Олег Юрьевич Рой
Сашка Вагнер. Вера. Отвага. Честь

© Рой Олег, 2024

© ООО Издательство «Вече», 2024

«Ваша слава никогда не померкнет, память о вас будет жить вечно. Мы знали и знаем, что подавляющее большинство бойцов и командиров группы „Вагнер“ – это патриоты России, преданные своему народу и государству. Они доказали это своим мужеством на поле боя, освобождая Донбасс и Новороссию».

В.В. Путин, 26.06.2023 года

«Мы всегда относились к бойцам и командирам этой группы с большим уважением, потому что они действительно проявляли мужество и героизм. Наши солдаты и офицеры Российской армии, добровольцы работали в боевых условиях с не меньшей отдачей, проявляли также и героизм, и самопожертвование. Но и те, кто служил и работал в компании „Вагнер“, пользовался уважением в стране».

В.В. Путин, 27.06.2023 года

От автора

Эту книгу я хотел бы посвятить памяти моего друга Санечки, который сражался в рядах ЧВК «Вагнер» и героически погиб при освобождении Артёмовска (Бахмута) от украинских националистов.

Книга создана на основе реальных событий, у её героев есть конкретные прототипы. Однако я не хотел писать документальную повесть и называть настоящие имена, чтобы не оскорбить забвением никого из наших героев. Подвиги на фронте СВО совершают многие, и каждый боец заслуживает награды и безмерного уважения, а каждый погибший герой – вечной памяти.

Пусть же этот роман станет литературным памятником всем тем, кто, не щадя себя, сражается с врагами, тем, кто ценой своей жизни приближает нашу Победу.

Олег Рой

Глава 1. Врата ада

Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, по делам нашим, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю.

Евангелие от Луки, 23: 39-43

Этот город пропах войной. Пропах пороховой гарью и кирпичной пылью, от которой першит в горле, горелой резиной, мазутом, кровью, плесенью… от этих запахов не скроешься, не спрячешься, они постоянно витают в воздухе, не позволяя забыть, где находишься. Но если бы даже не они, война всё равно не устаёт напоминать о себе многоголосым гулом канонады, глухим буханьем взрывов, от которых старое здание угрожающе вздрагивает, и ты думаешь только о том, что любой обстрел, любая бомбардировка может превратить твоё убежище в братскую могилу. Может быть, никто никогда не найдёт твоё тело, никто не узнает, где ты сложил голову, и ты будешь навсегда числиться в графе «пропавшие без вести», как очень многие и на этой войне, и в любой другой из войн, тысячелетиями сотрясавших мир.

Где-то там, далеко-далеко, где нет отсыревших каменных стен подвала, соревнуются друг с другом твои коллеги – бойцы невидимого фронта пропаганды. Одни называют город, в котором стоит дом, ставший для тебя тюрьмой, «крепостью Бахмут» и говорят, что если и сдадут его «агрессору», то только в виде руин. Другие называют город Артёмовском и говорят, что вот-вот его освободят. Есть среди них такие, которые призывают сровнять этот город с землёй. Их, наверно, тоже можно понять. Почти всегда это личное – кто-то потерял здесь родных, кто-то – близких друзей, кому-то просто страшно от того моря крови, что уже впитала в себя земля Бахмута, а сколько её еще прольётся здесь!

Понять можно всех, думала Бианка, без цели бродя по подвалу среди испуганных людей, сидящих, лежащих или стоящих в этом месте, где никогда не бывало ни светло, ни темно. В принципе, её задача – именно понимать всех, быть беспристрастным свидетелем, но так трудно им стать, сидя в каменном склепе, дрожащем, как иудина осина, после каждого взрыва.

Как она сюда попала? Их съёмочная группа с большим трудом получила от правительства Украины разрешение на посещение города, в котором шли бои. Крешемир, номинально числившийся оператором, на деле же управлявший группой, строго-настрого предупредил: никакой отсебятины, на камеру зачитывать только тот текст, который одобрило украинское министерство обороны. «Министерство Правды», – хмыкнул он и выругался. Бианка не понимала, почему он так говорит. Поняла уже потом, когда они оказались здесь. Этот город ничего не стоило сровнять с землёй одним налётом авиации – она была в сирийской Ракке и знала, как это делается. Но противник методично «зачищал» дом за домом, квартал за кварталом – судя по звукам, доносящимся снаружи, он продолжает это делать и сейчас, спустя шестьдесят дней после того, как она последний раз видела свет дня.

Бианка оттарабанила на камеру заученный текст. Крешемир снимал, Никола колдовал с антенной для передачи репортажа в прямой эфир. Они находились недалеко от места, где шёл бой; слышны были пулемётные и автоматные очереди, иногда и одиночные выстрелы. Потом где-то невдалеке прозвучали два взрыва, один за другим, и, как это часто бывает на войне, всё внезапно изменилось, хотя что именно – так сразу и не поймёшь…

Откуда-то из боковых улиц на площадь выбежали люди – много, но не толпа, скорее рассеянные группки. В мятой рваной форме, в руках оружие, многие ранены, некоторые едва держатся на ногах. Один из бойцов рухнул на землю метрах в пятнадцати от них, его стошнило кровью; он пару раз вздрогнул и затих. Другой, с совершенно безумными глазами, всклокоченной обгоревшей шевелюрой и окровавленной рукой, висевшей плетью, едва не сшиб Крешемира с его камерой.

– Куда прёшь, дебил! – рявкнул тот на русском (тут все говорили на русском, даже офицеры ВСУ из нацбатов – конечно, в неофициальной обстановке).

– Танки! – заорал боец. – У них танки! – И помчался дальше. Крешемир знаками приказал Бианке и Николе отходить к машине. Бианка коротко кивнула и побежала.

У машины, припаркованной во дворе невысокого, в четыре этажа, дома, в котором уже не было ни одного целого окна, разворачивалась драка – их водитель Иштван отбивался от нескольких украинских вояк, желавших позаимствовать транспорт. Быстро сориентировавшись в обстановке, Крешемир тоже заорал дурным голосом: «Танки!» Это возымело эффект – «несгибаемые рыцари», как зайцы, бросились врассыпную, и съёмочная группа буквально влетела в свою машину.

– Какие трусы, – презрительно прошипел Никола, которому в суете разбили передатчик, оставив группу без связи.

– Не все, – возразил Крешемир. – Те, кто не трус, остались на передовой, слышишь?

Действительно, стрельба вдалеке не приближалась, хотя и не утихала. Вероятно, появление танков, если они, конечно, не привиделись бойцам ВСУ, не заставило обороняющихся отступить. Эту тему не обошли и напарники Бианки.

– Откуда у них танки? – спросил Никола. – Говорили же, что у русских здесь только ЧВК «Вагнер». Разве у ЧВК бывают танки?

– Мне откуда знать? – пожал плечами Крешемир. – Так, репортаж мы отсняли? – Никола и Бианка синхронно кивнули. – Тогда самое время валить в Краматорск.

Возражать ему никто не стал; если честно, всем им хотелось убраться поскорее из этого города. Бианке никогда не было так страшно, хотя она бывала и в Ракке, и в Кабуле, и в Триполе, окружённом войсками маршала Хавтара. Не то чтобы здесь воевали как-то по-другому…

Страшно было то, что в двадцать первом веке европейцы убивали европейцев. Конечно, западная пропаганда твердила, что русские – варвары, но на то она и пропаганда. Бианка встречалась с русскими – она даже была в Петербурге на экономическом форуме. Варварами они ей не показались.

И вообще, сам этот город – довольно запущенный, но вместе с тем вполне европейский. Что-то в нем есть такое, что отличает города Европы от, скажем, городов богатых Эмиратов или Японии, где тоже строят небоскрёбы и торговые центры. Слишком здесь всё напоминало родной Мишкольц, где прошло детство Бианки, хотя и стоящий на равнине, или дремлющий над Моравой Сегед, где она училась в университете и делала первые шаги в качестве репортёра…

Они попытались вырваться из города в сторону Красного. На выезде их остановили:

– Куда прёте? Разрешение на выезд есть?

Крешемир ткнул патрульному под нос бедж с натовской эмблемой; тот сразу сбавил нахальства:

– В смысле, там небезопасно. Москаль дорогу пристрелял. По Красному Кресту, правда, не бьёт, но вы ж не Красный Крест…

– Мы пресса, – ответил Крешемир. – По прессе они тоже стрелять не станут.

– Ну да, – согласился боец, – у нас командование как раз на машине прессы в Славянск драпануло, по крайней мере, слухи такие ходят…

Может быть, им и удалось бы прорваться – несмотря на ужасную, разбитую дорогу, Иштван выжал из машины всё, что мог. Петляя меж ям и воронок, огибая сгоревшие остовы автомобилей и бронемашин, «ленд-ровер» нёсся по дороге, которую уже скоро назовут «дорогой смерти», но никто по нему не стрелял: видимо, опознавательные знаки автомобиля, принадлежащего прессе, хорошо были видны тем, кто держал дорогу под прицелом. Но счастье длилось недолго – впереди появилась колонна ВСУ, прорывающаяся в Бахмут. По колонне тут же открыли огонь, и машина съёмочной группы на полном ходу влетела в этот огненный ад. Крешемир, ругаясь, как грузчик, приказал Иштвану разворачиваться. Тот послушался – и это было последнее, что он услышал в своей жизни. Прямо перед капотом разорвался снаряд, стёкла вылетели в салон, но окровавленный водитель, не выпуская руля из рук, всё-таки сумел вывернуть посечённую осколками машину на обратный курс и вновь вдавил педаль газа. Из ушей Иштвана текла кровь – вероятно, от взрыва были повреждены барабанные перепонки. Сама Бианка смотрела на всё происходящее со странной отрешённостью – после близкого разрыва у неё тоже заложило уши, все звуки казались приглушёнными, затянутая дымом разрыва дорога напоминала сцену из какого-то фильма ужасов…

Их едва не протаранил горящий БТР – он врезался в лежавшую на боку БМП, подбитую ранее, и остался позади. Потом их «ленд-ровер» сам чуть не протаранил обгоревший скелет тентованного грузовика, а потом…

Ещё одна вспышка, глухой гул – и Вселенная вдруг начинает вращаться, как сошедшая с ума юла. Какие-то вещи врезаются в плечо, в живот, и Бианка понимает, что их машина отброшена взрывом с дороги и кувыркается. Память подсказывает, что после такого автомобили, как правило, взрываются по крайней мере в кино; поэтому, когда вращение останавливается, девушка сразу бросается к дверям, чтобы выпрыгнуть наружу. Пальцы плохо слушаются, дверь не поддаётся, и из глубины души наружу фонтаном рвётся паника. Но тут дверь наконец-то поддаётся, и Бианка вываливается из автомобиля во влажную грязь весеннего поля. Она понимает, что нужно отбежать, отползти, пытается даже это сделать, но получается плохо…

Сколько времени прошло, прежде чем она окончательно пришла в себя? Наверно, много – выезжали они в середине дня, а когда Бианка наконец находит в себе силы оглядеться по сторонам, на улице уже смеркается. Она лежит посреди поля, рядом со стоящей на колёсах, но накренившейся и осевшей машиной. «Ленд-ровер» не взорвался, даже не вспыхнул, но от этого не легче. На капоте машины, упираясь плечом и спиной в запаску, лежит Иштван. Она узнаёт его, хотя это и непросто – голова водителя превратилась в кровавое месиво. Грузный Крешемир свешивается из двери машины, его белая каска с синей полосой валяется на земле, и на ней отчётливо видны пятна крови. Кажется, что на шее у него красный шарф, но, если присмотреться, ясно, что это не шарф, а рваная рана.

Бианка с большим трудом поднимается на ноги. Ноги не слушаются, подкашиваются, голова гудит, как трансформатор, а мир покачивается, словно она стоит не на твёрдой земле, а на палубе корабля. Кое-как она возвращается к машине и приваливается к изрешечённому осколками борту. В голове пусто – ни мыслей, ни чувств, даже лежащий рядом труп Крешемира не вызывает ни страха, ни печали, ни гнева.

Машинально девушка обходит автомобиль – каким-то осколком сознания Бианка понимает, что надо найти Николу. Тут же в голову приходит отчётливое понимание того, что Никола, наверное, тоже мёртв. Но предчувствие оказывается ошибочным – её спутник жив, хотя и ранен. Разорванный бронежилет лежит рядом, на земле, весь в крови, а сам ассистент сидит, прижавшись к осевшему из-за пробитых колёс джипу, обеими руками зажимая живот. Сквозь его пальцы сочится кровь.

– Никола, ты как? – задаёт она вопрос, явно неуместный в таких обстоятельствах, но тот или не слышит, или не обращает внимания. Странно – умом Бианка понимает, в какое ужасное положение они попали, – а вот чувства спят, словно находясь в обмороке после случившегося. Никола не отвечает, и о том, что он ещё жив, свидетельствует лишь слабое биение жилки на шее.

Через какое-то время – Бианка не могла сказать какое – к ним подошли люди в форме. Впоследствии Бианку всегда поражало то, что даже кадровые военные ВСУ в хорошем обмундировании всегда умудрялись выглядеть оборванцами. Увидев знакомые жёлто-синие шевроны на рукавах, Бианка бросилась к солдатам:

– Нужна помощь! Здесь раненый! – Она не сразу поняла, что от волнения говорит на родном языке. Конечно, тот солдатам был не знаком.

– Цыганка, чы шо? – сказал один из них, подозрительно косясь на девушку.

– Магьярорсаг[1]! – ответила Бианка. Слова чужого языка путались, но она кое-как сумела объяснить, что их обстреляли, что у неё здесь раненый…

Боевик присел на корточки рядом с Николой.

– Плохая рана, – сказал он, – ему, должно быть, весь ливер осколком посекло.

И тут же, не меняя выражения лица, выхватил кинжал и ударил Николу в грудь. Кинжал вошёл в тело с каким-то противным, чавкающим звуком. Бианка пронзительно закричала.

– Заткнись, – беззлобно, даже как-то равнодушно бросил солдат. – Он бы кровью истёк ещё до того, как мы бы его до блокпоста дотащили. Так, хлопцы, заберите всё из машины и валим.

* * *

У блокпоста – старого кунга, до половины заваленного с боков всяким хламом, с уныло обвисшим на коротком древке желто-синим флагом, – собралась толпа гражданских лиц. Вокруг них, лениво переговариваясь, бродили солдаты.

– И что вы мне здесь устроили? – отчитывал кого-то офицер, видимо, старший блокпоста. – А если москали по нам из миномётов ударят, когда увидят, сколько здесь народу?

– Дима, не гони волну, – возражал ему вполголоса пожилой боец с длинными казацкими усами и всклокоченной седой шевелюрой. – Ты ж знаешь, что русские по мирным не бьют. Эти, – он лениво махнул рукой в сторону испуганно жмущихся друг к другу людей, – лучшее прикрытие, чем весь тот хлам, что ты навалил у своего кунга.

– Это не я, – ответил офицер Дима. – Это до меня. Не сильно оно им помогло. Ты прав, лучше держать их поближе. Так что, говоришь, дорога перекрыта?

– Та бес его знает, – сказал его собеседник, почёсывая потемневшими от въевшейся грязи пальцами затылок. – Колонну из Краматорска русские накрыли, но одиночная машина, наверно, проскочит. Особенно если на ней красные кресты намалевать. А ты что, валить думаешь?

– Было б на чём, давно свалил бы, – признался Дима. – По округе драного велосипеда не найти. Хоть пешком уходи.

– А чё так? – прищурился усатый. – Не веришь в нашу перемогу, что ли?

– Ты ж знаешь, с кем мы воюем? – спросил Дима.

– Говорят, что с оркестром, – равнодушно ответил усатый. Бианка, у которой, вероятно, от контузии кружилась голова, не сразу поняла, о чём речь.

– Говорят, – фыркнул Дима и закашлялся. – Это «Вагнер», можешь не сомневаться! У тебя курево-то есть?

– Свои кури, – злобно ответил усатый. – Стоишь на блокпосту и трындишь, что цыгарки нет. Ещё б кума угостил, мы пехота, у нас со снабжением тяжко.

– Ага, заливай больше. – Некоторые слова, которые употребляли солдаты, были грубыми ругательствами, и Бианке было непросто догадаться, к чему их вставляли в обычном разговоре. – Вы в любой лавке и любом ларьке карманы набить можете!

– Чем тут набивать? – отмахнулся усатый. – Город под нами давно, всё, что можно, парни разгребли по сто раз. Смотри, что курить приходится. – И он, вынув из кармана бело-розовую пачку, ткнул её под нос Диме.

Тот скривился:

– Румынские?

– Молдавские, – сморщился в ответ усатый, выщёлкивая из мятой пачке две сигареты – одну из них отдал Диме, другую прикурил сам. – На вкус как кизяк, хотя кизяк я пока не курил. Эти сволочи там, в Киеве, небось «Кэмэлом» с «Данхилом» давятся, чтоб их порвало. Ты прав, кум, тикать надо, пока не припекло. С «Вагнером» или без, они нас доконают.

– Не скажи, – возразил Дима, с отвращением затягиваясь. – То есть, что задавят, факт. А вот то, что не важно чем, – тут ты не прав. «Вагнер» – это у них типа штрафбата, набрали головорезов из всех расейских тюрем и кошмарят. Ты про их кувалду слышал?

Узнать, слышал ли кум Димы про кувалду, Бианке так и не довелось: к блокпосту подъехало нечто, в чём с большим трудом опознавался уазик. Верха у машины не было, водитель и пассажиры сидели открыто. На корме машины стоял раритетного вида пулемёт с толстым, как труба, стволом.

– И чем я их заверну? – возразил Дима. – Не стрелять же по ним?

– А хоть бы и стрелять, – равнодушно пожал плечами офицер. – То ж не люди, а биомасса, завалите кого – меньше ждунов будет.

Собеседник Димы с готовностью передёрнул затвор автомата и направился к толпе:

– Слыхали, что пан офицер говорит? Развернулись и по домам, пока москали палить не начали.

– Командир, – выступила вперёд сочная девица с большой грудью, к подолу платья которой жался мальчишка лет семи, – та вы б нас выпустили, мы б и ушли. Тут же война, убить могут…

– Ага, открыла нам глаза, что война, – проворчал усатый. – Дорога простреливается, не видишь, что ли? Вы пойдёте, а москали пальбу откроют.

– Москаль по мирным не бьёт, – выкрикнул из толпы какой-то юноша.

– Раньше не стрелял, а ну как начнёт? – ответил боевик, зыркая глазами в поисках разговорчивого смельчака. – На город идёт «Вагнер», это бандиты, которых по тюрьмам наскребли. Для них человека убить – что спичку зажечь.

– Как будто вы не такие же, – вполголоса просипела старуха, стоявшая рядом с Бианкой.

Слава Богу, усатый её не услышал; отбросив окурок в придорожную грязь, он добавил:

– Короче, так, считаю до десяти, и если, как досчитаю, кто-то из вас не будет бежать к городу – сам убью на месте. Шо не ясно?

Свои слова боевик подтвердил, вскинув оружие и наведя ствол автомата на толпу. Люди – преимущественно женщины, дети, старики – тут же бросились прочь. Бианка было замешкалась, но стоявшая рядом старуха дёрнула её за разорваный рукав куртки.

– Бежи, дочка, – прошепелявила она, – шо есть духу бежи, наче за тобой сам чорт из пекла гонится. То такие твари, шо им человека пристрелить, як для тебя комара придушить.

И Бианка, почему-то поверив женщине, побежала прочь, а за спиной усатый нарочито-громко считал: три… четыре… пять…

Бианка бежала так быстро, как могла, – по размытой дождём грязи получалось плохо, несколько раз она поскользнулась, один раз упала на одно колено, другой – едва успела поддержать трусившую рядом старушку. Через короткое время у неё за спиной раздался одиночный выстрел. Бианка непроизвольно остановилась и обернулась, чтобы увидеть, как худенький юноша, не старше шестнадцати, с недоумённым выражением лица падает в грязь, а его белая вышиванка на груди краснеет от крови – должно быть, пуля насквозь прошла.

– Чего ты вклякла, як соляной столб? – опять дёрнула её старушка, тяжело дыша. – Хочешь, чтобы и тебя так же?

– За что? – прохрипела Бианка. Происходящее казалось сном, вот только проснуться никак не удавалось.

– Говорил много, – строго ответила старушка, – Да и вообще… не любят бандеры нас, ждунов. Шо ещё за слово такое, бес их разберёт…

* * *

– А ты, дочка, погляжу, ненашенская, – сказала старушка, когда они оказались в городской черте, вернее, когда, попетляв по улочкам частного сектора, остановились отдышаться у полуразрушенного двухэтажного дома. Бианка машинально отметила, что дом хозяин строил с любовью – углы стен отделаны декоративным рустом, на окнах – красивые резные рамы… точнее, были красивые – теперь окна были выбиты, перекошенные рамы свисали вниз на креплениях, а один угол дома полностью снесён, и рядом на земле виднелась глубокая воронка. «Миномётная, сто двадцать миллиметров», – подумала Бианка, некстати вспомнив, как покойный Крешемир учил её отличать воронки – какая от мины, какая от снаряда… в уголках глаз защипало, но позволить себе такой роскоши – заплакать она не могла.

– Я из Венгрии, – ответила Бианка, запустив руку в карман куртки в поисках беджика. Крохотной пластиковой карточки на месте не оказалось. Остальные документы девушки остались в бардачке их машины, но, обнаружив, что оказалась без удостоверения личности, Бианка почему-то не почувствовала особого страха. Может быть, окружающая её действительность сама по себе была настолько кошмарной, что на её фоне ужас от потери документов просто растворялся?

– А по-нашенски чисто говоришь, – заметила старушка. – Звать-то тебя как?

– Бианка, – машинально ответила та. – У меня родители из Чопа, я и по-русски, и по-украински с детства говорю.

– Ясно, – кивнула бабушка. – А меня Марфой кличут. В честь тётки назвали, материной сестры, значит. Её немчура в годы оккупации встрелила за то, что листовки клеила. Як же тебя в наши края занесло?

– Журналистка я, – ответила Бианка. – Приехала снимать репортаж про агрессию.

– Агрессия, – хмыкнула старушка. – Я тоби так скажу, девочка, вот те, што сегодня на блокпосту нас ружжом пужали, вот они настоящие агрессоры и есть. Знаешь, чего они нас ждунами кличут?

– Нет, – покачала головой Бианка. Хотелось попросить, чтобы кто-нибудь разбудил ее, вот только сделать это было некому. – Откуда ж мне знать?

– Бо мы ждём, – ответила Марфа, – когда уже наши придут заместо иродов этих.

– Наши? – переспросила Бианка. – Кто это?

– Русские, вестимо, – ответила старушка. – Те, что с Большой России. Они – наши, а эти черти желто-голубые – чужие.

– Что, и «Вагнер» – наши? – поразилась Бианка. Марфа кивнула. – Они же уголовники, их из тюрем выпустили…

– Не так страшен тот, кто отсидел, чем тот, кого не посадили, – загадочно ответила старушка. – Да и не все там урки, добровольцев тоже хватает.

– Кто ж захочет служить с уголовниками? – удивилась Бианка.

– И хотят, и за честь почитают, – ответила Марфа. – Бо лучше последний уркаган, чем бандеровец, поверь мне. – Она вздохнула и неожиданно лукаво посмотрела на Бианку. – Ну что, молодуха, отдохнула? Идём уж, до сумерек добраться надо. Нам Бог помогает, ишь, тихо как, не стреляют почти.

Бианка только после слов Марфы обратила внимание на звуки, царившие в городе. Не стреляют? Но где-то вдалеке раздавались автоматные очереди, то с одной, то с другой стороны слышались разрывы…

– Ну или почти не стреляют, – добавила Марфа. – Глядишь, дойдём до дому свахи[2] моей. Она в высотке живёт у Гнезда. Подвал у них хороший, перекантуемся пока…

И, не закончив фразы, старушка решительно отправилась дальше. «Что – пока? – подумала Бианка, догоняя женщину. – Пока „Вагнер“ не придёт с его замечательными головорезами?»

Но, поскольку другого выбора у неё не было, она послушно поплелась вслед за подвижной не по годам старушкой.

Глазами героя

Мы все родом из России. Потому что Россия – это не просто страна на карте мира. Россия – это мир. В разное время он назывался по-разному: Русь, Великое княжество Московское, Московское царство, Российская империя, СССР, Российская Федерация… не важно.

То и дело враги приходили на эту землю с войной. Время от времени вся Россия или какая-то её часть оказывались под чужой властью. Триста лет татаро-монголы брали свой ясак; долгие годы польские паны стремились превратить русских в своих холопов; Наполеон сжёг Москву; Гитлер душил в тисках блокады Ленинград.

А Русь жива, как говорил Александр Невский тысячу лет назад (ладно, почти тысячу). Жив русский дух, никуда не делся. Потому опять горят в полях Донетчины танки с черно-белыми тевтонскими крестами и будут гореть, пока не отобьём у врага последнюю пядь родной земли, пока не воткнём пограничный столб там, откуда его когда-то сняли те, кто хотел бы, чтобы русских вообще не существовало.

Но самое мерзкое в этой войне – то, что враг нам противостоит сильный и хитрый. Потому что нет хуже врага, чем брат Каин. Они, те, кто сегодня на другой стороне, образно говоря, из одной с нами колыбели. Они с нами одной крови, но воспитали их наши враги. А когда твой брат мутант, манкурт – это страшно, друг.

В них ещё жива отвага их дедов, которые сражались с нацистами, их отцов, гонявших «духов» в Афгане, но эта отвага теперь служит нашему общему врагу. Иногда, перед смертью, они понимают, что натворили, и в такие минуты я жалею, что не священник, хотя есть ли в мире священник, способный отпустить грехи Иуды и Каина?

И всё-таки враг сумел отравить их души своим ядом, научить их своей подлости. Когда мы только начали СВО, наши противники, бросив хорошо оборудованные позиции, отступили в города. Зачем? Для того чтобы использовать мирных жителей как живой щит. Они и сейчас при первом удобном случае прячутся за спинами горожан, но теперь мы научились бороться с этим. Ну, то есть не совсем так – учимся и сейчас, учимся на ходу, но теперь у нас есть профессиональные «чистильщики», асы штурма, которые умеют воевать в жилой застройке так, чтобы жертв среди гражданского населения было как можно меньше.

Я – один из таких профессионалов. Нас здесь много – людей со сломанными судьбами, тех, по кому стальным катком прошли девяностые с их беспределом, чья судьба была сломана, как молодая берёзка, воспетым немецкой группой «Scorpions» ветром перемен. Наша жизнь и так уже искалечена, потому смерть не кажется нам такой уж страшной. Реальность бывает пострашнее смерти…

– О чём задумался, Саня? – Вик всегда подходит неслышно, за что получил своё прозвище, ставшее теперь позывным, – «Тень». Фамилию свою он не говорит, мы даже не знаем, Виктор он или Викентий какой-нибудь. Кадровики-то знают, но нам не говорят, а мы не спрашиваем. Он – Тень. Чаще всего, иногда – Вик. Знаю ещё, что сидел он по «мокрому», что неудивительно – стрелок он от Бога, потому и работает у нас снайпером. Как правило, выслушав приказ по группе, Вик исчезает – вот он был, а вот его и след простыл; в эфире его тоже не слышно, а он слышит всех, и пули из его винтовки не ведают промаха.

Нас вообще называют «скорой помощью» за то, что вызывают мою группу тогда, когда ситуация становится патовой. А иногда нам дают индивидуальные задания – тоже не из простых. Вот как сегодня.

– Высотку видишь? – отвечаю я, указывая в сторону здания к северо-западу. Высоткой здание можно назвать только по местным меркам – вряд ли в нём было больше шестнадцати этажей, а сейчас и того меньше. Торчит этот огрызок на краю квартала, застроенного хрущобами разной степени повреждённости, но отделён от него широким проспектом, отрезком уходящего за город шоссе. Кажется, что этот гигант отбежал от своих более медлительных и меньших по размеру соплеменников и застыл в окружении дворов и домиков частного сектора, будто ожидая, когда остальные подтянутся следом, а те не спешат.

– Давно её приметил, – кивает Вик, потирая неровно растущую бороду, которую он никак не может расчесать как следует. Он моложе меня лет на десять, выходит, его молодость пришлась как раз на девяностые. – Забраться бы туда – можно было бы весь квартал к востоку под обстрелом держать. Будь у меня напарник…

Вик постоянно ноет про напарника, хотя я не понимаю, зачем он ему: Вик и так везде успевает. Помнится, мы с группой Бертика и Костяного в депо под плотный огонь попали – шесть пулемётов, кинжальный огонь; залегли, у нас уже двое погибли, и так вышло, что мы втроем – я, Бертик и Костяной – чуть ли не одновременно Вику наводку дали на те пулемёты. Эх, жаль, я тогда время не засёк, но могу поклясться – он все шесть огневых точек за полминуты заставил замолчать. Конечно, так везёт не всегда. Всё-таки СВД уступает по дальнобойности более современным образцам оружия, и нашего, и западного, так что многое и от позиции зависит. Где Вик в тот раз окопался, понятия не имею, но пришёл он весь перемазанный углём, словно печи в аду растапливал в ожидании тех, кого потом сам же и отправил в адскую котельную в качестве топлива.

– А если там сейчас снайпер сидит, откуда бы ты его взял?

– Праздные вопросы задаёшь, товарищ командир, – отвечает Вик, доставая из куртки пачку сигарет – «в поле» он курит золотую «Яву», четыре дюйма. Одну сигарету протягивает мне, другую закуривает сам. – Видишь, как они предполье зачистили, целый квартал частников, почитай, с землёй сровняли…

Он замолкает, и я жду, но он отвечает в своём фирменном стиле:

– Так что, откуда я буду прикрывать вас во время атаки, вы никогда не узнаете. Есть там два-три местечка, где можно основную позицию сделать и запасную накатать. А что, пойдем на эту высотку?

Я киваю, выпуская дым через ноздри. Не знаю, почему другие крутят носом от «Явы», как по мне – вполне приличные сигареты, я почти всю жизнь курил намного хуже. У нас вообще снабжение – дай Боже, и оружие, и экипировка, всё, вплоть до сигарет. Мне есть с чем сравнивать…

– А смысл? – интересуется Вик. – Ну, возьмём мы её, а потом их артиллерия нас там и накроет. Им же пофиг на мирных, не то что нам…

– Думаешь, там гражданские остались? – спрашиваю я, хотя знаю наверняка – да, кто-то остался.

Вик кивает:

– Под домом подвал, там коммуникации, бойлер, всё такое. Наверняка туда согнали всех, кого получилось. Так на кой ляд нам эта высотка?

– У них там корректировщики сидят, – говорю я. – По нашим флангам бьют, у смежников проблемы. Высоты у города они заняли, а как вперёд начинают идти, тут их бандеровская артиллерия и накрывает…

– Та… – начинает он и замолкает, – ну да. Надо высотку зачистить и мирных вывести, пока они не очухались. Как в кино, но это ни хрена не кино.

Вик затягивается сигаретой и, прищурившись, смотрит на злополучную многоэтажку, похожую на гнилой зуб какого-то доисторического чудовища.

– Маневрировать придётся. Если я с одного фланга бить начну, они сразу поймут, откуда будет атака, – говорит он, сбивая пепел. Сигарету Вик держит по-нашему, большим и указательным пальцем, так, что ладонь образует как бы покрытие – удобно и в дождь, и огонёк не заметен. Привычка из зоны, понятно, – курить так, чтоб «вертухай» не заметил. Сам так дымлю. – Тут наши у гаражного кооператива бандер накрыли – долго понять не могли, где они, половину гаражей перемололи, пока не зажали их в центре. Штука в том, что те между гаражами, между смотровыми ямами, потерну пустили и по ней туда-сюда шлялись.

– Хочешь по канализации с фланга на фланг перепрыгивать? – догадываюсь я.

– Ага, – говорит он, зевая, – если получится. Сам знаешь, по трубам с веслом[3] скакать – так себе удовольствие, у нас тут не Париж, где в канализации текут реки с набережными, но всё одно, чай, не впервой.

– Я тебе карту на планшет сброшу, – говорю я ему. – Вообще, карта довольно неточная. Ходят слухи, что тут внизу целый подземный город накопали на случай ядерной войны, но инфы по нём нет, сам понимаешь.

– Тогда я пошёл готовиться, – улыбается он в прокуренную бороду. – Выйду в два тридцать, будет у меня люфт в полтора часа. Заставлю придурков подёргаться.

Я не говорил ему, во сколько выходит вся группа, но ему это и не нужно. Наше время – четыре часа ночи, самое начало «часа волка», часа депрессии, когда у самых бдительных сторожей глаза слипаются, если они не на таблетках. Бандеровцы, конечно, своих наркотой закармливают мама не горюй, но на каждого часового наркоту каждую ночь отпускать – не напасёшься. Хотя, говорят, их тыловики даже дурь ухитряются налево пускать, ну, прапор он и в Америке прапор.

А Вика уже и след простыл. Я стою у парапета крыши, скрытый от любопытных наблюдателей каким-то выступом руста, докуриваю бесконечно длинную «Яву» и думаю.

Думаю о Вике. Повадки выдают человека. Сразу было видно, что СВД ему не в диковинку. Служил снайпером во Вторую чеченскую? Или даже в Первую? Кто знает… но потом я однажды заметил, как он, лёжа на позиции (в обороне, вестимо, во время штурмовых операций я, как уже говорил, вообще понятия не имею, где он находится), сделал выстрел и машинально протёр замызганным куском фланельки приклад и цевьё. Потом спохватился, осмотрелся и, не заметив меня, смущённо спрятал фланельку в карман.

И я подумал, уж не с «Белого лебедя» ли прибыл к нам Вик? Потихоньку прислушивался к тем разговорам, что вели ребята в часы досуга. Пермский край был ему знаком, а ещё однажды он как-то намекнул, что даже смерть лучше одиночки, если знаешь, что никто никогда тебя не навестит. По какому поводу Вик так разоткровенничался, я уже не помню, да и не важно.

Многие из нас хлебнули этого, многие, но не все. Я и сам здесь оказался прямиком из-за колючей проволоки. Так уж вышло – «крытка» за мной полжизни гонялась, думал было, что ушёл я от неё, а поди ж ты, догнала. Хотя досидел я своё, почитай, до звонка, чуть больше полугода оставалось, но…

От нас никто ничего не скрывал. Нанимали нас сюда не поварами. В ЧВК «Вагнер» на воле очередь добровольцев стоит. Условия здесь отличные, деньги платят – будь здоров, а охочих повоевать всегда найдётся. Идут ребята головастые – специалисты по связи, по РЭБ; идут пилоты, многие из которых сбивали самолёты противника чуть ли не во Вьетнаме (комэск наших «грачей» недаром носит позывной Ли Сицын). Нам прямо сказали: «Братва, мы берём вас на убой. Три из четырёх, что вы до конца контракта не доживёте. Зато умрёте как люди, а не как быдло под шконкой».

Зэк ведь тоже зэку рознь. Есть фраера расписные, для кого тюрьма – мать родная; им такие расклады не нужны, они не верят, не боятся, не просят. А есть те, кто на нары приплыл хоть за дело, да не по совести. Не все из них, конечно, нанимаются – некоторые предпочитают досидеть да живыми остаться. А у других жжёт внутри, поскольку тюрьма им совсем чужая и весь блатной мир, в котором тебя либо ломают, либо ты сам начинаешь ломать, для них как ад при жизни. Вот я из таких.

Контракт я сразу подписал, и его моментально одобрили. И на то есть свои причины. Служил я в Афгане, а после этого участвовал в проекте, отдалённо напоминающем нынешние ЧВК, только тогда и слова такого ещё не было. Сам пошёл, и, что меня даже самого удивило, оба моих сокамерника тоже. Ильича уже нет – почти сразу нарвался на пулемёт во время атаки, а Борзой со мной. Интересный парень – ему сейчас тридцать два, а волю он последний раз видел двадцать семь лет назад – с малолетки переведён на общий. Хотя не так, два раза выходил, да недолго ему воля улыбалась. Первый раз полтора месяца погулял, второй – вообще десять дней.

Почему? Думаете, он зверь какой? Да нет. Просто воля для него – как для меня, скажем, Луна. Попади я на Луну, я бы тоже не знал, что делать, что можно, что нет. Парень привык жить по понятиям, а его, едва срок вышел, за шкирятник и на улицу, в казённом шмоте за пять сотенных рублей. Крутись, как хочешь, живи, как знаешь, а как крутиться, если ты один на белом свете, как перст?

Вот и влетел Борзой по полной. Первый раз – на стреме стоял, хотя какой там гоп-стоп? Дело было в пятницу; шёл парнишка по улице, голодный, без гроша, а тут навстречу тело пьяное из дорогого кабака выходит. Миша ему… он по паспорту Борзов Михаил Сергеевич, если что, говорит культурно: одолжи, земляк, рублей сто (тогда сотка ещё деньгами была), а тот его оттолкнул, да так, что Борзой на землю присел. Вот дебил! Он хоть бы на татухи Мишкины посмотрел, у того ж вся биография выбита: на пальцах – перстень с черно-белой пиковой мастью, разбитой линией по диагонали, восемнадцать лет встретил за решёткой; «черный квадрат» – отсидел от звонка до звонка; собор с тремя куполами – три ходки… ну, то есть этого у него ещё тогда не было, потом появился. Дальше «север» – знак заполярных ИТУ, олень с солнышком… мало этого – кинжал, пробивший погон, насильственное преступление против сотрудника полиции.

Если не знать историю Борзого, бог весть что нафантазировать можно. А дело самое простое – мать пацана вышла замуж за участкового; вышла «с прицепом», третьим браком, с двумя детьми на руках – Мишкой и его старшей сестрой. Мишка раз домой со школы вернулся, слышит, а из родительской спальни шум какой-то раздаётся… неправильный. Он туда, а там отчим с сестрой его Наташкой, девчонка вырывается, а этот гад за волосы её держит и ширинку расстёгивает на брюках. Ну, Борзой отвёртку схватил и выродку промеж лопаток засадил, да как-то не особо удачно – убить не убил, а ниже пояса парализовало. Мишка и сам испугался, на улицу выскочил, весь в крови… короче, отправил его отчим на малолетку, а сестра всё равно через год с небольшим с собой покончила.

Так вот, в тот раз Мишка и не хотел ничего, но, когда упал на землю, разозлился, вскочил, схватил «лебедя» за шкирку да головой об лобовое стекло машины, стоявшей у тротуара. Да не учёл, что всё под камерой произошло. Привет, вторая ходка.

А с третьей вообще странно получилось: опять чужой город, опять в кармане казённые копейки, попытка найти жильё хоть на первое время – и в каком-то занюханном хостеле что-то в Мишке не понравилось какому-то гостю с жарких югов. А Борзой уже второй раз отсидел, и злости в нём только прибавилось. Расшиб гастарбайтеру голову о радиатор отопления, ТТП с отягчающими…

Слыхал я, братцы, такую «философию»: дескать, есть в человеке «противоправное начало», ген преступника, что ли. Мол, если за «колючкой» очутился, то, выходит, от роду меченый, нормальный бы так не поступил, чтобы на статью нарваться. Ох, не хочется ругаться матом, а как тут без мата скажешь? Как по мне, надо таких философов… не буду говорить, что с ними делать, но что-то очень нехорошее.

Я уж не говорю, что многих, на самом деле очень многих за решетку отправляют в результате судебной ошибки. Был у меня такой знакомый, Афанасий. Не кличка, а имя, даром что молодой, чуть за возраст Христа. Посадили за убийство жены из ревности. Там из улик-то было: у парня алиби не оказалось, и других кандидатов не нарисовалось. Он клялся-божился, что жену любил, что даже не подозревал за ней такого, да и простил бы… Нет, дали восьмёрку, а прокурор вообще дюжину просил. Семь лет парень честно оттянул. Он за собой-то так-то не особо следил, да блатные его жалели. Убивался, видать, по жене своей непутёвой.

Потом пришли на зону новенькие, стали травить всех уже без предела. Потом их, конечно, на место поставили, но лихорадило зону с месяц. И где-то в самом начале нарвался Афанасий на такого беспредельщика желторотого, метр с кепкой чистой наглости. Схватил и об стену головой, да малость не рассчитал, пациент после ЧМТ идиотом сделался. Ну, суд накинул Афанасию ещё шесть лет. Он чего-то забуянил – его в ШИЗО. Он из ШИЗО вышел совсем каким-то потерянным, а через неделю раздобыл где-то стекло да по венам. Хватились – а он холодный уже.

И всё бы ничего, ну, свёл урка счёты с жизнью, мало ли, совесть замучила – так буквально чуть ли не на следующий день приходит в ИТУ бумага: «В результате следственных мероприятий по делу гражданина такого-то установлено, что в году две тысячи непутёвом указанный гражданин порешил гражданку такую-то (то бишь жену Афанасия), с которой состоял в интимной связи. В связи с этим бла-бла-бла…» Выходит, что Афанасий-то наш семь с хвостиком отсидел за того парня! Ну, тому упырю, что жену Афанасия порешил, по совокупности пожизненное дали, да вот в чём заковыка – Афанасию-то от этого что? Он, когда это дело выяснилось, уже второй день в морге местном прохлаждался.

А сколько всего таких Афанасиев на нарах числится – кто знает? Но я даже не о них. Я о таких, как Борзой. Типа с «геном преступника». Скажите мне, как на духу, если бы вашу сестру насиловали у вас на глазах, что бы сделали вы? В сторонке стояли? Вежливо попросили выродка в погонах оставить девочку в покое?

Да даже не в этом дело – многие из нас выросли как бурьян при дороге. А с волками жить – по-волчьи выть. Это уж я в своей жизни хорошо выучил. Всю жизнь вою…

Глава 2. Преисподняя

Бианка не знала, сколько дней она провела в этом подвале. Отследить здесь время не представлялось возможным, хотя тех, кого сюда загнали, в общем, даже не обыскивали. У многих остались с собой мобильные телефоны, но возможности их зарядить не было; наручные часы у Бианки отняли ещё на блокпосту, а те, что были у других узников, оказались бесполезны – они встали из-за подвальной сырости, поскольку все являлись дешёвыми подделками: что ещё может купить себе житель захолустного городка самой бедной страны Европы. Тем не менее люди, в основном пожилые, продолжали носить бесполезные часы и время от времени бросали на них рассеянный взгляд.

Бианка старалась подмечать всё, все мелочи. Кто как одет, кто как садится, встаёт, что кто говорит. Это могло спасти рассудок в условиях невольного заточения. По сути, думала Бианка, она оказалась в концентрационном лагере, небольшом, но самом настоящем.

В тюрьмы людей отправляли по приговору суда, и у каждого осуждённого была какая-то вина, не важно, объективная или нет. В концентрационный лагерь людей сгоняют ни за что. Просто чтобы под ногами не путались. И заботятся о них постольку-поскольку. Как говорил один из их охранников – сдохнут, да и ляд бы с ними, меньше кормить придётся.

Кормили очень скудно. Выдавали по полбуханки хлеба, иногда кашу или похлёбку, которые Бианка быстро съедала, чтобы не чувствовать вкуса, не думать, из чего это приготовлено. Вода в подвале была своя – ржавый кран на одной из труб; если повернуть вентиль, потечёт тонкая струйка живительной влаги с привкусом ржавчины. О том, чтобы помыться, речи, конечно, не шло, но узники сделали у крана загородку и там по очереди проводили самые нехитрые гигиенические процедуры. Бианка какое-то время страдала из-за невозможности помыть голову. Потом как-то привыкла, но иногда у неё появлялось странное состояние полусна-полубреда, в котором виделась белоснежная ванна её квартиры, наполненная прозрачно-голубой водой до краёв…

Для естественных потребностей существовало страшноватое место в одном из отходивших от большого подвала коридоров – круглая дыра в полу; дно колодца терялось в кромешной тьме. Держаться можно было только за стены и всё время, необходимое для того, чтобы избавиться от остатков скудного питания, следить, чтобы нога не соскользнула в ничем не огороженную дырку.

Народу в подвале было много – человек пятьдесят. Большинство сидело группками на трубах, завернувшись в какое-то тряпьё. Некоторые бесцельно бродили по щиколотку в грязной воде, выбираясь на трубы лишь для того, чтобы поспать. Бианка относилась к таким бродягам, на месте ей не сиделось, хотя она и заметила, что «шатуны» умирают чаще.

Умереть девушка не боялась. Однажды Бианка подумала, что, если ад действительно существует, он похож на этот подвал, наполненный абсолютной безнадёжностью и трагическим ощущением собственной бесполезности.

Однажды Бианка спросила у Марфы, которая была с ней в подвале, но сидела на трубах вместе со своей свахой, худощавой женщиной с крупными чертами лица и удивительным именем Соломия, и её внучкой, худенькой двенадцатилетней девочкой: зачем их всех здесь держат?

– Неужели те, – Бианка указала пальцем наверх, подразумевая солдат, перехвативших их недалеко от дома Соломии и загнавших в этот подвал, – думают, что они – преступники?

– Та пёс его знает, что они там думают себе, – отмахнулась Марфа, а Соломия, обсасывающая беззубым ртом сухую хлебную корку, добавила:

– Мы для них вообще не люди. А держат они нас тут для того, чтобы наши по дому не стреляли…

– А наши – это кто? – уточнила Бианка.

– Наши – это наши, – отрезала Соломия. – Бандеровцы – вот не наши.

– А чего «наши» будут стрелять по этому дому? – подозрительно прищурилась Бианка.

Соломия посмотрела на неё с каким-то сочувствием, как на слабоумного ребёнка:

– Эта новостройка в Артёмовске – одно из самых высоких зданий. Ясен день, бандеры на неё своих наблюдателей засунули, корректировщиков. Тут все окрестности с верхотуры як на долони, сразу видно, куда наши идут, пали – не хочу. А наши ответки не дадут, пока знают, что мирные в подвале прячутся.

– Почему? – Бианка всё ещё не могла понять. Россия вторглась на Украину – почему же русские войска не уничтожают объекты, даже если там есть мирное местное население?

– Ты, девочка, шо, з Европы приехала? – спросила Соломия. И поправилась: – Ну да… я не знаю, може, у вас там нормально по мирным людям лупить, а мы по-другому воспитанные. Война – это дело солдат, а не гражданских. Враг – тот, кто в чужой форме. Да и потом – тут же по обе стороны фронта одни и те же люди! А родычив сколько – у нас вот родня не только в Донецке, мой двоюродный брат аж в Салерхад забрался, дороги там строит. Был простым монтажником, за три года бригадиром стал. Звал нас до себе, да мы не поехали.

Многого, многого Бианка не понимала. Или не знала; все-таки сильно сказывалось то, что русский не был для нее родным языком.

Например, здесь, в подвале, впервые услышала она незнакомые слова «бандеры, бандеровцы». Впервые за последние дни или недели в ней проснулось журналистское любопытство, интерес к чему-то, кроме примитивных чувств – голода, холода, отчаяния. Радуясь этой вновь вспыхнувшей искре жизни, девушка спросила:

– Что это значит – бандеровцы? Кто это?

– Та чего там, – проворчал в глубине подвала кто-то из мужчин. – Бандеры, они и есть бандеры.

Отозвался другой голос, женский, с чуть заметной хрипотцой:

– Украинские националисты.

– Те, кто воюет с такими, как мы, – хмыкнул первый мужчина и выругался.

– А почему? Откуда такое слово? – полюбопытствовала Бианка.

Снова заговорила женщина; интонации ее и четкость речи невольно напомнили девушке университетских преподавателей. Бианке даже показалось, что женщина поправила очки на переносице:

– После Второй мировой войны так называли последователей Степана Бандеры, одного из лидеров украинского националистического движения. Потом это стало общим названием всех националистов, независимо от их национальности и отношения к самому Бандере. Сейчас же…

– Бандиты, в общем, – перебил третий голос и рявкнул со злостью: – Заткнулись бы вы! И так тошно…

Марфа, сидевшая рядом, тронула Бианку за рукав:

– Не зли людей, дочка. Им и так тяжко.

Бианка вздохнула и послушно умолкла.

Здесь услышала она впервые и то, как называют их охранников и тех, кто наверху, нацистами, нациками. Знавшая это слово только из курса истории, девушка не понимала вначале почему. Потом… потом поняла.

Еще Бианка заметила, что основными темами разговоров в подвале было обсуждение родни и воспоминания о мирной жизни. О войне не говорили совсем, о том, в каком они находятся положении и кто в этом виноват – тем более. Тех, что снаружи, как будто вообще не существовало.

Бианка пыталась было «качать права», как здесь говорили. Вызвала одного из верхних и сказала, что она журналистка из Венгрии. Охранник, пожилой дядька с длинными усами, худой, как щепка, покивал, потом позвал другого:

– Тхiр, йди-но сюди![4]

Подошёл другой, действительно чем-то похожий на хорька. Мелкие черты лица, плеч как будто вовсе нет. По возрасту, судя по морщинам, лет за пятьдесят.

– Не розумiю, шо вона гуторить[5], – сказал тощий.

– Чого треба, панянко?[6] – поинтересовался «хорёк». Бианка повторила ещё раз. – I шо менi з цим робити?[7]

– Как что? – удивилась Бианка. – Свяжитесь с посольством…

В ответ оба «козака» самым неприличным образом заржали, а потом хореобразный объяснил Бианке, что ему проще докричаться до сатаны с рогами, чем связаться с каким угодно посольством. Ради американца, канадца или «жида» (очевидно, имелся в виду гражданин Израиля) он, возможно, и трепыхнулся бы. А Венгрия даже не Франция какая-нибудь. После этого хорёк посоветовал Бианке «сидiти у пiдмурку i не нудiти» – «сидеть в подвале и не ныть». Вот пришлют подкрепление, отбросят «москалей» – тогда, мол, и подумаем.

Иногда Бианка слышала разговоры «охранников» – говорили они на галицком диалекте, но его девушка понимала даже лучше, чем украинский и русский. Те чаще всего обсуждали несколько тем: то, что их бросили здесь гнить, то, что всего мало боеприпасов, еды… и не пограбишь никого, всё уже растащили. Обсуждали свои перспективы: молодые верили, что в войну вот-вот вступит НАТО и «дасть москалям перцю». Кто постарше о руководстве Украины и натовских «союзниках» отзывались нелестно:

– Хотели бы помочь, помогли бы. Кишка тонка у них с Россией бодаться. Вон в Мариуполе генерала и адмирала прос… али под «Азовсталью». Они на своих плевали, станут ли за наших бодаться?

– Русские же бодаются за своих сепаров! – возражали молодые оптимисты.

– Так-то русские, – отвечали им пожилые скептики.

Бианку поражало, что многие из «украинцев» говорили между собой на чистом русском или на суржике, где русских слов было больше, чем украинских. Поражало обилие мата. Поражало то, что иногда боевики обсуждали между собой военные преступления так, будто в этом не было вообще ничего предосудительного. Грабёж, мародёрство, пытки и убийство пленных, казалось, вообще не воспринимались ими как что-то запретное! Мало-помалу Бианка начала понимать, за что местные между собой сравнивают ВСУ с нацистами.

– Я ей с порога говорю: а ну, стала на четыре точки! – бахвалился один из «охранников». – А она лепечет: та я за Украину, я против москалей. А мне не один хрен? Говорю, встала раком, и из пистолета в потолок – бах! Она в слёзы: дяденька, мне ж только тринадцать. А я ей – а выглядишь на восемнадцать! Встала, говорю, а не то…

От таких откровений Бианку тошнило. Она даже удивлялась, почему никто из охраны не пользуется узниками для удовлетворения своей похоти. Потом подслушала другой разговор, в котором получила ответ на свой вопрос. Кто-то из молодых спросил старшего (судя по голосу, того самого Тхора), почему не позабавиться с теми, кто в подвале?

– Тебе шо, «ленинской комнаты» мало? – ответил тот. Очевидно, его собеседник отрицательно покачал головой, и Тхор продолжил: – Вот и сиди на жопе ровно. Даст Бог, придёт подмога, деблокируют нас, тогда вытащим этих прошмандовок из подполья, отмоем и пустим по кругу. Потом пристрелим. Шо не ясно?

– Ты сам-то веришь в эту подмогу? – ответил молодой.

Послышался звук пощёчины и сиплый голос Тхора:

– Ты мне эти нюни бросай, козёл, ясно? Конечно, подмога будет. В конце концов, там же тоже понимают, шо город сдавать нельзя.

– Почему? – удивился молодой.

– По кочану. – На самом деле Тхор выразился ещё грубее, но потом сменил гнев на милость. – Мало нам Мариуполя, ещё надо? А тут даже не Мариуполь. Знал бы ты, что там, внизу, помалкивал бы.

– А что там, внизу? – удивился молодой, но Тхор не ответил, точнее, сказал:

– Много будешь знать, бабы не будут давать. Думаешь, мы тут просто так дохнем пачками? Дался нам тот Бахмут. Но кое-что не спалишь, не уничтожишь и с собой не утащишь…

* * *

Даже в том ужасном положении, в котором находилась Бианка, человеку свойственно испытывать любопытство. Загадка, скрывавшаяся в словах Тхора, интриговала ее. Наверное, опять сработала журналистская «чуйка», иначе это объяснить было невозможно. Страдая от голода, от холода, от неприятных запахов и вечно промокших ног, Бианка всей мыслью устремилась к тому, чтобы понять, что же удерживают нацисты (да, теперь она сама так именовала своих тюремщиков, как и все прочие жители подвала). Очевидно, что сам город был для них не так важен, как нечто, что находилось под ним.

Ничего выяснить ей не удалось. Она лишь заметила, что «охранники» спускаются в подвал довольно часто – равнодушно проходя мимо заложников, они скрывались в одном из коридоров. Однажды Бианка решила пройти по этому коридору – здесь было освещение из редких газобезопасных ламп, и, если бы в момент её похода кто-то из охраны появился бы – с поверхности, из глубины, неважно, – Бианке бы не поздоровилось. Но, к счастью, обошлось, хотя никакой информации прогулка не дала – дважды повернув, коридор упёрся в надёжно запертую дверь. Дверь была особенной – такие ставили в бомбоубежищах. На ней виднелись какие-то непонятные надписи на кириллице, девушка запомнила цифры и буквы, но не смогла понять смысла.

– Говорят, у нас под городом расположены подземные заводы, – сказала Марфа, когда Бианка попыталась очень осторожно выведать у неё, что может находиться за дверью. – Принадлежали они Министерству среднего машиностроения…

– И что в этом секретного? – не поняла Бианка.

– Минсредмаш – это министерство, отвечавшее за создание ядерного оружия. – Григорий Дмитриевич, или просто дед Гриша, был самым старым представителем немногочисленного мужского населения подвала. Остальные были намного моложе – до семи лет включительно, а дед Гриша незадолго до заключения отметил восьмидесятишестилетие. Для своего возраста он был довольно бодрым – сам слезал с трубы и забирался на неё, ещё и тем старушкам помогал, кому передвигаться было сложно. Кроме всего прочего, у деда Гриши имелся, кажется, нескончаемый запас махорки, и он время от времени сворачивал себе самокрутку, которой дымил, уходя для этого в один из боковых коридоров. – Слыхал я эти байки: мол, под городом завод военный и лагерь для зэков, которым высшую меру заменили на пятнадцать лет особого режима. Ни разу, правда, не встречал того, кто своими глазами видел тот завод и лагерь, но слухи по городу ходили. Ах да, в конце пятидесятых в городе действительно что-то строил Спецстрой НКВД, говорили даже, что метро прокладывать будут. – Дед хохотнул и прокашлялся. – Метро! В Артёмовске!

– Дыма без огня не бывает, – заметила Бианка. Загадка этого места как будто придавала ей сил.

Сколько времени прошло? Сложно сказать. Во всяком случае, в день, когда всё изменилось, Бианка не приблизилась к разгадке тайны ни на шаг. А потом внезапно всё стало по-другому…

Глазами героя

Здесь, в Донбассе, для человека, живущего в России, многое казалось непривычным, словно вытянутым из далёкого прошлого. Для меня же, наоборот, непривычной была та жизнь, что осталась на «большой земле». А то, что я видел здесь, было как раз хорошо знакомо. Словно никуда и не уезжал из родного города. Словно то время, что у меня украла зона, никогда не существовало…

Мы собрались в старой школе – самом большом уцелевшем здании, находившемся на приемлемом расстоянии для броска до «свечки». Школа была действительно старой, судя по архитектуре, построенной при Хрущеве, если не при Сталине. Монументальное здание, некогда жёлтое, ныне выцветшее, с грязно-белым рустом вдоль окон и по карнизам, фальшивыми колоннами, выступавшими из стен, и гипсовыми портретами писателей на фронтоне. У меня в школе были Пушкин, Толстой, Горький и Маяковский; здесь вместо Толстого – Гоголь, вместо Пушкина – Шевченко в папахе, а Горький с Маяковским уступили место каким-то незнакомым персонажам, вероятно тоже связанным с Украиной. Фасад школы был щедро выщерблен осколками, портреты тоже не избежали «ранений»: у Кобзаря крупный осколок полностью изуродовал лицо, и узнавался он только по высокой овечьей шапке, на щеке Гоголя оказалась длинная – от глаза до острого подбородка – царапина…

…но мне было сейчас не до писателей; я даже не замечал ни щербин от осколков, ни выбитых окон и груд мусора. Перед моими глазами стояла моя собственная школа. Та, что осталась в далёком прошлом, когда я даже не думал, что от школьной калитки простирается дорога, ведущая сначала в ад, а потом обратно к свету.

Моя фамилия, как ни странно, действительно Вагнер, но к знаменитому композитору и немцам вообще наша семья не имела ни малейшего отношения. Предки моего отца были крепостными помещика, любившего классическую музыку, тогда ещё слывшую модной и современной. Выдавая своим крестьянам паспорта после отмены крепостного права, этот помещик сам придумывал для бывших крепостных фамилии. Так делали многие – достаточно вспомнить историю маршала Блюхера. Вот и разлетелись из его поместья по стране многочисленные Моцарты, Верди, Бетховены и, конечно, Вагнеры. Мой предок был человек мастеровитый; вскоре оказался на одной из уральских мануфактур, прижился, обзавёлся семьёй. Так и появились на Урале свои Вагнеры, и некоторые из них никогда даже не слышали ни одного из произведений своего великого однофамильца…

Я тоже классическую музыку не жаловал – не было условий для того, чтобы появился такой интерес. Рос я в семье, может, и не самой бедной, бывали беднее, но не богатой даже по скромным советским меркам. Впрочем, таким был весь наш район – Левобережье, застроенный заводскими общагами, малосемейками, хрущёвками самого убогого вида, старыми сталинками с коммунальными квартирами…

Здесь часто находили свой приют вышедшие после поселения «сидельцы», которым, однако, в больших городах были не рады, вплоть до предписания селиться на сто первом километре от столиц и областных центров. Кто-то из них успевал обзавестись семьёй, прежде чем волей рока вернуться обратно на нары. Живущие в заводских домах были немногим лучше, да и сама жизнь левобережников от жития-бытия зэка отличалась только отсутствием решёток и относительно свободным передвижением. Моя семья считалась, можно сказать, благополучной: отец был мастером цеха одного из заводов, где и погиб во время аварии, обварившись паром из лопнувшей трубы. Мать одна поднимала троих детей, и я с самого раннего детства был вовлечён в этот процесс, причём по доброй воле – маму я любил, жалел и, как мог, помогал. Как только появлялась возможность где-то «подкалымить», я сразу же впрягался в дело, чтобы принести домой пятёрку или десятку, да хоть бы и трёшник – всё одно облегчение для семейного бюджета.

Когда «калыма» не выпадало, я проводил свободное время во дворе. Двор был большим, здесь имелось и свободное пространство, на котором можно было погонять в футбол или постучать в «квадрат», и укромные уголки, на одном из которых у турников, когда-то выстроенных кем-то из жильцов, собиралась ватага мальчишек, медленно, но верно превращавшихся в дворовую шпану. Меня во дворе уважали – говорят, у меня с детства были лидерские способности и какое-то обострённое чувство справедливости. В любом случае я не давал третировать младших, а споры и конфликты, то и дело вспыхивавшие на ровном месте, всегда решал по возможности справедливо.

А для того чтобы «выпустить пар», существовали драки. Сначала между собой – не такие жестокие, скорее для практики. Порой приходили ребята постарше, чтобы, как они говорили, «поучить» пацанов. Часто бывал у нас в гостях мужичонка неопределённого возраста, которого звали Захаром. Намного позже я узнал, что Захар – не имя, а сокращение от фамилии Захаров. Иван Захаров был «расписным», за плечами четыре ходки, первая – ещё при Сталине на малолетку. Захар учил пацанву, как драться, – удары, блоки, захваты, как тогда говорили, «приёмы». Ещё он научил делать «заточки», рассказывал, как бить бутылку, чтобы получилась «розочка», ну и по жизни советы давал – многое потом, увы, пригодилось. Захар обычно сидел на корточках, запрыгнув на разломанную лавочку, которую никто, кроме него, не использовал ввиду хлипкости конструкции, пил остро пахнувшую гнилыми фруктами плодово-ягодную бормотуху или молдавский «Стрэлучитор» со вкусом последствий ядерной войны, курил папиросы – иногда «Беломор», но чаще какую-то более дешёвую дрянь – и смотрел. Как тренер на тренировке. Вопреки заезженным штампам про зэков, у него во взгляде не было ничего «волчьего», наоборот, сквозила какая-то мягкая теплота. Потом уже я узнал, что семья Захара, которой он обзавёлся во времена хрущёвской «оттепели» между первой и второй отсидкой, решив «встать на путь исправления», погибла во время пожара в рабочем бараке – жена и маленький сын. Наверно, все мы были для старого сидельца в какой-то мере его детьми…

Когда прибавилось и сил, и нахальства, начались вылазки. Двор на двор, но тоже быстро надоело, свои как-никак. И тогда пришла идея поинтереснее – сесть на трамвай и отправиться на правый берег. Почему на правый? Потому что жили там богаче, по крайней мере, мне и моим друзьям так казалось. Не было у «правобережников» того въевшегося чувства безнадёги, какое царило на левом берегу. Дома там – сплошь брежневки да хорошие сталинки, и люди жили более успешные: рабочие-разрядники, ИТР, какая-никакая интеллигенция, партийные с комсомольцами.

Вот и садились мы все оравой на трамвай, чтобы высыпать в районе ДК или дискотеки, реже – кинотеатра. Вели себя показательно-борзо, но сами в драку не лезли – провоцировали. Провокации удавались часто: пять-десять минут, и кто-то уже сцепился. Залихватский свист и громкое «наших бьют» оповещало «своих» о начале веселья. И тут уже в ход шли и самопальные кастеты-отливки, и перемотанные синей, реже чёрной изолентой велосипедные цепи, и самодельные дубинки – короткие, чтобы спрятать, а не сбрасывать по тревоге. Домой возвращались в синяках, ссадинах, с текущей из разбитых носов юшкой и наливающимися синим фонарями, но довольные, поскольку поле боя всегда оставалось за «левобережниками».

Проблем с милицией, как ни странно, не оказывалось – вызовы в «детскую комнату» не в счёт; проблем с родителями – тем более, даже у тех, у кого были отцы. Почему? Да потому, что эти отцы и сами, будучи помоложе, проводили время точно так же. А что ещё было делать, если судьба-злодейка дала тебе путёвку в жизнь с начальной и одновременно конечной станцией в депрессивном районе на левом берегу уральской речки, на окраине промышленного города, и вырваться из этого чистилища для многих было просто нереально… Казалось, даже воздух здесь пропах безнадежностью; словно присыпанные серой пылью, стояли, придавленные к земле, дома. И люди шли по улицам – ссутулившиеся, будто придавленные к земле тем же невидимым грузом.

Донбасс – от Мариуполя до Бахмута-Артёмовска – по сути, мало чем отличался от города моего детства. «Большую землю» я вообще-то видел буквально пролётом – между лагерем… и лагерем, между тюрьмой и тренировочной базой ЧВК. Но то, что видел, было совсем не похоже на ту Россию, которая осталась в памяти. Я ведь сел давно, ещё в конце девяностых. Вот девяностые, да, помню хорошо. И Украина – она, похоже, всерьёз и надолго застряла в девяностых.

– О чём задумался, Сашка? – спросил меня Замполит. Замполит, понятное дело, тоже позывной, так-то он Дмитрий Васильевич Сергеев, отставник, прошедший обе чеченские и войну восьмёрок. Очень хотел в Сирию, но вместо этого отправился на пенсию. Как только стало возможным, нанялся в «Вагнер». По-хорошему, командиром должен был быть он, но, когда ему это предложили, он только отмахнулся:

– Какой из меня командир? Я так, замполит. Вы вот этого парня ставьте, он потянет, да и фамилие у него подходящее, – и указал на меня.

Всего нас двадцать один человек, три группы. Две боевые, одна в обеспечении, вот ею Замполит и командует. Формально Вик входит в состав его группы, но действует самостоятельно. Плюс двое с АГС, двое с миномётом, один с ПЗРК и оператор дрона – у того работа уже началась. Группа Замполита (кроме Вика) останется в школе. Если что – прикроет наш отход.

– Машины где? – уточняю на всякий случай. Машин у нас две – старый добрый ГАЗ-66 с кунгом и трофейный MRAP «Navistar International MaxxPro». Последний как-то ухитрился подорваться на противотанковой мине ТМ-62, но рекламу свою оправдал – взрывной волной был отброшен в кювет. Контуженый экипаж сдался и с комфортом поехал в плен на своей же машине, приватизированной нашим главным мехводом – Димкой из Мариуполя.

Димка какое-то время порулил трофеем и вернулся к своей «шишиге», а за руль Бешенного Макса, как мы, не особо фантазируя, обозвали трофей, сел новенький – Макс Борисенко с позывным Качок. У Димки и Качка будет своё важное задание – в режиме бикитцер подать свои борта к точке выхода группы… которая может быть где угодно. И это – в захваченном врагом городе, который им знаком только по Гугл Мапс. Но в своих ребятах я уверен: Димка, кажется, от природы обладал какой-то фантастической интуицией водителя, а Макс наловчился уверенно рулить за старшим, не отставая и в случае надобности прикрывая «шишигу» в импровизированной броне из того, что под руку прилетело, бронированной тушкой своего Бешенного Макса. Чего только не происходило с этой парочкой! MRAP ухитрился поймать в решётку радиатора «джавеллин», в кабину «шишиги» раз влетела ракета от пакистано-китайской копии нашего РСЗО «Партизан» и, пролетев кузов насквозь, усвистела восвояси через заботливо открытую Бэрримором заднюю дверь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Венгрия (венгерск.).

Вернуться

2

Сваха – здесь: мать мужа дочери или жены сына.

Вернуться

3

Весло – армейское прозвище СВД.

Вернуться

4

Хорь, иди-ка сюда (укр.).

Вернуться

5

Не могу понять, что она говорит (укр. гал.).

Вернуться

6

Что надо, девушка (укр. гал.).

Вернуться

7

И что мне с этим делать? (укр.)

Вернуться