Валерия Валетова
Москва и ее Сестры

1

Четыре тридцать. Смотрю в темное окно. Москва притворяется спящей. Мгла растекается по Садовому, вырывается из-под колес одинокой машины. Желтые горошины фонарей не прогоняют тьму. Сегодня ее ночь.

Поворачиваюсь в сторону Оружейного. На шпиле дома Нирнзее и «зиккурате» светятся огни святого Эльма. Меня предупреждают. Опасность приближается.

Ненавижу рубеж осени и зимы! Беда всегда приходит в конце ноября. Пережить бы. Обычно беру отпуск. В этом году его нет. Мне запрещают отдыхать. Входящий.

– Алло.

– Ма, не спишь?

– Как всегда.

– Я просила, Ма. Они отказали.

– Дочь, ты не виновата. Огни на шпилях горят. Скоро начнется.

– Что на этот раз?

– Не знаю. Что-то трудное. Впрочем, у меня «просто» не бывает.

Она молчит. Что скажешь? Арина понимает.

– Ладно, спасибо. Иди отдыхай, дочь. Люблю.

– Ма, чем помочь?

– Скажу, когда узнаю.

Кладу трубку. Возвращаюсь к окну. Огни на шпилях режут глаза. От них леденеет душа или что у меня есть вместо нее. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Перед глазами плывет призрак старого города.

Мы бежим по Оружейному мимо маленьких домов. Поливает летний дождь. Ситцевое платье промокло. Туфли несу в руке. Ты смеешься. Вода течет по лицу. Бежим через Садовое. У подъезда дождь кончился. Над Москвой – июньское солнце.

Эта ночь – между прошлым и будущим, между жизнью и смертью. Вновь продираюсь сквозь боль, кровь и слезы. Ничего не изменить. Себя не простить. Пощады просить не у кого. Сама виновата.

Я вижу твой профиль на фоне Садового кольца. Как той последней ночью. А потом ты уйдешь к Самотеке. Навсегда. Я знаю.

Ненавижу эти дни. Граница ноября и декабря – что кривой нож. Она режет жизнь на куски. Есть до и после. Календарь перевалит через второе декабря – и будет легче. Никому не говорю. Зачем? Может, эта боль сохраняет во мне человека. Что от него еще живо.

По Садовому мчится очередной призрак. Фонари мигают. Тишину нарушает звук часов на театре Образцова. Мне машет Заяц. Уже пять. Пойду варить кофе. Снова входящий.

– Да, Ма.

– Привет, Геля. Опять не спишь?

Геля… Так меня зовут свои – Сестры. И он. Так меня звал он.

– Не сплю.

– Видела огни?

– Да, Ма. Не к добру.

– А когда было иначе?

Вздыхаю. Она права. Город нас зовет, когда приходит беда.

– Ладно, Ма. Мне пора, поставлю кофе. Поеду на работу. Не сидеть же целый день сложа руки, – говорю ей.

– Удачи. Держись, девочка.

Сегодня суббота. Какого лешего меня гонит на работу?! Есть такое слово «выходной». Слово есть, а выходного сегодня нет. Вместо дня отдыха – саднящее чувство утраты и безнадежности. Такое бывает перед Призывом.

Меня зовут Ягеллона. Нет, я не потомок княжеской династии. Нет, мои родственники отношения к Польше и Литве не имеют. Хотя кто наших мужчин знает?! Они давно ушли во тьму. Своего отца и деда не помню. В семье – только женщины. Мы – Сестры – сохраняем равновесие этого мира. Раньше каждый младенец знал, кто мы такие, а ныне о нас не помнят. А мы все живем. Почти вечно. Пока нужны этой земле и городу.

У каждой один избранник. Единственный мужчина. И единственный ребенок. Девочка. Человеческий век короток. Мужья рано уходят во тьму. Остается боль и одиночество. Как-то другие справляются. И я справлюсь.

Смотрю, как поднимается пенка. Ты любишь наблюдать, как варю кофе. Говоришь, это приворотное зелье, а я – колдунья. Было дело, смешивала эликсиры. Лечебные. Не яды. Нет. Отравой никогда судьбу не портила. Я молчу. Ничего тебе не отвечаю. Ты знаешь, что угадал.

Я Целительница Двух миров. Говорят, единственная. Дочь моя Арина и внучка Полина – обе Музы. Только Аринка художникам помогает, а Полинка голос певцам ставит. Совет старейшин их ценит. Дочь сейчас с избранником своим живет. Полина пока в поиске, как нынче молодежь говорит. Бабуля моя, Ядвига Карловна, отдыхает от дел. Может, вернется. Она сильная Утешительница и, поговаривают, член Совета.

Наливаю густой кофе в большую чашку. Плотный. Ароматный. Медная турка поблескивает. Когда-то мне ее подарил Якоб. Он и приучил пить черный кофе. Без сахара. Чистый.

Подхожу к окну. Справа, во тьме, еще виднеется призрак Сухаревой башни. Вон там, на верхнем этаже, Брюс показывал мне свои телескопы. Звезды в те ночи сверкали, как бриллианты на его орденах. Помню, как гостила у него в Глинках. Злые языки утверждали, что я его любовница. А мы были друзьями. Горько вспоминать, как Совет запретил спасти его дочерей и жену. Покойся с миром, Якоб Вилимович, мой давний друг. Башня скоро растает, ее ночное время на исходе.

На шпилях Оружейного переулка свирепствуют молнии. Эта буря – только для меня. Очередной знак рубежа. В призрачной метели пробирается Букашка. Старый троллейбус потряхивает усиками, цепляется за несуществующие провода. Он храбро движется в сторону Самотечной площади. Дальше – на Сухаревской – он встретится с падающей башней и растворится в ней.

Снова разрывается телефон. Внучка. Тоже не спится.

– Привет, Лина.

Она ненавидит, когда ее называют Полей. А мне нравится. Приходится мириться.

– Привет, баба Геля. Гоняешь призраков?

Голос у девочки грустный. Если бы не музыка, Лина могла бы стать Утешительницей. Она тоньше всех Сестер чувствует собеседников.

– Скорее это они меня сегодня гоняют, – отвечаю ей.

– Ба, брось. Может…

Она запнулась. Знаю, что сейчас скажет. Молчу. Жду.

– Может, ты все-таки примешь помощь Совета? Зачем так мучиться?

Да, Совет заберет боль. Вместе с частью памяти. Ты исчезнешь навсегда. И я. Меня не будет. Не будет той весны. Как призрак Сухаревой башни, растворится моя предвоенная Москва.

– Нет. Не могу. Это предательство.

– Бабуль, все так делали. У всех все нормально – и память, и жизнь. Подумай, а?

Как объяснить, что наши души сплелись. Теперь разделять – что рубить. Больно. Кроваво. С неизвестными последствиями.

– Лина, я справлюсь. Все хорошо. Наступит третье число, и призраки успокоятся.

– Бабушка, мы переживаем.

– Я знаю, детка. Спасибо. Мне легче, когда ты со мной говоришь. Звони чаще. И приезжай. У меня кофе хороший. Бразильский.

– Тот самый?

– Ага. Свежий.

– Мы заедем.

– Кто это «мы»?

– Геля, ну что ты как маленькая.

В ее голосе слышится гордость. Может, и правда нашла своего единственного. Кто же знает. Посмотрим.

– Буду ждать. И перестань называть меня Гелей. Для людей я Илона.

Опускаю трубку. Гляжу в темное окно. Время еле тянется. Половина шестого. На работу рано.

Варю свежую порцию. Наливаю. Делаю глоток. Пенка плотная, вкусная. Обжигаюсь. Держу чашку двумя руками.

Ты не любишь кофе. Я помню. Ты не пьешь его. Ты повторяешь: «В жизни и так много горечи». Ты кладешь в черный чай сахар. Морщусь. Ты смеешься. Твоя чашка стоит на полке. Чистая. Когда мне плохо, я пью из нее. Кажется, я касаюсь твоих губ.

Здание напротив – как деталь гигантского конструктора. Уродливая. Громоздкая. Рыцарь на фасаде дома всю ночь бурчит. Ветер разносит его голос над Садовым. Завтра жильцы будут жаловаться, что плохо спали.

Высовываюсь из окна и говорю ему:

– Господин рыцарь, не могли бы вы не шуметь. Завтра опять поползут сплетни.

– Госпожа Ягеллона, сил нет смотреть на сказочное уродство.

Шевелиться он не может, но глаза яростно сверлят коробку на другой стороне улицы. Не любят ее горожане. Да и с чего бы? Раньше на Угольной… Додумать не успеваю. Дом плывет, проступают гимназия и аптека.

Люди бегут мимо бензоколонки. Ты идешь по Божедомке мне навстречу. В руках – огромный букет розовых пионов. Запах обволакивает издалека. Люди улыбаются, проходя мимо нас.

Призраки тают в предчувствии утра. Безликий бетонный монстр на своем месте. С театра мне кланяется Обезьяна. Уже шесть. Пора собираться. Сегодня второе декабря. Худший день в году. Пережить. Больше ничего не прошу.

Прячу тебя глубоко внутри. Запираю боль на замок. Ночь кончается. Впереди долгий день службы Москве. Здесь миллионы людей любят и ненавидят, рождаются и умирают. И нуждаются в нас. Мы здесь. Мы – духи этого города. Сестры столицы.

Умываюсь. Стягиваю волосы в хвост. Джинсы, свитер, тонкая куртка, кроссовки. Ключи от машины и кабинета. Не забыть пропуск. И кофе! Без него никак. Все, собралась. На часах половина седьмого. Можно не гнать. Успеваю. Куда? В неизвестность.

Спускаюсь по лестнице. Касаюсь рукой чугунных завитушек. Здороваюсь с тремя «рыцарскими гербами» на стенах. Один раз промелькнуло твое лицо. Ночь уходит, и ты покидаешь меня.

Во дворе стоит мой скакун ярко-красного цвета. Мощная элегантная штучка под стать дому. На работе говорят, подарок тайного любовника. И прилагают перечень фамилий. Смешно.

Не спеша качу по Садовому. Уже не ночь. Еще не день. Мгла впитывается в мостовые. Желтые фонари дарят надежду на солнце. Призрачная метель затихает. На шпилях угасает магнитная буря. Унимаются миражи. Если повезет, они вернутся только через год. Утро рядом.

Нарастает зудящее чувство. Скоро меня призовут. Той самой пятой точкой чувствую, это необычный Призыв. Так уже было, когда… Нет, не думать о тебе.

Еду по Самотеке. Слева эстакада. Помню, как ее строили. Сколько было споров. Ни один прогноз не оправдался. На Сухаревской двигаюсь через обрывки призрачной башни. За бампером они бесследно исчезают. Хорошо, что твой дом не виден с дороги.

Сворачиваю к больнице. Я здесь работала после войны. В середине тысяча девятьсот пятидесятых. Помню, однажды в отделении рассматривают старые пожелтевшие фотографии операционных. Глазастая Настя Грин говорит:

– Ой, как хирург похожа на Илону Игоревну!

– Да где?

В игру включается Ксюша. Меня в белой шапочке и маске узнать трудно. Так, предположение. Спокойно улыбаюсь и вставляю:

– Ладно придумывать. Эта женщина давно умерла. Не видите, ей тут все пятьдесят.

А я помню этот момент. Мы позируем для фотографа. Чтобы снимок вышел получше, зовем симпатичного парня. Сейчас его имя забылось, а тогда он меня преследовал. Аринке вот-вот исполнится четырнадцать. Как же давно это было!

– Нет, Илона Игоревна, вы посмотрите!

Настя никак не угомонится.

– Глаза прямо ваши. Вот и складочка здесь.

Где она видит эту морщинку-складочку? Фото старое, размытое. Но замечает же!

В тот год к нам пришла Лидочка – остроглазая девчонка, что свела с ума половину мужчин больницы. А она выбрала спокойного и внешне ничем не примечательного однокурсника. Так и прожила с ним.

Да, Лидия Анатольевна Степнова – это веха. Из скромного ординатора она выросла до профессора. И Настя, и Ксюша пользуются ее учебником. А вот Лидочка на фото – глаза смеются, из-под белой шапочки выбивается одна косичка. Ничего не говорю. На обороте карточки написано: «Группа хирургов под руководством ассистента И. И. Ивановой обрабатывает…» – дальше неразборчиво.

Подъезжаю к служебной парковке. В семь утра на ней свободно. Суббота. Нормальные люди отдыхают. Внутри свербит тревога, колючим шариком перекатывается в груди. Вот-вот начнется. Что? Неважно.

За углом, у служебного входа, кто-то курит. Присматриваюсь. Настина подружка Ольга охмуряет очередного хирурга. Отсюда видно, как она ловко поводит плечиками, чтобы поэффектней показать грудь. Парень пялится в вырез рубашки и, видимо, ничего не слышит. Да, умеет Леля себя преподнести. Жаль, дальше этого дело не идет. Как только она открывает рот, вылетает несусветная глупость. Лучше бы молчала.

На аллее показывается белая малолитражка Насти. Смена начинается в восемь, и в выходные раньше девяти никто на работу не приходит. Что ее принесло в такую рань?

Худенькая высокая блондинка выходит из машины. Не понимаю, как эта красотка умудряется выглядеть серой мышкой. Иногда кажется, она нарочно портит свою внешность. Несуразная мешковатая одежда, неловкие движения – Настя больше похожа на подростка из неблагополучного района. Она радостно здоровается:

– Доброе утро, Илона Игоревна!

– Доброе. Насть, ты чего так рано?

– Ровно то же самое я хотела у вас спросить.

Пожимаю плечами. На подъездной дорожке появляется машина Смирнова.

– Он сегодня дежурит? – спрашиваю Настю.

– Не знаю. Вообще-то, суббота – не его день.

О, это мне известно. Выходные он предпочитает проводить в компании очередной пассии. По его жизни роман выйдет круче «Дон Жуана». Один побег от разъяренной дамы через операционную чего стоит. Но хирург он от бога.

Из черного видавшего виды джипа выходит красивый мужчина в возрасте слегка за сорок. Эдакий принц в затянувшемся поиске. Не понимаю, на что его дамы рассчитывают: три брака, трое детей, небольшая квартира в пригороде.

Водит Смирнов агрессивно и неаккуратно. В этот раз он паркуется подальше от меня. В выражениях не стесняюсь, если мою «крошку» притирают. Смешно, на самом деле ей ничего не будет. Красная «детка» – не машина. Она такая же функция, как я сама. Но облик… Мой моральный облик требует ругаться.

– Привет, красавицы!

Он смотрит на Настю так, что докуривающая сигарету Леля готова выскочить из трусов.

– Смирнов, тормози. Я все вижу, – вместо приветствия громко говорю ему. – Девчонок моих не трогать!

Потом делаю соответствующий жест «Я слежу за тобой».

– Ладно тебе, змея. Что, и взглянуть нельзя?

Смирнов миролюбиво улыбается и разводит руками.

– Ты чего приперся? Сегодня не твой день.

– А, решил поработать.

Он машет рукой. Понятно. Расставание с очередной пассией переходит в фазу бега. У служебного входа шевеление. Леля старается уловить побольше. Ее уши разрастаются до размера ослиных. Еще бы. Будет о чем рассказывать в ординаторской целую неделю. Почему с ней Настя общается? Как можно дружить с тупоголовой дурой?

Смирнов берет меня под руку. Интимный жест. Еще факт в копилку Петровой. Ну-ну. В понедельник больница будет обсуждать наш роман с Андрюхой. Что же. Повеселюсь. Прижимаюсь грудью к руке Николаича. Нарочито. Чтобы наша гусыня разглядела. Он удивленно смотрит на меня.

– Улыбайся, гад, – шепчу ему.

Мои губы изображают готовность к поцелую. Визави поднимает бровь и медленно наклоняется ко мне.

– Всегда мечтал, – тихо отвечает Смирнов.

– Иди в пень.

Леля скрывается за дверью. Спешит поделиться сногсшибательными новостями. Отцепляюсь. Ошарашенная Настя переводит взгляд с Андрюхи на меня. Он поворачивается к ней.

– Детка, это старая игра. Мы с твоей «госпожой» знакомы тысячу лет. Можем и пошутить.

Та пожимает плечами, мол, ладно, я-то что, взрослые люди.

Наклоняюсь забрать пакет кофе.

– Смирнов, тронешь за «здесь» – дам в глаз.

– Да ладно, ладно, забияка.

Через час рассветет. С неба летит мокрая крупа. К вечеру гарантирована снежная каша под ногами.

– Андрей, ты переобулся?

Киваю на его джип.

– Не-а. Завтра поеду.

– Аккуратно. Будет день жестянщика.

– Есть, моя госпожа.

– Ну тебя. Я серьезно. У тебя резина лысая. К тому же летняя. Как был разгильдяем, так и остался.

Медленно иду к входу. В груди разрастается пожар. Вот-вот будет Призыв.

Перед дверью в кабинет долго ищу ключи. Как обычно, они прячутся во внутренних карманах. Мельком гляжу на табличку: «Заведующий отделением анестезиологии-реанимации № 1 к. м. н. ЛЕСНАЯ Илона Игоревна». Вот она я. Откуда кандидатство? Вчера не было. Все не как у людей. Хотя бы предупредили.

Регалии и звания – ерунда, по сравнению с другими «мелочами». Никогда не училась со Смирновым в институте. Как и с другими «одноклассниками», «однокурсниками». Неважно, кто – Совет старейшин или Москва – создает ложную память людям. Со мной часто здороваются незнакомцы. За много лет привыкла. Только с тобой было иначе. Меня как молния… Ты и был… Нет, не думать.

Скидываю кроссовки. Босиком иду переодеваться. Потом варю кофе. Большая чашка в руках. Мое отражение в светлеющем стекле. Просыпающийся город. И боль в груди.

Здравствуй, утро второго декабря!

2

Буря стучит в окно. От электричества потрескивает здание. Голубые молнии бьют в высотку на Котельнической. Вижу, я одна. Люди ходят по улицам как ни в чем не бывало. Они слепы и глухи к знакам. Немного завидую им.

Ставлю чашку на стол. Вернусь и допью. Записываю в блокнот фамилии новеньких. Поступивших мало, всего восемь. Так, кое-кто из постоянных «клиентов» опять здесь.

Вытаскиваю фонендоскоп из ящика. Пора его прибить гвоздями к форме. Вечно теряю. Или спрячу, а потом ищу. На бирке крупно написано «НЕ БРАТЬ!».

Ключ. Где этот кругляш? Может, на шею повесить, как первоклашке? Тьфу, забыла. Он теперь в бейдже. Вот же старость не радость. Пошла.

Пятнадцать минут прошло. Настя всем сказала, что я на месте. Можно заходить. Уже приготовились к «внезапному» визиту начальства.

В отделении на удивление тихо. Нет, пищат мониторы, шумят аппараты вентиляции легких, переговаривается дежурная смена. Нет гомонящей толпы хирургов. Утреннего обхода нет. Сегодня не положено. Блестит надраенный кафельный пол. Да, головомойка старшей сестры придает хорошее ускорение уборке. Ладно, потом проверю.

В палате сидит Ксюша. Она что-то дописывает в компьютере. Пальцы летают по клавиатуре. Меня не видит.

– Доброе утро, Ксения Николаевна, – громко говорю из дверей палаты.

Так, на первой койке бабулька. Мы ее сегодня переводим. На второй… Читаю список больных. Ага, Иващенко. Пора тебе бонусы за внеочередную госпитализацию давать, скотина недоделанная. Второй раз за год пьяный вусмерть. Панкреатит.

– Ксения Николаевна, какие сутки?

– Жена говорит, третьи. Якобы только в среду с друзьями выпил.

– Что-то не верится. В делирии?

– Как обычно.

Ксюша у нас работает год. Молоденькая совсем, зеленая, сразу после ординатуры. Может, будет из нее толк.

Подхожу поближе. Тощий пропитой мужичок. Так, Иващенко Сергей Геннадиевич, сорок четыре года. Все как мы любим: давление низкое, частит, мочи мало. Да, придется сегодня его подключать.

– Ксюша, что хирурги говорят?

– Пока не могут определиться: то ли есть некроз, то ли нет.

– Понятно. Что насчет сорбции?

– Все готово. Сейчас хирурги еще раз посмотрят, и начнем.

– Молодцы, девочки.

Похвалить стоит. С такими гнилыми пациентами всегда непросто.

Выхожу в коридор. Из буфета по отделению разносится громкий смех. Потом мужской голос рассказывает анекдот. Смешной. Улыбаюсь. Но Гришане сейчас будет втык. Девчонки вместо работы развешивают уши. А он, как петух в курятнике, демонстрирует яркий хвост. Хирург из него никакой, но рассказчик он великолепный. Все, пора разгонять. Вхожу в буфет.

– Всем доброе утро. Григорий Александрович, вас не потеряли в отделении? Андрей Николаевич вас заждался.

Парень недовольно поджимает губы. Еще бы, тут он король, а у себя в хирургии – «принеси – подай».

– Девушки, где Леонид Михайлович? Уже девять.

– Ой, Илона Игоревна, он опаздывает.

Князев никогда не является на дежурство вовремя. Что уж говорить о выходных. Он единственный мужчина в моем бабьем царстве. Как-то они у нас не задерживаются. Веселиться любят, а работать нет.

Лене перевалило за тридцать. Невысокий тихий пухленький мужчина. Глаза прячутся за толстыми стеклами очков. Незаметный и скромный, Леонид похож на медвежонка Тедди. Есть талант у нашего Михалыча: он отлично разбирается в нестандартных ситуациях. Такой Эркюль Пуаро от медицины. Анестезиолог Ленечка посредственный, как интенсивисту ему нет равных. Карьерные перспективы у него так себе: общаться и объяснять Князев не умеет. Читать его записи – боль: сплошные стандартные фразы и невразумительные заключения.

Опаздывает Леонид Михайлович всегда по одной причине: дети. У него их четверо. Старшему двенадцать, младшему два. По-моему, жена снова на сносях. Леня не признается. Обычно о доме он не говорит. Как Князевы распределяют обязанности, не знаю. Детдомовцы, они держатся друг за друга. Не понимаю, когда он успевает общаться с детьми, если дежурит два, а то и три раза в неделю.

– Когда Леонид Михайлович появится на работе, пусть зайдет. Да, Иващенко ему отдайте, – говорю пришедшей смене.

Это не наказание. Князев лучше остальных разберется с нашим алкашом. И хирургов в нужное русло направит.

– Вчерашняя смена, дописываем истории и уходим домой. Чтобы через час здесь…

– Все-все, – они быстро покидают буфет.

– Анастасия Сергеевна, вы сегодня дежурите по анестезиологии?

– Да.

– Отлично. Заодно и за молодежью приглядите.

Под молодежью я понимаю Ирочку Соколовскую. Она полгода в отделении. Пока ей трудно доверять. Хорошей школы у девочки нет, а потенциал неплохой. Научим, конечно. Приходит мысль: может, мне медицинской Музой подрабатывать?

Бабуля моих подопечных называет «бездомными котейками», а мое отделение – «приютом неудачников». Насмешливая Ядвига Карловна прекрасно знает, что это семейное. Сама грешит. Она, правда, все больше на поэтах специализируется. И на финансистах. Поэтому с денежками у нее всегда отлично, хотя особо они нам и не нужны.

– Илона Игоревна, там жена Иващенко у входа ждет, – говорит дежурная медсестра.

– Да, иду.

Как она прорвалась сквозь кордоны и проходные, одному богу известно. На страже покоя больницы стоят настоящие церберы. В отличие от натуральных адских псов, эти жалости не знают.

Открываю дверь. У входа стоит хрупкая женщина неопределенного возраста. Ей может быть и сорок, и семьдесят. В руках огромный белый пакет с вещами. Одежда скромная, чистая. Обувь дешевая. Сквозь одну бахилу проступает талая вода.

– Доброе утро! Чем вам помочь?

Куда уж «доброе» у нее утро, когда домашний упырь, иначе не назовешь, попал в реанимацию. Женщина переминается с ноги на ногу. Помогу ей.

– Сейчас дежурная медсестра заберет вещи для вашего мужа. Его навещать пока нежелательно, идет процедура в стерильном помещении. Мы с вами пойдем ко мне в кабинет, и я подробно отвечу на ваши вопросы.

Женщина поднимает на меня уставшие глаза. В них бесконечная тоска и безнадежность. Она отдает пакет вышедшей медсестре и покорно идет за мной. Как бы невзначай касаюсь рукава ее старенького свитера. Руку прошивает током.

Перед глазами мелькают картинки из ее прошлого. Она прячется за маминой спиной от пьяного папы. Мама скорчилась у стены, ее бьет папа. Мамино опухшее лицо с «цветущими» синяками. Она видит свое имя в списках поступивших. Сереженька – симпатичный парень, что учится на два курса старше, – дарит цветы. Свадьба. Девочка пяти лет бежит по дорожке и смеется. Маленький гроб опускают в землю. Рядом стоит двенадцатилетняя девочка-подросток. Муж замахивается. И везде алкоголь. Все понятно.

Приглашаю женщину в кабинет, усаживаю за стол. Предлагаю воды. Она отказывается.

– Как вас зовут?

Она сжимает натруженные руки так, будто боится под пытками выдать государственную тайну.

– Лена.

– Елена, а по отчеству как?

Она дергается, потом отвечает:

– Андреевна. Елена Андреевна.

– Елена Андреевна, ваш муж сейчас находится в тяжелом состоянии. У него…

Подробно рассказываю о заболевании мужа. На автомате подбираю слова, понятные немедику. В окно бьют призрачные молнии. Разряды бегут вниз по стеклу, как потоки синьки. Елена их не видит. Эта зимняя гроза – только для меня. Как тяжко. Петрушка заколосилась в Меркурии, что ли?!

– Нам важно понимать, Елена Андреевна, когда в этот раз начался запой у вашего мужа. И когда появились первые признаки заболевания.

Ни фига мне это не интересно. И так знаю. Могу с точностью до часа сказать. Иващенко передо мной одергивает рукава. Она прячет черные синяки на запястьях. Ее муж – полноценная созревшая скотина. Ей не скажу, но шансов выкарабкаться у Сергея Иващенко нет. Внимательно разглядываю Елену-Аленку-Леночку перед собой. Да, ей нужна помощь. Прохожу за спиной и легко касаюсь ее. Точно, она необходима городу.

Все это время она что-то говорит. Шершавые слова сталкиваются друг с другом и осыпаются лузгой на стол. Обычно так я вижу попытки оправдать домашних насильников, дебоширов, алкоголиков и прочих мелких бесов.

В уши вторгается голос Елены:

– Нет, вы не подумайте, он хороший. Когда не пьет, он по дому помогает. И добрый.

Даже не спрашиваю, как часто это бывает. Иващенко продолжает:

– Если бы сынок наш жив остался, так бы не случилось.

Черта с два, алкогольный штопор произойдет на пару лет позже. Обязательно.

– Сереженька тогда переживал страшно, что мальчик…

Не спрашиваю, знаю, что трехлетний малыш попал под машину, когда его папаша выпивал с корешами в кустах за детской площадкой. Зачем ей это напоминать. И не будоражу память другим ребенком, что погиб в ее животе после побоев.

Снова легко касаюсь Елены и приказываю:

– Берите бумагу и пишите.

Как сомнамбула, на розовом квадратике она царапает телефон и имя дежурного нашего отдела помощи. Сопротивляться командам она не может. Исполняю служебные обязанности, ничего больше. Возможно, Совет меня и взгреет. Недаром бабуля говорит, что на меня приходится львиная доля «найденышей». А, где наша не пропадала. Эта маленькая несчастная женщина нужна Москве. Не знаю зачем, но город заявляет права на нее.

В дверь стучат. Это Леня. Явился. Елена прощается и быстро уходит. Князев виновато смотрит на меня.

– Михалыч, не буду тебя ругать. Сам знаешь, опаздывать плохо. Что опять стряслось?

Он разводит руками. Понятно, то ли сопли, то ли роды. Ладно.

– Лень, прошу тебя, займись Иващенко. Он, конечно, сволочь, но мы обязаны. Что-то хирурги упускают.

Князев кивает. Большего пока от него не добиться.

– Тебе сколько нужно, чтобы подключиться?

– Ну, полчаса максимум. Если хирурги уйдут. Девчонки все собрали уже.

– Проверь контур. А то, как в прошлый раз, чего перепутают. Ирочку возьми с собой. Пусть учится.

Он снова кивает.

– Кофе хочешь? Как маленькие?

От напитка отказывается. Улыбается, в глазах загораются искорки. Коротко говорит, что одна из дочек принесла пятерку по рисованию.

– На Новый год поедешь куда-нибудь?

– Нет. Дежурить буду.

– Лень, давай тридцать первого я выйду? Я могу. А ты эту ночь с семьей проведешь. Для разнообразия, а?

– Я спрошу. Нине скоро рожать, – проговаривается он.

– Ладно. Пойдем посмотрим Иващенко. Заодно анализы полистаю. Уже девять. Должны быть готовы.

В отделении все при деле. В буфете сидит Настя. Она дома не завтракает, и ее кормит добросердечная баба Валя, наша санитарка. У нее то ли шесть, то ли семь внуков и огромный опыт, как накормить не желающего есть. По-моему, она отслеживает график Грин и специально приносит вкусняшки.

В ординаторской Ирочка смотрит в окно на старый корпус и прилегающие улицы. Она спрашивает:

– Илона Игоревна, говорят, это был дворец Голицына. Правда?

– Да, правда.

– Что, прям князья жили?

– Ну, не князья, а князь. Один. И недолго.

– А кто построил?

– Баташев.

– Это кто?

– Ирочка, это… Ты что-нибудь про Демидовых слышала?

– Как?

Понятно. Рассказываю о хозяине чугунной империи. Она удивляется.

За окном проступила старая Москва. Первый дом загорелся во-о-он там. Сейчас на его месте стоит другое здание. От него огонь перекинулся на соседей. На второй день пылали целые улицы. Деревянные дома вспыхивали, как солома. Никто не помогал тушить пожар. Из сохранившихся зданий тараканами выбегали солдаты. И тащили, тащили, тащили. Казалось, они разобрали бы сами стены по бревнышкам, только бы что-то получить с покоренной Москвы. Мой прекрасный город принесли в жертву варварам.

Черный дым застилал яркое осеннее небо. Огонь видели издалека. Белые стены и прекрасные колонны дворца на Швивой горке покрывала копоть. Чугунные ворота сняли с петель и бросили в стороне от проезда, чтобы они не мешали кавалеристам. Вдоль аллеи разбитые статуи валялись на земле. Хотя во дворце были обширные конюшни, лошадей поставили в церкви. Во флигелях разрушили все, что можно было сломать. Белую лепнину сбили со стен. Дубовые двери сняли и сожгли в костре. Стекла высадили.

Меня скрутило судорогой. В тот раз Призыв застал меня рядом с дворцом.

Кто-то из Совета кричал:

– Срочно! Вытащить из огня! Любой ценой!

Ослушаться невозможно. Ноги сами бежали к пылающему дому. Схватила какого-то ублюдка, выволокла на улицу и толкнула в отсутствующие ворота. Тот немного пришел в себя и залопотал:

– Мюра, Мюра!

Да хрен бы с твоим Мюратом, лучше бы сдох под Бородином. Но нельзя, долг превыше всего. Потом члены Совета объяснили: неаполитанский король погубил армию при отходе из Москвы. А недоносок в те сентябрьские дни его где-то от чего-то спас.

Дворец стоит уже не на Таганной – на Яузской улице. Провинциальная девочка Ирочка не подозревает, сколько историй с ним связано. Возвращаюсь в сегодня. Лицо покалывает от частых электрических всполохов, что бьются в окно.

Где-то в глубине отделения гудит Смирнов. Наверное, смотрит Иващенко. Иду в палату. Точно. Андрей склонился к экрану аппарата ультразвука. Валентина Михайловна ему что-то объясняет, водит пальцем по черно-белому изображению. Они говорят тихо, до меня долетает Андрюхина фраза:

– Валя, а вот здесь? Смотри, тут формируется секвестр.

– Николаич, может, и так. Пока его нет. Ни очага, ни полости. Одни догадки.

– Валь, ты же понимаешь, я не горю желанием его на стол брать.

– Нет, очага не вижу. И не напишу.

Смирнов временно отступает:

– Ладно. Вечером посмотришь?

– Я уже ушла. Сегодня дежурит Наташа.

Андрей хмурится. Еще бы. Он к Наталье Станиславовне на пушечный выстрел не подойдет. Она его заигрывания быстро и жестко обрезает. Да, придется Смирнову сегодня кланяться. Я бы посмотрела. Потом он поворачивается ко мне. Лицо облегченно разглаживается.

– Илона, ну хотя бы ты скажи ей! Здесь секвестр. Это важно.

Подхожу ближе. Смотрю на размытую картинку. Говорю:

– Может, ты и прав. В перспективе, так сказать. Пока его нет. Валя зря говорить не будет. Когда появится, тогда и напишут. Не переживай, вечером Наташа посмотрит.

Он недовольно фыркает:

– Сговорились. Чтобы мне назло.

Андрей машет рукой, мол, ваша взяла, недовольно обращается ко мне:

– А еще подругой называется. Кофе налей хотя бы. Я еще не завтракал.

– Ладно, пошли в буфет.

– Я, что, недостоин горсточки зерен, что ты принесла утром?

– А, пропадай моя жаба. Пошли. Приглашаю.

Смирнов явно хочет то ли что-то рассказать, то ли расспросить о чем-то. Резко выпрямляюсь и направляюсь к себе.

Внезапно сердце сжимается. Ты стоишь в дверях отделения, мне не пройти мимо. Серые глаза слегка прищурены. Ты всегда так делаешь, когда решаешься на что-то важное или трудное. Андрей проходит сквозь тебя. Он не видит призраков. Ты исчезаешь.

Сколько будет продолжаться эта пытка? Я за целый год реже тебя видела, чем за одно сегодняшнее утро.

Да призывайте уже! Сколько можно меня терзать!

3

Смирнов крутит на блюдце чашку. Неужели на кофейной гуще гадать собирается? Ну нет, так не бывает. Потом он тихо говорит:

– Илон, мне должность предлагают.

– Отлично. Сколько можно на одном месте сидеть! Где?

Андрей называет частную клинику. Слава о ней плохая по городу идет. Врачей они за два-три года досуха выжимают и потом выгоняют. Правда, и платят хорошо. По крайней мере, в первый год работы. Молчу. Николаич поднимает глаза.

– Что скажешь?

Пожимаю плечами. Это не мое решение.

– Лон, они заведование предлагают. И деньги.

Отворачиваюсь, подхожу к окну. Снег усиливается. На улице скользко, сейчас страждущие в травматологию повалят. День жестянщика.

Андрей подходит и обнимает меня за плечи. Легким движением сбрасываю руку. Аккуратно, чтобы не обидеть. Это жест доверия, но со мной он лишний.

– Что скажешь? – снова спрашивает Смирнов.

– М-м, даже не знаю. Мне не нравится. Но решать тебе.

– Вот и меня тоже настораживает. Такая щедрость только в мышеловках бывает. Еще нальешь?

Андрей протягивает чашку.

– Ты завтракал?

– Не-а.

– Понятно, твои бабы тебя не кормят.

– Лон, я один давно.

– Дня три? Четыре?

– Не. Я серьезно.

– Блинчики с мясом будешь?

– Твои?

– Бабы Вали. Она для Насти оставляет. Но тебе тоже перепадет.

– Давай.

Грею в микроволновке два блинчика. Запах домашней стряпни растекается по кабинету.

– А сама?

– Чего-то не хочется.

– Ты когда-нибудь ешь?

– Конечно, я же человек, – нагло вру.

Какой я человек?! Функция. И жизнь – под стать роли. Так, полет страуса.

Ставлю перед Андрюхой еще одну порцию кофе. Ему нравятся маленькие чашечки. Они уютно помещаются в его больших ладонях. Вот разгильдяй первостатейный, а руки гениальные. Как он эдакой лапищей умудряется красиво шить?

– Илон, я не буду соглашаться. Олька мне тоже говорит, что не стоит оно того. Слишком странное предложение.

– Когда это ты с Ольгой общаться начал?

– Так я и не прекращал. Каждые выходные у них бываю. Почти.

– Ага, так и поверила.

– Правда, ей-ей.

– Ты еще перекрестись, – подначиваю Смирнова.

– Знаешь, я же дурак был, когда…

– С чего поумнел?

Андрей молчит. Снова крутит в руках уже пустую кофейную чашку.

– Спасибо, Лон. Не дала умереть с голоду.

Потом он неожиданно добавляет:

– Знаешь, я к Ольге вернуться хочу. Все эти годы хотел.

Он достает из кармана пачку сигарет.

– Смирнов, охренел?! – с яростью комментирую событие.

– Илон, у тебя не зазвенит, – приводит Андрюха главный аргумент.

Ненавижу запах табака в доме. С тех пор, когда курили везде и всегда. Когда в ординаторской после дежурства топор спокойно висел в воздухе. От вещей воняло как из адской пепельницы.

Помню нашего торакального хирурга Васю Плетянина. Тот, по-моему, папироску не вынимал изо рта. Не знаю, сколько у него за день выходило. На фронте не считали, а потом мы нечасто пересекались. Наверное, в начале шестидесятых последний раз его в операционной застала.

Василий Петрович тогда уже был уважаемым профессором. За его золотые руки и светлую голову прощали многое. Работали в тот день долго и муторно. Несколько раз за операцию он выбегал в коридор и у окна делал пару затяжек. Сестра держала зажженную папиросу стерильным корнцангом. Умер он от рака легких, едва ему перевалило за шестьдесят.

– Хочешь курить – иди на улицу, – резко говорю Смирнову.

– Лон, там холодно.

– Здесь курить сегодня никто не будет. Точка.

– Злая ты. Пойду в отделение.

– Не ко мне. У нас тоже курить нельзя.

Еще не хватало. Не дай бог, Призыв, и дружно взлетим на воздух всем корпусом – и курящие, и некурящие.

– А я и не думал. К себе пойду.

Врет. У них в отделении старшая сестра так гайки закручивает, что ни у кого даже мысли нет подымить где-нибудь в пределах хирургии.

– Андрей, чего приходил-то?

– Посоветоваться хотел. С тобой как-то все распутать получается. Давно собирался с тобой разобраться. Нет, в смысле, с тобой поговорить, чтобы в себе разобраться. Чего-то все криво выходит в последнее время.

– Чего тогда уходишь?

– А я уже. Посидел и понял, что почем. Спасибо.

Он собирается уходить, оставляя на столе грязную посуду и сожаления. Какие же вы все одинаковые, мальчики. Хотел – не хотел, жалел – не жалел.

Иду мыть чашку и тарелку. По зеркалу передо мной прыгают электрические искры. Сколько можно?! Где Призыв? Какого мрака эта канитель! И так каждый раз второго декабря. Совет то ли воспитывает, то ли мстит за непокорность.

За спиной твой голос: «Смотри!» В стекле передо мной мелькают картины. Одни задерживаются, остальные быстро сменяют друг друга. Там настоящее, прошлое и будущее. Только разобраться с ходу не получится.

Вот мы мчимся по лесной тропинке на велосипедах. Я вижу твою спину. На багажнике – корзинка. Пикник? Такого никогда не было. И не могло быть. Корзинка и велосипед современные. Тогда таких не существовало.

Вот Вася Плетянин в анатомичке. Он – мой очередной «однокурсник». А вот мы выпускаемся. И тут же он в форме и хирургическом фартуке сидит на пне. Не вижу, что по сторонам. Похоже, занесло меня в сорок первый. Тогда…

В середине сентября нас снова перебросили. Было холодно и сыро. Не переставая поливали дожди. По-моему, накануне убило Лену Семенову. Взрывом накрыло подводы, которые она сопровождала в эвакогоспиталь. До сих пор не понимаю, откуда он там взялся. Наша веселая девочка… Осталась воронка. И память. Вася за нее всегда на Девятое мая пил. И плакал.

Вот маленькая Арина бежит по скверу. Ей шесть лет. Она кричит: «Мама вернулась!» Солнце бьет мне в глаза. С ней – моя мама. Меня только демобилизовали. В нашей семье всегда все шиворот-навыворот. Женщин с маленькими детьми дома оставляли, а меня в сорок третьем Совет на фронт отправил. Призыв – и вперед. Мамины таланты не понадобились, она внучку воспитывала.

А потом вижу мокрый асфальт. Кто-то мчится на мотоцикле. По-моему, машина летит по Садовому. И наступает темнота. Это ты закрываешь мне глаза ладонями, прижимаешь к себе и шепчешь: «Достаточно. Хватит боли». Потом руки, голос, твое тепло – все исчезает. Я смотрю на собственное отражение. Снова одна.

Мама и бабушка много раз говорили: Совет избавляет нас от боли. А я не могу. Эта мука намертво сплетается с воспоминаниями. С каждым годом связь все сильнее. Я потеряю целый мир – тебя, друзей, мой город. Да я себя потеряю, в конце-то концов. И эта пытка – моя плата за спасенных. Переживу как-нибудь второе декабря. И следующее. И еще одно. Или умру, глядя в зеркало на твои отражения, как влюбленная Горгона.

Иду в отделение. Там Иващенко. И других нужно посмотреть. Да, с Настей еще поговорить. Она странная какая-то. Неужели с Линой не получается?

Анастасия Сергеевна Грин пришла к нам десять лет назад. Уже не помню, кто привел странную плохо одетую девчонку поработать летом. Санитарок всегда не хватало, и студентка-первокурсница пришлась как нельзя кстати.

Я разглядывала худую высокую фигуру и размышляла, как отличалось обучение тогда и сейчас. Нет, в тридцать девятом тоже выпускали недоврачей, но жизнь быстро все расставила по местам. Практики и знаний институт тогда и годы спустя давал недостаточно и выпускал скорее полуфабрикат зародыша, чем полноценного врача. Все как в довоенные годы.

Ох, не дает мне сегодня покоя Плетянин. Я помню, как он первый раз пытается войти в брюшную полость. Тьфу, стыд и срам. Он толком не умеет держать инструменты. Показываю, Вася удивляется. Молчу, откуда у меня опыт.

Зачем ему знать, что я и в Крымскую, и в Первую мировую хирургам помогала. Врать не буду, с Пироговым жизнь не сводила. О нем я только слышала. С другими поработала. Вернемся к Анастасии Сергеевне.

Настя не гнушалась никакой работы. Надо – она мыла полы. Попросили – отнесла анализы. Убрать судно? Без проблем. Или сама бежала по делам.

У нее была говорящая фамилия и костюм соответствующего цвета. Молодежь моментально окрестила нашу новенькую Зеленью. Такой она и осталась для старожилов и однокурсников.

Настеньку выделяли молчаливость и сообразительность. Как-то незаметно она научилась многому, что умели сестры. Потом, когда она была на пятом курсе, я добилась, чтобы ее перевели в медсестры. Как выяснилось, к золотым рукам у девочки прилагалась светлая голова.

Грин ходила за мной хвостом. Она задавала вопросы чаще, чем штатные сотрудники. Она приносила статьи и требовала ответить, почему так, как у авторов, не получается. Мне казалось, Настя училась даже во сне.

Меня не покидало ощущение: с нашей девочкой что-то не так. Грин вела себя как мышка. Она упорно молчала, тихо приходила и незаметно исчезала. Она не пила алкоголь, не крутила романы с молодыми хирургами, не поражала новыми нарядами и макияжем. С огромным трудом мне удалось ее разговорить.

Настя была полной сиротой. Как многие мои сотрудники. Собственно, родителей она потеряла относительно недавно. В десятом классе отец погиб на шахте, и она осталась с матерью и старшей сестрой. Тогда же и приключилась беда.

Я так до конца и не поняла всего, а входить против воли в ее сознание не хотела. Произошла какая-то ужасная история с попыткой группового изнасилования одноклассниками. Девочка замкнулась. Помочь было некому: мать и старшая сестра пили без просыху. Какой ангел помогал ей, не знаю, однако Настя поступила в Московский медицинский институт. Незадолго до прихода к нам ее мать и сестра сгорели вместе с квартирой, и Грин осталась одна-одинешенька. Тут-то ее ко мне и притянуло. Не без помощи Совета, думаю.

Все это я услышала незадолго до ее окончания института. Помогла Насте с поступлением в ординатуру. У девочки был несомненный врачебный талант. Я настояла, чтобы после учебы она осталась у нас.

А потом позвонила моя внучка Лина. Она не просила – требовала привести к ней Грин учиться. Я повторяла настырной девчонке, что Настя никогда не пела. Меня обрезали – распоряжение Совета. Значит, у Полины был Призыв. Деваться некуда: наши грымзы не мытьем, так катаньем заставят слушаться.

И вот Анастасия Сергеевна три года училась петь. Сколько сил я потратила, чтобы убедить нашу Грин попробовать, и не передать. Внучка заверяет: все идет по плану. Пока же Настя часто застывает над больными, будто к чему-то прислушивается. Интересно, как музыка может пересекаться с целительством?

В лирическом настроении я подхожу к отделению, и меня едва не сбивает с ног открывающейся дверью. Навстречу выбегает Настя и, огибая меня, на ходу кричит:

– Срочно в операционную, авто с Садового. Минуя приемное.

И она исчезает в недрах служебного лифта. Набираю Смирнова.

– Андрей, там авто…

– Да, я уже бегу. Подходи тоже, – он немногословен. Времени нет.

Ага, понятно. Очередное кровавое месиво. Влетаю в кабинет. Что-то диктует забрать заначки. Так, видеоларингоскоп – беру. Вчера в операционной штатный аппарат барахлил. Так, наборчик с выставки – беру. Может пригодиться. У ребят, по-моему, хорошие штучки закончились, выдадут только в понедельник. Все? Да.

И меня прошивает молнией. Призыв – всегда болезненная история. Но сегодня Совет расщедрился на ощущения. Строптивице – по полной. Без жалости.

Не гадаю – знаю точно: в операционной Он. Тот, ради кого с раннего утра бьют молнии в шпили Оружейного. Тот, из-за которого ты раз за разом приходишь ко мне.

Прижимаю к себе пакеты и бегу. Разряды растекаются по окнам. Воздух вокруг меня сгустился и потрескивает. Скорее! Только бы успеть!

4

Моя рука лежит на решетке лифта. Я сдвигаю ее в сторону. Мы с Танечкой везем очередного раненого. Парень стонет от боли, когда подъемник резко останавливается. Потом мы катим его по черно-белой плитке в операционную. Там все готово, нас ждут. Утро только начинается, а это уже третий.

Видение исчезает. Другой год, другое здание. Никаких больных за спиной. На мне нет серого платья сестры милосердия. Сегодня Совет не скупится на прошлое. Не к добру это.

Из шокового зала подают больного. Меня видит дежурная смена. Медсестра здоровается:

– Доброе утро, Илона Игоревна!

Сегодня докторам повезло: Татьяна работает давно, на нее можно положиться.

– Илона Игоревна, – тараторит девчонка-ординатор, – пять минут назад привезли. Симпатичный парень, молоденький такой, жалко.

– Стоп, только основное, пока не заехали.

Времени нет. Из него вытекает жизнь и стелется черным дымом за каталкой. В лицо ему не смотрю.

– Открытый перелом костей правой голени, подозрение на перелом таза, закрытая травма живота, и, вероятно, есть повреждения ребер. Гемоглобин… Сатурация… Гемодинамика нестабильна, – уже спокойней отвечает Оксанка.

Все это вижу и сама.

– Оксана, почему больной не интубирован?

Девчонка молчит, прячет глаза. Понятно, не рискнула. Это ее второе или третье самостоятельное дежурство. Как назло, напарник опаздывает. Хорошо, догадалась надглоточный воздуховод поставить.

– Зайдешь ко мне позже. Побеседуем.

Она смотрит на меня, как мышь на удава: такая же маленькая, беленькая, испуганные глазки не мигают. Чем они в ординатуре занимаются, если банальных вещей не знают?

– А голова как?

– Мы КТ не успели… побоялись делать.

– А без КТ что скажешь?

– Ну, по шкале Глазго где-то баллов двенадцать-тринадцать было при поступлении. Головой он ударился точно. Зрачки симметричные. Рефлексы живые.

Я ее не слушаю. К счастью для мальчика, все проблемы ниже шеи. Но повреждений много. Кровь вытекает вместе с жизнью. Как алая точка лазерного прицела, на парне горит метка Призыва. Будто я не знаю, что это Он.

Да они сегодня жестокие как никогда, наши Старшие. Я только подхожу к нему, и внутри завязывается в узел желание помочь и непереносимая жажда уйти в Тень. Там, в моем истинном облике, я почти всемогуща. Почти. Это дает надежду людям.

Мне в наследство от предков достался талант целительства. С ним в комплекте еще один дар, он же мое проклятие: я лечу в двух мирах – этом и теневом. Только так, иначе не получается. Если дать рекламу, то она прозвучит так: «Дорого, больно, гарантия сто процентов». Причем «дорого» и «гарантия» – для человека, а «больно» – это для меня. Поэтому обычно меня берегут. Только не сегодня. Второе декабря – день моей расплаты за могущество.

– Хирурги как, готовы?

– Да, уже намываются. Андрей Николаевич недавно в раздевалку прошел.

– Ладно, не вздумай реветь, Оксана. Все будет хорошо. Не забудь зайти потом. Объясню, что могла сделать.

Ты зовешь меня:

– Геля!

Твой голос едва слышен. Он доносится из немыслимого далека. Тебя нет рядом. Отчего же я чувствую твое дыхание? Сердце сжимается от боли.

– Геля, уже скоро!

Ты дуешь сзади на шею, как делаешь всегда, когда незаметно подходишь. Мне щекотно, по спине бегут мурашки. И что еще за «скоро»? Ты не можешь вернуться, а мне к тебе не добраться.

– Геля!

От твоего шепота меня пробирает приятная дрожь. Ты всегда говорил, что мое имя напоминает о боге Солнца: оно такое же теплое и огромное. Геля, Ягеллона – так меня люди давно не называют. В паспорте записано «Илона Игоревна Лесная». Илона. Стоп, мне нельзя отвлекаться. Интересно, сегодняшние видения – это наказание или награда?

Снова ноябрь четырнадцатого года. Белоснежный фартук прикрывает мое серое платье, манжеты подвернуты. Мы готовим инструменты. Танечка укладывает их в биксы и рассказывает, как тяжело работать в вагоне. Поезд заполнен ранеными битком, и запах стоит такой, что с непривычки люди падают в обморок. Делать перевязки каждый день не получается, и у солдат в ране заводятся личинки.

Меня снова возвращает в реальность. Зачем престарелые самки богомола раз за разом показывают прошлое? Ладно, я понимаю, когда в этот день приходишь ты. Это наказание для ослушницы. Но при чем тут остальные люди?!

Из соседней двери доносятся отголоски разговора. Хирурги переодеваются. Наш заведующий оперблоком строго следит, чтобы никто не прошел в «священную хирургическую рощу», минуя санпропускник.

В спину меня подталкивает ледяной ветер Призыва. Чем ближе подхожу к Нему, тем мощнее поток. Он стихнет, когда я начну работать.

Опять черт-те что в женской раздевалке творится. Небось, мужикам не забыли свежие костюмы положить, а мне что надеть? Открываю дверь в служебный коридор и со всей дури ору:

– Маня, костюм! Срочно!

В ответ тишина. И что мне делать? То ли курит Манька, то ли с утра пораньше свалила в магазин за едой. А я как пойду искать костюм – в трусах и кружевном лифчике? А, была не была, возьму у мужиков. Забегаю в соседнюю раздевалку и натыкаюсь на полуголого Андрея. В общем-то, ничего нового в моей конструкции нет. Да и не первый раз в таком виде к мальчикам за костюмом влетаю. Но Андрюха все равно довольно пялится и улыбается.

– Ручки при себе держи! – сразу предупреждаю я. – Даже не думай!

– Больно надо, недотрога, – Смирнов отворачивается, открывает шкаф, вытаскивает зеленый костюм и молча протягивает мне.

– Андрей, ты бы на размер посмотрел!

На форме четко выделяется цифра пятьдесят шесть. В этих тряпках при моем сорок четвертом я буду некоторое время двигаться внутри.

– Прости, Илона.

Он изо всех сил старается не смотреть на меня. Получается у него это не очень. Что взять с первостатейного бабника! Хоть кол на голове теши, все равно… Впрочем, попытку следует засчитать. Да и выбирает он маленький костюмчик сорок шестого размера.

Повезло сегодня пострадавшему. Николаич, пока до конца дело не доведет, пациента не оставит.

– Спасибо. – И я бегу назад.

Скорее, скорее, нетерпение нарастает. Как сегодня на той стороне? Там же никогда не знаешь, с чем столкнешься: то в мороз и стужу попадаю, то в африканскую жару. Ладно, это по большому счету неважно. Сейчас надо успеть.

– Илона Игоревна, сами встанете?

Это операционная сестра.

– Ира, передай Насте.

Протягиваю ларингоскоп.

– Андрей, – громко зову Смирнова в открытую дверь.

– Чего тебе?

Обиделся. А нечего было разглядывать то, что ему не предназначалось.

– Забери плеврокан. У меня целый год после выставки лежит.

– Оделась?

Он вежливо выглядывает из двери, вежливо отводит глаза в сторону.

– Смотреть можно. Забери набор. Сегодня он пригодится.

Смирнов что-то бубнит под нос.

– Чего? Говори громче, – прошу его.

– Да я возмущаюсь. Накаркаешь опять, как в прошлый раз, когда мы…

Случайно касаюсь его руки, когда Андрей берет пакет.

На столе лежит девушка, почти девочка. По документам ей двадцать, а выглядит лет на пятнадцать-шестнадцать. Три ножевых: одно в живот, два в грудную клетку. Все справа. Девчонка тщедушная, от потери крови вся синяя, как цыпленок в советском магазине. Это четвертое нападение в районе. Как три предыдущих, среди бела дня, когда в старые дворы редко заходят. Ее в подворотне обнаруживает соседский десятилетний мальчишка. Она ждет помощи полчаса. Сил кричать нет. Маньяка давно след простыл. Но время, его не вернуть!

Андрей ругается под нос. Из-под маски полноценные слова не вылетают, одни междометия. Понимаю: это характеристика насильника. В интубационной трубке крови уже нет. Смирнов ставит дренаж, сейчас будет ушиваться. К счастью, в животе не все так страшно, как мы думаем сначала.

Когда Николаич заканчивает, из дренажей начинает течь. Сразу по всем. Да еж тебе в глотку! Он снова открывается. Уже не таясь, Андрюха в голос матерится. Я шагаю в Тень. И мы еще час боремся за жизнь. Безуспешно.

В половине десятого выходим из операционной. У дверей ждет мать. Смирнов ежится: это самый страшный кошмар – сказать женщине о смерти ребенка. Стою с ним рядом. Как оставить их вдвоем? Мать застывает, потом спрашивает:

– Я могу попрощаться?

– Да, но немного позже, – отвечает Андрей.

Ни истерики, ни криков. Мать заморозило, и это по-настоящему ужасно.

– Геля, не надо, – ты тихо произносишь на ухо. Никто не слышит, только я.

– Илона, – Андрей тянет на себя пакет, который я держу мертвой хваткой.

– Извини, – отпускаю свой конец.

– Лон, сама встанешь?

– Нет, Насте помогу. В какой операционной?

– В третьей.

– Да туды ж ее в качель. Как я не люблю третью, неуютно в ней.

– Да ладно тебе, Лон, не ворчи. Третья так третья. Я пошел.

Андрей быстро уходит вперед по коридору, привычно хлопает ладонью по клавише. Тяжелая дверь откатывается в сторону. Он скрывается в предоперационной. Обработка рук, халат, перчатки – на все надо время. Но оно есть, я знаю.

Подхожу к наркозной. Как Смирнов, нажимаю на клавишу с надписью «Вход». Я не хирург, мне намываться не надо. Пока стою у раковины, перед глазами плывет другая предоперационная.

Мы с Танечкой драим руки щетками с мылом, потом спирт, и после – добро пожаловать в тазик с сулемой. Да, мои руки нежными не назовешь. Нет, нынешняя молодежь этого не знает. К счастью. Ах, Танечка! Она умрет от брюшного тифа в тысяча девятьсот восемнадцатом году где-то под Одессой. Это будет позже, а пока мы весело болтаем.

Видение исчезает от звука открывающейся внутренней двери. Из операционной показывается анестезистка. Ее тоже зовут Танечкой. У нее золотые руки, большие голубые глаза и острый, как бритва, язык. Выглядит она лет на двадцать пять, хотя на самом деле ей давно перевалило за тридцать. Двое детей. Муж – известный хирург – работает в другой клинике.

В сентябре, когда в ординатуру приходит новая порция самоуверенных начинающих хирургов, в оперблоке работает тотализатор. Ставки делают по двум направлениям: кто первый осмелится подкатить к Тане, как она его «умоет».

– Илона Игоревна, как хорошо, что вы сегодня с нами.

Таня говорит искренне. Мне здесь всегда рады. Хирурги считают, что я приношу им удачу. Они не знают, чего мне стоит их мнимое везение.

– Танюша, свежие анализы есть? Меня больше всего интересует КОС. И рентген.

Да, все есть. Снимки вывели на экран в операционной. Анализы в руках у Насти, ой, Анастасии Сергеевны.

Не хочу входить. Ветер Призыва превращается в ураган. Ты сзади подталкиваешь меня и шепчешь:

– Не стой, Геля. Пора!

Вдох, выдох, вдох. Открываю дверь и вхожу в операционную. Снова не смотрю в лицо мальчику на столе. Замираю перед экраном. Вроде бы в грудной клетке все хорошо, но это неправда. У меня все чакры сжимаются. Это не его снимки.

– Настя, когда делали рентген?

– При поступлении. Я смотрела, там все нормально.

– Но это не его грудная клетка!

Настя подходит и удивленно разглядывает экран. К нам присоединяется Смирнов. Помолчав, он спрашивает:

– А что не так? Вот и фамилия его. И номер истории.

– Да мне пофиг, что там написано, – я почти кричу. – Это женский снимок!

Удивленно оглядывается операционная сестра.

– Вот здесь, видите!

Я тычу пальцем в едва наметившийся контур женской груди размера «ноль семьдесят пять вовнутрь».

– Это у парня что?

Смирнов разражается долгой тирадой, смысл которой сводится к одному приличному слову «перепутали».

Поворачиваюсь и быстро подхожу к мальчику. Правую половину грудной клетки занимает громадный кровоподтек, под кожей хрустит воздух. Прикладываю фонендоскоп: справа дыхания нет. Смотрю на монитор: сердце заходится в попытках прокачать кровь, давление медленно съезжает.

– Андрей, пунктируй справа.

Напряженный пневмоторакс. Времени нет. Еще немного, и сердце не справится.

– Командирша, отойди.

Смирнов умело обрабатывает поле. Движения скупые, точные, чем-то они напоминают манеру Плетянина. Люблю смотреть, как Андрюха работает. Как в старом анекдоте: «Во-первых, это красиво!» По дренажу отходит воздух. Таня присоединяет аппарат Боброва. Вернее, его современную версию. Парень раздышится, но интубировать все равно надо.

– Настя, готова?

Грин, видимо, кивает, потому что ответ я не слышу. Поднимаю глаза и впервые вижу лицо человека, к которому меня призвали. Взгляд как удар под дых. На операционном столе – мой муж. Мой давно ушедший муж.

Едва не падаю. Кто-то поддерживает меня сзади. Проносятся картинки из прошлого. Вот оно – второе декабря в полной красе. Вот к чему меня ведет Совет. Вот о чем предупреждают родные. Вот зачем горят огни святого Эльма на шпилях Оружейного переулка.

Капитан Иван Николаевич Серов, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения, Сто семьдесят пятый полк Первой московской мотострелковой дивизии. Он погиб второго декабря сорок первого года под Наро-Фоминском. В июне ему исполнилось двадцать семь. Мы были женаты восемь месяцев. О беременности и рождении дочери он так и не узнал.

– Геля, соберись!

Я одна слышу тебя. Прочь лирику! Мой выход.

Настя, точнее, Анастасия Сергеевна Грин хмурит светлые брови, отслеживает кривые и цифры на мониторе. Лицо напряженное: она явно нервничает.

«Шкуру спущу, если ошибешься!» – хочу ей крикнуть. Вместо этого тихо говорю:

– Настена, все будет хорошо. Я тебе помогу.

Потом делаю вдох и на выдохе касаюсь нашего подопечного. Перед глазами мелькают картинки чужой жизни.

Мальчик бежит по саду к красивой блондинке. Мальчик идет в школу с большим букетом гладиолусов. Мальчик рисует корабли.

Юноша разговаривает с мужчиной постарше. Тот сердится и кричит на него. Слов не разобрать.

Молодой человек следит за парусниками в бухте. Вот он же пытается ходить на кайте. Вот мужчина постарше (отец?) сердится и сурово выговаривает сыну.

Ночь. Молодой человек рисует старинный парусник. Судно входит в бухту. Корабль маневрирует. Цела только фок-мачта, грот и бизань сломаны. Откуда я знаю эти слова?

Передо мной другой эскиз. Улицы белого города спускаются к морю. У пирса швартуется все тот же поврежденный корабль. Сохранившиеся паруса отливают красным. Еще набросок. Снова старинное судно. И еще одно. И еще. Огромный лист заполнен фрегатами, мачтами, парусами. Целая пачка этюдов на морскую тему. Я не эксперт, как Арина, но эти зарисовки производят хорошее впечатление.

В комнату входит отец. Он о чем-то спорит с сыном. Звуков нет, только картинка. Потом тот, что постарше, хмурится, закипает и на чем-то настаивает. Он яростно жестикулирует. Сын вскакивает. Стул падает на пол. Молодой мужчина выбегает из комнаты.

Вижу обрывки воспоминаний. Вот парень бежит по лестнице вниз. Он садится на мотоцикл. Стоп, какой байк в снежном декабре?! Он заводит машину и вылетает из гаража на улицу. Его не останавливают. Перед глазами мелькает мокрый асфальт. Кто-то мчится по Садовому кольцу. На Ульяновской эстакаде что-то происходит. Мотоцикл идет юзом, падает набок и скользит через все встречные полосы. Тяжелая машина ударяется в отбойник. Чудом на водителя не налетают проносящиеся мимо автомобили. Огни скорой. Занавес. Темнота.

Должно быть, бригада быстро прибыла на вызов. Так всегда при Призыве. Место дают в ближайшей больнице, и парня привозят к нам.

– Настя, как его зовут?

Собственный голос доносится издалека. Едва его узнаю.

– Иван.

– А полностью?

– Иван Николаевич Серов.

Из груди рвется крик. Да что же вы со мной делаете, бессердечные стервы!

5

Смотрю в лицо твоему полному тезке. Вы ровесники, если можно сравнивать живого и мертвого. Я упорно называю его «мальчиком». Мне так проще.

Приглядываюсь к твоей копии. Все же разница есть. Он выше ростом и шире в плечах. Кожа чистая, слегка позолоченная солнцем, без татуировок и шрамов. У тебя загар «крестьянский», как его теперь называют.

Мода разукрашивать тело сводит с ума ровесников Мальчика. Чего только не увидишь – и красную розу на голени брутального мачо, и оскаленного волка на спине нежной блондинки. Помню, операционная хихикает: на бедре нимфы лет семидесяти красуется огромный дракон. Отдаем должное работе. Мастер знает дело. Сергей Иванович жалостно вздыхает. Ему предстоит испортить рисунок. Эндопротез тазобедренного сустава всегда идет в комплекте с большим разрезом.

Боюсь встретить серые глаза. Приподнимаю веки. Нет, они у Мальчика карие, почти черные. Да и волосы темнее твоих. Не успеваю уследить за собственной рукой, которая гладит их. Настя с удивлением смотрит на меня.

Вмешивается Смирнов:

– Сколько нам ждать, Илона?

– Настя, готова? – спрашиваю ее.

Грин кивает, распоряжается ввести лекарства и берет в руки ларингоскоп.

Снова проваливаюсь в прошлое. Кто-то стонет на столе. На мне опять серое платье с белыми нарукавниками.

Хирург шипит:

– Сколько нам ждать?

Прижимаю проволочную маску к лицу больного. Сверху ее привычно закрываю марлей. Из флакона капаю эфир. Мы дышим им вместе с пациентом. Добавляю еще и еще. И так до конца операции. Потом голова тяжелая. К счастью, эфиром мы пользуемся редко. На секунду мне мерещится запах то ли лимонада, то ли ананаса.

Снова встревает Смирнов:

– Девочки, вы там не уснули?

Так бывает в анестезиологии: если что-нибудь может пойти не так, оно обязательно идет по кривой в самый неподходящий момент.

– Настя, не видишь?

Она не отводит глаза от больного и отвечает:

– Сейчас все будет.

Грин ловко колдует с инструментами. Кажется, время тянется бесконечно. Десять секунд пролетели как целая жизнь. Смирнов хмыкает и начинает работать.

Смотрю попеременно на Мальчика и монитор. Давление низкое. Пульс частый. Настя тоже это видит. Не мешаю ей работать. Отодвигаюсь в сторону. Моя задача сейчас поддержать ее.

Грин сосредоточенна. Она погружается в больного. Каждый писк аппарата, вдох механического мешка, все кривые с цифрами и буквами на мониторах – это чужая жизнь. Она вытекает из Мальчика, и Настя борется.

Между нами, анестезиологами и хирургами, стоит металлическая дуга с перекинутой простыней. Так положено: стерильное отделяется от нестерильного, как мертвое от живого. С другой стороны завесы за жизнь сражается Смирнов с ассистентами.

Андрей спокоен. За очками глаза сосредоточенно разглядывают что-то в брюшной полости. Руки двигаются скупо, точно. В операционной тихо звучит музыка.

У каждого хирурга свои предпочтения. Один работает в полной тишине, другой анекдоты рассказывает, третий напевает. Николаич действует исключительно под классические оперы. Выбор зависит от операции. В этом году безусловный фаворит «повышенной сложности» – «Волшебная флейта». Когда операционных сестер спрашивают, как там дела у Смирнова, они отвечают: «Дошел до Царицы ночи». Сразу понятно, ребятам приходится несладко. Вот и сегодня он выбирает Моцарта.

Внезапно вспоминаю Плетянина: тот работает и читает стихи. Откуда в его памяти столько слов, ума не приложу. Если он замолкает, дело совсем плохо. Перед глазами стоит Вася – тщедушный, в несуразных очках, а по операционной разносится его бас: «Уж небо осенью дышало». Это уже в пятидесятых. А на фронте он молчал.

Аппарат вентиляции легких привычно шумит. Настя работает. Знаю, скоро мой выход. Метка с каждой минутой манит сильнее. Когда зов становится нестерпимым, касаюсь руки Мальчика и неожиданно проваливаюсь не в Тень, а в прошлое.

Тридцать первое июля тысяча девятьсот сорокового. Накануне Ба зудит, и слово «домоседка» там самое мягкое.

– Геля, хватит сидеть взаперти! Сходи со своими ребятами куда-нибудь, а то они тебя раскроют. Вспомнят, что не учились с тобой, или еще чего углядят. Давай, девочка, прогуляйся.

Я подозреваю, что Совет сильно заботит мое нежелание сближаться с кем-либо. Старухи, по-моему, умеют отслеживать подходящие пары для Сестер. О, эти мегеры настойчивы. Им лучше уступить в малом, чтобы не потерять большое.

– Бабуль, это же среда. Мне на работу надо.

– Вот увидишь, у тебя будет выходной. Поезжай с девчонками на стадион «Динамо». Говорят, будут соревнования по плаванию.

Жить среди людей нужно по их правилам. Как Ядвига Карловна говорит, так и получается: нас отправляют отдыхать за отработанные дни.

Москва бурлит. Лето. Везде продают эскимо и газированную воду. На три этажа надстраивают здание Промбанка на улице Горького. Интересно, кто сейчас по привычке так называет Тверскую? На Покровском валу шофер кареты скорой помощи вызволяет кого-то из-под трамвая и привозит в больницу «Медсантруд», как Мальчика сегодня.

Втроем с Леной Разумовой и Валей Бережной удивительно быстро добираемся до Химкинского водохранилища. Бассейн поражает: просторные трибуны, «чайка» из двух вышек для прыжков в воду, колонны и веселое многолюдье. На дорожках один за другим идут заплывы.

Вдруг Ленка радостно вскрикивает и приказывает нам:

– Никуда не уходить!

Она с проворством ласки пробирается через толпу к кому-то. Через пару минут Лена приводит к нам симпатичного старшего лейтенанта.

– Знакомьтесь, Иван.

Потом она обращается к нему:

– Вань, это мои товарищи Валентина и Ягеллона.

Он здоровается с нами, мою руку слегка задерживает в своей.

Кто посылает видения? Зачем эта мука? Я и так захлебнусь болью через несколько мгновений, когда войду в Тень.

Соревнования заканчиваются, Иван сажает нас в машину. Случайно или нет, но его попутчики уезжают с друзьями. На обратном пути наши глаза то и дело встречаются в зеркале. Девчонки болтают без перерыва. Лена сидит спереди. Она говорит, что ее мама нас ждет на чай с пирогом.

– Ваня, она обидится, если ты не зайдешь.

Потом она поворачивается к нам:

– Иван. Мой двоюродный брат. Девчонки, я вам рассказывала о нем.

Что-то шевелится в недрах памяти. Ладно, выполню наказ бабули не возвращаться рано домой. Молчу, боюсь сказать лишнее.

Сердце сладко заходится. Чувствую себя совсем молоденькой. Подружки что-то весело щебечут. Потом Валя толкает меня локтем:

– Геля, да отвечай же!

– Я прослушала. Повтори, пожалуйста.

Валя смеется. Иван говорит:

– Я спросил, откуда такое экзотическое имя. Акцента нет, значит, росли здесь.

Как ему рассказать, что имя для меня – такая же условность, как возраст или национальность. Ладно, повторю семейную легенду.

– У меня прабабушка полька.

Потом зачем-то добавляю:

– А прадед немец. Его предки здесь с петровских времен живут.

Старший лейтенант с интересом бросает взгляд в зеркало.

– Вы так хорошо знаете историю семьи?

– Моя бабушка на этом настаивает. Говорит, чтобы не заблудиться в мире.

Ленка живет недалеко от нас, в Малом Каретном. Поднимаемся на третий этаж. Чай затягивается до вечера. Приходят соседи и друзья. Поем под гитару и смеемся допоздна. Кто-то приносит патефон, и спонтанные посиделки превращаются в танцы.

За полночь Иван провожает меня до дверей дома. Идти недалеко, но мы петляем по окрестным переулкам и говорим обо всем на свете. Мне кажется, что это не я, а он старше, будто не было всех лет моей жизни. Ощущение, что я девчонка, как в… В каком же году это было?

– Геля, пора!

Твой голос вырывает меня из воспоминаний. Я все-таки пришла в Тень. Я тебя не вижу, но ты рядом.

– Геля, спеши!

Внутри разгорается огонь. Мальчику нужна помощь, он зовет. Мне предстоит его найти в дикой чаще.

Призыв уводит вглубь леса. Здесь все зыбко и серо. Это край вечных сумерек: нет дня и ночи, нет солнца и луны. Звуки зарождаются и гаснут. Музыка здесь не живет.

Как сюда попали мои живые предки – загадка. Говорят, это изнанка мира. Мы называем ее просто Тенью. Здесь рождаются и растут наши дочери. В этом месте мы исправляем то, что нарушено в настоящем мире. Тут может пройти тысяча лет, а в человеческом пролетает один миг. И наоборот.

Мое тело изменяется, когда я шагаю в Тень. Я становлюсь выше, черты лица – тверже. Говорят, я похожа на богиню из белого и черного мрамора. Камень живой: если полоснуть по нему ножом, прольется кровь. И в ней – красной божественной жидкости – смысл моего целительства. Чужую вытекающую жизнь я заменяю собственной. Будто приношу жертву. Мои силы и кровь не заканчиваются. Моя боль длится вечно. Думаю, это низкая цена за спасение.

У меня нет имени: этих звуков слишком много, чтобы принимать всерьез. Как нет имен у моих сестер. Я часть этой земли.

– Геля!

Ты зовешь меня из глубины леса. Мне пора. Ноги ранят колючки. Чтобы добраться, мне нужно заплатить Тени. Цена всегда одна – моя кровь или чужая жизнь.

Тропинка едва видна. Над ней кое-где вспыхивают светлячки как знаки. Тень меня подбадривает: все верно, ты идешь в правильном направлении. В этот раз веток и камней на дороге больше, чем обычно.

Мой путь проходит по прошлым неудачам. В прямом смысле слова. Я возвращаю не всех. Даже если Совет приказывает, моих сил хватает не всегда. Вон там, под темной елью, лежит смелая девушка. Она спасает маленького брата ценой своей жизни. Я не успеваю ей помочь. За следующим поворотом под кустом красного орешника – еще одна моя ошибка. Ему так и не исполнится двадцать. Под соседней осиной – еще неспасенный. Здесь под каждым кустом и деревом лежат мои неудачи. Тень напоминает о них впивающимися в ноги острыми шипами и отдельной платой за спасенных.

Когда я дойду до Мальчика, на стопах не останется живого места, и с благодарностью Тень примет мою кровь в обмен на жизнь. Если успею дойти. Ускоряюсь.

Сегодня Тень сопротивляется как никогда раньше. Острые камни появляются ниоткуда, когда нога на них уже наступает. В этой части леса я впервые. Здесь густо растет дикая ежевика, терн и шиповник. Они плотно сплетаются над тропой. Чтобы не пораниться, я пригибаюсь. Я иду медленно, и зов Метки пожаром разгорается внутри.

– Геля, сюда!

Кто-то отодвигает кусты, и я выхожу на небольшую поляну. Клянусь, раньше ее в Тени не было. На той стороне у старой березы лежит Мальчик. Вернее, то, что может быть им.

Я пробираюсь к поляне по скользким камням. Вокруг них то ли мелкая речка, то ли глубокая трясина. Лучше не рисковать. То и дело балансируя на одной ноге, медленно бреду к окутанной черными плетями фигуре. Потом становится легче, я выхожу на твердую почву. Еще с середины пути слышно, как мерзко чавкают лианы. Они увлеченно высасывают жизнь. Вокруг вьется темный дымок исчезающих сил человека.

– Геля, скорее!

Ты будто придаешь мне уверенность. В лицо дует холодный ветер. Он становится сильнее. На руках загораются маленькие голубоватые огоньки. Я почти дошла. Держись, Иван Николаевич Серов, Мальчик или кто ты там еще. Я уже рядом. Только взгляну, как дела у хирургов, и вернусь.

Выдох. Я сижу рядом с Мальчиком на табурете, привалилась к аппарату вентиляции легких. В кроксах мокро. Кровь проступает на носках. Это впервые. Обычно наши миры не пересекаются. Что происходит? Эй, Старшие, вы извести меня решили? Некогда, потом разберусь.

Подвигаюсь поближе к столу, заглядываю в рану. Смирнов напряженно что-то ищет, остальные молчат. Ясно, без меня никак.

На выдохе снова шагаю в Тень. Зрение двоится, мне нельзя терять из виду хирургов. Их надо направлять. Передо мной накладываются две картины – цветной мир операционной и Тень. Мне не привыкать работать сразу в нескольких местах. Иногда это интересно. Хирург прошивает кровоточащий сосуд, а в Тени исчезает колючая черная ветка. Все равно ребята не успевают, вон какой кровосос на парне сидит. Все, мой выход!

Тень уплотняется, двойная картинка исчезает. На правой руке голубые искры сливаются в один большой огонь, из которого выступает кривой ритуальный нож. Так всегда бывает, когда нахожу в Тени цель. Лезвие – не для него, оно для меня.

Мне остается последний шаг до Мальчика. Ледяной ветер дует в лицо, мешает идти и внезапно исчезает, когда я заношу нож над левой рукой. Провожу острым металлом по запястью. Кожа и сухожилия хрустят, кровь течет с лезвия и пальцев. Там, где красные капли падают на ветви, они замирают и слабеют. Непослушной рукой снимаю жирные пульсирующие лозы. Моей крови слишком мало. Внутреннее пламя Мальчика слабеет, его жизнь вытекает.

Еще вдох и выдох. Еще одно движение ножа по запястью правой руки. Отлично, попала по артерии. Алые струйки брызгают на черные стволы. Крови все равно не хватает даже на то, чтобы отвлечь хищника от жертвы. Для спасения нужно что-то погорячее. Секунду на размышление. Хорошо, я готова.

Загоняю нож по самую рукоятку в живот. Разверзается ад. Боль. Сил кричать нет. Кровь горячая, по ней пробегают красные искры. Там, где она попадает на растение, его плети загораются. Оно не отпускает человека, лишь слегка ослабляет хватку. Крови катастрофически не хватает!

Вот мой личный инферно. Ужас, страх, безысходность. Я ведь так и не добралась до тебя в то проклятое второе декабря сорок первого. Я видела тебя на другом берегу реки. Ты лежал, опутанный такими же черными лианами. Я слышала, как они высасывают твою жизнь.

Я помню твое лицо – бледное, исхудавшее и недостижимое. А потом мертвое. Времени нет. Этого человека я не отдам.

– Геля, я с тобой.

Ты стоишь сзади. Ты моя опора и надежда сегодня. Все!

Вдох. На выдохе всаживаю себе в сердце кривой ритуальный нож. Поток оранжевого пламени заливает все вокруг. Мир обретает цвет. Колючие лианы корчатся, пищат и горят. Мальчик постепенно освобождается. Главное, чтобы моих сил хватило. Мамочка, сколько же еще эти рукоблуды будут копаться! Я впервые так работаю. Главное – в обморок не рухнуть. И других не напугать.

Боль на девять баллов из десяти. Посторонние мысли немного отвлекают. Пусть они плывут, пока жизнь переходит в Мальчика.

Мы стоим перед подъездом. Ты держишь мою руку в своей. Мне кажется, ты тоже не хочешь расставаться. Скоро утро. Ты говоришь:

– Я завтра, нет, уже сегодня уеду. Вернусь только осенью. Можно я тогда зайду в гости?

– Конечно. Я буду рада.

– Ягеллона Игоревна, спасибо вам за вчерашний день.

– Давайте на «ты». Думаю, так будет проще.

– Хорошо. Можно я буду называть тебя Гелей?

Улыбаюсь ему. Он так произносит мое имя, будто это песня. Соглашаюсь.

– Я зайду, когда вернусь.

И он исчезает на три долгих месяца. У Лены ничего не спрашиваю. Жду. Мама и бабуля помалкивают.

Мне отпущена одна любовь. Счастье нашего племени может быть длинным и коротким. Дай бог подольше Арине и Полине! Что же, зараза, сегодня так больно! Прямо выворачивает наизнанку. Второе декабря.

Откуда-то издалека доносится голос Андрюхи:

– Илона, ты как? Ребята, держите ее, сейчас упадет. Что это с ней?

Что с ней, что с ней. Да эта старая дура вливает половину своей силы в полудохлого мальчика, пока вы, хирургические черепахи, его собираете! И мне еще несколько дней пополнять его жизнь. Только бы не упасть, только бы не свалиться. Скотина, что же так больно!

– На ней кровь. Настя! – кричит Смирнов.

Провожу руками по пятнам, они исчезают с костюма. Слишком медленно. Люди не должны ничего замечать.

– Какая еще кровь?! Со мной все в порядке. Задумалась. У вас там один сосудик непрошитый остался, не пойму, то ли сальник, то ли брыжейка, – каким-то чудом голос не дрожит.

– Вот ты ж зараза глазастая, – восхищенно цедит Николаич.

– Настя, что у тебя?

– Илона Игоревна, нормально, гемодинамика стабильная, гемоглобин…

Дальше не слушаю. И так знаю, что на сегодня все закончится хорошо.

Последний шов. Все, финиш. На той стороне вытаскиваю нож и провожу рукой по раскрытой ране. Края сходятся, разрез исчезает без следа. Впрочем, как всегда. На выдохе окончательно покидаю Тень. Я здесь.

– Андрюш, пожалуйста, отведи меня в кабинет. Что-то нехорошо мне.

Смирнов, не говоря ни слова, подхватывает меня то ли под мышки, то ли под руки и кивает ассистентам.

– Мальчики, помогайте.

Уже не разобрать, кто из них держит меня справа, и вдвоем они резво и молча, что особо ценно, волокут мою заморенную тушку в кабинет.

– Лон, давай посижу рядом, пока в себя придешь. Я и тут написать протокол могу, – предлагает Андрей.

– Знаю тебя, – улыбаюсь, не открывая глаз. – Писать, писать, а потом раз – и в койке. Своим бабам рассказывай, что только протокол писать будете.

– Лон, ну давай Настена посидит. Серьезно.

– Нет, идите. Я немного полежу, и все пройдет. Дверь плотно не закрывайте и иногда заглядывайте, вдруг я тут сдохла и завонялась. Мне пару часов надо. Да, и потом сладкий черный чай. И чтобы куска четыре сахара было.

От удивления у Андрюхи глаза на лоб полезли:

– Ты же чай не пьешь. И сахар не ешь в принципе.

– А сейчас ем. Все, дай отлежаться.

Нет, Смирнов все-таки хороший товарищ. Хоть и бабник. Отдыхать. Скоро силы понадобятся.

6

Андрей мнется у двери. Его присутствие мешает.

– Смирнов, чего ждешь?

Да, грубо, но силы на исходе. Мне надо срочно восстановиться.

– Лон, спасибо за помощь. Мне сегодня показалось, что ты стоишь за плечом и шепчешь: «Давай, Андрей, все получится!» А я вижу тебя там, у головы. Это что было?

Он вопросительно смотрит на меня. С трудом держу веки открытыми.

– Давай потом. Не могу. Сил нет. Времени сколько?

– Два уже.

Глаза не разлепить. Говорю:

– В четыре попроси Настю ко мне зайти. Если не отвечу, разбудите не позже пяти. Хорошо? И чай. Не забудь.

Он наконец-то удаляется, я уплываю в сновидения. Сквозь дымку проступает Царицынская улица. Устала, не могу вспомнить, как ее сейчас называют. А, да, Пироговская. Наверное, Малая. В руках – книги, записи. Меня заносит в тысяча девятьсот двенадцатый, по-моему.

Вспоминаю, как бабуля требует:

– Геля, походи на лекции, посмотри больницу. Я понимаю, что тебе их профессура в подметки не годится. Но прошу, нет, требую. Тебе надо быть в центре жизни. И хватит уже напрягать Род. Сколько можно людям память чистить!

Возражать бесполезно. Ядвигу Карловну битюг не сдвинет. Она права: мне нельзя выделяться. Никто не знает, как это трудно – быть середнячком.

Курсистки ловят каждое слово человека на кафедре. Господи, как его речь далека от истины. И не поправишь. Но для сегодняшнего дня он гений. Слушаю, размышляю. Вздрагиваю, когда соседка просит карандаш. Потом я открываю дверь в красное здание Бахрушинской больницы и внезапно оказываюсь в другом времени и месте.

Мне лет пять. Зимний вечер. Горячая печка, свеча на столе. Глаза слепит. В круге света – бабушкины руки. Звенят ее серьги. Мамы нет. Тогда мне не говорят, что мы не люди. Вернее, не совсем люди.

Я спрашиваю:

– А мама куда ушла? К папе?

Бабуля гладит меня по голове и что-то неразборчиво отвечает. А потом мы вместе с ней стоим перед витриной в Историческом музее. Это уже тысяча девятьсот семидесятые, по-моему. Выставляют археологические находки. Среди них такие же серьги, как у бабушки. Только они старые, сильно изъедены временем. Ядвига Карловна говорит:

– Смотри, Геля, это работа твоего дедушки.

У Ба огромные серебряные кольца с подвесками сохранились прекрасно. Она их надевает в двух случаях: «радость-то какая» и «дела хуже некуда».

Пока тело отдыхает, сознание плавает в картинах прошлого. Калейдоскоп видений выбирает Совет. Всегда есть какая-то цель, но понять ее трудно.

Зима. Я катаюсь на коньках. Подружки хихикают и строят глазки молодым людям. Длинная юбка изредка приподнимается, и мои ноги вызывают интерес проезжающих мимо одиноких кавалеров.

Неожиданно слышу, как мама зовет меня:

– Илона, Илона! Да подожди же!

Она катается с подругой Варварой и смутно знакомым господином лет тридцати. Подъезжаю ближе и понимаю: это наш преподаватель физиологии.

– Илона, позволь представить Сергея Петровича Астахова, брата Варвары. Сергей Петрович, это моя сестра Илона Игоревна.

Хм, сестра, как же! Но об этом мы молчим.

– Здравствуйте, профессор.

У него приятный голос, я замечаю это еще на лекции. Он произносит:

– Сударыня, рад с вами познакомиться.

Потом мы чинно кружимся, не касаясь друг друга руками. Сейчас этот каток на Петровке, по-моему, тоже заливают зимой. А может быть, я ошибаюсь. Корты в конце тысяча девятьсот семидесятых помню, а лед нет.

Нас переносит в майский вечер. Мы гуляем по Тверскому бульвару. Сергей Петрович – умный, чуткий, тонкий собеседник. Астахов обожает новых поэтов. В этот раз он читает «Городские сказки» Саши Черного. Профессор мастерски изображает влюбленного филолога:

«Влюбился жестоко и сразу

В глаза ее, губы и уши,

Цедил за фразою фразу,

Томился, как рыба на суше».

Он резко прекращает декламацию, берет меня за руку и говорит:

– Илона Игоревна, вы же понимаете, что так больше не может продолжаться.

Молча жду ненужного признания. Ничего не поделать.

– Я запомнил вас с той самой первой лекции. Вы внимательно слушали. Я ждал, нет, я надеялся, что вы подойдете. К моему огромному сожалению, вы бесследно исчезли.

Действительно, после катка в феврале хожу на занятия к другим преподавателям. Всем хорош Астахов, кроме одного. Я его уважаю, ценю, радуюсь встречам, но не люблю. Сергей Петрович продолжает говорить, объясняет что-то.

Внимательно разглядываю профессора. Еще одна жертва Эффекта. Ох уж этот злополучный феномен. Теперь его называют эмоционально-временным континуумом.

Бьет током, Совет резко возвращает к происходящему во сне.

Он заканчивает словами:

– Илона Игоревна, могу ли я надеяться?

Отмолчаться не получится.

– Сергей Петрович, не хочу длить пытку. Я вас не люблю и не полюблю никогда.

В его глазах боль.

– Вы мой лучший друг. Возможно, сегодня вы единственный близкий человек, кроме мамы и сестры.

Эффект – нешуточное и часто смертельное испытание для человека. Необходим близкий контакт. Обычно прикасаюсь к руке несчастного. Как назло, на нем перчатки. Стягиваю свои и прикладываю ладонь к его щеке.

Чувства Астахова напоминают перепутанный ком разноцветных ниток. Отделяю болезненно-красные волокна, аккуратно вытягиваю и сматываю, дома их сожгу.

С Сергеем Петровичем у нас останутся добрые дружеские отношения. Вскоре он забудет о придуманной любви и пойдет по своему пути. Профессор с женой и маленьким сыном в двадцать втором эмигрирует в Штаты. Я потеряю его, и в шестидесятых с большим опозданием дойдет весть о его смерти.

Меня уносит в далекое прошлое. Мне лет двенадцать. Втроем мы пьем чай в темной комнате. Стол освещает несколько свечей. За окном метель. Завтра сочельник. Бабушка говорит, что мы идем на службу в церковь. Это важно: люди придают особый смысл ритуалам. Наверное, как и мое племя. По-моему, мы в новой Немецкой слободе. Какой же это год? Теперь и не припомнить.

– Бабуля, кто я? – спрашиваю ее.

– Детка, ты Ягеллона. Сестра, если хочешь.

– Ба, а Сестры – мы кто?

Ядвига Карловна недовольно поджимает губы, потом спрашивает маму:

– Как считаешь, пора?

– Думаю, уже можно, – отвечает та, пристально вглядываясь мне в лицо.

Нас, Сестер, очень мало. Каждый ребенок – дороже золота. Девочки рождаются только в Тени. Будущие Сестры живут то в Тени, то в человеческом мире. После первых регул девочек начинают учить. Повзрослев, мы становимся настоящими Сестрами.

Рано или поздно у каждой наступает время трудных вопросов. Кто я? Кто мы? Кто мой отец? Зачем я здесь? И главный из них: как жить дальше?

От мамы и бабушки узнаю немного. Бабуля – из вятичей, она из двенадцати первых Сестер. Зовут Ба не Ядвигой, ее настоящее имя выговорить трудно даже мне. Ее серебряные украшения – творения деда. Хочу узнать о нем больше, но бабуля плотно сжимает губы. Мне кажется, или правда: на ее глазах выступают слезы. Впервые за всю жизнь вижу Ба такой. Об отце узнаю и того меньше. Единственное, что мама сообщает: он поляк. Так заканчивается мое детство и безмятежность. Скоро будет первый Призыв.

Потом перед глазами мелькают лица: мужчины, женщины, дети. Спасенные и погибшие. Мне сложнее с каждым Призывом. Наступает день, когда на тропе появляются шипы. Сначала их немного, потом становится больше. Чем хуже человеку, тем требовательнее Тень. Хищные лианы – редкость. Они оплетают тех, кого мне трудно спасти. Совет запрещает кровавые действия, но я слушаю не всегда. Как с тобой. Как с Мальчиком.

Опять удар электрического хлыста. Я снова отвлекаюсь от сообщения Совета.

Ноябрь сорокового. Вечер, темно. Иду от Самотеки к дому. Тебя нет, я уже не жду. На голову сыпется мокрый снег. Под ногами такая же каша, как сегодня. Сквозь дома прошлого проступает современное Садовое. В спину толкает ветер, оборачиваюсь. Там светится призрак Сухаревой башни. Якоб предупреждает. О чем? И к чему огни на доме Нирнзее?

Прохожу мимо памятника Ленину. Сквозь него причудливо светится эстакада. До нее больше двадцати лет. Мимо мчатся машины-призраки. Они из завтра.

Ба уже неделю ждет гостя. Спрашиваю, кто к нам собирается. Она улыбается и молчит. Мама машет рукой и переводит разговор на другую тему.

У подъезда сталкиваюсь с мужчиной в форме. Перед глазами замечаю петлицу. Старший лейтенант. Как ты. Хотя по званию выше, я поднимаю руку. Слышу твой голос:

– Товарищ военврач третьего ранга!

Потом ты узнаешь меня:

– Геля!

Ты впервые видишь меня в форме. Сверху доносится театральный шепот рыцаря, от которого шарахаются призрачные лошади в упряжках.

– Госпожа Ягеллона, мессер ожидает вас битый час. Будьте милостивы, впустите его в тепло.

Вот кого ждет Ядвига Карловна. О, хитрая бестия! О чем же предупреждает Якоб? И для чего зажигают огни?

Мы поднимаемся в квартиру. Бабуля открывает дверь сразу, как раздается звонок. Фамильные серьги позвякивают при каждом движении. Мне кажется, что вижу то самое парадное платье, в котором она выводит в свет меня и маму. Нет, так не бывает: придворный наряд с фижмами и глубоким вырезом давным-давно выставляют в музее как образец искусства каких-то там швей.

Ба этим вечером мягкая и улыбчивая. Она похожа на обычных бабушек. Она забирает мокрые шинели, уносит их сушиться. Главное – не показывать гостю, как это делается у нас.

Все готово к чаю. Стол освещают свечи. Лица скрывает полумрак. Старинный фарфор и серебро купаются в теплом трепещущем свете.

– Не возражаете, Иван Николаевич? – спрашивает бабушка. – Маленький каприз пожилой дамы. Посидим при свечах, как в юности.

Она не уточняет, в чьей юности зажигали живой огонь вместо электрического. По стенам бегут причудливые тени. Рыцарь за окном ругает мокрый снег и сырость.

За столом к нам присоединяется мама. Она чинно пьет чай, прощается и уходит к себе. Потом нас покидает Ба, и мы остаемся вдвоем. Мы говорим всю ночь напролет.

Скоро утро. Снег успокаивается. Ты собираешься уходить. В прихожей наши пальцы встречаются, когда подаю шинель. Впервые за столетия нет переплетения нитей, вспышек. Только твоя теплая рука. Мне радостно и страшно. Сердце бьется как сумасшедшее.

– Я завтра уезжаю. Вернусь в декабре.

– Ты говорила. Я буду ждать. Не забудь, Геля, Новый год встречаем вместе.

Мы не разнимаем рук. Я все еще чувствую твою ладонь, когда картина меняется.

Я дома. Тот же обеденный стол накрыт к чаю. Ночь. За окном кто-то смешал башню Оружейного переулка и Сухареву. Ты сидишь рядом, Ба – напротив. Ее серьги позвякивают при каждом движении головы.

– Геля, ты закрываешься болью, как щитом, и мне никак не поговорить с тобой. Позволь хотя бы во сне достучаться.

Ты шепчешь мне на ухо:

– Выслушай Ядвигу Карловну.

Потом ты целуешь меня в висок и прижимаешься к волосам. Как тогда, в апреле.

Бабушка молчит, смотрит себе на руки. Она поднимает на меня полные боли глаза и говорит:

– Геля, ты спрашивала о дедушке. Звали его Федором. Отец его, Василий, был известным серебряных дел мастером и передал дело сыну. Женился Федор рано. Его первую жену я не знала. Она умерла родами. Твой дед с маленьким Васей остались одни. Тогда же к нему перебралась старшая сестра – вдова с двумя детьми. Она и растила мальчика.

Бабуля недолго молчит, вытирает глаза рукой. Звенят браслеты. Она их поправляет и говорит:

– Это работа Васеньки.

Потом Ба хмурится и продолжает:

– Мальчику было лет пять, когда в город пришла лихоманка. Болели в каждом доме, дети умирали. Тетка Марья меня нашла и привела. Там-то мы впервые и встретились с Федором. Две недели я выхаживала мальчика. Тяжело. Ты же знаешь, целительство – не самая сильная моя сторона. Когда ребенок выздоровел, поняла: не могу уйти, сердцем прикипела к Федору.

Она взмахивает рукой.

– Вот ты все на Эффект свалила бы. А он ничего нового не создает. Если готов человек влюбиться в Сестру, так и случится. Это настоящее чувство. Тебе снился Сергей Петрович, я знаю.

Она кладет на стол пачку старых писем.

– Читай, Геля, это он писал тебе. После смерти родственники обнаружили. Не стала тебе душу рвать. Помнится, тогда ты только начала в себя приходить после смерти нашего Мальчика.

Ты обнимаешь меня и говоришь:

– Читай, родная. Я не ревную.

– Геля, хотя бы пролистай. Мы подождем, – поддерживает бабушка.

Старая пожелтевшая бумага. Буквы выцветшие, почерк у Астахова старомодный. Кое-где мелькают яти и фита.

«Дорогая Илона, здравствуй! Я так давно не писал тебе. Мы перебрались в (неразборчивое название городка). Часто вспоминаю, как мы гуляли по московским бульварам. Ты так любила стихи, что я находил новые, недавно вышедшие. Наверное, я замучил своего приятеля Лубнянского. Помнишь, как мы ходили слушать Блока?»

В другом письме я читаю: «Любимая, я скучаю по тебе и нашей Москве! Никогда здесь не будет того воздуха и красок».

Или: «Я знаю, ты никогда мне не ответишь. Я не жду твоих писем или звонков. Нас разделяет половина мира, но я люблю тебя так же сильно, как тогда».

В конце каждого листа даты: «2 июля 1946 г.», «2 декабря 1932 г.», «7 мая 1944 г.».

Последнее письмо написано за три дня до смерти. Астахову уже шестьдесят девять. У него трое детей и толпа внуков. Он пишет: «Моя любовь к тебе – лучшее, что было в этой жизни».

На лист капают слезы.

Ты говоришь:

– Геля, ты не могла знать.

Спрашиваю:

– А что же я с ними делаю?

– Ты забираешь у них напрасную надежду, – отвечает Ба.

– Каждый любит по-своему: кто-то ярче и короче, кто-то дольше и спокойней, – говоришь ты.

– Никто сам не решает, кого, как и сколько любить. Не в чем себя винить. Ты не могла ответить Сергею Петровичу и честно ему об этом сказала. Он сам сделал выбор, – это уже бабуля.

Чувствую твое тепло. Мне кажется, что на периферии зрения вижу тебя.

– Геля, теперь о важном. Сколько живут люди? – бабушка пристально смотрит мне в глаза.

– Ну, лет семьдесят-восемьдесят. Если повезет.

– А мы?

– Ба, я не знаю.

– Дольше людей. Намного. Совсем сложный вопрос. Сколько мы любим? – она не отводит взгляд.

– Не знаю.

– А я знаю. Того – единственного – мы помним и любим, пока живы. Как я Федора. Как твоя мать своего пана Станислава.

Впервые слышу имя отца. Похоже, бабуля больше мне ничего не скажет сегодня, спрашивать бесполезно.

– Девочка, их не вернуть.

– А как же Орфей и Эвридика? – перебиваю ее.

Бабушка презрительно хмыкает:

– Греческие враки. Геля, боль продолжается, пока ею наслаждаешься. А ты еще и чувствуешь себя виноватой.

Она угадывает. Нет, она точно знает и бьет без промаха. Она будто слышит мысли и говорит:

– Геля, я не хочу тебя мучить. И еще. Совет и всех Сестер беспокоит твой метод лечения кровью. Видишь ли, он потихоньку распространяется на других и шипы уже встречают на тропах Нимфы, Музы и Хранительницы.

– Это не я! Это Тень требует платы!

– Да не требует она ничего! Геля, ты болью пытаешься искупить несуществующую вину перед Иваном. Ты не могла его спасти. Его смерть предрешена задолго до рождения. Совет пытался предотвратить вашу любовь, но мы оказались бессильны.

Вспоминаю командировки, мамино нежелание знакомиться и бабушкин взгляд при прощании тем ноябрьским вечером. Хочу проснуться, ты удерживаешь меня.

– Геля, не убегай. Дослушай.

Ба начинает традиционную официальную формулу обращения Совета к Сестре:

– Ягеллона, внучка моя, Сестра моя, Совет…

Внутри все сжимается. Они забирают тебя, лишают меня памяти. От ярости закипаю. Ты сдерживаешь меня и говоришь:

– Нет, забияка! Ты ошибаешься.

– Ягеллона, внучка моя, Сестра моя, Совет разрешает тебе проститься с мужем и избавляет от мнимой вины. Взамен ты поможешь одной Сестре и трем людям. Призыва и Меток не будет.

Бабушка почему-то бьет деревянным молотком по столу, как судья. Пока все погружается во тьму, я вижу твое лицо. Живое. Любимое.

Стук продолжается. Кто-то колотит в дверь кабинета.

7

Где я так надралась?! Нет, показалось. Пытаюсь разлепить глаза. В щелочку вижу собственный темный кабинет. Подо мной неудобный диван. Тело затекло. Ничего, это работа. Сейчас, еще секунду. Все. Открываю глаза. Настин голос за дверью.

– Илона Игоревна, уже шесть.

– Входи.

Звуки, как репейник, царапают горло. Неприятные, они похожи на шипение змеи. Других нет. Что за бред снился? Сергей Петрович, ты, бабушка, чай. Они в этом Совете совсем разум потеряли? Медленно сажусь. Настя приоткрывает дверь, внутрь падает неяркий свет из холла. Она театральным шепотом спрашивает:

– Илона Игоревна, можно? Я не одна, со мной Андрей Николаевич.

Каркаю простуженной вороной:

– Входите уже.

– А вы…

– Не раздевалась. Не стойте. Верхний свет не включайте, только лампу на столе. Глазам больно.

Насте отчего-то неловко.

– Я пойду в отделение, – она говорит и убегает.

Наверное, решила, что мы со Смирновым старые любовники и мечтаем о встрече. Смешно. Хотя после утреннего спектакля многие так могли подумать. Стукнула закрывающаяся дверь. Нарочито громкие шаги.

– Вставай, Спящая красавица. Чай в постель заказывала?

– Смирнов, иди к черту.

– Я пошел.

Чувствую запах напитка с травами. Никак Леня расщедрился.

– Кружку на столе оставь.

– Вылезай. Уже шесть.

– Может, выйдешь?

– Я чего-то не видел?

Сажусь. Костюм на мне. Глаза закрываются. Собираю волосы. Ты дуешь мне на шею. Ежусь от холода. Стоп! Ты? Сзади раздается довольный смешок. Андрей его не видит. Все нормально. Совет устраивает представление для одного зрителя. Ладно.

Глаза окончательно открываются. Мужская рука держит прямо перед носом кружку с дымящимся чаем. Запах сладковатый, неожиданный среди зимы. Липа. Нет, не время для прогулок в прошлом. У меня Мальчик там. Бежать. Смотреть.

– Лон, не напрягайся, все нормально. Выпей чаю с сахаром. Михалыч поделился.

За кружкой все расплывается. Неприятно. Непонятно. То ли возраст, то ли глаза устали. По паспорту сорок два стукнуло. Бред.

Ползу в туалет. Спасибо администрации, душ могу принять.

– Андрюха, не жди.

– Ну уж нет. Возвращайся, мне поручили тебя накормить. Я там принес, – он машет в сторону стола.

Андрей не знает, что меня сутки тошнит после работы. Только пить могу. Как же шатает. Не завалиться бы.

– Лон, все хорошо?

– Ага. Когда поплохеет, услышишь.

Пусть сидит. Дверь плотно закрываю. Знаю, он не зайдет. Так, для порядка. Подхожу к зеркалу и пугаюсь.

На меня смотрит растрепанное страшилище с налитыми кровью глазами. Сколько раз обещала себе поставить увлажнитель воздуха. Хотя бы мокрое полотенце на батарею положила. Не положено, но очень уж сухо.

– Не знаю, кто ты, но я тебя нарисую, – обращаюсь к себе самой.

– Чего? – тут же раздается из-за двери.

Хм, Смирнов бдит, волнуется. Пустячок, а приятно. Умываюсь. Расчесываю темные волосы. Сегодня без мелкого беса, влажность невысокая. Седины нет, лет через пятнадцать появится. Глаза уставшие, обожаю красное с зеленым. Где-то у меня капли были. Ага, вот, нашла. Раз, два, свет не так режет. Теперь крем. Отлично, морщины вокруг глаз почти незаметны. На косметику сил нет. Хотя можно румяна наложить. Уже лучше. Хорошо, меня коллеги в Тени не видели. Горящие зеленые фонари «очей» и прекрасное до жути древнее изваяние.

Твое отражение появляется за моим плечом. Оно говорит:

– А раньше ты этого не делала.

Черт, баночка с кремом упала.

– Илон, грохнулась? – тут же реагирует Андрюха.

– Не дождешься, Смирнов! – отвечаю на автомате.

Я вижу тебя. Поворачиваюсь. Боюсь прижаться: ты исчезнешь, если попытаюсь тебя коснуться.

Ты сам обнимаешь меня:

– Здравствуй, Геля. Я скучал.

Чувствую силу твоих рук. То ли ты стал выше, то ли я усохла.

– Нет, забыла. Столько лет прошло, – ты отвечаешь моим мыслям. – Я ненадолго, Геля. Вернусь, когда будешь одна.

Машешь головой в сторону двери:

– Кто он?

– Друг. Товарищ по работе. Ревнуешь?

– Как? Я же мертвый!

Ты прислушиваешься к чему-то, потом улыбаешься:

– Правда, хороший друг.

За дверью не успокаивается Смирнов:

– Илона, ты что там говоришь? Не разобрать ничего. Тебе плохо?

– Все нормально. Сейчас выйду.

Ты разворачиваешь меня лицом к зеркалу:

– Посмотри на себя. Ты такая красивая. Знаешь, тебе идет этот странный костюм.

– Это хирургическая форма. Я ее на работе надеваю.

– Все, покидаю тебя ненадолго, – ты говоришь и исчезаешь.

Из зеркала на меня смотрит худощавая женщина слегка за тридцать. В больнице сплетничают про ботокс и филлеры. Пусть. Тело болит не так сильно, как раньше, но ощутимо. Быстро меняю костюм на свежий. Все.

Выхожу и натыкаюсь на другую мужскую грудь. Андрей выше тебя, ему я до подбородка едва достаю. Прислоняюсь к Смирнову. Голова уютно устраивается у него на плече, и мы стоим. Обнимаю Николаича, мне кажется, это ты. В прошлом никого не спасти, от этого еще горше сегодня.

– Лон, ты что? – Андрюха удивляется и бережно обхватывает меня.

Прихожу в себя:

– Руки! Предупреждаю, плохо будет.

– Да я что, я ничего.

Его ладони остаются на том же месте. Странное ощущение: от них идет тепло и нежность. Наверное, у людей так все и начинается.

Мы знакомы лет сто. Пришли вместе ординаторами. Он – в хирургию, я – в анестезиологию. Так и работаем. Ухаживать пытался. Замуж звал. В больнице чего только о нас не говорят. Ой, я на нем почти вишу. Опять придумает себе страсть неземную.

Мужики, они что видят? Симпатичную мордашку, подтянутую фигуру, длинные ноги. Все в наличии. Рабочий инструмент. Никто не наблюдает, как я себя ножом крошу. А для этого крепкое тело требуется, другое не выдержит. Это там, в Тени, мне всегда восемнадцать, здесь я старею. За собой ухаживать надо.

– Илон, – начинает Смирнов.

– М-м-м?

– Выпей чаю.

– Андрей, убери руки. Ничего тебе не светит.

– Да ты сама, – возмущается Андрюха. – Поешь, а? Кости торчат.

– Это ты когда заметил?

– Нечего по раздевалкам в одном белье шастать. Ну и под руками чувствую, – он легко проводит по спине ладонью.

– Ладно, – соглашаюсь и с трудом отклеиваюсь от него.

Бреду в сторону стола. Пошатывает от слабости, хватаюсь за спинку стула. Нехорошо. Завтра снова в бой. Моя война никогда не закончится.

Андрей садится напротив, пододвигает ко мне тарелку. Что там? Кусочек пирога. Интересно, кто пек. Пахнет вкусно, как от бабулиных творений.

Чай мерзко сладкий, не люблю такой. Но иначе нельзя, сил не будет. Пью. Смирнов, как Ядвига Карловна или моя мама, подпирает красивую голову рукой.

– А сам? – спрашиваю в перерыве между глотками.

– Я в это время суток предпочитаю виски. На худой конец – кофе.

– Все бы тебе шуточки, Андрей. Иди вари сам, – показываю на кофеварку.

– Ты будешь?

– Не-а. Пока только чай. И пирог бери. Я не могу.

– Спасибо, не откажусь.

Опять пустой на работу пришел. Да, без жены ему плохо. Что он там про Ольгу говорил?

– Илон, посмотри парня.

– А чего там? – я чувствую, у Мальчика все в порядке.

– Вроде бы нормально. Но мне так спокойней будет. И, это, Настя просила. Она раза три заходила, пока ты спала.

– Николаич, предупреждаю, тронешь девочку – убью.

– И не думал.

– Вот и хорошо.

Чай выпила. Силы прибавились. Встаю.

– Пошли, раз хотел посмотреть.

Голова кружится. Не так быстро, детка. Никогда столько сил не тратила. Аккуратней. Поднимаю глаза, Андрей с мольбой заглядывает в лицо.

– Илон, не понимаю, что происходит. Меня тянет к тебе, как в молодости. Когда я тебя первый раз увидел, ты была такая, – он подбирает слова, – неземная красавица.

Еще бы, Ядвига Карловна выправляла память людям и слегка перестаралась. Я раньше в этой больнице работала, еще кое-кто из стариков остался.

– Илона, сегодня там, – он показывает куда-то в сторону, – меня как огнем опалило. Я видел только тебя. Ты была, ну, знаешь, как на картинах рисуют: грозная богиня – вся в крови и пламени.

О-па, да, он попал вместе с Мальчиком. Совсем плохо. Не хочу вмешиваться в его чувства.

– Андрюша, стоп. Не тянет тебя. Ты мой единственный друг в этом мире, – я говорю правду. – Давай это прекрасное не опошлять ненужным сексом.

Надоело повторять вариации одних и тех же слов. Они превращаются в ритуальную формулу. Как этому немолодому дураку объяснить, что его зацепило Эффектом. Не дай бог, когда работаешь в Тени, рядом окажется такой индивидуум. В старину до изнасилований доходило, пока мы не научились справляться. Да и не надо мне.

Приглядываюсь. Ничего, через пару дней привычный Андрюха вернется. Характерологические особенности обострились, как говорят психологи.

– Сейчас, Андрей, на звонки отвечу, и идем.

Он не собирается уходить, ждет, пьет очередную чашку кофе. Включаю телефон. Двенадцать пропущенных. Все от матери. Никогда не звонит без дела. Набираю.

– Геля, привет, как ты?

– Мам, без предварительных ласк, – хриплю в трубку.

– Здорова?

Смирнов делает вид, что не слушает.

– Работала.

– Поняла. Фото пришли.

– Какое?

– Свое, дочь. Срочно.

– Мам, все на месте.

– Рубцов нет?

– Чего? Слушай, я устала, давай к делу.

– Звоню предупредить. Тебе Совет собирается дополнение навесить.

– Мам, уже.

– Что, бабуля постаралась?

– Ага.

– Да, наши су… вожди умеют. «Принеси то – не знаю что» – это про нас. Что на этот раз? – спрашивает мама.

– Ма, не могу сейчас.

Она понимает: я не одна.

– Ладно, дочь, пока. Потом поговорим.

Входим со Смирновым в палату. Передо мной – кто? Близнец? Младший брат? Какой к ляду брат! Тебе сегодня перевалило бы за сотню.

Тело у Мальчика тренированное. Проклятье, что же он так на тебя похож! Ага, на лице ссадины, ерунда. Так, правая бровь рассечена. Обработали хорошо, но след останется. Мелочь. Голова, ага. Все нормально, я успела. Пусть поспит, ткани схватятся понадежней.

– Настя, что с анализами?

– Илона Игоревна, неплохо, – и девочка показывает распечатки. – Он быстро стабилизируется.

Еще бы, я его до краев наполнила. Так, посмотрим. Где «уши»? Проклятье, я опять их посеяла!

– Настена, мой фонендоскоп не видела?

– Несу, Илона Игоревна. Вы его в операционной забыли, я забрала.

Дыхание, да, проводится везде, скоро с вентиляции снимем. Ребра ему срастила. Дренаж в принципе не нужен, но не положено так рано убирать. Пусть Андрей решает сам. Теперь живот. Печень цела. А здесь? Тоже нормально. Справится. На сегодня все, завтра вернусь. И в этот момент – Вызов. Нет, не телефонный. Вызов Совета.

Спешу к зеркалу в кабинете. Закрываю дверь на ключ. Влетаю в туалет. В отражении – двенадцать членов Совета. Шагаю в Тень.

– Ягеллона, прими обязательство нового Призыва.

Не отказаться. Жду.

Электрический разряд прошивает и скручивает тело. Задание без слов, как гвоздь, вбивают в сознание. Все, Печать Призыва на мне.

Они же обещали! Нет, это бабуля говорила. Остальные грымзы в нашей беседе не участвовали. И что я должна сделать? Как понять без слов? Что это такое, Вбогадушумать! Почему я? Зачем?

Вторая справа старая ведьма подается вперед и говорит:

– Сегодня второе декабря. Дело необходимо завершить!

Больно бьюсь коленями об кафель. Я забыла! Эта пытка уже стала традицией. Меркнет свет. Я снова во втором декабря тысяча девятьсот сорок первого.

Немцы рвутся в Москву. К Наро-Фоминску не подойти даже по Тени. Там бушует настоящий ад. Сжигают целые деревни с жителями. Когда приходят морозы, людей загоняют в холодные сараи и держат под охраной без тепла и еды. Река Нара течет красная от крови. Она не встает: свежий лед разбивают снаряды. Вдоль улиц города – груды камней.

На часах три минуты восьмого. Темно. Вечер. Начинается легкий снег. Палатку освещает керосинка. Сейчас подключат резервный генератор, и мы продолжим работать. С первой волной раненых справились. Говорят, сейчас привезут следующих.

В центре операционной в бочке горят дрова, дым выходит наружу по длинной трубе. Вместо пола – деревянный настил. Из каждой щели тянет холодом. Ноги мерзнут в валенках. В перерыве, не размываясь, стоим у импровизированной печки и греем руки. Все устали. Васька Плетянин молчит. Он даже не выходит покурить. На улице мороз. Говорят, завтра будет еще холоднее. Обещают февральскую стужу.

Писем от тебя нет и не может быть: мой госпиталь часто меняет дислокацию. Мы, как цыгане, кочуем вместе с линией фронта.

Вспоминаю нашу последнюю встречу. Четвертое ноября. Мы в очередной раз переезжаем. Не помню, почему нас задерживают на сутки под Одинцово. Сейчас нам дают несколько часов на отдых. Васька курит на скамейке. Я стою к нему лицом и не вижу, кто подходит со спины.

Слышу голос:

– Товарищ военврач третьего ранга!

Не верю ушам, поворачиваюсь. Это ты – живой и невредимый. Плетянин от неуставного приветствия роняет в снег папироску.

– Это кто? – спрашивает он.

– Мой муж.

Дальше все в тумане.

Утром мы выдвигаемся ближе к Наро-Фоминску. Вечером, уже в темноте, попадаем под обстрел. Сначала нас освещают зажигалки, мы как на ладони. Потом вокруг ложатся снаряды. До сих пор не знаю, как проскочили живыми.

Устраиваемся в одной из полуразрушенных деревень. Холодно. Голодно. Тяжело. Едва начинаем работать, в соседнюю избу попадает бомба. Живых нет.

Потом мы снова перебираемся в другой поселок. Там стоит каменная амбулатория. Нам не везет: на следующий же день рядом с ней падают две бомбы. Выбивает стекла, но стены целы. Перевязочный материал, инструменты валяются в грязи вперемешку с битым стеклом. Едва прекращаются взрывы, фельдшер включает автоклав: нужно обработать заново то, что уцелело. Васька басом орет непотребства. До уровня Ядвиги Карловны он пока недотягивает. С ней мало кто может сравниться в мастерстве непечатного слова: опыт и колоссальный словарный запас не имеют равных в человеческом мире.

Снова вечер второго декабря. Рычат моторы полуторок. Внутрь заносят очередных раненых. Дают электричество, зажигаются операционные лампы. Все, отдых окончен.

Собираюсь встать за стол, когда Вася просит:

– Илона, помоги мне.

Он редко обращается, когда идет поток. Встаю к нему, за моим столом уже работает другой хирург.

Лица раненого не вижу. Его глаза закрыты. Медсестра держит маску Эсмарха. Сильно пахнет эфиром. Грудь, живот, ноги – на человеке нет живого места. Каким-то чудом он еще дышит. Значит, у нас есть шанс.

Нина капает на марлю жидкость из темного флакона. Мы здесь работаем по старинке, как двадцать лет назад. Это там, у англичан и американцев, есть аппараты и дозаторы. Вслух не говорю, мне этого знать не положено. Полноценные машины для наркоза появятся значительно позже.

Мужчина потерял много крови. Васька матерится под нос, потом резко поднимает голову:

– Илона, зажми аорту!

Смотрю на него: так пока не делают, до настоящей сосудистой хирургии десятилетия. Плетянин главный. Не спорю, нахожу пульсирующий сосуд в глубине брюшной полости и прижимаю его кулаком. Одной моей руки мало. Шагаю в Тень.

Не хочу рассказывать, как иду по тропе. По дороге понимаю, что это ты лежишь на столе. Когда добираюсь на тот берег болота, уже поздно. Возвращаюсь в операционную. Вижу твое мертвое лицо и падаю без сознания. Я не слышу, как Вася говорит:

– Илона, прости, я его не узнал!

Как мне жить дальше без тебя, Иван Николаевич Серов, тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения? Что я скажу нашей дочери, которая родится в конце июля?

8

С трудом прихожу в себя. Сердце того и гляди выскочит из груди. Такое ощущение, что пытаюсь проглотить скомканную историю жизни. Сколько лет прошло, а не получается забыть тебя. Второе декабря возвращается каждый год. Снова и снова переживаю твою смерть.

Соскребаю себя с кафельного пола. Смотрю на циферблат наручных часов: половина восьмого. Времени прошло немного, это хорошо. В прошлом году долго на полу провалялась. Надо открыть дверь, сейчас кто-нибудь припрется с очередной ерундой. Хотя сегодня суббота и я должна сидеть дома. Навряд ли.

Поворачиваю ключ, распахиваю дверь – явление второе. Передо мной Смирнов. Чего ему надо? Все же нормально.

– Илон, а ты чего домой не едешь? Муж и дети ждут, – он делает нарочитую паузу, – наверное.

– Андрюха, ты же знаешь, я одна живу.

Отхожу в сторону и пропускаю его внутрь. Он остается в дверях.

– Да я на секунду. С парнем твоим все в порядке. До утра Настя посмотрит. Езжай домой.

– Заходи и дверь за собой закрой.

Поворачиваюсь и иду к столу. Андрей – за мной.

– Илон, чего случилось?

– Поминки.

– А кто сегодня умер?

– Не сегодня, но умер.

Хорошо, что Смирнов зашел: не буду пить в одиночестве. Наклоняюсь и вытаскиваю из нижнего ящика стола непочатую бутылку дорогущего коньяка. Так, здесь еще серебряные стопочки где-то лежат. Роюсь и нахожу.

Держу в руках темно-синий бархатный мешочек и вспоминаю. Зима, мы собираемся куда-то за город. Наверное, это семидесятые или начало восьмидесятых. Мама суетится, складывает продукты в сумки. А, точно, мы едем к будущим родственникам Арины. Миша тогда предложение ей сделал, и это ответный визит. И никакие это не семидесятые, это восемьдесят девятый. Тысяча девятьсот. Тридцать первое декабря. Мы человеческий Новый год будем встречать. Бабушка протягивает что-то завернутое в тонкую замшу.

– Геля, возьми, тебе когда-нибудь пригодится.

– Это что, Ба?

– Разверни и посмотри. У людей принято презенты делать в этот день. Это мой тебе подарок.

Аккуратно откидываю мягкий край и замираю: по ободку маленькой серебряной стопочки бегут цветы и листья.

– Бабуль, это же на свадьбу хорошо. Арине надо отдать.

– У нее свой подарок. Это твои. Мы с Ярославой вам не успели вручить. Бери сейчас. Пригодятся.

Она с нежностью гладит серебро.

– Это твой дед делал.

Смирнов с восхищением разглядывает старинную работу.

– Лон, из такого пить – кощунство. Это в музее хранить надо, а у тебя в ящике валяется.

– Андрей, открывай.

Подвигаю к нему бутылку. Не люблю современные пробки. Сразу предупреждаю визави:

– Не больше трех пьем.

Стопочки крохотные, но в них еще и бабулин заговор от боли и отчаяния. Три – больше нельзя. Потом человек память теряет. Совсем.

Николаич смотрит на «муху» и, как многие до него, произносит:

– Да что тут пить?!

– Смирнов, я серьезно. Три – и все.

– Да, подруга, умеешь ты сюрпризы преподносить. Не знал, что у тебя такие богатства в столе хранятся.

Разливает коньяк. Запах плывет по кабинету. Андрей наслаждается ароматом.

– За что пьем? Извини. Кого поминаем? – он шутит. А мне не до смеха.

– За моего мужа Ивана. Вечная ему память.

Поднимаю рюмку и выпиваю до дна. Погрустневший Андрюха – за мной.

Потом он спрашивает:

– Илон, как его звали, мужа твоего? Иван, а дальше?

– Как нашего Мальчика. Иван Николаевич Серов.

Отворачиваюсь к окну, боюсь заплакать.

– Так ты Серова?

– По мужу.

– Слушай, не понимаю, у тебя же в паспорте другая фамилия, я видел.

– Не бери в голову. Так получилось.

Зачем ему наши семейные истории?! И так много рассказываю.

– Извини, Лон, что спрашиваю. Когда это случилось? Мы столько лет работаем рядом, а я ничего не слышал.

Показываю ему, мол, наливай еще. Пока наполняется стопка, решаю: была не была, немного расскажу. Может, будет не так больно.

– Давно. Очень. Еще до института.

Ему кажется, что мы с первого курса рядом. Пускай так и остается. Вздыхаю.

– Я рано вышла замуж. Он был замечательный. Погиб в бою.

Андрей что-то прикидывает – наверное, вспоминает горячие точки. Молча пьем по второй. Боль чуть-чуть отодвигается. Вижу, Николаич хочет о чем-то спросить.

– Говори, что стесняешься. Сегодня такая ночь, многое можно.

Смирнов крутит крошечную стопочку в своих лапах и внимательно что-то в ней разглядывает, потом решается и задает вопрос:

– Почему ты больше замуж не вышла?

– Знаешь, Андрюш, я его до сих пор люблю. Мне часто кажется, что он рядом. Мы ведь женаты были всего восемь месяцев. Иван даже не узнал, что у нас дочь родилась.

– Господи, Илона! Сколько ей?

Нет, конечно, возраст называть не буду. Аринке по человеческим меркам давно восемьдесят стукнуло. Она Андрюхе в бабушки годится.

– Она уже взрослая. Вышла замуж и уехала к мужу. У меня внучка растет.

Я не вру ему, лишь слегка редактирую правду. Все в пределах допустимого.

– Давай по третьей.

Требовательно ставлю стопку перед Андреем. Мы выпиваем не чокаясь. Забираю рюмки, бутылку.

– Кофе будешь?

– Не откажусь. Где ты только его берешь?

– Не поверишь, Смирнов. Мне его привозят друзья.

Мелю зерна. Включаю кофеварку. Простые действия отвлекают от боли.

– Андрей, запри дверь на ключ, пожалуйста.

– Соблазнять будешь?

– Не надейся. Позволю себе, что остальным запрещала весь день.

Он поднимает одну бровь.

– То, о чем я думаю?

Нет, черного кобеля не отмыть добела.

– Нет. Курить будешь?

– Давай. Как отказаться, когда Снежная королева предлагает.

– Кто?

– Лон, ты ни разу не слышала, как тебя хирурги называют? Нет?

Отрицательно качаю головой. Пытаюсь открыть окно. Как назло, заел механизм. Смирнов убирает мои руки и распахивает створку.

– Ладно, давай убивать своих внутренних лошадей.

Андрей достает пачку и протягивает мне. Я отказываюсь. У меня есть нечто особое, что в Москве нынче не купишь.

– Ни разу не видел тебя курящей, – констатирует он.

Андрюха с интересом следит за моими действиями. А я вытаскиваю из сумки серебряный портсигар с золотым гербом и такой же мундштук.

– Ого, – только и замечает он.

Просто так портсигар не откроешь, есть секретик. Нажимаю потайную кнопочку и показываю ароматные кубинские сигареты. Смирнов, конечно, не курил в то время, когда в каждом ларьке продавались «Партагас» или «Лигерос». Делаю это очень редко, в такие дни, когда сердце заходится от боли.

– Хочешь попробовать? – спрашиваю его. – Только осторожно. Очень крепкие.

– Дашь сделать пару затяжек?

Это почти поцелуй, но отчего бы нет. За окном тихо падает снег. К вечеру похолодало, и меня слегка пробирает. Андрей это замечает:

– Иди, обниму чисто по-дружески. Слушай, там дверь, это, на ключ… Не подумают чего?

– После всего, что рассказывают? Не смеши меня, мальчик. Нашей репутации уже ничто не навредит.

Беру с дивана плед, и мы вдвоем в него заворачиваемся. Чуть в стороне светится высотка на Котельнической. Смирнов неожиданно интересуется:

– Лон, а ты москвичка?

– Ага, коренная. А ты?

– Ну, я тут родился. А папа с Кубани приехал в институт.

Он с восторгом, как мальчишка, взирает на светящееся здание.

– Когда в больницу пришел, мне так нравилось смотреть по ночам на высотку. Так красиво! До сих пор думаю, что на свете лучше города нет.

Эх, парень, не видел ты других московских красот. Хотя на вкус и цвет товарища нет, как говорится. Глажу портсигар. На гербе есть выемка. Если надавить, откроется потайное отделение, где бабулин женатый поклонник хранил ее фото.

Высотка, конечно, хороша, когда к ней привыкнешь. Ба застала это место, когда оно еще и названия толком не имело. Я его помню как дальнюю грязную окраину.

Неожиданно у меня вырывается:

– Смирнов, ты даже представить не можешь, что здесь было веке в семнадцатом! Мусор сбрасывают в реку, вонь на берегу стоит адова. Дымят печи, стук молотков. Если тебе котел какой нужен или блюдо, прямая дорога сюда. По берегу Москвы-реки не проехать: сплошная грязь и отбросы. Это потом здесь усадьбы появятся.

– Откуда ты знаешь?

– Читаю много.

– У тебя сигарета пахнет фантастически. Табак откуда?

– Кубинский. Родственники присылают.

– Всегда казалось, в тебе что-то от испанцев или латиносов есть.

– Да нету ничего. Троюродная тетка замуж вышла, вот и все.

– Дай попробовать, – просит Андрей.

Он затягивается и кашляет.

– Это что еще такое? – сипит Смирнов.

– Кубинский спецзаказ. Я тебя предупреждала!

У него появляется мечтательное выражение на лице.

– Нет, смуглые девушки на бедрах их не скручивают. Машинная набивка. Бумага и гильзы действительно особые. Чего приходил?

– Илон, посоветоваться. Завтра к Ольге собираюсь. Хочу предложить начать сначала. Каждый день о ней думаю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.