. Дядя Гриша набирает воздух, похоже, для нового взрыва гнева, но не произносит ни слова, зато Эдуард матерится от всей, что называется, души. Мы беремся за лопаты и начинаем яростно разбрасывать кучу во все стороны, но наших усилий хватает только на метр дальности. Эдуард тут же укатывает дорогой импортный материал, справедливо опасаясь, что через малое время вообще ни одна крупица не пристанет к холодному телу асфальтовой смеси. Кое-как разбросав и укатав первый мешок, мы бросаемся за вторым. На помощь приходит дядя Гриша. Нам удается донести мешок более или менее целым до самой лестницы. Но брать из него лопатами неудобно. Нам опять ничего не остается, как вывалить сразу все содержимое на площадку. Кидаем лопату за лопатой под каток и с каждой минутой убеждаемся, что укатать, вернее, вкатать эту крошку становится практически невозможно. Об этом же нам сообщает и Эдуард. Он выключает мотор, закуривает и презрительно глядит на нас со своего высокого кресла. Дядя Гриша настаивает, просит, уговаривает. Наконец Эдуард, ловко пульнув чинарик в сторону, снова включает каток, а мы возбужденно тащим третий мешок и, осмелев, выбрасываем всю эту немецкую придумку туда, где еще есть место.

Утром, едва рассвело, мы с бригадиром вдвоем, как самые ответственные, берем метлы и счищаем с дорожки у входа в санаторий белую блестящую россыпь, не вошедшие в задуманный атлас звездного неба под ногами будущих отдыхающих. Стараемся подобрать все до последней крошки, сложить в мешок и выбросить как можно дальше.

К обеду прибыл Давыдка, да не один, а с главным инженером, директором СМУ, еще какими-то начальниками, всего три машины. Следом за ними приехали представители генерального подрядчика. Ждали представителей заказчика, которые подъехали через полчаса.

Наша бригада стояла скромно в сторонке. Мы уже получили разгон от старшего прораба, который успел выкроить для этого минутку. Увидев нашу работу, он настолько был разъярен, что даже престал картавить и хрипло, но четко прошипел бедному дяде Грише в ухо:

– Ну, бригадир, я тебя и твоих мордовок не только премии лишу, но и выплачивать ущерб заставлю.

Потом, приветливо улыбнувшись, он присоединился ко всем остальным. А те как раз с любопытством разглядывали площадку перед входом, то есть нашу работу.

– Смотрите, а здорово получилось! Здесь прямо можно курс астрономии пройти. Вот Млечный Путь, – громко и неестественно радостно начал начальник СМУ, сообразительный, видать, человек.

Ему тут же откликнулся кто-то из генподрядчиков, не желавших оставлять субподрядчику славу знатока созвездий. Наступило время завоевания космоса, и тема небесного пространства была в моде.

– А вот Большая и Малая Медведицы, а это – Стрелец, я этих сразу узнаю. У меня на даче они прямо над домом висят, – засмеявшись, сказал один из заказчиков, мужчина, не снимавший темных очков от солнца, которого и не было.

Тут и остальные присоединились и, перебивая друг друга, как мальчишки в школе, начали выкрикивать:

– А вот Дева, а это – Сириус, Вега, а вот – созвездие Псов…

И все-таки нашелся один умник, который попытался опровергнуть высказывания, усомнившись в их достоверности.

– Нет, здесь все перепутано. Я в боцманах ходил пять лет по морям-океанам. Такое положение звезд невозможно, – громко произнес, было, солидный дядька в яркой куртке, но тут же затих под напором протестующих голосов.

Итог их высказываний подвел, очевидно, самый главный товарищ. Он сказал:

– Ну, Николай Данилович, не будем педантами. Нам же здесь не порт искать, заблудившись в океанских просторах, а бросить, так сказать, якорь в этой тихой гавани, нашем прекрасном санатории.

Шутка удалась. Все заулыбались и пошли к дубовой двери, еще раз одобрительно оглянувшись на нашу «звездную ночь». Начальник СМУ, главный инженер и представитель заказчика поочередно пожали с чувством глубокого удовлетворения руку прораба Давыдки, одобрительно кивнули в сторону, где стояла, не шелохнувшись, наша бригада, и пошли осматривать внутренности санатория.

Следующий месяц-полтора я провела в конторе. Меня пока не рисковали посылать на объекты. Узнав, что я умею рисовать, мне поручили составлять и вычерчивать таблицы и графики работ и перемещений бригад на объекты, оформлять стенды с приказами и объявлениями о выдаче набора продуктов к празднику, о возможности получить путевку в профсоюзный дом отдыха, обновлять потускневшие от времени плакаты, писать красивым почерком и вывешивать оперативные сводки о ходе социалистического соревновании, раскрашивать цветными карандашами листочки-поздравления с днем рождения сотрудников и так далее.

Бригады в этом, да и в большинстве других московских СМУ, состояли тогда из сезонных рабочих, которые приезжали в столицу на заработки, а при наступлении зимних холодов, когда заказы значительно уменьшались, уезжали по своим городам и весям. Большинство бригадиров и мастеров уходили в отпуск. Но в ту, как потом оказалось, значимую в моей судьбе зиму наше начальство получает вдруг выгодный заказ. Надо было заасфальтировать дорожку вокруг пруда у Останкинской башни и отремонтировать автостоянку у телецентра. За неимением лучшего варианта (многие уже успели получить расчет и уехать) выбор на должность сменного мастера падает на меня: все-таки дипломированный инженер по строительства дорог. На следующий день ранним утром еду на первый объект. Холодрыга страшная. На объекте стоит бытовка – дощатое сооружение, где рабочие хранят лопаты, грабли и метлы, переодеваются, едят, отдыхают. Зимой обязательно ставят внутри железную печь типа «буржуйки», с трубой, выведенной наружу из маленького окошка. Печка всегда раскалена до невозможности дышать, но зато после мороза сразу согреваешься.

Накануне своего нового задания я до полуночи снова теребила учебник, вернее одну главу касательно укладки асфальтовой смеси в условиях низких температур. Вообще-то там говорилось о нежелательности такой укладки, сложности добиться эффективной укатки, предупреждалось о возможности так называемого вспучивания дорожного полотна после весеннего таяния. В связи с этим профессор Перов подчеркивал исключительную важность соблюдать все предписанные нормы и правила. С этой установкой я и появилась перед своей новой бригадой. Здесь уже были не молоденькие девушки-мордовки, а вполне зрелые мужики за тридцать и старше. Я вошла в их теплушку, поздоровалась, представилась, но они лишь с минутным любопытством взглянули на меня, кивнули и продолжали с азартом играть в домино. Я снова вывалилась из домика и пошла осматривать объект. Дорожка вся была засыпана снегом, причем под свежим пластом снега лежал старый, превратившийся в ледяную корку. Зима началась рано, и сразу наступили морозы. Я глядела на непонятно откуда взявшийся пруд, едва различимый под слоем снега, и мне сразу вспомнилось школьное «…а пруд уже застыл». Застыла до весны и дорожка вокруг. Она сонно лежала под снегом и, кажется, совсем не жаждала быть расчищенной и раздетой при температуре минус восемнадцать. Замерзнув, я вернулась в теплушку.

А там закончилось домино и началось вино, вернее водка. Взмахнув профессорской книжкой, я пролепетала:

– Вообще-то, надо тщательно подготовить основание для укладки асфальта. Машина завтра с утра придет. Там работы полно. Все снегом и льдом покрыто.

Мужики дружно и по-доброму заржали и, даже не прокомментировав мое предложение выйти поработать, налили себе по полстакана водки и пригласили меня к столу. Я присела, чтобы не потерять контакта с рабочим классом, взяла по настоянию бригадира Зайцева бутерброд с колбасой и стала с трудом жевать, опять же из солидарности с гегемоном: не привыкла есть такие увесистые ломти, да еще ранним утром. Участие в общем застолье было моей тактической ошибкой, которая сказалась и на стратегии управления всей операцией. Меня нейтрализовали как руководящее звено и вообще перестали обращать на меня внимание. Выпив, закусив, с удовольствием поржав над анекдотами о недотепе-муже, как всегда, некстати вернувшегося из командировки, каждый занялся своим делом. Четверо работяг снова застучали костяшками домино. Двое других, поставив лавки ближе к печке, легли и задремали. Бригадир Зайцев намеревался читать валявшийся на столе журнал с круглым следом на обложке от консервной банки. Вся картина выглядела вполне симпатично: жанровая сценка в интерьере уютной лесной избушки для рыболовов-охотников.

Я тупо сидела, разомлев от жары, дурея от водочных паров и густого дыма крепких папирос, которые Зайцев, кстати, единственный некурящий, назвал противозачаточными. Собравшись с силами, я встала, взяла лопату и метлу и вышла на улицу. Нет, я сделала это совсем не из педагогических соображений. А просто чтобы проветриться. Неожиданно этот простой прием в стиле Макаренко сработал. Не прошло полчаса, как вся бригада, с громким и веселым матерком вывалилась наружу. У бригадира Зайцева в руках был лом. Он шел первым и раскалывал верхний слой льда. За ним шли сотоварищи с лопатами и скребками, подбирали ледяные ошметки и швыряли их в сторону пруда. Бригада работала быстро, слаженно, и мы очистили верхний слой снега довольно быстро, но всего на треть длины дорожки. Кое-где нам удалось очистить до земляного полотна. Оно тоже было, естественно, мерзлое и твердое, как лед. По нормам и правилам и по настоятельной рекомендации профессора Перова мы должны были бы не только расчистить, но и прогреть это полотно перед укладкой асфальта. Но я даже и словом не обмолвилась. Было понятно, что все пойдет так, как скажет бригадир. Расчистка дорожки закончилась ко времени обеда. Все дружно потянулись к теплушке, поставили инструменты в угол, разбудили человека, который спал еще с утра. Оказалось, это моторист, и он ждал, пока трейлер доставит сюда его каток. Ребята сняли телогрейки, шапки, сапоги и полезли в свои сумки за свертками, банками и термосами. На столе вмиг образовался обед с такими разносолами, которые у нас в семье бывали только на 8 марта или 7 ноября, когда тетке на работе выдавали праздничные наборы. У меня, кроме термоса с кофе, плавленого сырка «Дружба» и ржаной коврижки, ничего не было. Это не украсило бы стол, поэтому я достала лишь термос, присела сбоку на лавку и стала хлестать кофе, уткнувшись с большим интересом в книжку об укладке асфальтовых смесей в зимний период. Бригада неторопливо распивала еще одну бутылку водки, с аппетитом закусывала, делясь домашними котлетами, чайной колбасой, огурцами собственного засола, толсто нарезанными кусками желтого в дырочках костромского сыра, и гоготала в промежутках между стаканами над новыми потешными ситуациями из популярной серии анекдотов. В начале застолья меня пару раз приглашали вкусить и выпить, но я твердо говорила «нет» и продолжала давиться кофе. Кое-кто уже закурил, отвалился от стола и готов был прилечь на свободную пока лежанку у печки.

И вот в этот момент дверь теплушки распахнулась, и к нам повалили леденящие струи воздуха. В проеме образовалась фигура, которая, размахивая белым листком бумаги в руках, прокричала:

– Вы каток заказывали? Где моторист, давай сюда, сейчас сгружать будем.

Сонный и немного выпивший моторист Юрок, к моему удивлению, моментально приобрел молодцеватую бодрость, натянул телогрейку, обул кирзовые сапоги и скрылся за дверью. Через некоторое время снаружи раздались характерные со скрежетом металлические звуки: каток медленно съезжал с трейлера. Мне тоже было любопытно посмотреть на это действо, а главное, вдохнуть свежего морозного воздуха. Жара и духотища в сарайчике стали уже непереносимыми. Меня распарило так, что я даже не надела куртку. Вышла из теплушки, стояла и наслаждалась холодом, который снимал с меня дурноту прокуренного помещения, очищал от запахов водки, чеснока и специфического запаха студня из свиных голов.

Каток сошел с пандуса, грохнулся всем весом на мерзлую землю, продавил лед и застыл. Юрок подписал наряд водителю, потом мужики пожали друг другу руки, и трейлер стал разворачиваться, чтобы двинуться в обратный путь. А наш Юрок снова залез в кабину катка и стал прогревать мотор, проверяя готовность к предстоящей завтрашней укатке. Мотор быстро завелся, чему Юрок был так рад, что даже обратил внимание на меня и закричал, высунувшись из кабины:

– Начальник, полный нормуль, работает, как швейцарские часы!

Он засмеялся и продолжил свою работу. Я постояла еще, походила туда-сюда вдоль дорожки, потом внезапно почувствовала сильный холод, меня начало знобить, и я ринулась в нагретую бытовку.

Я застала там сцену, которая могла бы старика Дебюсси сподвигнуть на вторую часть «Полуденного сна фавна». На табуретках, лавках и просто на полу у печки в самых живописных позах и с самыми безмятежными выражениями лиц снова отдыхала моя бригада. Не спал один Зайцев, который сосредоточенно отгадывал кроссворд из старого номера «Огонька».

Не отрываясь от журнала, он спросил, не поднимая головы:

– Завел?

Я ответила коротко, по-военному:

– Завел.

Потом он спросил, но без вопросительной интонации:

– Преимущество, одиннадцать букв.

Я так же коротко и четко ответила:

– Прерогатива.

Только тогда он поднял глаза и посмотрел на меня, как будто впервые увидел. Но вписывать слово не стал, отложил журнал и спросил:

– Ну, мастер, что дальше будем делать?

Я схватила книжечку с указаниями норм и правил укладки, приложила ее к груди, защищаясь, как будто это была кираса, и сказала:

– Вообще-то, нужно до конца сегодня дорожку очистить, можем не успеть подготовить земляное полотно к укладке, если машина завтра с утра приедет.

Зайцев протянул руку, пошевелил пальцами, показывая, что хочет посмотреть мою книжечку. Я оторвала от груди труд профессора Перова и отдала его бригадиру Зайцеву. Тот долго читал сначала то, что было написано на суперобложке, потом, перевернув, углубился в чтение того, что было напечатано на обороте. Его явно поразило количество авторов, кроме самого Перова, которые принимали участие в написании нормативов, потому что он стал вслух перечислять весь коллектив ученых мужей, потом редакторов, консультантов, затем корректоров, оформителей, название типографии, тираж. Потом он закрыл справочник, аккуратно положил его на стол, разгладил смятую обложку, посмотрел на часы и зычным голосом прокричал:

– Подъем!

Народ, чертыхаясь, зевая и лениво матерясь, начал вставать и одеваться.

Мы вышли на улицу, где уже порядком стемнело. Юрок, включив фонарь, возился около катка с мирно урчащем мотором. Бригада, опершись, кто на лопату, кто на метлу, молча смотрела на Юрка, не двигаясь, не проявляя рвения продолжать чистить объект. Свет от ближайшего к нам уличного фонаря красиво освещал искрящийся ленту дорожки вокруг пруда, покрытого еще одним слоем недавно выпавшего снега. Зайцев стал лениво разбивать корку льда прямо перед собой. Ударив пару раз, он снова посмотрел на часы и сказал неожиданно для всех и к общей радости:

– Думаю, на сегодня хватит. Шабаш, мужики. Темно уже. Завтра начнем и закончим.

Но только все повернули к теплушке, как в нашу сторону по колее, недавно проложенной трейлером с катком, начала подходить машина. К нам сразу донесся запах горячего асфальта. Все оцепенели. Машина затормозила, открылась дверца кабинки. Оттуда выпрыгнул молодой парень и весело проговорил, почти пропел:

– Вы нас не ждали, блин, а мы приперлися.

Он захохотал и от своей шутки, и от нашего вида: мы стояли, сбившись в плотный ряд у границ нашего объекта. Выражения лиц, наша твердая стойка и сплоченность наверняка напоминали какую-нибудь картину, что рисовали художники военной студии Грекова на тему «Враг не пройдет». Я тоже оторопела, осознав, что по чьему-то распоряжению график подачи асфальта начали уже сегодня. Между тем водитель похохотал еще немного, влез в самосвал, двинул немного вперед и стал сваливать асфальт на дорожку. Тут, наконец, все очнулись и стали остервенело орать. Зайцев попытался влезть в кабину водителя, вытащить его оттуда и прекратить выгрузку. Но не тут-то было. Водитель, видимо, знакомый с подобной ситуацией, запер изнутри дверь кабинки. Он лишь на мгновение повернулся в сторону бригадирской головы, когда та замаячила за стеклом, неслышно выругался и продолжал держать гидравлический рычаг подъема и спуска кузова, разгружая его полностью. Закончив разгрузку, он с опущенным кузовом стал отъезжать. Отъехав на некоторое расстояние, вышел из машины, взял лопату, залез в кузов и быстро очистил его от налипших кусков смеси. Потом снова забрался в кабинку, привел кузов в горизонтальное положение, рванул на газ и скрылся.

Зайцев, человек с богатым жизненным и профессиональным опытом, сделал несколько дыхательных движений, вошел в свой обычный образ философа-созерцателя мерзостей жизни и дал команду работать. Минуту-другую члены бригады, не двигаясь, смотрели на него, надеясь еще услышать что-то обнадеживающее. Нет, Зайцев уже принял окончательное решение и имел намерение следовать ему. Он стал быстро продвигаться вперед и крушить ломом корку льда. За ним следовали злые и яростные члены бригады и загребали лопатами лед, снег, мусор, застывший на льду с первых осенних заморозков. Дойдя до первого поворота, по команде бригадира все бросили расчистку, вернулись к куче сваленного асфальта и начали разбрасывать его на дорогу. Юрок тут же двинул давно разогревшийся каток на разбросанный асфальт. Подошла вторая машина, которая быстро сбросила свой груз и так же быстро скрылась.

Никто уже не протестовал. Дело даже спорилось. Злые мужики вошли в раж и без остановки бросали и бросали черную горячую массу на земляное полотно, где земли и не было видно. Вместо нее лежало несколько плотных мерзлых слоев снега, покрытых кусками льда.

Я теребила книжечку нормативных актов, прижимая ее к груди, страстно, как согрешивший монах свой потрепанный молитвенник. Было понятно, что с первыми лучами весеннего солнца вся дорожка полетит к черту, разойдется и разъедется. Зайцев ушел далеко вперед от бригады, прогуливался, уже не делая даже попыток расколоть хотя бы верхний слой льда. Я подбежала к нему и, задыхаясь, перебивая сама себя, бормотала что-то о недопустимости такой укладки, о грядущих весенних проблемах. Зайцев слушал меня, не перебивая, а потом вдруг спросил:

– Как ты сказала, называется преимущество по-иностранному? Прерогатива, говоришь? Верно? Так вот, у меня она, эта хреновина, имеется, чтобы сделать эту хренову дорожку сейчас. И мне до хрена, что с ней будет весной или летом, понятно? Кстати, ты нашла в своей книжечке параграф о том, что зимой можно укладывать холодной смесью? Так дешевле. Привезли горячую, ну и хрен с этим. Иди, Лен, погрейся. Мы быстро закончим. И вообще, чего ты раздетая по морозу бегаешь? Заболеть, на хрен, хочешь?

Явно бригадир Зайцев был слабак по части ругательств, а может быть, не пользовался всем своим арсеналом, сосредоточившись только на безобидном хрене. Больше я ничего не говорила. Просто я действительно почувствовала пронзительный до костей холод и поплелась в бытовку. Я надела все, что сняла до того, – свитер, шарф, куртку, шапку, но согреться никак не могла. Меня трясло от озноба, голова раскалывалась от боли, очень раздражал однообразный шум непонятного происхождения. Возможно, его источник находился в моей собственной голове. Тогда я просто легла на лавку у печки, натянула на себя чью-то телогрейку и заснула.

Меня разбудил громкий топот, голоса и обращение, относящееся прямо ко мне, произнесенное бригадиром:

– Маэстро, принимайте работу.

Я с трудом поднялась и очень неохотно вышла из теплушки. Мне стало как-то совершенно безразличны и эта дорожка, и качество укатки, и вообще вся эта хреновая, как правильно сказал Зайцев, работа. Но я с преувеличенным вниманием осматривала объект, а сама с содроганием думала, что завтра нужно ехать на новый объект, недалеко отсюда, асфальтировать автостоянку у телецентра.

Но мне не пришлось туда выезжать. Я серьезно заболела какой-то особенной ангиной. Тетка вызвала скорую, врач предлагал лечь в больницу, но мы не согласились. Я лежала дома с высокой температурой, пропадая в забытье сна и возвращаясь в полубредовое состояние в часы бодрствования.

Кроме физического недомогания, меня одолевали болезненные терзания о смысле жизни, не в философском, а конкретно в личном формате. В моей жизни просто-напросто не было никакого смысла. «Надо найти лом и точку опоры, надо найти лом, чтобы разбить, чтобы перевернуть…», – повторяла я в горячечном бреду, а тетка, став ласковой, как мама, которую я, правда, едва помнила, склонялась надо мной и все спрашивала, что бы мне хотелось поесть-попить. Она была очень испугана и просила меня открыть глаза. «Мне скоро двадцать три года, а я ничего не умею, ничего не знаю, ничего могу. Все уже поздно, поздно. Все кончено», – отвечала я, не открывая глаз, и тетка пугалась еще больше и снова вызывала скорую.

Я оклемалась, но не без осложнений. Тетка категорически настаивала, чтобы я ушла из строительно-монтажного управления, устроилась куда-нибудь в НИИ или в проектную организацию. Моя сестра-«сталевар», как ее с гордостью звал собственный муж-гуманитарий, согласилась с этим мнением, а моего никто и не спрашивал, да у меня и не было его, собственного мнения. Мне опять было все равно.

Я поехала в СМУ, чтобы получить расчет, но в бухгалтерии мне сказали, что за мной должок: незакрытые наряды для рабочих моей бригады, которые были очень недовольны, что до их пор не получили зарплату.

Меня воспитали человеком ответственным, каким и полагалось в то время быть пионерам и вожатым. И я поднялась, покачиваясь немного от слабости в чреслах, поехала домой, взяла теткин сантиметр, которым она пользовалась, когда шила нам с сестрой юбки и платья, оделась потеплей и поплелась к Останкино.

Снег валил всю неделю, не переставая, и я с трудом различила не только очертания дорожки вокруг пруда, но и сам пруд. Все было занесено сугробами. По пути туда в вагоне метро с двумя пересадками я внимательно, опять же, впервые, читала любопытную брошюрку – методику расчета нарядов строительно-дорожных работ. По этой теме у нас в институте никакого курса лекций или даже семинара не было, или я просто пропустила это, как и многое другое. Но я поняла, что мне нужно рассчитать длину и ширину объекта, получить площадь, умножить на рубли и копейки, полагающиеся за один квадратный метр дороги, потом это число разделить на количество рабочих. В расчет включаются и работы по подготовке земляного полотна: расчистка, уборка, вынос строительного мусора и т. п.

Я достала теткин сантиметр, но, взглянув на дорожку, поняла, что портняжный инструмент здесь неуместен. Инженерная мысль работала на полных оборотах, и я стала мерить объект шагами, предварительно приноровившись делать каждый шаг в метр длиной. Так же измерила и ширину. Очень довольная собой, я вернулась домой, выпила горячего чая с малиновым вареньем, после чего быстро произвела нехитрые арифметические действия и получила результат: каждый рабочий у меня заработал по одному рублю и семнадцать копеек.

Утром я приехала в контору и положила на стол бухгалтеру заполненный бланк нарядов. Она долго смотрела на него, потом на меня, потом подняла свое могучее тело, переваливаясь, подошла к двери, плотно закрыла ее и тихонечко сказала:

– Я этого не видела и никому не покажу. Иди и считай заново, да так, чтобы у тебя каждый получил бы не меньше трех рублей за день, а бригадир – пять, а работали вы не один день, а три, например. Считать умеешь? С такими нарядами, товарищ мастер, ты нам всех рабочих разгонишь.

И я снова поехала на объект, прямо из конторы. На улице уже начало темнеть: день короткий в зимней Москве. Пока я доехала до Останкино, стало совсем темно. Я брела вдоль своей дорожки и снова мерила ее шагами, стараясь делать шаги короче, но считать как бы все равно за метр. Получилось на пять метров длиннее. Ширину я, осмелев, вообще не стала мерить, а сразу решила сделать ее не два с половиной, а три с половиной метра. Я присела на ящик, оставшийся на том месте, где стояла наша теплушка, закурила и неожиданно заплакала. Мне снова стало обидно за свою неинтересную, убогую жизнь, жалко себя, оставленных устремлений быть художником, ездить на этюды, сидеть в мастерской и рисовать, рисовать. Я докурила, судорожно вздохнула и почувствовала запах горячего асфальта из пронесшейся невдалеке машины. Она направлялась к телецентру. И я зачем-то, как кошка на валерьянку, пошла вслед за запахом асфальта, туда, где остановилась машина.

Я подошла к стройке и оценила разницу масштабов. Во-первых, не только сама будущая автостоянка, но и вокруг на несколько метров все было освещено мощными фонарями. Во-вторых, там работали малогабаритный асфальтоукладчик и два катка разного типа. Я остановилась у края площадки, с восхищением глядя на иностранное чудо техники. Подлобный образец нам, студентам выпускного курса, однажды показывали на строительной выставке. И вот, нате, теперь работает на обычном городском объекте. По периметру площадки неспешно шел высокий мужчина, который что-то говорил двум сопровождающим его. Слов я не слышала, но по походке, по характерным жестам, указующим и решительным, я не только сразу догадалась, что этот человек здесь главный. Я узнала его. Это был Олег Мазуров, наш бывший редактор институтской газеты. Группа приближалась ко мне, вот уже была совсем рядом. Я стояла, ждала, надеясь, что Олег обернется в мою сторону, заметит, узнает. Сама я не решалась его окликнуть: опять же мешало теткино воспитание: «Первым подходит мальчик, а не девочка. Никогда не вешайся на шею мальчишкам и не вздумай приглашать мальчика на танец, даже на этот дурацкий “белый”», – такие максимы мне внушались с детства.

Олег действительно обернулся, но лишь скользнул равнодушным взглядом по моей сжавшейся от холода фигуре и двинулся в сторону работающего катка, который заканчивал очередной проход по периметру площадки. Я застыла на месте, потрясенная: меня просто не узнали. Я тут же нашла этому объяснение. После болезни, осунувшаяся, синяя от холода, закутанная в немодную и некрасивую куртку, в старых брюках, которые тетка заставила надеть, чтобы я смогла их натянуть на толстые шерстяные рейтузы, конечно, я представляла жалкое зрелище. Слезы снова навернулись на глаза, несколько капель даже потекли по щекам, застывая на морозе. Втянув голову в плечи, поплелась в сторону метро. Хотелось курить. Я достала пачку сигарет (тогда я курила жуткие, как сейчас помню, сигареты «Опал») и стала чиркать спичкой. Спички никак не зажигались, и это тоже добавило злой жалости к себе. Мимо проходил какой-то курящий парень. Смело сокрушая теткины установки, я подошла к нему и попросила закурить. Он протянул мне свою слюнявую, без фильтра сигарету, буркнув, что у него нет спичек. Я взяла, преодолевая брезгливость, раскурила свою, и мы разошлись.

Но вот эта остановка на пути к метро, как оказалось, уже была знаковой в моей жизни. Потому что именно в тот момент, когда я задержалась, перед тем как перейти дорогу, из-за поворота со стороны телецентра выехала серая «Волга» и затормозила прямо передо мной, мешая мне ступить на переход. Я стояла и ждала, когда проедет машина, а она все не трогалась с места, и из нее кто-то смотрел на меня. Наконец, дверца открылась, из машины вышел Олег и громко сказал-спросил:

– Лена, это ведь ты? Господи, как я рад, садись. Тебе куда?

Нам было не по пути. Олег собирался посетить еще один объект за городом, по Ярославскому шоссе, но я согласилась на его предложение: поехать вместе туда, а потом он подвезет меня прямо к дому.

Мы ехали по пустынному шоссе (вот времена были!), и он мне рассказывал о старых друзьях, общих знакомых, немного о своей жизни, не задавал мне никаких вопросов, чему я была очень рада. Он уже стал главным инженером одной крупной автомехбазы, успел развестись и опять жениться. Недавно заглянул на вечер встречи однокурсников, пришли немногие, то ли были заняты, то ли уже потеряли интерес к подобным сборам.

Мы подъехали к загородному объекту – строительной площадке для будущей бензоколонки и остановились около рабочей бытовки. Олег открыл своим ключом висевший на сарае замок, пригласил меня войти. Внутри было тепло и чисто. Олег расстегнул свою шикарную кожаную на меху куртку, наподобие тех, что носят летчики, обнял меня за плечи, поцеловал куда-то в висок, усадил за стол, сам сел напротив и сказал:

– Ну, твоя очередь. Рассказывай, Леночка-Ленточка, помнишь, как мы тебя звали? Ты ведь была такая легкая, нежная, правда, как шелковая ленточка. Рассказывай, мне все интересно.

Он смотрел на меня и улыбался, а улыбка его была радостной и замечательно доброй. Мне хотелось тоже, непринужденно улыбаясь, ответить ему что-нибудь шутливо, с юмором. Однако неожиданно для меня самой, глаза мои наполнились слезами, и я пробормотала:

– Да вот наряды никак не могу выписать рабочим.

Интонация от сжатости горла получилась трагической. И дальше я ему коротко рассказала, как дважды честно измеряла сделанный объект, но по нормам оплата получается мизерной, и что делать, не знаю. Олег слушал, глядя на меня с каким-то странным выражением, возможно, пытаясь уловить в моем печальном рассказе искру юмора, но ее не было. Все у меня было очень серьезно. И тут он не выдержал и, не дослушав меня, расхохотался так, что долго не мог остановиться, повторяя, почти с восхищением:

– Сантиметром мерила дорогу! По нормативам рубль вышел. Бухгалтерша погнала снова измерять… Ну и ну, насмешила.

Мне стало обидно, что он смеется, но его смех был настолько добрым и искренним, что спустя немного, я уже сама весело смеялась вместе с ним.

Мою кошмарную проблему он решил за десять минут, приписав в перечень действительно произведенных моей бригадой работ, изрядное количество других, вполне реальных и даже необходимых, исходя из указаний известных строительных норм и правил. Кроме того, вместо двух дней получалось, что на объекте бригада трудилась не покладая рук целых пять. В результате расчетов моего спасителя каждый работяга получит по восемнадцать рублей, а бригадир целых двадцать пять. Тогда, в конце 60-х, это были совсем неплохие деньги. Моя зарплата бригадира, например, составляла семьдесят три рубля в месяц. Помню это точно.

– Спасибо, Олег, уже не зря встретились, а то я бы так и ездила, измеряла бы дорожку теткиным сантиметром, – сказала я, не оставляя надежды казаться остроумной, но у меня плохо получалась. Я снова чувствовала себя последней дурой, к тому же жутко непривлекательной. А он, улыбаясь, продолжал глядеть на меня, и по взгляду и улыбке нельзя было сказать, что я уж совсем уродина. Казалось, наоборот, он просто любуется мною. И, как будто уловив мои мыслишки, успокоил:

– Какая же ты прелестная девочка. Сижу и снова любуюсь тобой, как и тогда. Ты знала, конечно, что в редакции мы все были в тебя влюблены, даже Боря Зальцман и его Аллочка, – добавил он уже шутливо, видимо, чтобы не смутить меня окончательно. – А сейчас давай-ка все-таки расскажи мне о себе. Как эти годы-птицы у тебя пролетели? Ого, уже шесть лет прошло? Ну, я понимаю, училась, защитила, получила диплом, а кроме этого? Рисуешь по-прежнему?

Он задал вопросы, а сам в это время встал, подошел к металлическому ящику типа сейфа, позвенел внушительной связкой ключей в руке, быстро нашел нужный, открыл дверцу и достал бутылку коньяка. Из недр того же ящика он вытянул две изящные рюмочки, начатую коробку шоколадных конфет и ярко-красное блестящее яблоко.

– Для колера в этом сером сарае, или просто – немного лета в холодной Москве, – пояснил Олег, передавая мне яблоко. Он разлил коньяк по рюмочкам. – За встречу. За такую замечательную неожиданную встречу, – сказал он и тут же, явно привычно, одним махом, выпил.

Я чуть отпила из своей рюмки: к крепким напиткам я так и не приобщилась. А Олег снова полез в ящик и достал оттуда граненый стакан.

– Извини, Ленточка, не могу такими малыми дозами. Эдак и опьянеть можно, а мне еще на другой конец Москвы тебя везти.

Он сразу налил треть стакана и опять легко, не морщась, выпил все содержимое. Потом сел поудобнее, закурил, взглянул на меня уже серьезно и внимательно:

– Ну, колись. О чем твоя молодая душа горюет, скажи старшему брату все. Я буду тебя слушать хоть до рассвета.

Я откусила шоколадную конфету, бодро подняла рюмочку, отпила глоток и с некоторым вызовом предложила:

– А давай, Олежек, поговорим о смысле жизни. Помнишь, сколько вы трепались тогда в редакции про этот самый смысл? Дым стоял от жарких споров, ну, и от сигарет ваших тоже, конечно. Обкуривали меня, бедную девочку, не думая о последствиях. Я ведь тогда и начала с вами курить. Так вот я его, смысла своей жизни, все еще ищу. А ты нашел?

Я не выдержала своего бравурного тона. На глазах опять навернулись слезы, и мне захотелось в эту же минуту забиться куда-нибудь под лавку. Олег тактично этого не заметил, молчал. Я тоже. Молчание затягивалось.

– Помнишь, к нам в институт как-то приехал один поэт из северной столицы? После его выступления я долго не возвращался в редакцию, вы меня ждали почти до полуночи, помнишь? – наконец заговорил он.

– Еще бы, конечно. Помню, что вскоре ты перестал писать стихи. Это было событие. Но ты никому ничего не объяснил.

– Да, не объяснил, – подтвердил Олег. – Я уже слышал об этом парне о от своих ленинградских друзей. Очень хотел с ним познакомиться. Встреча организовалась не без их помощи. Мы сидели на крохотной кухне в чьей-то квартирке и разговаривали. Я даже заслужил несколько минут его молчания: читал ему свои стихи.

Олег замолчал, раздумывая, быть может, продолжать рассказывать или не стоит. Посмотрел на меня, как бы оценивая степень моей восприимчивости. Потом, тряхнув головой, решив, что не все так безнадежно, торжественно произнес:

– И я задал ему вопрос, как сейчас сознаю, вопрос наивный, юношеский, а я ведь тогда считал себя уже вполне взрослым мужиком. Я спросил у него, как узнать о своем призвании поэта? Мой вопрос его несколько позабавил, как он выразился. Беспрерывно дымя крепкими папиросами, откашливаясь от дыма, он сказал: «Знаешь, сын мой, а он был не намного старше меня, когда призвание есть, о нем не спрашивают, в его наличии не сомневаются. Ты призван, и все. Ты это понимаешь сам, а для подтверждения призвания никакого мнения не требуется, во всяком случае, от собратьев-землян. Есть лишь внутренний указатель правильности твоего выбора, что-то типа душевного барометра. И если там стоит “ясно”, или, по-другому, “гармония”, то внешние бури для тебя – не более чем повод взять чистый лист бумаги и писать стихи. Вот и все, сынок.

Олег замолчал, возможно, давая мне передых для осмысления сказанного, а пока налил себе снова изрядную дозу коньяка в свой граненый стакан. На этот раз он едва сделал глоток, а потом спросил меня с горячностью, которая показалась мне немного преувеличенной:

– Я сейчас знаешь, чем увлекся? – не ожидая услышать ответ, пояснил – Я стал придумывать всякие интересные штучки к нашим дорожно-строительным механизмам. Видела сегодня один агрегат там, на объекте? Закупили в Италии, но там не подумали о наших зимах, пришлось доделывать, переделывать. Видела, как работает? Понравилось?

Я приготовилась ответить, но в это время с улицы рванули дверь. В теплушку заглянул мужичок, похожий на деда Мороза, с красными щеками и носом. Не закрывая дверь и не переступая порожка, он поздоровался со мной вежливо – нейтрально и радостно с Олегом. Они обменялись несколькими фразами, и через минуту Олег уже направился к двери, застегивая на ходу свою куртку. Перед выходом он оглянулся, извинился и уверил меня, что скоро вернется.

Но его не было долго. Он вошел, покрытый инеем, потирая красные без перчаток руки. От него исходила бодрость, холод и знакомый запах горячего асфальта.

– Ты говоришь, смысл жизни? – спросил он таким тоном, как будто мой вопрос, заданный час назад, тоже смиренно сидел здесь на табуретке вместе со мной, свесив ножки и ждал, пока вернется ответчик. Олег взял стакан с недопитым коньяком и стал медленно отпивать, вертел обеими руками стеклянные грани вправо-влево, как будто согревал ладони. – Ну, как я понимаю, тебя интересует лично твой смысл, именно твое предназначение, а не вообще. Так? – Я кивнула. – Строго говоря, смысл жизни, предназначение и призвание – это три разные вещи, это не одно и то же. Смысл остается всегда, он предопределен самим твоим появлением, рождением.

Олег встал, подошел к печке, прислонил туда стакан и теперь продолжал его вертеть, не отрывая от горячей стенки. Я следила за стаканом, боясь, что он сейчас лопнет.

– Что рассуждать о смысле жизни? Это совсем просто. Это всего лишь необходимость ее, жизни, биологического продолжения во всем объеме. Дана жизнь – храни ее, вот и все. Так? Хотя если поразмышлять о том, что творится сейчас, что мы делаем с природой, то вполне логически предположить, что дальше человечеству придется очень озаботиться, казалось бы, самым простым и естественным делом: возможностью продолжать жизнь на Земле. Это будет совсем не просто. Слишком много опасностей от нас самих. – Олег говорил неспешно, подбирая слова, но было очевидно, что он сам много думал на эту тему.

Потом он замолчал, только все ходил и ходил по комнате кругами. Я ждала продолжения и поворачивала голову в сторону его проходов.

– А теперь о предназначении… Я тебе одну притчу расскажу. – Он, наконец, остановился, сел напротив меня, допил то, что оставалось в стакане, и снова посмотрел на меня внимательно и серьезно. В его взгляде не было заметно ни малейшего намека на количество выпитого коньяка. – Я не знаю, откуда эта притча… вроде испанская, но это не суть. А суть вот в чем. Жил-был мелкий чиновник, служащий, что-то в этом роде, ничем не примечательный человек, очень набожный, истый католик. Каждый день он ездил из своей деревни в ближайший город на работу. И всю дорогу, туда и обратно, и потом дома за своим одиноким ужином, и за молитвами, и даже в бессонные ночи, он постоянно и напряженно думал о своем предназначении, молил Господа указать ему путь, дать знак, зачем он послан на землю. И так проходил год за годом. Наконец, он попадает пред очами Его и вопрошает: «Господи, я вот уже здесь, а так и не понял своего предназначения». «Ладно, – отвечает Господь. – Я вообще-то не объясняю этого, но тебе скажу, ибо знаю, как страстно ты хотел узнать, зачем на свет появился. Так вот, помнишь, ты как-то ехал в поезде, и рядом с тобой сидел бедный и бледный молодой человек? Он очень нервничал. А напротив вас сидела юная особа с толстой строгой дамой, своей матерью, которая зорко следила за поведением и дочери, и молодого человека рядом с тобой. Девушка стала снимать перчатки и уронила одну. Вы оба, ты и твой сосед, одновременно наклонились, чтобы поднять перчатку. Ты оказался проворнее, но молодой человек успел прошептать тебе просьбу передать вместе с перчаткой записку юной особе напротив, но незаметно, чтобы мамаша не увидела. Он сказал, что от этого зависит его жизнь. На его глазах были слезы. И ты передал девушке перчатку, вложив туда смятый листок записки. Там молодой человек признавался девушке в любви, назначал свиданье и предлагал руку и сердце. И они встретились. И потом были счастливы всю жизнь, и родили сына, который стал великим художником. Вот, мой друг, каково было твое предназначение на земле: поднять перчатку. И ты его исполнил», – сказал Господь и пропустил его в рай.

Пока Олег рассказывал, он продолжал смотреть на меня. И я не могла отвести своего взгляда, попав, как кролик в свет фар, в зону его внимания. Потом он взглянул на часы, плеснул себе остатки коньяка, хотел и мне добавить, но я отказалась.

– Ну, Ленточка, за тебя, мою безнадежную институтскую любовь, – неожиданно сказал он и снова залпом выпил. Я тоже хотела быстро допить, наконец, свою рюмочку, но поперхнулась, закашлялась, не столько от крепкого напитка, сколько от услышанного.

Сжатым от волнения горлом, я хриплым шепотом спросила:

– Я – твоя любовь? А почему ты мне не говорил?

Олег грустно улыбнулся.

– Я ведь был женат, ты ведь знаешь, и жена ждала первенца. Да и разница в возрасте. Больше десяти лет. Тогда это имело значение. Но ты, ты была моей музой, – сказал он и тут же, видимо, пожалел о своих словах, раздосадованный на себя за непринятую в нашей старой компании высокопарность. Он отошел от стола, встал у двери и уже с обычной иронией и веселой улыбкой прочитал стишок, когда-то напечатанный им, Катковским, в нашей газете:

– В неуютном своем пальтишке
Ты проходишь, потупив взор,
И оглядываются мальчишки,
И мужчины смотрят в упор.
Значит, есть в тебе нечто такое,
От чего голова кру́гом.
Только я совершенно спокоен.
На правах друга.

И это – о тебе, и все остальные тоже. Неужели ты даже не догадывалась?

– Нет, – пискнула я едва слышно, и зачем-то добавила: – А пальто у меня было вполне приличное.

Нам становилось в тягость продолжать посиделки. Паузы в разговоре делались все более затяжными. Было как-то неловко, и мы оба с радостью вспомнили, что до сих пор не обменялись телефонами. Мы записали номера на случайных клочках бумаги. Потом Олег резко встал, отшвырнул ногой табуретку.

– Так, Ленточка, хватит сентиментальных воспоминаний. Давай о будущем. – Он положил руки на мои плечи и преувеличенно торжественно проговорил: – Дитя мое, если предназначение наше в земной жизни есть тайна нам недоступная, то призвание понять можно и должно. И чем раньше, тем лучше.

Олег перестал улыбаться, придавил чуть сильнее мои плечи и, сменив тон, почти сурово произнес:

– Ты немедленно кончаешь эту бодягу со строительством дорог. Это точно не твое, девочка. Доставай свои этюдники, мольберты, что там еще у художников имеется? Давай, решайся. Меняй коньки на санки.

Он поставил пустую бутылку в стальной шкафчик, надел куртку, поцеловал меня по-братски в щеку и еще раз повторил:

– Решайся, только быстро.

И я решилась. На следующий год я довольно легко поступила на вечернее отделение Полиграфического института, или просто Полиграфа. Соблюдая установленные правила, я все-таки домотала трехгодичный срок, работая по инженерной специальности, указанной в дипломе, сначала в проектном институте, затем в научно-исследовательском. В первом я целый год делала какие-то вертикальные планировки, во втором было весело. Там вообще мало чего делалось полезного. Зато мы все время готовили какие-то капустники, вечером играли в волейбол в спортзале, днем шатались из отдела в отдел, чтобы поболтать, выпить стакан вина, купленного в местном буфете, обменяться номерами журналов «Новый мир» или «Иностранная литература», или просто отправиться в ближайший парк гулять, а то и устроить там же пикничок. Время застоя было временем бездумного веселья и выпивки. Где-то на полпути от проектной организации к научному институту, я познакомилась с моим будущим мужем. Он оказался биологом, увлеченным своей работой на какой-то биостанции, вдобавок нагруженный чтением лекций в Тимирязевке и по линии Общества знаний. Семейной жизнью со всеми ее ритуалами мы не слишком себя обременяли, даже когда у нас появилась дочь. У каждого из нас были свои несовпадающие интересы и увлечения, свой круг коллег и приятелей, куда вторая «половинка» не приглашалась. Но мы не обижались, признавая статус-кво друг друга.

С Олегом я больше не виделась, мы не созванивались, я ничего не знала о его жизни и никогда не спрашивала о нем даже у институтских общих знакомых. Но его бардовские вирши каким-то образом разошлись в народ. Их пели на сборах «каэспешников», туристы в лесу у костра и лыжники в избах у печек; пели, не зная имени автора, ни настоящего, ни придуманного.

А вот ленинградский поэт прошел ссылки и выселки и стал очень знаменитым еще при жизни.

…Свою историю не всю сразу, постепенно и не в хронологическом порядке, я рассказала девушке Кристине, которая стала часто приезжать ко мне на дачу с ночевкой. Если она заставала меня за работой, то тихо усаживалась на диване с планшетом на коленях. Время от времени она сообщала мне какую-нибудь новость из Интернета, а потом снова умолкала, не ожидая от меня пространных комментариев или эмоциональной реакции. Молчание не тяготило ни меня, ни ее, и это было определенным признаком душевной близости. К вечеру после ужина мы сдвигали кресла ближе к печке, и начинался долгий, иногда до рассвета, разговор.

Кристина любила и умела слушать, и я разговорилась. Со своей взрослой дочерью я давно не виделась: он жила в Германии, но и до того, к сожалению, у нас не было особо доверительных отношений. Так сложилось.

Темы для обсуждения, споров и размышлений у нас с Кристиной были самые разные. Как-то она вернулась к теме о призвании и предназначении.

– Ваш друг, Елена Алексеевна, как я поняла, разделял эти понятия. А мне кажется, что, если следовать своему призванию, совершенствовать навыки, сделать что-нибудь крутое, обозначится и предназначение.

– Нет, девочка, – возразила я. – Мне, например, с детства было понятно призвание, в конце концов, я последовала ему, а вот предназначение… По-моему, оно остается загадкой.

– Да, возможно сия тайна есть, да еще за семью печатями, – проговорила Кристина преувеличенно пафосно, подняв руки вверх, едва сдерживая смех. – А вы допускаете, что предназначений может быть несколько? Возможно, Елена Алексеевна, одно из ваших состояло в том, чтобы подарить свое шелковое платье девчонке на танцы в заводском клубе, где она быстро нашла жениха? У них родилась дочь, а у той гениальный сын, например. Все как в той притче, что рассказал ваш друг Олег. А годы спустя, выявилось другое ваше предназначение: остановиться и прикурить у мужика. Он задержался с вами, избежал несвоевременного прихода домой, и любовник его жены успел смыться. Бытового криминала не случилось. – Кристина вошла во вкус и следовала придуманному алгоритму. – А теперь определим жизненное предназначение самого мужика. Он дал вам прикурить от своей слюнявой сигареты, для того чтобы вы не пропустили встречу с Олегом. Вот и еще пример. А помните тот вечер, когда мы встретились на автобусной остановке? Я хотела убежать из дома и пропустила несколько автобусов до станции. Так это только для того, чтобы встретить вас, выслушать совет и последовать ему. Разве здесь нет намека на ваше, пусть маленькое, но предназначение повлиять на мою судьбу?

– Не думаю. Скорее, здесь просто случайная встреча, которая оказалась, как ты говоришь, важной для тебя.

– Так Вы опять, Елена Алексеевна, о ваших цепочках взаимосвязи людей? – лениво протянула Кристина, как бы теряя интерес к разговору, зевнула, поднялась и пошла к дивану, явно намереваясь укладываться спать.

– Ну да, о них. Я не перестаю думать об этом. Вот ты слышала, например, о такой философской категории, как необходимость и случайность? – бросила я вслед вопрос, слабо надеясь на ответ, но она откликнулась:

– Что-то помню немного. Нам на юрфаке чуть ли не целый семестр вещали про теории Платона, Сократа, Аристотеля и прочих древних греков. Что-то помню: типа, что ничего не проходит бесследно, во всякой случайности есть своя необходимость. Да?

– В общем, так. А если совсем коротко то, как сказал поэт, «не нам дано предугадать, как наше слово отзовется…».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.