Валерий Дмитриевич Поволяев
Путь кочевника

© Поволяев В.Д., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

1

Мальчишки свежего призыва, вылезшие из бани с пупырчатой красной кожей, – здесь, на севере, им, южанам, было холодно, и эта теплолюбивость вызвала у мичмана Яско снисходительную улыбку, – даже расставшись со своею одеждой, продолжали быть мальчишками. Кричали, кувыркались через голову в траве, хохотали, рассматривали друг друга сквозь сомкнутые кулаки, как через подзорную трубу, – возраст брал свое.

– Товарищи матросы, вы ненароком головы себе сломаете, – протрубил им в боцманский рупор мичман, – не то ведь не ровен час…

Неожиданно он увидел крепко сбитого паренька, не очень высокого роста с тугими бицепсами, но не бицепсы привлекли его внимание, а шнурок, перекинутый через шею, сшитый сзади нитками, впереди сквозь шнурок было продето небольшое серебряное колечко, соединенное с православным крестиком. Яско удивленно приподнял одну бровь, поманил паренька к себе согнутым в крючок пальцем, ткнул рукой в крестик:

– Что это?

– Крестик.

– Не забывай добавлять: «товарищ мичман»…

– Крестик, товарищ мичман. Православный крестик, – не пугаясь строгого начальника, добавил паренёк.

– Ты у нас из каких будешь? Из деревенских?

– Так точно!

– Из какой области прибыл?

– Из Краснодарского края.

– Кто из родственников у тебя верующий? Отец? Мать?

– Бабушка, – матрос смотрел мичману в глаза, взгляда не отводил, не трусил, не юлил.

– Комсомолец?

– Был. В школе приняли в комсомол, в школе и исключили.

– Все из-за этого? – Яско взглядом, лёгким движением глаз показал на крестик: ему хотелось от души отругать парня, всыпать ему по первое число, но смелость, которой обладал матрос, убеждённость такая, которой не всякий военно-морской политработник может похвастаться, вызвала у него и недоумение и уважение одновременно.

– Да.

– Обидно было, когда исключали?

– Обидно.

– Обидно потому, что ты не прав, – сказал Яско.

Новобранец вздохнул, отвел глаза от мичмана и стал смотреть в землю.

Мичман умел читать по ребячьим лицам и читал неплохо, хотя иногда и ошибался. Затем прочитанное складывал по зёрнышку, из собранного составлял цельные странички, и это помогало ему в службе, в работе с этими ребятами и вообще во всяком походе. А в походе, особенно в одиночном, когда корабль ничего, кроме твёрдых, как железо, волн, украшенных пушистыми белыми барашковыми воротниками, не окружает, он один. Один в океане, в головокружительном безбрежии, в огромном пространстве…

Случается, что такие одинокие корабли недосчитываются кого-нибудь из экипажа. А это, оказывается, разозлившиеся мореходы, находящиеся на срочной службе, скинули в воду надоевшего боцмана, замучившего их придирками и нарядами вне очереди… Отправили его в распоряжение дядьки Черномора с нежными русалками и безобразными, но добрыми подводными чудищами с предсказательницами, скрывающихся в пустых раковинах, и ловцами душ, также живущими в раковинах, – это самые опасные существа подводного мира… Яско не хотел, чтобы его отношения с молодыми ребятами, прибывшими служить на Северный флот, сложились так же. Не надо этого ни ему, ни начальству.

– Ладно, – сказал он миролюбиво, хотя ещё полминуты назад готов был отчитать новобранца с крестиком сердитыми и очень жёсткими словами, но повел себя, как хороший охотничий пес, чувствующий обстановку и ситуацию, когда стрелять по дичи нельзя. – Смотри, попадет тебе от какого-нибудь командира, особенно если он мусульманского происхождения.

Паренек приподнял одно плечо, потёрся о него щекой. Вид у него был… ну как по известной пословице «Бог не выдаст, свинья не съест».

– Как банька?

– Нормально.

– Обязательно добавляй: «товарищ мичман».

– Нормально, товарищ мичман.

– А крестик сними. Боцман увидит – голову наголо обреет.

Паренёк засмеялся, похлопал ладонью по гладкому, только что остриженному темени – новобранцев стригли перед баней, всех под нуль, наголо, так что голое, гладкое, как биллиардный шар, темя никак не могло его испугать, аккуратно снял с шеи крестик и вместе со шнурком зажал в кулаке.

– Разрешите идти, товарищ мичман?

– Идите, товарищ матрос, – вежливо на «вы» разрешил Яско.

Паренёк присоединился к шумной толпе полуодетых новобранцев и через несколько мгновений слился с ними, – вот уже и не найдешь матроса, с которым только что говорил мичман Яско.

Яско был атеистом, ни в Бога, ни в высшие силы, ни в нечисть подземную не верил – так его учили в школе, втискивали в голову с другими сведениями в пионерском отряде, в мореходном училище и здесь, на Северном флоте. Тут отцы-командиры старались особенно. А они по этой части были людьми и настырными, и талантливыми, своего обязательно добивались.

Но ведь есть и другая сторона жизни, которую ему очень наглядно продемонстрировал этот паренёк. В чём в чём, а в мужестве, в твердости характера ему не откажешь.

Яско невольно проникся к новобранцу с крестиком на шее уважением. Вспомнил историю, рассказанную ему приятелем, таким же, как и он, мичманом. Только служит этот мичман далеко на востоке, в плавсоставе Тихоокеанского флота.

Родители у Васи Китобоя, как звали-величали приятеля, – коренные киевляне. Приехал Вася однажды к ним в отпуск с дальневосточными подарками, с икрой и балыком рыбы-красницы, посидел с предками, повечерял, попотчевал дальневосточными побасенками про китов, на которых в Америку перевозят через океан автомобили, слонов и железнодорожные вагоны. Иначе нельзя, потому что на сухогрузах слонов сильно укачивает, а груз может смыть их в воду. Ещё рассказывал про рыбу фугу, самую красивую и самую ядовитую среди всех морей, океанов, утром отвез предков на фазенду, как они называли сараюшку, поставленную на шести сотках, выделенных им заводом «Арсенал», где они работали, и на следующий день вернулся домой. Дома походил по квартире, пооглядывался малость, давно все-таки в ней не был, отвык, увы. Потом подогрел себе обед, сел за стол. Вдруг звонок в дверь. Пронзительный, длинный. В Киеве раньше в двери так не звонили.

– Интересно, кого же это принесло? – Выдернул из-за тельняшки салфетку, бросил на стол. Звонок был неприятным – очень уж настойчивый.

Открыл дверь и отшатнулся назад – перед ним стояли трое дюжих мужиков с квадратными подбородками. В руках держали пистолеты. От чёрных холодных зрачков пистолетов даже под мышками что-то заскребло. Но тем не менее спросил:

– Вам кого? – Отметил, что голос его все-таки не дрогнул, хотя перед чёрными стволами, наверное, должен был дрогнуть.

– Тебя, – ответил старший из тройки, он стоял посередине.

– Зачем?

– Вопросы здесь задаем мы, а не ты, понятно? – старший приподнял пистолет. – Пошли!

Дальневосточный мичман хотел спросить, кто эти гости и куда это «пошли», на какую Кудыкину гору, но вовремя сообразил, что этого лучше не делать, любой вопрос, даже слово любое сработает против него, в результате в голове может образоваться дырка от пистолетной рукояти, поэтому проговорил покорно:

– Сейчас, я только куртку возьму.

– Пошли, пошли! Никаких курток!

Раз «никаких курток» – значит «никаких курток»; он нащупал в кармане ключи от квартиры, хлопнул дверью, защёлкивая автоматический замок, и как был в старой тельняшке, с дырками под мышками, в домашних тапочках (хорошо, что они были кожаные, на резиновом ходу, как туфли), поспешил по лестнице вниз, сопровождаемый тремя вооруженными людьми.

Похоже, ситуация, в которую он попал, ландышами не пахнет, вряд ли ему сегодня будут преподносить цветы и произносить слова, соответствующие торжественному моменту, а ведь он сегодня решил пройтись по Киеву и посмотреть места своего детства, а заодно попить где-нибудь холодного пива, доставить себе удовольствие. Но вместо этого под тремя пистолетами отправляется неведомо куда. Вот ведь дела какие…

У подъезда стояли две машины. Как и положено – чёрные, только не «Волги», а заморские иномарки, чистенькие, вымытые.

Именно иномарки подсказывали ему, что имеет он дело не с суровыми органами, не с представителями властей, а с бандитами. Хотел спросить у предводителя, не перепутали ли его с кем-нибудь из знакомых киевлян, которых ожидала такая честь – конвой с тремя стволами, но и на этот раз смолчал, поскольку понимал: ребята эти цикаться не будут. Поэтому из трамвая лучше не высовываться.

Его засунули в середину здоровенной иномарки, велели повесить на рот замок, и чем тяжелее этот замок будет, тем лучше, и машина двинулась по тихой тенистой киевской улице.

Мичман нагнулся, посмотрел на свои ноги, с которых тапочки соскальзывали – не держались, хотя и были растоптанные, старые, но что было, то было. Хотел нагнуться, поправить, но сдержал себя: не надо этого делать, иначе пистолетом врежут по затылку.

Он понимал, что история эта может закончиться плохо – изрубят его в капусту и по шматку выбросят в сухую крапиву на каком-нибудь грязном пустыре. Всего выбросят, ничего не оставят, даже куска волос, выдранного, извините, из задницы. Грустно ему было сделалось, если не хуже, чем просто грустно.

Жаль, что он не знает молитв, не удосужился выучить, хотя время было, и нужда в молитвах была и ранее. Но не получалось, не выучил ни одной молитвы. А ведь бабушка, например, когда-то ставила его рядом с собой перед иконой и читала молитвы. Внука заставляла креститься, и он послушно это делал. Одна молитва ему особенно нравилась, хотя формулу «нравится – не нравится» применять здесь просто глупо: ну, разве может молитва не нравиться? Это же молитва, её обсуждать нельзя, её надо читать перед иконой вслух… Можно читать и про себя – Бог её обязательно услышит, можно и в галдящей толпе людей, без иконы – молитва все равно дойдет куда надо.

Он начал вспоминать ту давнюю бабушкину молитву, ведь русский человек должен перед смертью обязательно прочитать молитву, а ещё лучше – причаститься, если есть такая возможность. Как же звучали те слова? «Отче наш»… «Отче наш»… Машину тряхнуло на выбоине, рассекшей асфальт, – какие-то ассенизаторы или прокладчики самогонных труб раскурочили дорогу, а заделать её до конца не заделали, – мичман повалился на одного из охранников, лысого кренделя с густой бахромой, растущей прямо из носа.

Крендель грубо откинул его от себя:

– Держись прямо, кисель! Не растекайся!

Дальневосточный гость вздохнул и выпрямился, будто в самого себя загнал кол.

«Отче наш, Иже еси на Небесех! Да светится имя Твоё…» Молитва сама по себе воскресала в нем – вот что значит вместе с бабушкой молиться перед иконой, – проявлялась из притеми прошлого, возникала в голове, находила свою полочку, занимала там место. Неожиданно внутри у мичмана сделалось спокойно, будто ничего не происходило. Так спокоен бывает человек, который, поплутав изрядно в лесу, неожиданно натыкается на протоптанную тропку и дальше идет по ней, поскольку понимает: тропка эта нахоженная обязательно выведет к людям, к жилью.

«Отче наш, Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, Да приидет Царствие Твое, Да будет воля Твоя, Яко на небеси и на земли».

Тут обе машины, будто были привязаны к одной направляющей верёвочке или к прицепу, одному на двоих, совершили крутой поворот и втянулись в длинную, темную аллею, с двух сторон обсаженную благородными высокими туями.

В конце аллеи темнели глухие, как в воинской части, ворота, но это была не воинская часть, поскольку на воротах не было красной звёздочки, свидетельствующей о принадлежности подворья к армии, – ворота были выкрашены в обычный черный цвет. Краска бала свежая – ворота блестели, как хорошо надраенные голенища офицерских сапог.

На несколько мгновений машины остановились перед воротами, из будки вышел человек в чёрной одежде. Он ещё издали засек гостя – мичмана в домашней поношенной тельняшке, понурого, с опущенными плечами, – приблизился к автомобилю, глянул на пленника.

Сидевший впереди молодец наклонил голову, не сказал ни единого слова, – этот моряк с нами, мол, и охранник ткнул пальцем в сторону ворот. Над воротами тут же завозился, заскрипел суставами плохо смазанный железный механизм, две тяжёлые створки, похожие на самостоятельные толстые стенки, стали отползать в глубину пространства, освобождая место для проезда.

Мичмана привели в большой зал, где было много хрусталя и ковров, в глубоком кожаном кресле сидел человек с восковым, жёлтого костяного цвета лицом и неторопливо потягивал из длинной золочено-резиновой трубки кальян… Любитель был, восточные курева обожал… Увидев мичмана, он попытался сдвинуть вместе брови, но сердитого выражения у него не получилось – брови у него давным-давно вылезли. Надо полагать, от старости лет – ведь этому герою восточных сказок было не менее девяноста. Либо брови съела какая-нибудь неведомая болезнь, название которой дальневосточный мичман не знал.

– Это он? – недовольно проскрипел старик.

– Он.

– Точно?

– Абсолютно точно, шеф.

А мне кажется, что не точно, – скрип, выползающий изо рта старика, неожиданно сделался ласковым, и мичман мигом почувствовал опасность: знал по прежней поре, что означают ласковые нотки, внезапно появляющиеся в голосе таких людей. «Отче наш, Иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, Да придет Царствие Твое, Да будет воля Твоя, Яко на небеси и на земли». Молитва, которую он повторял вслед за бабушкой, протиснулась сквозь годы, отряхнулась – он вспомнил её, поскольку пришёл к выводу – не милиция может спасти его, не пожарники с их лестницами – почему-то именно они пришли в его голову, – а только молитва. И не родные вооруженные силы, а молитва.

И он продолжал читать про себя молитву, вернее то, что вспомнил. Человек с костяным лицом продолжал спокойно посасывать золотой мундштук своего кальяна, охранник, неподвижно стоявший около кресла, буквально сверлил глазами мичмана, контролируя каждое его движение.

Если бы мичман резко шевельнулся или сделал хотя бы один шаг к «солнцеликому» патрону, охранник просто-напросто перекусил бы ему горло. Расклад сил был понятен. Мичман продолжал молиться, вспоминая своих дальневосточных друзей, корабль свой, который считался хоть и океанским, но в океан не выходил, обслуживал береговую линию, и улыбчивых знакомых, ожидавших его на берегу, – в основном женского пола. Ему делалось легче, и он начал надеяться, что передряга, в которую он попал, закончится благополучно, он выскочит из неё.

В хрустальном зале, где каждая стекляшка блистала золотым отсветом, пускала в пространство нарядные блики, делавшие зал праздничным, сказочным и немного таинственным, вновь появился старший того самого конвоя, который привез мичмана сюда.

Сумрачно глянув на мичмана, старший подошел к солнцеликому и зашептал ему что-то на ухо. Старик, не вынимая изо рта мундштука, качнул головой согласно и, поморщив лоб, шумно схлебнул сладковатое воздушное варево, которое высасывал из сосуда.

– Пошли! – сказал старший и, подойдя к мичману, взял его за локоть. Пальцы у парня были железные, не вырваться – видать, каждый день ходил на тренировки.

– Куда? – непонимающе спросил мичман.

– Куда, куда… Вот непонятливый! – Старший недовольно хмыкнул, но продолжать разговор не стал.

Во дворе, обшитом ровными каменными плитами, он поманил к себе пальцем одну из чёрных машин, та послушно тронулась с места и через мгновение остановилась рядом с ним.

Подтолкнул к машине мичмана.

– Куда? – угрюмо поинтересовался мичман.

– Куда скажешь, туда и отвезут.

– Мне бы домой, откуда вы меня забрали.

– Вот туда тебя и отвезут. А нас извини, мужик, ошибочка вышла.

Через полчаса мичман уже находился за столом, на котором стояла тарелка с остывшим борщом.

– Если бы не молитва бабушкина, вряд ли бы я вернулся тогда домой, – втолковывал он потом мичману Яско, – молитва меня спасла.

Этот случай, рассказ о нём сейчас и вспомнил Анатолий Яско. Товарищ его дальневосточный был таким же безбожником, как и Яско, так же гонял подчинённых, словно сидоровых коз, если у кого-то в тумбочке или обычном настенном ящике обнаруживал бумажную икону либо какую-нибудь брошюрку церковного содержания, так же, как и Яско, не терпел, наказывал виновного.

Но вот жизнь прижала его, придавила коленом к стенке, и он сразу вспомнил, что есть Бог… А Яско? Яско об этом ещё не вспомнил. Он глядел на мокроголовых, беззаботно галдящих новобранцев, неожиданно засёк, точнее, каким-то внутренним нюхом, аппаратом, вживлённым в сердце, в душу, почувствовал, как у него почти невесомо, неощутимо задёргался один глаз. Левый, с той стороны, где находится сердце. Может, это до него дошёл какой-то сигнал сверху, позыв, свидетельствующий о том, что он не очень-то правильно живёт, надо менять направление своей жизни? А?

2

…Прошло несколько лет.

За прошедшее время Яско и в походах, самых разных, успел побывать, и на берегу послужить, и в ледяную воду опрокинуться, и жареной трески, пойманной в воде родного моря, съесть столько, что мичмана можно было уже называть «тресковой душой» …

А что! Треска, только что выловленная, вытащенная из воды и прямиком проследовавшая на сковородку, очень сильно отличается от той трески, что мы видим в магазинах. В магазинах – это рыба, доведённая до состояния фанеры, которая, жарь ее или парь, или в котел сунь, все равно съедобной не будет, из этого фокуса ничего не получится, потому-то работяги в городах к такой треске относятся с пренебрежительным фырканьем, а деревенский народ, разбалованный парным молоком и домашней курятиной, вообще отворачивает голову в сторону, но вот треска, вытащенная из моря, – это совсем другой коленкор. Это живая еда, ни с чем не сравнимая, ни с курицей, ни с жареной бараниной. Легко может соперничать с осетриной или севрюжатиной, а вообще-то, если перед мичманом поставят две тарелки: в одной будет жареная осетрина, а в другой жареная треска, он тарелку с осетриной отодвинет в сторону, займется треской. И так, наверное, поступит добрая половина личного состава Северного флота.

И даже больше, чем половина. В последнее время на севере появились крабы. Много крабов. Кто-то из головастых учёных советской поры, обследовав Баренцево море, которое на многих зарубежных картах обозначено как Норвежское (в давнюю старину, когда мореходы еще только начинали ходить по северу, норвежцев звали баренцами, так величалась их национальность), пришел к выводу, что здесь вполне могли бы прижиться камчатские королевские крабы… а камчатские крабы могут быть огромными, с метровыми клешнями, в зарубежных ресторанах иной гурман за такого краба легко выбрасывает тысячу долларов и не жалеет об этом, – в общем, камчатский краб – это достойное «животное», на которого не жалко распахнуть свой кошелёк.

Ученые боялись, что крабы на мурманском севере не приживутся, замёрзнут, но они не только не замёрзли, но и начали размножаться с угрожающей скоростью, поедать рыбью икру и мальков, некоторые ценные популяции рыб вообще поставили на грань исчезновения.

Ловить крабов было запрещено, но остановить это «татарско-киргизское» нашествие иным способом было нельзя, поэтому очень скоро отыскались люди, которые занялись не только ловлей этих королевских особ, но и наладили цепочку их скоростной поставки в Ленинград, в тамошние рестораны. Ресторанов при Горбачёве развелось довольно много, при Ельцине ещё больше, не все они были чисты на руку, и контрабандных костяных гигантов с камчатской родословной принимали в них очень охотно. И платили за них неплохо. Но деятельность подпольных предпринимателей особого ущерба крабовому поголовью севера не принесла, армия этих ходячих деликатесов не редела, а совсем напротив. Яско видел материалы подводных съёмок, сделанных флотскими кинооператорами, и у него мурашики по коже начинали бегать.

Крабов на дне Баренцева моря напластовалось столько, что на подводную телесъемку этих чудовищ было страшно смотреть. Взор мозолили своими медленными угрожающими движениями какие-то инопланетные чудовища, беспощадные механизмы, готовые напакостить человеку; если не съесть их, они съедят нас и сделают это с удовольствием, легко. Превратят в какую-нибудь жидкую, плохо пахнущую бурду, загрязняющую дно моря.

Поскольку мозгов у крабов все равно нет, чтобы понять, надо это делать или нет, они не могут, желудок у этих существ гораздо главнее головы, то в ста случаях из ста человек обязательно будет съеден. Либо успеет убежать от железных монстров. Третьего не дано.

Военные моряки это знали и в обиду себя не давали, на какой-нибудь стоянке, где офицеры притупляли свою бдительность по части управления воинским коллективом, матросы обязательно забрасывали за борт спиннинг с грузом потяжелее, на тройник насаживали требуху, добытую у кока… Главное, чтобы требуха эта издавала запах. Даже не издавала, а скажем так, излучала его.

На запах обязательно подгребется какой-нибудь членистоногий скрипучий гигант и поспешит попробовать вкусность, брошенную ему. Вот тут-то теряться никак нельзя. Надо сделать резкую подсечку, чтобы у краба осталась одна дорога – в котел с кипящей подсоленной водой и близкое знакомство с лавровым листом и большим количеством горошин черного перца.

Больше всего крабов водилось в старой немецкой гавани Лиинахамари, это у фрицев была не просто гавань, а база. Там имелся не только жилой посёлок, магазины, госпиталь и тоннели для подводных лодок, там даже публичный дом был. Состоял из нескольких классов, начиная с дам, приготовленных для высшего офицерского состава, кончая вертихвостками для рядовых мареманов.

А в последние годы в бухте начали разводить лакса – балтийского лосося, и в воду выбрасывали много всякой всячины, которую любили крабы, они за этой требухой приплывали, наверное, аж из-под самого Шпицбергена, шарились по дну, скрежетали доспехами, дрались, обижали разную рыбью мелочь, которой тоже надо было чем-то питаться.

Однажды не удержался и Яско, попробовал также попытать счастье в ловле краба. Отходами от хозяйств по разведению рыбы не пользовался, пошёл к коку, которого знал давно и мог обратиться по любому поводу.

Кок, посмеиваясь над приятелем, выдал ему то, что надо – кусок свежей говяжьей требухи. Пожелал:

– Ловить тебе, Геннадьич, не переловить!

– Попробую! – серьезно ответил Яско.

– Поставь перед собой задачу – поймать краба величиной с тарантас генерала Миллера!

– А кто это такой?

– Да был один, Верховным правителем в годы Гражданской войны работал. В Архангельске сидел. Мурманск ему, по-моему, тоже подчинялся.

– И что, он в карете ездил? Авто у него не было?

– Иногда не было. Колеса кареты у него имели золотые спицы.

– Модник, однако.

– Модник – не модник, а женат был на внучке Натальи Гончаровой, жены Пушкина.

– Лучше бы он был женат на внучке самого Пушкина.

– Ну, как сложилось, – кок раскинул руки в стороны, будто обмерял крупную рыбу, – так сложилось.

– Выходит, повезло только наполовину.

– Фамилия у него что, еврейская?

– Не еврейская, а немецкая. Типичная причём.

Поймать краба величиной с карету, конечно, можно, но только не в Лиинахамари, а где-нибудь у берегов Чили. И это вполне реально. А в Баренцевом море, тут и норвежцы могут неправильно понять русских моряков. Впрочем, насчёт норвежцев Яско подумал просто так, на всякий случай, – а вообще-то дела до норвежцев ему нет никакого, ну совершенно никакого.

Яско приладил к блесне тройник покрупнее и покрепче, насадил на него требуху – спасибо коку, не пожалел добра для друга, поплевал, как на обычного рядового червяка, и спустил под корму родного эсминца.

Первая поклёвка последовала очень скоро – резкая, внезапная, от которой даже в ушах что-то застучало, Яско подсёк и отрицательно покачал головой – слишком рано это сделал, краб ловко отгребся в сторону: человека он почувствовал гораздо раньше, чем тот почувствовал его. «Все равно не уйдешь, – возникла в Яско жесткая мысль, – закуска к пиву будет у нас обязательно».

Подумал о том, что подсекать краба надо резко, только резко, чтобы тройником пробить хитиновую броню. А не пробьёшь – краб только ухмыльнется и отвалит прочь: нашли, мол, дурачка на четыре кулачка. Фиг вам!

«Нет, это вам фиг!» – минут через двадцать Яско резким движением подсёк краба, по тому, с какой силой тот дёрнул леску, понял – на карету, конечно, не тянет, но на тачку, которыми пользуются грузчики на вокзалах, когда перевозят чемоданы с одного перрона на другой, точно потянет. Теперь надо сделать все, чтобы этот дядя, вооружённый клещами, поближе познакомился с коком. Кок – человек обаятельный, деликатный, крабу понравится. Яско, впившись пальцами в бобышку катушки, сделал несколько оборотов. Краб был тяжелый, тащить его наверх – все равно что поднимать со дна какой-нибудь разбухший сундук. Или того хуже – бабушкин гардероб. На это никаких сил не хватит. Яско не выдержал, выругался.

Когда силы кончились, он неожиданно подумал: а стоит ли овчинка выделки? Может, полоснуть ножом по леске и подарить членистоногому все скопом: требуху, хороший крепкий тройник (пусть ест!), свинцовый груз и блесну в виде натёртой до блеска железной ложки. Яско стиснул зубы и отрицательно помотал головой: только этого не хватало!

Как краб ни сопротивлялся, как ни дергался, Яско все-таки одолел его, подтянул к борту корабля и когда с помощью ребят из своей БЧ-2 – второй боевой части – вытащил на борт, довольно потер руки: «Это победа!» В следующий миг охнул: пальцы-то он содрал себе до крови, хоть перебинтовывай. Смотреть на краба, добытого мичманом, прибежали разогретые подпалубным теплом, пахнущие техническим маслом люди, даже из машинно-котельного отделения БЧ-5. Из самой глубины корабля, можно сказать – из железной бездони.

– Ну, мичман, ну, мичман, – понеслось по кораблю восторженное, – в конце концов, донеслось и до командного мостика, – удивил ребят величиной своей бескозырки!

К крабу-карете добавили еще несколько крабов-помельче и для коллектива устроили крабовый ужин. Жаль только, пива не было. На корабле пиво пить нельзя.

3

Дул ветер, который не любят все северные люди, где бы они ни находились, на суше ли, на воде, под землюй, вообще в любом месте человеческого обитания – северный ветер, воспетый в протяжных печальных песнях… Сиверко, северок, северняк. Кто какое слово находит для лютого ветродуя, способного вышелушить человеку зубы изо рта, тот такое слово и употребляет. Хотя Яско не встречал ни одного морехода, ни одного тундровика, который отпустил бы в адрес северняка доброе словечко. Не было таких людей, и этим все сказано. Ничего больше можно не добавлять – никаких характеристик, никаких слов.

На душе было тревожно. В команду недавно пришло пополнение, молодые, еще не обкатанные морем ребята. Конечно, в учебном отряде они кое-какие навыки приобрели, но, чтобы выходить в море, быть там человеком на своем месте, бойцом, нужно предварительно серьёзно походить по морям, по волнам, привыкнуть к качке, к падению с огромных волн вниз, в пропасть, научиться пересекать палубу в шторм не в раскоряченном виде, а так, чтобы перед любимой девушкой не было стыдно. Всякое может быть с неопытным молодым моряком в море… Поэтому скулило что-то в душе, скребло там…

Яско оделся потеплее, поплотнее, так, чтобы остаться сухим, если его с головою накроет волна, поддернул под самый подбородок молнию меховой куртки, на голову натянул капюшон и через полминуты был на зенитной площадке.

Кроме орудий главного калибра у эсминца была мощная зенитная защита со всех четырёх сторон. Корабль мог защититься и от ракет, и от любой другой летающей напасти, если она неожиданно объявится в воздухе. Зенитные пушки и пулеметы стояли на носу эсминца, на юте – кормовой части корабля, по бортам слева и справа.

Везде дежурили матросы БЧ-2, вахта была круглосуточной, – хлопцы засекали всякие мелочи в пространстве, перемещения, особенно их интересовали всякие движущиеся предметы; все более-менее стоящие, заметное, крупное они обязательно заносили в журнал.

Стоять на вахте в такую погоду – штука неприятная, холодная сыпь, несмотря на теплую одежду, возникает не только на щеках, но даже на носу, острекающий сквозняк гуляет по хребту, по спине, часто снизу, с воды, сюда долетает морось, бьет в лицо, холодит руки… От этой мелкой, жгуче-солёной водяной пыли не спасают даже непромокаемые плащи.

Океан есть океан, на то он и называется Северным Ледовитым. Для географического удобства океан делится на моря, Баренцево море – самое щадящее из тех, что находятся на высоких северных широтах, в нем, в его поведении хоть иногда можно уловить нотки сострадания, сочувствия к человеку, а вот моря, расположенные восточнее, они – жестокие, беспощадные, жалости не знают совершенно.

С другой стороны, эсминцы в восточных морях не ходят совсем, опасаются быть раздавленными тяжелыми льдами, самые опасные из которых – паковые, на тех пространствах ходят только ледоколы.

Яско проверил дежурного на одной зенитной площадке, переместился на другую: как тут народ живет? Перемещения по кораблю в сильный шторм, при машинах, работающих в полную мощь, – штука опасная, в любую минуту из обычного человека всякий мореход может превратиться в заурядного искателя приключений, которого и голодный белый медведь может, извините, схарчить, и недовольный морж покусать, и рыба, состоящая лишь из огромной головы и хвоста, к которым прилеплен желудок и больше ничего нет, напугать до икоты. Но Яско был мичманом опытным, ловким и хорошо знал, как держать себя в море в лютый шторм.

А что знает, что может мальчишка, даже если он окончил военно-морское училище, и не просто училище, а высшее и носит на погонах лейтенантские звёздочки? Знания у него, конечно, есть, за партой получил, но без практики знания эти почти ничто, их надо укрепить, сцементировать, смазать, подпереть, извините, практикой, и тогда в море можно чувствовать себя мореходом.

Перебрался мичман на третью площадку, а там сидит малец в походном матросском обмундировании, глазами испуганно хлопает, весь синий, как ободранный куренок на прилавке продуктового магазина, а губы, те вообще уже перестали синими быть, сделались белыми, будто обмороженные, трясутся и, несмотря на ознобную дрожь, слиплись… Крепко слиплись, будто их склеил лёд, расклеиться никак не могут. Яско понял, что этому матросу плохо, потряс его за плечи. А у того голова болтается, как у щенка, который собирается подыхать. От жалости у мичмана даже горло сжало.

– Матрос, как тебя зовут? – прокричал он, стараясь одолеть грохот волн.

– Леша.

– Леша – это хорошо. А фамилия как?

– Лаврентьев.

Не по форме, конечно, ответ, но все-таки что-то человеческое в этих речах есть. А формы при крайней синюшности клиента просто быть не может – исключено. Яско отёр ладонью мокрое лицо, спросил:

– Врагов на горизонте не видно?

Лаврентьев отрицательно помотал головой. Тоже достойный ответ. Хотя и бессловесный.

– Вот что, матрос Лаврентьев, – Яско взял замерзшего паренька за плечо, встряхнул, – давай-ка поступим так. Иди-ка ты в свой кубрик, погрейся там немного, а я за тебя подежурю.

– Бросать свой пост я не имею права, товарищ мичман.

– Верно, не имеешь, – Яско одобрительно наклонил голову, с каким-то странным посторонним интересом проследил, как с капюшона под ноги ему полилась вода. – Но я твой командир и ты не имеешь права не выполнять мои приказы. Понял?

Паренек всхлипнул и согласно наклонил голову.

– Вот-вот, не имеешь, – повторил Яско ворчливо, – поэтому марш отсюда в кубрик! Погрейся, и яйца свои погрей, не то отвалятся. А ты еще молодой, тебе жить да жить, да детей плодить…

Грубовато, конечно, по-казачьи, так привыкли выражаться в его городе Острогожске, и мичман в этом деле от своих земляков не отставал, также иногда выступал в «духе жанра». Сейчас, например, выступил… В лицо ему снова ударила колючая соленая плеть, чуть глаза не выхлестала, зар-раза, мичман стер воду ладонью и, округлив глаза, рявкнул на матроса Лаврентьева:

– Ты еще здесь, Леша хренов? А ну, немедленно в кубрик, в тепло! Почему не выполняешь приказ командира? Под трибунал захотел? Я тебе устрою это очень быстро, воробей мигнуть не успеет, как ребята из комендатуры явятся и возьмут тебя под микитки… Этого хочешь?

Молодой матрос растворился в считаные миги.

С неба тем временем повалил тяжелый мокрый снег. Раньше морось летела неприятная, жгучая, вначале это была мокрая пыль, потом пыль покрупнела, а сейчас валом обрушился снег. Одна такая слипшаяся плюха может запросто свалить с ног какое-нибудь нехилое животное, зверя, – например, песца.

Море разом сделалось слепым, видимость стала – ноль. Как в сильном тумане. При мороси, пыли этой назойливой видимость еще была, а сейчас нет её, и пока снежный заряд не пройдет, видимости никакой не будет. Такова «селявиха», как говорят некоторые продвинутые моряки в команде БЧ-2.

С другой стороны, снежный заряд не должен быть долгим, пора долгих зарядов, как и климатических капризов, еще не наступила. На крюке перед ним в непромокаемом чехле висел бинокль. Яско извлек его из чехла, приложил к глазам: видно чего-нибудь или кроме серой снежной каши, от которой по телу бежит холодная дрожь, – ничего?

Ничего не было видно. Только под мышками возникала неприятная колкая дрожь. Собственные глаза в такую погоду зорче, надежнее бинокля. Мичман вздохнул и засунул бинокль в чехол. Придётся обойтись «собственными возможностями», другого, увы, не дано. Пока не дано.

Заряд действительно вскоре прошел, море потишело, а ведь ярилось так, что из корабельной брони могли запросто повыскакивать заклёпки. Силища вселенская – вот что это такое, а не море!

Небо той порой немного очистилось, пространство развернулось, попятилось, словно бы освобождая путь эсминцу, хотя кораблю заряд ушедший – тьфу, ничто с капустными котлетками, он скорости не сбавил ни на каплю, кажется, даже прибавил, похоже, опаздывал к месту дежурства. А достигнет точки, которая нарисована на оперативных штабных картах, даст машине «Полный назад!», а потом «Стоп!» – и можно будет оглядеться.

Место дежурства – это стоянка в море. Поболтавшись немного на чугунных волнах, переговорив с берегом и с таким же бедолагой – эсминцем, стоящим в охранной цепи дальше по широте, родной корабль бросит якорь прямо в открытом море, поскольку глубины здешние позволяют сделать это. А дальше известное дело – стать здесь своим, подобно железной паковой льдине, оторвавшейся где-нибудь на севере от своей могучей мамки и подгребшейся сюда, слушать, видеть и вообще засекать все, что появится в округе.

Кроме, наверное, касаток, белуг да здоровенных полярных чаек, белых медведей, хотя им еще рано появляться здесь, это произойдет позже, когда море покроется льдом, да разной летающей и плавающей мелочью тоже. Воздух вокруг эсминца сделался чище, суше, облака приподнялись, под ними неожиданно возникло зеленоватое, какое-то дрожащее, неспешно переливающееся, почти неоновое свечение, бросило на воду несколько ярких бликов, сдвинулось из одного края пространства в другой, пройдя по всему небу, родило еще один слой света, посильнее и поярче.

Яско поднял голову, мокреть смахнул с лица ладонью: северное сияние всегда привлекало его, было в нем что-то очень манящее и одновременно таинственное, даже колдовское, – подумал, что самые насыщенные, самые яркие сияния бывают в пору более позднюю, когда зима разворачивается во всю свою ширь и удивляет северный люд не только световыми концертами, но и многим другим – и метелями, и ледовыми подвижками, и длинной полярной ночью, и первым солнцем, которое появится лишь в феврале.

На родине мичмана зима тоже часто бывает выдающейся, красочной, так что многие его земляки любят зиму, например, больше, чем лето. И вспоминают потом о ней чаще, чем о лете.

Небо той порой посветлело ещё больше, сделалось цветнее, появились в нем какие-то восторженные краски, и вот, возникали какие-то теплые домашние мысли.

Северное сияние полыхало теперь во всю ширь, в полное небо, не было ни одного незанятого цветным светом кусочка, все играло. Яско никогда не видел, чтобы небо было таким. А сияние тем временем сбилось в одно место – светлую небесную площадку, возникшую вдалеке, на высоте, стало ярким, очень ярким и начало, увеличиваясь, приобретая очертания человека, придвигаться к эсминцу. Яско во все глаза смотрел на это полярное диво, свечение его было редкостное, такого он не видел никогда. Хотя здесь, на севере, мичман все свои зубы сточил, скоро, глядишь, даже картошку есть будет нечем, а уж насчет глаз и говорить нечего.

В следующее мгновение он уже начал удивляться другому: комок света стал преображаться и вскоре принял очень четкие человеческие очертания. В руках человек держал большой крест. Вглядевшись в видение, точнее – в явление, а еще точнее – в Богоявление (это Яско понял буквально через мгновение), он узнал человека, находящегося в небе.

– Иисус Христос! – неверяще воскликнул он. А человек приближался сверху к эсминцу, увеличивался, сияние, окружавшее его, усиливалось.

– Иисус Христос! – воскликнул мичман вторично. Никакого неверия в его голосе не было.

В жизни своей он не прочитал ни одной молитвы, не знал их, даже казачьих молитв своих предков, служивших на засечной черте земель и оберегавших их от налетов лихих племен с юга, не знал, вот ведь как, а тут все молитвы всплыли в его голове разом и он начал читать их одну за другой. При всем том мичман прекрасно понимал: он видит самого Бога, увиденное заставило его опуститься на колени, на глазах появились благодарные слёзы. И это происходило с ним, который когда-то не жалел резких слов, отчитывая иного молодого матроса, если видел на его шее цепочку или шнурок с крестиком.

– Ты чего, удушиться этой веревкой во сне хочешь? – спрашивал он своим командным голосом.

Кто-то из подчиненных матросов угодливо поддакивал ему, кто-то просто молчал – понимал, что Яско не прав, но ничего против сказать не мог. Ведь мичман коммунист, а раз коммунист, то значит – атеист и по-другому у него, как у атеиста, просто быть не может. Только так.

Мичман не устоял на ногах, опустился на колени, даже не засёк, как это сделал, потом он отметил этот факт в своих дневниковых записях. Удивлялся даже тому, что, отчитывая матросов, носивших крестики, называл веру, православную веру глупостью. Как он мог докатиться до такой низости, можно сказать – подлости, предательства той веры, которая помогала его предкам выжить?

Яско не выдержал и заплакал – никогда, ни в какой беде, ни в радости, ни в ошеломлении он не плакал, а тут заплакал. Одновременно в нем возник страх – тоже штука совершенно неведомая ему: раньше он никого и ничего не боялся, никогда не пасовал, не был ни суеверен, ни пуглив, чтобы дрожать при каждом постороннем чихе, раздавшемся за спиной, ни, напротив, дубоголов, чтобы ни на что не обращать внимания. Кожа у него была дубовая, а тут навалился страх.

Объяснение ему Яско нашёл очень скоро: явление Всевышнего – это предупреждение, что предстоят очень суровые времена, будут испытания, которые многие не выдержат, и, что самое плохое – распадется страна, в которой жил мичман, его подчинённые, друзья и вообще тысячи, миллионы людей.

Он не помнил, как явилась смена, как сдал вахту, которую добровольно нес за юнца, как вообще спустился в свою каюту, как упал на койку и отключился – мигом забылся, погрузившись в сон. Уснул буквально в считаные полторы или две минуты.

Когда очнулся утром, то неожиданно подумал: а ведь это все ему приснилось, в яви же, на деле ничего этого не было – и все тут!

А как же молитвы, которые он читал, стоя на коленях?

Только потом, позже он окончательно понял, что это было знамение, предупреждавшее о великой беде, нависшей над русской землей, – о распаде государства с вдохновенно-красивым, почти песенным названием Советский Союз. Всевышний предупреждал: люди, будьте бдительны, сатанинские силы не дремлют… Но осознание этого пришло позже. А тогда он, проснувшись, долго слушал, как волны бьются о стальной стосорокаметровый корпус эсминца, откатываются, потеряв форму и силу, назад, затем возвращаются вновь – и так до бесконечности… Впрочем, не до бесконечности, а до той минуты, пока не начнут поднимать со дна морского якорь.

Умывшись холодной, как лед, водой (кстати, вода в северных морях часто зимой имеет минусовую температуру, ниже нуля, – например, минус два, минус три – при нулевой температуре не замерзает, поскольку в ней очень много соли), побрившись, сделав короткую зарядку, он появился в команде БЧ-2. Оглядел своих ребят, словно бы в лицах их, в глазах, смотревших пристально и одновременно доверчиво, можно было что-то прочитать, в том числе и по поводу вчерашнего знамения, но ничего не прочитал.

То, что видел он, его подчиненные не видели, им знамения не было, это Яско понял, хотя понял не в тот миг, не сразу.

А причина явления Иисуса Христа окончательно стала понятна вообще через несколько лет после того боевого дежурства на корабле, когда трое красноносых героев из Беловежской Пущи, изрядно подогретые, подписали бумагу о том, что желают жить в отдельных государствах, под своими флагами и своими гимнами в России, на Украине, в Белоруссии, Яско стало понятно и неудобно перед самим собой, перед собственной совестью, перед верой православной, перед Богом: как же он посмел усомниться в знамении, в увиденном?

Со всеми делами безбожными, с атеизмом этим, пальцем сотворенным, с беседами в матросской среде на счет того, что Бога нет, пора кончать… А то, что он молод слишком, неопытен, самонадеян – это в минус ему, а не в плюс, за этим укрываться нельзя.

4

Жизнь двинулась дальше.

Мичману Яско стало понятно окончательно, что на людей накатывает большая беда и надо предпринять все усилия, чтобы этой беды избежать. И наверняка, как полагал мичман, предупреждён был не только он один – предупреждение получили и другие люди, живущие в России.

Сам он хорошо знал не только Североморск и Мурманск, не только поселок Гранитный, где находилась отдельная морская база, но и Россию средней полосы, поскольку жил в самой её серединочке, чернозёмной и хлебной, яблочной и вишнёвой – в Воронежской области.

И жену здесь себе присмотрел, женился стремительно, он вообще большую часть из того, что делал в жизни, делал на скорости, стремительно.

Приехал к себе домой в Острогожск, в отпуск, и после завтраков-обедов на боевых северных кораблях, после макарон по-флотски, борщей, в которых половник стоит стоймя, как весло в руках гипсовой девушки, украшающей оздоровительный лагерь, не падает, понял, что Острогожск – это совсем другое… И еда тут другая.

Захотелось мичману чего-нибудь домашнего, местного, чтобы и детство вспомнить, и острогожский вкус родной хаты ощутить, – и он взял да пошел на рынок. Там, среди торговых рядов скатерть-самобранку можно было найти на любой вкус, и кушать что угодно, любое лакомство. Рынки средних городов России всегда этим славились.

Сметана, творожок, маслице – это можно было купить не только у бабули в торговых рядах, но и в молочной лавке; такая на рынке тоже имелась. Мичман первым делом свернул в нее.

Открыл дверь и видит – за стеклянной витриной, украшавшей прилавок, стоит девушка – такая пригожая, такая красивая, такая неземная, что у мичмана даже дыхание перехватило – ни туда, ни сюда.

Дыхание Яско привел в норму довольно быстро – умел это делать, но вот что надо сделать, чтобы девушка смотрела на него не на как обычного покупателя, пришедшего полакомиться сметаной, да заодно и сладкого острогожского масла прихватить, а обратила самое серьезное внимание.

Что надо предпринять? Спросить: «Девушка, вы из какой сказки взялись?» Вряд ли удобно задавать такой вопрос, хоть и тонкий, но грубый. Или такое сымпровизировать: «Девушка, вы помните, в прошлом году мы с вами в городском саду дважды танцевали под песню Ободзинского?»

А вдруг она вообще не умеет танцевать? Обошелся мичман самым простым, он сказал:

– В городе объявились хулиганы, я об этом слышал – это точно. Позвольте я после работы провожу вас домой?

В ответ не прозвучало ни «да», ни «нет». Но это была уже победа. Так решил мичман Яско. Крохотная, в полногтя всего величиной, но победа. Достаточно сделать еще пару-тройку шагов, и он будет уже знать ее имя с отчеством, и фамилию, и даже дату рождения.

Яско вернулся домой с бидоном разливного молока, большим свертком, в котором был упакован рассыпчатый сладкий творог, и литровой банкой сметаны, на которой сохранилась старая цветная этикетка «Огурцы нежинские».

Дома основательно подкрепился, отдохнул и вечером, когда солнце потихоньку покатилось вниз, оказался у дверей молочной лавки.

Когда девушка, которую, как выяснилось, звали Надей, вышла на улицу, нарядно одетая, она была неотразима. С легкой, летящей походкой, с улыбкой и тихим светом, которым был наполнен ее взгляд, таких девушек на севере не было, а на Мурманской земле – тем более, поскольку там обитает в основном народ мужского пола, военные мужики. В большинстве своем – при погонах. У мичмана снова перехватило дыхание.

Он вежливо наклонил голову. О чем говорить с этой красивой девушкой? О погоде? Яско невольно усмехнулся, – над самим собой усмехнулся. Когда не о чем говорить, рассуждают обычно о приятности тихого ветра и диковинных очертаниях кучевых облаков, либо рассказывают анекдоты, а это, как известно, юмор, взятый напрокат… Нет, ни погода, ни климат, ни шелест листьев на деревьях в разговоре с девушкой – не помощники.

Тут нужны совсем иные темы, и слова, естественно, иные.

– Вы, конечно же, казачьего роду-племени, – утвердительно произнес он.

– Конечно же!

– Значит, вполне возможно, корни вашей фамилии уходят во времена царя Алексея Тишайшего…

– Возможно, – спутница взглянула на мичмана с неожиданным интересом. С ней еще никто никогда не начинал так разговор.

– Город-то наш был образован по личному указанию царя Алексея Михайловича в тысяча шестьсот пятьдесят втором году… Место тут стратегически выгодное, река Тихая Сосна, меловые холмы, недалеко протекает Дон. Есть леса, в которых легко можно спрятать хорошо вооруженную дружину, и степь, где можно разместить все татаро-монгольское нашествие… Все, до последнего кобыльего хвоста.

Надежде стало интересно с этим человеком. Ни она сама, ни спутник ее не заметили, как пришли к дому Надежды.

– Завтра я приду снова, чтобы проводить вас после работы домой, – сказал мичман и потянулся к руке Надежды, чтобы чмокнуть ее, но девушка поспешно убрала ее – не была знакома со светскими правилами Северного военно-морского флота.

Мичман все понял и улыбнулся широко – эта девушка ему нравилась все больше.

На третий день знакомства Яско предложил Надежде руку и сердце – и дело покатилось к свадьбе. Яско потом много раз вспоминал то благословенное время и счастливый поход в небольшой молочный магазин, где он нашел свою судьбу.

Вспоминал и другое – как приехал к родителям жены – надо было познакомиться, подружиться с ними и вообще полюбопытствовать, чем народ дышит в деревне.

Там-то и столкнулся с несколькими интересными персонажами, да и сюжетами тоже, мичман даже не ожидал, что такое вообще может возникнуть. Но возникло ведь…

Народ в деревне жил в основном блондинистый, белесый, а Яско на прическу – чернявый. Причем непонятно, почему такой, в его роду большинство мужиков было блондинами с голубыми глазами, а Яско – темноволосый с карими глазами… Наверняка через века в нынешние дни пролезла какая-нибудь татарская или скифско-сарматская кровь, проявилась очень броско, ярко. На это обратили внимание местные мужики, у которых волосы имели цвет зрелой пшеницы.

По деревне пошел шепоток, который вызвал у Яско улыбку:

– Гляньте-ка, а Надюха вышла замуж за нерусского. Кавказец ее муж, точно кавказец!

Соседом у родителей жены был суровый мужик дядя Ваня по прозвищу Пушкин. Яско фамилию его так и не узнал, зато кличка у него была знатная. При таком прозвище даже паспорт иметь не надо.

Был Пушкин мужиком скрытным, недоверчивым, молчаливым, – редко кто мог похвастаться тем, что поговорил с дядей Ваней Пушкиным. Яско думал, что и с ним так будет, ан нет. Как-то он выглянул на солнышко погреться, а к нему через загородку Пушкин тянется… С вопросом:

– Ну, как там у вас в Грузии народ поживает? Нормально или не очень?

– Нормально, еще как нормально, – едва совладав с собою, чтобы не рассмеяться, сказал Яско. – Только вот такая штука – при нашей нынешней расхристанности Грузии Сталина не хватает…

– Да-а? – удивленно протянул Пушкин и неожиданно засуетился – видать, замечание мичмана на счет Сталина задело его за живое. – Ну-ка, ну-ка, сосед, переползай-ка ко мне, в мой курень, мы это дело сейчас обкашляем.

Такое поведение Пушкина удивило односельчан: дедок этот своенравный, никогда ни с кем не заговаривал первым и уж никогда никого не приглашал к себе.

Вообще-то он был заслуженным человеком, ветераном, морщинист был, как перезрелый осенний гриб, с горбом на спине и большим любителем выпить. Особенно когда бабка забывалась со своими ухватами, рогачами, печными делами, готовкой и так далее…

Для Пушкина это время было самое желанное. Он потихоньку, полегоньку втайне от властей и милиции гнал очень недурной самогон и использовал его для личных нужд. Очень успешно использовал.

В компаньоны никого не приглашал, пил один и закусывал сладкими огурцами, сорванными прямо с грядки. Выпив пару стаканчиков, дед Пушкин садился перед домом на поленницу, где несколько чурбаков были сложены у него в виде кресла, вытягивал из кармана жестянку с табаком и скручивал себе «козью ногу» – лихую папироску, похожую на маленькую остроугольную трубку… насыпал в нее крошеный табак и дымил со складной миной на лице.

Мимо проходили люди, дед ворчал на них, пыхтел, окутывал едкими дымными клубами, разговаривал сам с собою – ему не хватало собеседников, а брать кое-кого в свою «компанию» он не хотел.

Мичман Яско был первым, до кого он снизошел. Во всяком случае, дед Пушкин проявил к нему интерес.

Сидя перед поленницей, как директор перед своим большим, почти промышленным хозяйством, дед потихоньку дозревал и вскоре заводил песню. Поначалу пел негромко, даже интеллигентно, можно сказать, но потом алкоголь брал свое, и Пушкин начинал реветь. Рев этот был слышен далеко – сразу было понятно (слышно же хорошо), что поет фронтовик. И песни у него были фронтовые.

Песни в конце концов доходили и до бабки, которая привычно возилась в доме и за стуком рогачей и ухватов мало чего слышала. Но рев деда был сильнее звука инструментов, которыми бабка двигала кастрюли и горшки, и результат оказывался один – разъяренная бабуля выметывалась на крыльцо, хватала деда за воротник и тащила в дом.

Поскольку дед Пушкин конструкцию имел совсем не богатырскую, то бабка без особых усилий справлялась с ним, и рёв старика исчезал за дверью, будто в сундуке, у которого захлопнули крышку.

Надо заметить, что биография у деда была героическая – он прошел войну, в Сталинграде был тяжело ранен, но военную службу не оставил – остался в действующей армии. Конец войны он провел в похоронной команде – опытные солдаты нужны были и в таких второразрядных частях, ибо иногда даже врачи не могли отличить мертвого солдата от живого, а дед Пушкин отличал всегда – чутье на живых людей имел. Оно его не обмануло ни разу – ни разу, вот ведь как.

Вместе с мичманом они тогда неплохо полакомились дедовой самогонкой, и дед Пушкин признал Яско своим, назвал его близким другом. Ни с кем в селе дедок не здоровался, а с Яско теперь здоровался всегда. Уважительно, за руку.

Остальных же односельчан своих продолжал не замечать. Вот такой оказался дед Пушкин. Хотя по натуре был добрый, даже очень добрый. И общительный, если найти к нему подход. Расскажет все и о жизни своей, и о прошлом, которое было до него, и об истории с географией. По засечной казачьей полосе.

Вот так мичман обзавелся своей второй половиной и обжился в ее деревне. Вскоре у него родился сын. Назвали его Валерием. Маленький, в детстве кричал много, даже не верилось, что он вырастет большим и будет уважаемым человеком.

Он вырос, стал большим, пошел по стопам отца – надел погоны. Ныне уже имеет звание, очень приличное для своего возраста – майор. Командир роты. Защитник Отечества.

5

А жизнь продолжала двигаться дальше. Не останавливалась ни на минуту. На флоте мода новая появилась, раньше она тоже была, но не в таком количестве – наносить дружественные визиты в разные страны, иногда даже совсем недружественные, а скорее напротив – настороженно к нам относившиеся. Попасть за границу, повидать мир, побывать в разных портах – это было мечтой для каждого моряка, а военного особенно, поскольку возможностей у флота, состоявшего на службе у Министерства обороны, было меньше, чем у флота, обслуживавшего Министерство торговли, или у ведомства, занимавшегося добычей и продажей, скажем, нефти и вообще всяких природных ископаемых, являющихся у нас национальным богатством.

Так, эсминцу, на котором служил мичман Яско, выпала почетная миссия – нанести визит в Англию – страну, которая когда-то считалась морской владычицей нашей матушки Земли. Яско был доволен, ему повезло – мир повидает, с новыми людьми познакомится, себя покажет…Это же прекрасное дело. Очень прекрасное. Даже более, чем просто прекрасное.

6

Лондон показался мичману угрюмым тяжелым городом, каким-то невеселым – то ли в пору такую невеселую их корабль совершает дружественный визит, то ли русским морякам не везет (жизнь-то из полос состоит, черных и белых, это известно всем, недаром существование людское сравнивают со шкурой зебры, все в полосочку)… А с другой стороны, во всем может быть виновата история взаимоотношений Туманного Альбиона и России.

Время от времени они были дружескими, англичане и русские улыбались друг другу, поклоны отвешивали, а потом становились, что называется, врагами; были и времена совсем наоборот: цари российские хорошо понимали, что англичане, блистая белозубыми улыбками, похлопывая по-братски русских по плечу, всегда держали в кармане фигу или что-нибудь еще круче фиги. Такое случалось много раз. В военной среде дружеских отношений между англичанами и русскими, судя по всему, не было никогда. Очень уж часто они сталкивались в разных узких водах в морях и на тесных тропках где-нибудь в горах, интересы людей в погонах пересекались, а вместе с ними пересекались и государственные интересы. То в Индии, то в Китае, то на Балканах, то в Африке…

Мир широк, неохватен, но очень часто оказывалось: весьма и весьма охватен и тесен. В нем много узких мест и тропок, где вдвоем никак не разойтись. Приходилось стрелять, другого пути не было. Побеждал тот, кто был сноровистее и стрелял первым. Так было всегда.

Очень уж сильным было стремление англичан стать главными на нашей планете, первыми всюду и везде. Первыми среди первых.

А уж по части сделать ласковую мину в чрезвычайных обстоятельствах и по-доброму улыбнуться противнику – тут равных англичанам не было совсем. Конец у таких театральных постановок был один: когда у противника притуплялась бдительность, он начинал считать, что улыбки англичанина были искренними, и неосторожно подставлял противнику бок, а то и спину, этим сыны Туманного Альбиона незамедлительно пользовались – выдергивали и из-под плаща стилет и всаживали в человека, обольщенного чужой улыбкой.

Вытирал англичанин лезвие стилета о штаны поверженного противника и преспокойно шагал дальше. Даже не оглядывался – знал, что удар его был смертельным.

В общем, на этот счет мичман Яско (впрочем, старший мичман, на погонах уже было не две звездочки, а три) много чего читал.

Тем временем лондонская мэрия пригласила команду русского эсминца к себе в гости. Прием проходил в городской ратуше. Стол был накрыт просто королевский, чего там только не было, каких только блюд. Проще перечислить, наверное, чего не было на столе. Моряки североморские – народ простой, к заморским яствам непривычный, лучшим в мире блюдом считает свежевыловленную треску, а на закуску – кисель из брусники, такого, что предложила им мэрия, мареманы с эсминца даже никогда не видывали. И никогда не слышали об этих яствах.

Не удержались мареманы, устремились к еде. Ну, а о выпивке и говорить не приходилось – и квадратные бутылки виски тут стояли, и джин имелся – обязательно с тоником, и коньяк был, и водка… водка, к сожалению, не русская была – какая-то северная, кажется, скандинавская, Яско не разглядел, но не русская, а жаль; были и вина самые разные, крепленые и сухие, белые и красные, даже было какое-то странное пойло синего цвета – уж не денатурат ли, с которым мичман был знаком? Нет, денатурат на английском столе никак не мог появиться, это запретный плод для Туманного Альбиона.

Матросская братия оживилась, с шумом окружила стол, подивилась тому, что их пытались обслуживать официанты в черных удлиненных пиджаках, с бабочками под подбородками, морякам это было удивительно, внове, не привыкли они к этому, и каждый из них старался повернуться к официанту спиной… Яско к столу не подошел – было в броске матросов к еде что-то очень торопливое, он постарался занять свою позицию и теперь стоял вдалеке от всех.

Метров в пяти от него расположились хозяева – англичане – стройная, элегантно одетая женщина и двое представительных мужчин в смокингах, – переговаривались тихонько. Рядом с ними находился переводчик – молодой белесый человек с гладко зачесанными волосами. Женщина несколько раз покосилась на мичмана, затем спросила его, – естественно, через переводчика:

– А вы почему ничего не едите?

Яско рассмеялся неожиданно весело:

– Места свободного нет.

Женщина тоже рассмеялась – смех был легким, теплым, движением руки, почти неприметным, она подозвала к себе официанта с подносом. И тот немедленно подошел, протянул ей блестящий серебряный поднос. На подносе – четыре бокала.

– Я хочу выпить с вами, – проговорила женщина.

– С удовольствием, – мичман взял бокал с красным искрящимся вином и медленно спустился на колено. – Северные моряки за красивых английских женщин пьют только так, – он чокнулся с хозяевами и красиво, неспешно опустошил бокал.

Англичане удивились – не ожидали такого от русского моряка. Шум за столом смолк. Яско увидел, что даже командир эсминца перестал есть и теперь внимательно смотрит на него. Рядом с командиром стоял особист, капитан третьего ранга, и также внимательно смотрел на него. Особист – это серьезно, гораздо более серьезно, чем командир корабля, который по званию выше особиста, капитан второго ранга, по армейским меркам – подполковник, а вот по весу ниже прикрепленного к эсминцу контрразведчика.

Мичман поднялся с колена и поцеловал руку женщине, та благодарно наклонила голову. Бокал она лишь пригубила, и это было понятно Яско, а вот то, что двое мужчин лишь ткнулись носами в посуду, но пить не стали (смочили губы, как говорят на Северном флоте – «сфуфлявили», значит), Яско не понравилось. Он рукой подозвал к себе переводчика и сказал:

– Переведите джентльменам, что в России за дам всегда пьют до дна.

Джентльмены малость смутились, – но лишь самую малость, и опустошили свои бокалы. Женщина засмеялась:

– Вы хороший человек, с вами легко, – сказала она. – Хотите экскурсию по городу?

Лондон мичман уже осмотрел – вместе со всеми, экскурсия была подробной и в общем-то скучной, город ему не понравился, и об этом он уже сообщил команде, поэтому мичман повел себя, что называется, по-одесски, вопросом на вопрос:

– Можно, я познакомлю вас с командиром корабля?

– Конечно.

Командир немного знал английский, но ощущал себя скованно, светского знакомства не получилось, но это не было бедой. После обильного застолья пошли смотреть помещения, где заседал английский парламент, в частности, пришли в главный зал, в котором принимались всякие судьбоносные решения. Колонны от пола до потолка, на них нанесены имена председателей парламента за несколько столетий… Перед такими колоннами невольно склонишь голову. Яско склонил.

В зале стоял огромный продолговатый стол, вокруг него, аккуратно по счету, с одинаковыми интервалами стояли старинные, с высокими резными спинками стулья, посередине – солидное кресло. Это было кресло спикера – председателя парламента. Представитель мэрии, сопровождавший делегацию советских моряков, огладил кресло рукой и неожиданно предложил:

– Не хотите ли посидеть в этом кресле, а?

– Почему бы и нет, – проговорил особист и первым забрался в кресло. Похвалил: – Очень даже удобно.

Следом в кресло забрался старпом, тоже похвалил. Тут же команда эсминца – вся целиком – выстроилась в очередь – интересно было хотя бы на полминуты почувствовать себя председателем английского парламента. Старший мичман Яско по-прежнему стоял в стороне, скучал, рассматривал внутреннее убранство парламента, сравнивал с огромным залом, где в Москве заседали сессии Верховного Совета СССР. Представитель мэрии, важный сухощавый господин с пробором, ровным, как натянутая струна, вместе с переводчиком подошел к Яско:

– А вы почему не хотите посидеть в кресле спикера? В этом кресле сидели самые достойные, самые уважаемые люди Англии.

– Вот потому, что тут сидели самые достойные, самые уважаемые люди Англии, я и не хочу в него садиться. Не имею права.

Представитель мэрии одобрительно наклонил голову. Мичману показалось, что сейчас он захлопает в ладоши и выкрикнет:

– Браво!

Но англичане – народ сдержанный, этого не произошло, так и этот человек – еще раз одобрительно наклонил голову и повел команду эсминца в следующий зал. Там тоже стояли стулья с высокими резными спинками, над всеми также возвышалось внушительное кресло спикера. Яско и в этом зале отошел в сторону, не стал принимать участие в веселой чехарде. Стоял, рассматривал старое, словно бы закопченное дерево зала, стены, колонны, резной потолок. А ведь это была копоть. Копоть времени, столетий… Чего только здесь не происходило! Яско сдержанно покачал головой. Это засекла женщина-англичанка, призывно махнула мичману рукой:

– Идите сюда! – Мичман подошел. – Анатолий, вы на нас произвели хорошее впечатление, – проговорила она с улыбкой, – вы веселый человек, мне очень понравились. Очень хочу пригласить на экскурсию в наш родовой замок, покажу вам, как мы живем…

У мичмана даже что-то в груди нехорошо екнуло, сделалось холодно. Этого еще не хватало… А вдруг провокация? Ведь холодная война еще не закончилась. А вдруг он вляпается в какую-нибудь нехорошую историю? Возьмут, да предложат политическое убежище, а! Нет, это дело не пройдет.

– Извините меня, – мичман прижал руку к кителю, увидел, что и командир эсминца и особист находятся рядом, оба настороженные, хорошо услышали, какое предложение получил Яско, – у нас не принято отрываться от команды, я не один… Видите, нас сколько, – мичман провел рукою по пространству, набитому матросами, – и все мои товарищи.

– Одному быть необязательно, возьмите с собой пару человек, – предложила англичанка, перевела взгляд на командира: – Вы не будете против?

Тот благосклонно провел рукой по пространству, оглянулся на своих подчиненных.

– Конечно же нет. Выбирайте любых, все орлы… Приглашайте, пожалуйста!

– Это сделать я попрошу Анатолия, он лучше меня разбирается в ваших людях.

– Старший мичман Яско у нас передовик.

Что такое передовик, англичанка не поняла, приподняв голову, вопросительно посмотрела на капитана второго ранга.

– Передовик – это очень хороший человек, – сказал тот. – Так мы их зовем. – Произнеся ободряющие слова, капитан второго ранга грозно посмотрел на мичмана. Тот понял: будет большая проработка, тем более что в глазах командира появились злые блестки… «Я тебе, Яско, устрою экскурсию», – вот что еще прочитал старший мичман Яско в глазах командира.

– В общем, завтра утром я забираю ваших матросов к себе в гости, – подвела итог переговорам англичанка.

– Конечно, мадам, – покладисто произнес тот.

– Великолепно. Утром на причале будет стоять машина, вы ее увидите, – придет за вами.

Нынешний же день подходил к концу. Надо было прощаться. Яско перед тем как отплыть в Англию, пробежался по всем магазинам Североморска, где можно было купить сувениры, брошки, значки, платки, фигурки, прочую развлекательную продукцию, которую берут с собою, чтобы кому-нибудь подарить, – и соответственно кое-что приобрел… Он опустил руку в карман, достал большой красочный значок с изображением Ленина, протянул англичанке.

– Это наш Ленин.

– Я знаю.

– Сувенир из России – плииз!

– О-о-о! – Англичанка обрадовалась и поспешно начала отвинчивать от отворота костюма золоченый значок с изображением короны, отдала значок мичману. – А это вам, Анатолий! Наш фамильный герб.

Так и обменялись памятными вещами, англичанка и русский, англичанка даже порозовела малость – непонятно было, то ли приятен был ей подарок, то ли, наоборот, неприятен, ведь Ленин все-таки представлял другую компанию, – не ту, в которой она находилась, был противником капитализма. На том и разошлись.

7

На следующий день на причале появилась большая, черная ярко начищенная машина с бульдожьим носом, украшенным золотой статуэткой. Появилась машина рано – корабль проснуться не успел, – видимо, у англичан было с этим строго: подавать машину на место задолго до той поры, когда она понадобится. Самое интересное было, что особист включил себя в число тех, кто собрался поехать в замок. И, надо полагать, не пожалел – поездка была интересной. Да не просто, а очень, – вот таким интересным оказался тот день.

Замок был старинный, с замшелыми, поросшими мхом, но очень уж обихоженными, убранными стенами – древний мох играл декоративную роль, это была часть убранства замка. Залы в замке были огромные, гулкие, тщательно вычищенные, теплые, с большим количеством портретов, на которых были изображены прежние хозяева замка – люди, которые жили здесь, – важные, с официальными лицами, решившие запечатлеть себя на века.

Увидели гости и камин, каких никогда ранее не видели, гигантских размеров, внутрь могла войти лошадь с телегой, а на толстых смолистых поленьях, установив вертел, можно было зажарить хорошего быка. Наверное, в старые времена так это и делалось. Побывали моряки и в винном подвале, где попробовали редкий напиток – виски особого сорта, воспитанный, доведенный до ума в коньячной бочке, это также было в новинку морякам, которые в большинстве своем к виски относились, как к обычной самогонке.

– Ну как? – спросила их англичанка, наряженная на этот раз в элегантный бархатный пиджачок, на лацкане которого красовался значок с изображением Ленина.

Особист посмотрел на Яско, он, похоже, решил признать за ним роль ведущего, на которого должны равняться ведомые. Это было занятно. Яско сделалось весело.

– Великолепно, – с запозданием отозвался на вопрос он. – Как говорят немцы – вундербар.

– Вы знаете немецкий?

– Не очень.

Впрочем, это не играло никакой роли – у них был переводчик. Если честно, старший мичман Яско похода в замок побаивался даже с особистом, вдруг – провокация, вдруг на голову накинут сетку, руки скрутят веревкой и поволокут в какой-нибудь бункер – ведь это же англичане, вероломная нация. На всякий случай Яско, еще на корабле, сунул в карман нож. Нормальный складень, без которого человек на севере никак не может обходиться, все время он оказывался нужен, потому нож и оказался с мичманом в походе и соответственно в замке, хлопал тяжело по пятой точке, находясь в заднем кармане брюк… Ну, будто пистолет в кобуре. Как бы там ни было, а с этим домашним ножиком он ощущал себя увереннее.

Самое интересное, он подружился с особистом, капитаном третьего ранга – тот вечером, прихватив с собой бутылку водки и свежие пирожки, оперативно спроворенные коком, появился в четырехместной каюте Яско.

– Ну, Геннадьич, ты молодец! Тебе бы в Министерстве иностранных дел работать, наши успехи были бы много весомее… Посуда у тебя есть?

– А как же, товарищ капитан третьего ранга!

– Ты умеешь завязывать такие контакты, такие контакты… тебе верят! Это очень важно, – особист разлил водку по мерзавчикам – стограммовым граненым стаканам. – Вон в какое доверие ты этой принцессе вошел… Молодец!

– Ваша наука, товарищ капитан третьего ранга. Пока мы в Англию шли, я регулярно слушал ваши лекции. О семейных ценностях, например… Слушал более чем внимательно. Вот я и завел разговор про семью. Получилась беседа.

– Ты будь поаккуратнее, Геннадьич, следи, как говорят, за местностью, оглядывайся почаще. Англичане, службы их секретные на тебя обратили внимание, понял?

– Как не понять, товарищ капитан третьего ранга! Понял, чем кот кошку донял.

– Вот и хорошо.

Сказать честно, что мичман Яско за своей спиной засек какого-нибудь рыцаря плаща и кинжала, нельзя, мичман не засек этих людей, но ощущение, что они находятся где-то рядом, совсем рядом, дышат в затылок, было сильное. Яско вообще обладал хорошим чутьем, это было проверено много раз, промахов не замечалось, поэтому особисту он поверил и о его наказе помнил до самого отплытия из Англии.

Перед тем как эсминец отчалил от берегов Туманного Альбиона, машина привезла подарки от англичанки, подружившейся с мичманом, приезжала и сама англичанка, но Яско не застала. Подарки свои – телевизор и еще полтора десятка коробок, перевязанных парадными шёлковыми лентами, она вручила командиру эсминца. Командир взял этот богатый воз под свое крыло и распределил среди своих… У себя же в капитанской каюте, как только англичанка уехала.

Об этом мичману сообщил приятель Саня Иванцов, который в тот день нес дежурство на корабельной палубе.

– В общем, кипиш на нашей посудине был серьезный, пока ты Лондон из окна автомобиля рассматривал… Принцесса уехала очень огорченная. Но забудь об этом приключении, Толя, как и о подарках, – о них также забудь, вот тебе мой совет. Не наживай врагов среди командования.

Этот совет мичман Яско принял, наживать врагов среди командиров ему не хотелось.

8

Перед отплытием команда эсминца побывала в гостях на английском авианосце.

Авианосец одиночно стоял в порту и был совершенно пустынен. Собственно, люди на нем присутствовали и, надо полагать, немало, но они были спрятаны броней, работали в закрытых помещениях, суетились там и бегали, а на открытых пространствах, на палубах и площадках, не было никого. Пусто. Но тем не менее командир авианосца решил пригласить к себе в гости команду советского эсминца. Предложение было принято, и вскоре начищенная до блеска, надраенная и нафабренная команда советских моряков прибыла на авианосец.

Командир авианосца имел чин адмирала – невысокий, строгий, с неприступным лицом большого начальника, он лично встречал гостей, каждому козырнул, а потом ещё в довесок пожал руку. Хоть и строгий он был, но на англичанина, честно говоря, походил мало, – скорее, смахивал на испанца или итальянца.

Английский корабль был опрятен, чист, как квартира у хорошей хозяйки, – видать, адмирал следил за этим строго, давал хорошие накачки тем, кто ведает швабрами, тряпками и прочим протирочным имуществом на этой коробке. Хоть и говорят, что холодная война закончилась, лидер, возглавлявший Советский Союз в последние годы, постарался на этот счет очень (как потом выяснилось, сделал много лишних движений и даже противоправных поступков, за что его вообще надо было бы привлечь к уголовной ответственности), но показали гостям на авианосце лишь то, что находилось на поверхности и было им хорошо ведомо по собственным, советским, кораблям – там это тоже есть. Мичман Яско даже усмехнулся про себя, – это мы считаем, что война с проклятым капитализмом закончилась, пора зачехлять орудия, но англичане так не считают.

«Ладно, поживем – увидим», – решил мысленно и стал с интересом разглядывать то, что им показывали. А показывали им все, вплоть до губчатых тряпок, в которые на авианосце сморкаются вахтенные, и серебряных боцманских дудок, помогающих справляться с разбойной палубной командой.

После тряпок и боцманских дудок последовал громкий клич:

– К столу!

Работа с вилками и ложечками за столами, застеленными накрахмаленными обеденными скатертями, была лучшей из всех, существовавших на этом корабле. Адмирал попросил представить ему «веселого русского» – такая слава уже пошла на авианосце о мичмане Яско, тут его называли только так, просьба была немедленно исполнена, и мичмана, к сожалению, мигом отсадили от команды, поместили в офицерскую среду.

Вот уж чего не ожидал он, так столь резкого поворота событий. Досадно было, – среди своих матросов он чувствовал себя лучше, чем среди английских офицеров. Но делать было нечего. Когда одолел пару порций виски, почувствовал, что настроение у него улучшилось, воздух сделался светлее, дышать стало легче… Яско взял свою фуражку, сдул с нее пылинки и, поднявшись со стула, переселился к адмиралу. Там жестами, знаками предложил сделать ченч, адмирал возражать не стал, отдал мичману свою фуражку с тяжелым золотым шитьем, взамен взял его, простую морскую (фураньку) с начавшим выгорать верхом. Обмен не был полноценным, но Яско так не считал и был прав.

Народ за столом уже начал нагружаться, сделалось шумно, Яско нахлобучил на голову адмиральскую фуражку и пошел прогуляться по авианосцу. Очень скоро он оказался у некой артиллерийской установки – надо полагать, ракетной, – с несколькими стальными направляющими – рельсами для сброса ракет. Дежурил у установки долговязый белобрысый англичанин с красной, обожженной ветром и соленой морской водой физиономией. Увидев русского мичмана в английской адмиральской фуражке, он довольно лихо вытянулся и, звонко щелкнув каблуками, приложил ладонь к голове.

«А почему бы не снять установочку на фотоаппарат?» – подумал Яско и коснулся пальцами «фэда», висевшего у него на шее.

Англичанин все понял, замахал протестующе руками:

– Но! Но! Но!

– Это почему же «но»? – благодушно проговорил Яско. – Что есть у вас, дорогой друг, должно быть теперь и у нас… А как же иначе? Хинди-руси бхай-бхай!

Несмотря на протесты дежурного, он расчехлил «фэд» и на глазах у обалдевшего англичанина отснял всю пленку, находившуюся в фотоаппарате. При этом ни на секунду не прерывал своего добродушного бормотания. Речь его словно бы заколдовывала английского матроса, лишала возможности что-либо сделать, – он не мог остановить русского мичмана. Отщелкав последний кадр, мичман перекрутил пленку, загоняя ее в кожух, показал так и не пришедшему в себя англичанину разбойно вздернутый большой палец правой руки, похмыкал под нос и произнес одобрительно:

– Гут!

На следующий день мичман встретился с особистом и отдал ему пленку. Пояснил:

– Здесь – отснятая со всех ракурсов новейшая ракетная установка с английского авианосца.

У особиста даже зачесалась пятая точка, он придвинул к себе табуретку и сел на нее.

– Как удалось?

– Да одного англичанина уговорил… Можно сказать, завербовал. Он стоял на дежурстве поддавший, – видимо, за нашим столом хлебанул, и ему было все равно, что мне показывать – новейшую ракету или секретную турбину в машинном отделении.

Особист не выдержал, изумленно покачал головой:

– Ну, ты даешь, Анатолий! Может, после похода пойдешь служить к нам, я походатайствую, а? Опер из тебя хороший получится, это точно.

Мичман в ответ лишь покачал головой: поздно переучиваться, годы уже не те, голова к старости начала соображать хуже, чем раньше…

– Нет, это не годится, товарищ капитан третьего ранга.

– Жаль!

9

После Англии была Франция – переход начался буквально через сутки после разговора с особистом. День тот выдался хмурым, с косым холодным дождем, с грохотом, сваливавшимся с небольшой, почти птичьей высоты – облака, ползущие вверху, были тяжелые, переполненные водой, до них, кажется, можно было дотянуться рукой, но струи дождя были жесткими, железными, причиняли боль, будто приносились с большой высоты, падали с боевым грохотом.

Впрочем, русскому эсминцу к непогоде не привыкать; здешние мореходы в своих синих шапочках с пышными помпонами даже представить себе не могли, какие штормы бывают на севере, какой лютой силой обладают; ударом волны гребной винт обрубить, конечно, не смогут, но что-нибудь подобное совершают буквально в каждом походе. Эта штука – обязательная.

И все равно североморцы этого не боятся, вгрызаются в любой шторм, смело идут в слепое пространство, разваливают его на части… По северу по трудным тамошним морям – Карскому, Восточно-Сибирскому, Чукотскому, морю Лаптевых – проложен длинный маршрут, очень тяжелый, по которому вообще лучше не ходить, как считают многие, но Яско к этим людям относился со снисхождением: слабые они… Несмотря на непогоду, на рваные дожди и черные тучи, ползущие так низко, что до них почти можно доплюнуть, ходить по северным морям можно и нужно, а если сравнить с морями здешними, то делать это легко и приятно.

Яско сравнивал Баренцево море, скажем, с Норвежским или с Северным, – это же небо и земля, совершенно разные материи… И хотя шторм лупил эсминец в борт так, что громоздкий боевой корабль стонал и кренился мачтами к волнам очень низко, словно бы намеревался поразить их, путешествие во Францию было приятным.

Когда входили в гавань французского порта, разглядывая возникшие на берегу старые приземистые здания, помнившие, наверное, Наполеона, лохматые тучи, тряся тяжелыми животами, не только разбежались, но и освободили очень приличное пространство, в небе всплыло желтое, свежее, похожее на головку только что созревшего сыра солнце.

На берегу эсминец встретили не только французские власти, но и русские люди в казачьей форме, со старым знаменем, на котором был вышит Георгий Победоносец. Это были белые эмигранты, когда-то ушедшие с Врангелем из Крыма на Запад. Наверняка среди них был разный народ: и те, которые истово любят Россию и готовы за нее сложить голову, как и другие, – те, что могут продать ее за пару сотен франков. В горячке встречи определить было трудно, кто есть кто. Для этого нужно было и коньяку выпить, и какой-нибудь шашлычок сжевать, и трубку общую, пущенную по кругу, выкурить, – словом, требовалось время. Вечером моряки эсминца сели за обеденный стол, где находились и представители властей, прибывшие из Парижа, и французские военные, и портовое начальство, которое отвело советскому кораблю лучшее место на стоянке, и десятка полтора очень шустрых газетчиков, и полновесная казачья делегация. Командир эсминца вместе с особистом оглядели свою команду, переглянулись, после чего капитан второго ранга сказал:

– Значит, так, господа-товарищи, пить можно что хотите, один только уговор, общий для всех – не пьянеть, держаться на ногах. Если кто-то не сможет выполнить этого условия, то… – он развел руки в стороны, – лучше вернуться на корабль, вы знаете, что с такими мареманами может быть.

Это моряки знали.

Казачья прослойка была большая, пришли не только длиннобородые беловолосые деды, которые покидали Россию, будучи безусыми юнцами, пришли их дети, внуки, принесли с собою не только два или три полковых знамени, а и войсковые штандарты… Обстановка была торжественная, шумная, довольно дружелюбная, хотя экипаж эсминца получил от особиста наказ: лишнего не болтать, держать себя в руках, от провокаций, если таковые будут намечаться, уходить по мере сил… А там видно будет.

Официальная часть началась, как и положено, с обязательных, довольно скучных слов. В воздухе словно бы что-то натянулось, это ощущали все, кто сидел за столом. Мужчины речей почти не слушали, были заняты более приятным делом – изучали этикетки бутылок, прикидывали, каким же зельем им сегодня следует злоупотребить.

Напротив старшего мичмана Яско сидел матерый казак, старый и очень сильный, с мощными руками, не растерявший своей стати в преклонном возрасте, лет ему было, наверное, около ста. Старый казак этот ничего не ел, ничего не пил, очень мало разговаривал… Передвигался он с трудом – свое брал возраст. При этом казака опекали очень, все время при нем кто-то находился, задавал вопросы, протягивал платок, предлагал воды – видно было, что среди своих он пользуется авторитетом. Грудь его украшал бант из четырех георгиевских крестов – воин был опытный. У Яско в Гражданскую войну с белыми рубился родной дядька, на руке лишился пальцев – отсекли саблей, – вполне возможно, что с этим георгиевским кавалером он сталкивался… Все могло быть.

Беседа, которую вели перед микрофоном, шла ни шатко ни валко, народ брякал вилками, звенел стаканами, тихо разговаривал, выступающих, как и бывает в таких случаях, мало кто слушал.

«Надо бы эту остывающую гречневую кашу чем-нибудь оживить», – подумал мичман, выпил две стопки подряд, вкуса слабенького французского зелья не почувствовал, взял бокал, наполнил его и, поднявшись, ножом постучал по его звонкому боку.

– Дорогие земляки, прошу минуту внимания, – громко проговорил он, скользнул взглядом по президиуму этого скучного заседания, наткнулся на колючие глаза командира эсминца. Тот поскучнел – похоже, ожидал, что сейчас Яско выкинет какой-нибудь очередной фортель. Он еще от английских фортелей не отошел, а тут ему Яско решил новый подарок преподнести – французский. Всякие незапланированные выступления не входили в протокол сегодняшнего вечера, народ должен был всласть поесть, всласть попить и разойтись без всяких словесных объяснений. Но, видать, не получится. Именно это было написано на лице капитана второго ранга. – Дорогие казаки, я – с Дона… Вырос там, – сказал Яско. – Сам казак и очень уважаю и чту память наших земляков, воинов – казаков. Это сыны моего родного Отечества, внесшие большой вклад в то, чтобы Родина наша процветала… предлагаю выпить за Россию!

Возникла гулкая, какая-то особая тишина, в которой было слышно, как за окном громко колготятся, деля что-то съедобное, здешние горластые воробьи. Пауза затянулась, – видимо, казаки не ожидали такого патриотического наплыва и теперь обдумывали его, кряхтели, чесали себе затылки… А чего, собственно, обдумывать? За Россию пить надо, а не обдумывать. Причем пить стоя. Что присутствующие и сделали. Неожиданно зашевелился и старый казак с полным Георгиевским бантом на груди, повел плечами и поднялся с места.

К нему кинулись родственники, чтобы помочь, поддержать, подстраховать, но он решительно отодвинул их коротким движением дрожащей руки и направился к мичману. Подойдя, взял со стола бутылку, протянул ее своему родственнику, – лет на пятьдесят моложе деда.

– Налей!

Родственник налил, – всего чуть налил, не больше толщины дамского мизинца.

– Мало, – сказал дед молодому казаку. – Лей еще!

Тот налил еще. Опять – чуть всего. Спросил, приподняв одну бровь:

– Хватит?

– Нет, не хватит. Лей полный!

Молодой казак вздохнул и налил георгиевскому кавалеру половину стакана, больше не смог – затряслись пальцы.

– Я сказал – полный!

Родственник еще раз вздохнул и налил полный. Глаза у него округлились испуганно – выдержит ли дед такую норму? Это – норма для молодого человека, казака в соку, но никак не для ровесника Куликовской битвы.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил дед у Яско.

– Анатолий.

– Откуда конкретно будешь-то, с какого Дона?

– Из Острогожска.

– О-о-о, знаю, знаю… Я там бывал, мы отступали через Острогожск. Поработали там немного шашками.

Тут к деду вновь придвинулись родственники, хотели помешать, предупредить – дед, пить в твоем возрасте, мол, опасно… На этот раз хватило только одного взгляда деда – сурового, жесткого и одновременно притуманенного слезами. Родственники отодвинулись от него. Яско все понял и тоже наполнил водкой свой бокал. Также до краев.

Выпили оба. Одновременно. В бокалах даже капли не осталось: ведь пили все-таки за Россию. Старик потянулся к мичману, обнял его и заплакал. Яско показалось, что заплакал не только старый казак, много десятков лет не видевший своей родины, но и многие из тех, кто сидел за столом. Во всяком случае, у многих заблестели глаза. И вообще, мало кто ожидал, что древний старик найдет в себе силы, чтобы подойти к русскому моряку и выпить целый бокал водки. Это же по объему не меньше двухсотграммового стакана. А он силы эти в себе нашел, вот ведь как. И выпил. Обстановка за столом, бывшая до этого напряженной, внатяг, разрядилась, разговор потеплел, перешел на дружественные рельсы, обе стороны начали с симпатией относиться друг к другу.

В команде эсминца имелись и свои баянисты, и гитаристы, и балалаечники, – полный инструментальный ансамбль, словом, – и вот уже зазвучала народная казачья песня. Поначалу неслаженно, с перебоями, баян даже малость охрип, наверное, от неожиданности – слишком уж высокие международные контакты обозначились, – но потом все выправилось. И хрип исчез, и голоса зазвучали звонко – песня полилась так, как должна литься – хватая за душу и рождая в висках благодарное тепло. Все-таки русские люди встретились… Русские, а не бурминдусы какие-нибудь.

Неважно, что по разные стороны баррикад они находились и пережили долгие годы размежевания, – важно, что они сейчас понимают друг друга и теперь сделают все, чтобы не разлучаться… Возникшее тепло они теперь будут хранить. Чем дольше – тем лучше. Если можно – хранить вообще до бесконечности. Старик тем временем, кряхтя, примостился задом на стул, находящийся рядом с Яско, – его специально освободили, – и начал подпевать. Глаза у старого казака были влажными: практически это была его первая встреча с русскими людьми за семьдесят лет. Ведь покинул он Россию, когда был еще совсем молодым.

Прошло немного времени, минут десять примерно, и старый казак поплыл: внешне это было сильно заметно – голова, будто бы подрубленная, упала на грудь. Но казак этот, полный Георгиевский кавалер, что по современным меркам и заслугам равно, наверное, званию Героя Советского Союза или Героя России, сделал свое дело. Как и Яско со своей стороны… Еще немного времени прошло, и родственники подступили к своему старейшине.

– Деда! Деда! – А «деда» в ответ лишь что-то бормотал да головой потряхивал – похоже, что окончательно погрузился в свое прошлое.

Казачьи песни продолжали звучать в зале. И хотя георгиевского кавалера уже увели домой и, вполне возможно, уложили спать, и он уснул, – возраст есть возраст, от него еще никто не спасся, не ускользнул, настигает он всех, – протяжные, грустные песни, наполненные тоской по Родине, звучали еще не менее полутора часов.

Родина есть Родина, она сидит в каждом из нас, где бы мы ни находились.

10

Во Францию казачий полк прибыл не только со своими знаменами, штандартами, серебряными трубами, но и со всем полковым имуществом, даже с канцелярией своей, с печатями и сейфом, наполненным неврученными (и наверное, еще не расписанными, не утвержденными) боевыми наградами, крестами и медалями. Яско потом много раз вспоминал эту встречу с казаками в портовом городе на севере Франции, и, будто бы наяву, перед ним вставали лица земляков, полковые штандарты, прислоненные к стенам зала, где был накрыт один на всех стол, знамя части, грустно склонившее свое тяжелое полотнище к паркетному полу, протяжные песни, от которых щемило сердце.

Вспоминал казаков, когда вернулся и в свой Североморск. Жена Надежда Владимировна встретила его слезами.

– Ты чего, Надюша? – Яско встревоженно присел перед ней. – Ну чего? Я же вернулся… Ты видишь – вернулся, – он ладонью смахнул слезу с ее щеки. – Успокойся! Я тебе заморских гостинцев привез… Наря-ядные – м-м-м!

Но и это сообщение не успокоило жену, скорее наоборот – слезы из ее глаз потекли сильнее. Наконец, переведя дыхание и чуть успокоившись, она проговорила едва слышно:

– Надоело!

– Что надоело, Надюш?

– Надоело сидеть в этом каменном, промерзлом Североморске. Хочу… Хочу… – она всхлипнула, – в Острогожск хочу.

– Надюш, я тоже хочу в Острогожск, – сказал Яско, отметив для себя, что голос у него сделался расстроенным. – У меня отпуск наклевывается, – на носу, считай, уже, так что мы его используем целенаправленно и поедем в наш любимый город.

Надежда Владимировна всхлипнула еще раз и, внезапно затихнув, благодарно улыбнулась.

Дело оставалось за малым, тем самым малым, которое внезапно может стать серьезным препятствием. Вдруг какой-нибудь адмирал из политуправления флота вздумает лично побеседовать с героем заморских походов лучшего эсминца Северного флота… Всякое может быть.

Супруга каждый вечер толкала мичмана локтем в бок, будто хотела выведать какую-то тайну.

– Ну, как там решается вопрос с отпуском?

– Решается, – однотонно отвечал Яско, – все идет по графику.

– И скоро решится?

– Всему свое время.

– Неужели тебе не подпишут отпускное заявление?

Яско вопросительно приподнял одно плечо. Он этого не знал. Глаза у Надежды Владимировны сделались какими-то большими: слишком долго она не была на земле родной, в деревне; а в доме их острогожском, что на улице Прохоренко, наверное, уже и мыши завелись, доедают там остатки мебели, гуляют вольно по комнатам. Тьфу! Яско спросил осторожно, будто не знал этого:

– Что, в Североморске совсем невмоготу?

– Совсем невмоготу. Острогожск снится…

– Мне тоже снится Острогожск, – признался мичман.

Долго ли, коротко ли, но счастливый день наступил: старшему мичману Яско выдали и отпускные, довольно плотную пачку денег, и проездные документы на всю семью, и еще благодарно пожали руку: визит эсминца за кордон был оценен высоко, а вместе с ним и действия старшего мичмана Яско. Видимо, еще и оперативник постарался, он теперь относился к Яско более чем просто хорошо, соответственно относился и слова добрые сказал, когда находился у начальства.

11

Острогожск встретил семью Яско хорошей погодой, солнцем, окруженным жарким радужным нимбом, громким птичьим пением и невесомым прилипчивым пухом, летевшим с тополей.

Местные власти хотели повырубать эти тополя, заменить другими деревьями, но жители выступили против, посчитали, что тополиный пух летает в общем-то недолго, потом пропадает, поэтому они, в конце концов, готовы немного потерпеть, а деревья… деревья пусть живут!

Практически никто из Лушниковской слободы, в которой у фамилии Яско на улице Прохоренко имелся свой дом, не проголосовал против тополей.

А может, это было и не так, может, старший мичман Яско расслабился, рассопливился, извините за светское выражение, потек растроганно, вспомнил какие-то другие страницы из своей молодости, перепутал что-то с чем-то, – неведомо… Но Родина есть Родина, большая или малая, она всегда вызывает теплые чувства, рождает в душе щемление. Вообще-то, в душе может родиться многое, не только щемление – и слезы могут пролиться, и сладкая оторопь подплыть, охватить не только душу, но и все тело, утопить в своих волнах, и воспоминания вызвать… Иногда не самые приятные.

Острогожск состоит в основном из частных домов, из огородов и садов, из сараев и подсобных пристроек. Высоким, современным в городе был только один район – Северный.

Надежда Владимировна спросила как-то мужа, не хотел бы он переехать в один из высоких светлых домов Северного, в какую-нибудь тамошнюю квартиру?

– А зачем? – быстрой скороговоркой поинтересовался Яско.

– Ну, как… Ну, как зачем? Затем, чтобы с высоты птичьего полета оглядывать Острогожск, рассказывать потом внукам своим, как с точки обзора облаков выглядит старинная река Острогоща, где Петр Первый встречался с Мазепой…

– Нет, – Яско протестующе покачал головой, – не хочу я этого. Мне гораздо милее и роднее мое старое поместье… В котором я обитаю. Улицу Прохоренко я не променяю ни на какую другую улицу, вообще ни на что на свете, буду жить здесь вот, – он потопал ногой по земле, на которой стоял, носком ботинка поддел серый ноздреватый голыш, неведомо как тут очутившийся, тот ловкой пулей вонзился в пространство, приземлился под старым рассыхающимся столбиком, удерживающим забор. – Раньше жил, не тужил, буду жить и сейчас. Этот вопрос не обсуждается, – произнес он эти слова таким жестким решительным тоном, что Надежде Владимировне сделалось понятно: о переселении в эти подоблачные дома, в богатую современную квартиру даже мечтать не следует – не получится. Анатолий будет против.

– Ладно, – покорно проговорила она. – Нет, так нет. Только в этаком разе ты подумай о том, как перевестись из Североморска в какую-нибудь здешнюю воинскую часть. Жизнь у нас тогда будет лучше, Толя.

– Да здесь же ни одной военно-морской части нет, служит тут все более сухопутный народ, – Яско вопросительно приподнял одно плечо. – Видел я тут ребят с черными погонами и автомобильными эмблемами… Вроде бы местная часть, а что там, с чем едят курятину сухопутные войска, на каких машинах ездит служивый люд, не имею представления.

– А ты заимей… заимей это представление – полезно будет.

– Ладно, товарищ командир, – покорно согласился Яско, – заимею. Разведаю.

…Как все-таки хорошо было дома, как вкусно тут все пахло: и молодые огурчики со своего огорода – уже пошли, пошли-и родимые, и редиска, только что выдернутая из грядки, и укроп с петрушкой, которыми жена посыпает рассыпчатую картошку, и мягкое сливочное масло – похожий на сыр комок, сбитый на местной маслобойне, и котлеты, приготовленные из колхозной говядины, продающейся на рынке.

Такого изобилия в Североморске нет. Как и солнышка здешнего, теплого… там тоже нет. А в Гранитном – поселке, где они жили ранее, до Североморска, тем более нет. Что такое Гранитный? Полтора десятка домов, окруженных каменными сопками. Некоторые сопки – совсем голые, ничего на них не растет. Даже багульниковых кочерыжек не найдешь.

По земле дорог – никаких, ни пройти, ни проехать, добираться можно только по воздуху. Либо по воде, это привычнее. А для всякого моряка – приятнее.

В Гранитном у моряков была небольшая ферма, наполовину молочная, чтобы можно было и детишек поселковых поддержать, и в больницу дать, и плавсостав побаловать, а на вторую половину, как разумел мичман Яско, ферма была мясная. Разводили на мясной половине каких-то испанских бычков, очень плодовитых – ну, как кролики были эти бычки, мясом их кормили корабли, находящиеся на дежурстве.

Размеры бычки имели довольно скромные, с нашими племенными бычками не сравнишь, это все равно что самокат рядом с тепловозом, но характер имели очень сердитый, вели себя хуже, чем беспризорные собаки. Хотя и не лаяли. И то лишь потому, что не умели. Народ обычно старался обходить их стороной – не дай бог, какой-нибудь бычок подцепит рогом! Этого не хотелось бы. Ведь рогом даже лягушка может подцепить больно.

Как-то утром жена попросила мичмана:

– Толя, сходил бы ты на ферму за молоком, а?

– В чем дело, конечно же, схожу. – В следующую минуту Яско сделался внимательным, около глаз возникли скорбные морщины. – А что случилось, Надь, для чего молоко понадобилось?

– Простуда грудь заложила – просквозило где-то. Надо молока с медом попить. И Валерку надо напоить.

– Это поможет, обязательно поможет, – проговорил мичман убежденным тоном, сунул в авоську трехлитровую банку и поспешил на ферму.

Простуда на севере – штука такая, что обычный хилый насморк может за пару часов преобразоваться в воспаление легких, а чирей, взбухший на шее, вообще свернуть человеку голову.

Погода стояла хорошая, денек затевался отменный, и мичман, радуясь тому, что видел, солнцу и ясному воздуху, – пел на ходу куплеты из песенки, услышанной вчера в телеящике, – прилипли куплеты к языку, не оторвать, скоро голова от них будет болеть… По пути он решил срезать дорогу и напрямую через сопки пройти к ферме.

Идет Яско по узкой, хорошо видной тропке, смотрит – навстречу ему стадо: коровы в долинку, где есть трава посочнее, направляются.

Отогнал он в сторону одну корову, вторую, третью – отворачивают, отходят неохотно, поскольку с одной стороны сопка, с другой обрыв, чтобы уступить место человеку, надо на боковину сопки забираться, в камни, а это для животины с выменем – штука затруднительная, а вот четвертая корова заупрямилась: не хочется ей копыта о камни бить, и все тут.

Остановилась скотина, голову нагнула упрямо, засопела протестующе, как депутат в парламенте (в парламенте нашем появились народные депутаты, которые ведут себя точно так же), набычилась.

– Не дури, дай пройти, – попросил корову Яско, но та – хоть бы хны, даже не шевельнулась, у нее были свои понятия о движении по узким каменным тропам, – тогда мичман ухватил упрямицу за рога и попробовал показать ей направление, по которому она должна двигаться.

Не тут-то было. Яско неожиданно понял, что корова сильнее его. Не справиться ему с ней, вот никак не справиться – ни с головой, ни с рогами, ни с копытами. Вот зар-раза! Это что же такое происходит?

А происходила вещь обычная: не корова это была, а бык. Тот самый злобный испанский сопящий упрямый бык, с которым ни один мичман в их флотилии не захочет тягаться. Но Яско пришлось потягаться… И что же вышло?

Бык опустил голову ниже – так ему было удобнее, напыжился и поддел мичмана рогами. Несколько мгновений Яско неподвижно висел в воздухе, соображая, как же быть дальше, куда лететь, чего делать, – ничего не сообразил, а испанец резко мотнул головой в сторону, и Яско мигом превратился в птицу. Совсем не ко времени это вышло, не к месту…

Перемахнул кромку обрыва и вместе с авоськой, в которой стеклянная банка даже начала пищать от страха, полетел вниз. Ё-моё! Летел он, как ему показалось, долго – сумел вспомнить не только Англию со всеми приключениями, что имели место быть там, но и другие походы, случавшиеся в его биографии. Перед тем как приземлиться, мичман закрыл глаза.

Когда открыл их, то обнаружил, что лежит под обрывом на спине, а где-то высоко-высоко над ним полощется под ветром солнечное небо. Бык находится где-то посередине этого неба и соображает, как бы ему спуститься вниз и добить наглеца, который ему чуть не свернул шею.

«Только бы этот красноглазый гад не спустился сюда, только бы не сполз на заднице – не то ведь подстелет под себя хвост и спустится», – такая мысль забилась у Яско в голове, и он снова закрыл глаза.

Очнувшись, он быка в небе уже не обнаружил, подхватил авоську, в которой полоскались остатки разбитой банки, и, ошалело тряся головой, побрел в сторону – не мог прийти в себя. Самое интересное – он не разбился, ничего себе не покалечил, не сдвинул и не смял, не сломал, даже ни одного синяка у него не оказалось – Бог миловал, вот ведь как.

Придя в себя, – наконец-то произошло и это, – он остановился, измерил взглядом высоту, с которой ему пришлось стартовать, подивился: а ведь это все равно, что с балкона трехэтажного дома свалиться.

Надо же! И – ни одного синяка.

В общем, в Гранитном с ним всякие приключения случались. Если собрать все вместе – получится толстая книга.

Когда находился на севере, на службе своей морской, да и на берегу тоже, – всякие воспоминания насчет испанских бычков в голову не лезли, а приехал на родину – начали всплывать регулярно, одно за другим. Интересная штука жизнь, и человек устроен интересно – ни с кем, ни с чем его не сравнить. Ясное дело – Божие создание!

Здесь, в Острогожске, мичману вспоминалась и его встреча в море с НЛО. Да-да, с самыми настоящими НЛО, загадочными небесными машинами, возникающими из ниоткуда, улетающими в никуда. Сейчас об этих тарелках говорят много, а раньше предпочитали молчать, словно бы НЛО никогда и не существовали. Ныне вообще оказывается, что уже в пятидесятых годах власти не только плотно занимались летающими тарелками, но и входили в контакт с инопланетянами, вели с ними переговоры. Правда, на каком языке, непонятно, скорее всего, на пальцах. Если, конечно, у инопланетян есть пальцы.

На дворе стояли благословенные восьмидесятые годы, ничто не предвещало, что над Советским Союзом взойдет черное солнце и предатели просто-напросто подложат под страну горючие дрова и обольют их легко воспламеняющимся материалом… Лето красовалось не только на берегу, но и в море. Солнечные лучи легко пробивали пузырчатую зеленоватую воду, ловили тени вертких гибких рыб, те игрались с плоскими светлыми полосками, пробовали их укусить, зажать губами, крутили хвостами… Хорошо было.

Мичману предписали нести вахту на чужом катере, – так решили в штабе, – катер был противолодочный, новый, командира Яско не знал… Лишь слышал о нем, а субстанция «слышать» – это не субстанция «видеть», слухи есть слухи, на них полагаться нельзя. Патрулирование проходило в нейтральных водах, между Советским Союзом и Финляндией.

Иногда становились на якорь, наблюдали за морским пространством, результаты наблюдений записывали в журнал.

Мичман Яско дежурил у скорострельной зенитной пушки, сидел в операторском кресле, ловил враждебные тени, то возникающие на горизонте, то пропадающие, – хотя прекрасно понимал, что ничего враждебного в них нет, это обычные миражи, игра света, никакими врагами эта игра не пахнет. Мичман разворачивался, смотрел в другую сторону, ловил там световые тени, похожие на сказочных драконов и перекошенные со сломанными подкрылками дирижабли одновременно, вздыхал… Скучно, когда в море, во всей округе нет ни одного движущегося объекта.

Да и катер чужой – это не свой, чужая посудина, она пахнет совсем по-другому. Еще раз вздохнув, он развернулся и неожиданно увидел висящую в воздухе тарелку. Было до этой тарелки метров четыреста, может, немного меньше. В следующий миг он засек, что тарелка развернулась, и это вовсе не тарелка, совсем не тарелка, а здоровенный куцый цилиндр, украшенный цветными мигающими огнями.

Цилиндр умел не только разворачиваться, но и вращался вокруг своей оси, в общем, был на многое способен. Интересно, что это за игрушка? Неужели финны спроворили в честь какого-нибудь своего чухонского праздника? Иван Купала вроде бы недавно был… Но этот праздник не чухонский, а языческий. Скорее всего, они католики или эти самые… протестанты.

Незнакомый предмет висел над волнами яркого бутылочного цвета на высоте небольшой, примерно метров пятьдесят.

«Ах ты, гад! Ты чего нас рассматриваешь? Тебя чего, финские цереушники сюда направили? Или цереушники американские? Твои прямые хозяева?» – невольно возникло в мозгу мичмана.

– Сейчас как врежу, – от тебя даже поплавков не останется. Понял?

Но врезать без команды свыше в нейтральных водах нельзя – самому могут врезать… Делить участь незнакомой гимназической поделки, висящей над морской водой, не хотелось. Надо доложиться начальству, иначе из него сделают юнната, который максимум, что будет делать потом – кормить коз в подсобном школьном хозяйстве. Яско сдернул с крюка трубку корабельной связи. Дежурный выслушал доклад мичмана и, похоже, онемел. Он тяжело дышал в трубку и молчал.

Наконец одолел самого себя, откашлялся и произнес сомневающимся голосом:

– Не верю! – повторил с выражением, после которого обычно следует хороший морской мат. Мичман подумал, что так оно сейчас и будет, мат обязательно раздастся. Но мата не последовало. – Не верю! – повторил дежурный голосом окрепшим, уже нормальным. – Сейчас я приду к вам. – В следующий миг он сорвался: – Ну, мичман! Ну, мичман! – засипел с неожиданной злостью. Яско только головой покачал и повесил трубку на крюк.

Через полминуты вся команда противолодочного катера уже толпилась на зенитной площадке. Мичман держал парящий в воздухе цилиндр под прицелом.

– Интересно, что же это за диковинка? – с недоумением проговорил дежурный. – Натовский спутник или какая-нибудь хитрая шпионская, сотворенная в США поделка? Что это?

– По моему разумению, боевой натовский аппарат нового образца, товарищ старший лейтенант, – сказал Яско дежурному. – Разрешите открыть огонь?

– Ты чего, мичман, ты чего? Из-за этого летающего пенала Третья мировая война может начаться. Нельзя! Нельзя-я, мичман, – в голосе дежурного появилась задумчивая хрипота.

Яско огорченно покачал головой, отер ладонью лоб – отчего-то сделалось жарко. Цель очень уж неудобно висела на кончике ствола. Третья мировая война, конечно, плохо, но эта подзорная труба с мигающими глазами, нагло висящая в воздухе, тоже не есть хорошо. Мичман решил доложить о натовской наглости напрямую командиру. Сам. Минуя дежурного.

Командира на мостике не было, он находился у себя в каюте, отдыхал после ночного бдения; Яско стесняться не стал, набрал две цифры командирского телефона, тот звонком, судя по голосу, был недоволен, недовольство быстро прошло, едва мичман сообщил о шпионском спутнике НАТО.

– Разрешите сбить? – попросил «добро» на активные боевые действия мичман.

Командир от неожиданности крякнул, пальцами проскреб по затылку так, что волосы незамедлительно отплюнулись густой порошей электрических брызг. Как трещат эти горючие искры, было слышно даже мичману на его зенитной площадке. В общем, командир заосторожничал, ведь за самовольную стрельбу в море могут по волосам погладить так, что не только от волос, но и от головы ничего не останется.

– Все понятно, товарищ командир. В таком разе разрешите поступить сообразно ситуации, – попросил Яско разрешения на более мягкий вариант, который, впрочем, если действовать неаккуратно, тоже мог привести к Третьей мировой войне, чего опять-таки не очень хотелось ни командиру боевой плавединицы, ни самому Яско.

Командир снова запустил пальцы в волосы, поскреб их, в телефонной трубке Яско затрещал горящий электрический порох.

– Натовский аппарат находится у меня в прицеле! – вторично доложил Яско, сделал это на всякий случай, вдруг командир, озлясь, хряснет кулаком по столу и скомандует: «Валяй!», – но командир этого не сделал, забормотал что-то невнятно, в себя, и мичман повысил голос: – Сейчас я его срублю!

Шпионский аппарат обладал, видимо, приборами хорошей слышимости, засекавшими даже шепот, легко уловил голос на железной противолодочной коробке и в несколько долей секунды взлетел на высоту метров двести, при этом не издал ни шума, ни звона, ни скрипа – ничего, в общем. Вот техника! За ней и зенитный снаряд не угонится… Яско только головой покачал. Ну и ну…

Тем не менее он вновь развернул ствол зенитного орудия в сторону шпионской машины и приложил палец к спусковому механизму – был уже готов стрелять без всякого разрешения, натовский спутник зафиксировал это желание человека, стремительно метнулся вправо метров на сто, затем вверх на сто метров, а потом влево на такое же расстояние… Дьявольская игрушка вычертила в пространстве квадрат, и когда Яско сделал еще одно резкое движение, стремительно исчезла. Будто бы только что не висела в воздухе.

Мичман почувствовал, как на лбу у него появился пот – такого он никогда не видел. Да ладно бы видеть – никогда и не слышал. Все, кто находился сейчас на зенитной площадке, пребывали в состоянии некого колдовского онемения.

Но на флоте в колдовские штучки не верят – не принято. Не принято вещать насчет того, что на палубе корабля может появиться русалка, приплывшая познакомиться с каким-нибудь молодым обаятельным матросиком, а через некоторое время вообще вылезет дед с сивой бородой, в которой запутались ракушки, раки, разные донные сороконожки, и потребует к себе командира с документами – о таком, конечно, можно вещать во время перекура на полубаке, но такого не бывает.

И железной шпионской безделушки, повисшей над морскими волнами, не должно быть, но она возникла, вот ведь как, и взбудоражила весь экипаж противолодочного катера… Вона, все тут толпятся. И командир, такой нерешительный, выбрался из своей рубки, – он тоже, считай, здесь. А срубил бы мичман эту шпионскую штучку – и орден получил бы. Это как пить дать.

А так нет ордена. Нету!

Через некоторое время его позвал к себе командир, виновато помял пальцами подбородок.

– Ты вот что, Анатолий Геннадьевич, – проговорил он с легким вздохом. – О том, что было, никому ни слова… Понял?

Мичмана злость взяла, мало того, что они проворонили пенал, который проворонить никак было нельзя, они еще и молчать об этом должны.

– Никак нет, товарищ капитан третьего ранга, – произнес он упрямо. – С этим не согласен. О том, что не стали стрелять, хотя надо было бы, я никому не скажу, но насчет шпионского спутника надо сделать запись в журнале. Экипаж же все видел? Видел.

– Да, экипаж все видел, – уныло подтвердил капитан третьего ранга.

– А раз это так, то факт прискорбный по поводу натовских проделок скрывать нельзя, товарищ командир.

Голос у Яско был жесткий. А ведь действительно, если бы он сбил шпиона, ему могли дать орден. Красной Звезды, например. А так не будет ничего, даже простой благодарности.

В бортовой журнал малого противолодочного корабля была внесена соответственная запись. Естественно, командир сообщил о вражеском спутнике в штаб, и когда корабль, трубно громыхая машиной, причалил к берегу, его уже ждали.

Капитан третьего ранга вместе с мичманом Яско вызвали к командиру бригады, капитану первого ранга с волевым лицом и суровым пронизывающим взглядом.

– Ну, давайте, господа-товарищи хорошие, докладывайте, начистоту рассказывайте, чем там бог морской хотел плюнуть в вас из своей дыхательной трубки? – комбриг не сдержался, усмехнулся неверяще.

Доклад был короткой, капитан третьего ранга ничего расписывать не стал, красками рассказ не наполнил, черноты тоже не нагнал, изложил все сухо, сжато, искоса поглядел на мичмана и захлопнул рот:

– Доклад окончен!

– А чего не сбили натовского гада? – спросил комбриг.

– Не успели, времени слишком мало было, – соврал капитан третьего ранга.

– Времени мало, – проворчал комбриг, – времени мало… А если завтра война?

Капитан третьего ранга ничего не ответил, лишь с опаской покосился на мичмана, потом приподнял одно плечо и застыл в этом положении.

Комбриг нахмурился, – похоже, обдумывал что-то серьезное; наверное, свой доклад о летающем натовском шпионе наверх, адмиралу, – потом выпрямился и приложил к столу обе ладони:

– Значит, так. Раз не сбили вы эту чудную машинку – значит, ее и не было. Из ничего может родиться только ничего. Поэтому обо всем полная тишина. Понятно вам, орлы мои бесхвостые?

Быть бесхвостым орлом Яско не хотелось, но делать было нечего, и чтобы не подвести командира малого противолодочного корабля, он промолчал.

Жаль только, орден проехал мимо, очень жаль.

12

Автомобильная часть, дислоцировавшаяся в Острогожске, оказалась немаленькой, хотя поначалу мичман думал – это всего лишь отдельная рота… Нет, это была не рота, а как минимум пара батальонов, может быть даже полк. Во всяком случае, частью командовал подполковник, еще несколько месяцев службы – и из него получится целый полковник.

– Сходи к командиру, поговори. Очень неплохо будет, если он возьмет тебя к себе, – попросила Надежда Владимировна.

– Да нужен я ему! – Яско махнул рукой. – Как бурундуку рыбацкие сапоги.

– Такие люди, как ты, Толя, везде нужны! Везде и всегда!

– Ладно, я подумаю, – пообещал мичман, втайне надеясь, что Надежда Владимировна забудет о своей просьбе.

Не тут-то было. На следующий день жена напомнила ему об этом и, судя по тону, по цвету голоса, по выражению глаз, напоминать об автомобильной части будет постоянно. Не отстанет.

– Я же сказал, что подумаю, – недовольно пробормотал мичман. – Не торопи!

– А чего думать? Идти надо к здешнему полевому полковнику, трясти его, жалование толковое попроси.

– Толкового жалования, Надя, сейчас ни у кого нет. Если только у теневиков, имеющих подпольные фабрики. А люди в погонах, как ты знаешь, ничего подпольного не держат. Тем более – заводов. Все известно Генеральному штабу.

– Ты не рассуждай, Толя, а иди к командиру части. И знай – я от тебя не отстану. Хватит нам куковать на севере. Хочешь, чтобы я с Валеркой там поморозилась?

– Не хочу!

– Тогда иди и договаривайся о переводе.

Яско вздохнул, достал из гардероба парадную одежду и отправился к командиру автомобильной части, насмешливому подполковнику с умным сухим лицом.

– А Северный флот с вашим уходом не развалится, товарищ мичман?

– Никак нет, товарищ подполковник, – бодро отреагировал на вопрос Яско. – Но если ко мне присоединится еще пара человек, то тогда положение сделается серьезным.

– Что умеете делать, мичман?

– Все!

– Все умеют только все. Ладно. Чем отличается металл, из которого на столе рубят гвозди-сотку, от бетона марки Ж?

Мичман подробно объяснил подполковнику, в чем отличие, мог бы еще кое-что объяснить, но командир части, засмеявшись, протестующе поднял правую руку:

– Хватит! Бумагу на перевод я подпишу.

Дальнейшее было делом простейшей техники: машинистка отстучала бумагу, Яско забрал ее и укатил в Североморск.

Отпустили его неохотно, Яско даже расстроился, – жаль было однополчан, себя жаль, но когда его начальник расцвел в улыбке, то и он улыбнулся от уха до уха.

– Правильно поступаете, товарищ Яско, – сказал ему начальник. – Такие люди на дороге не валяются, моряки должны быть и на суше. Желаю удачи!

Сдать служебную квартиру, рассчитаться с казенным имуществом, погасить складские долги было делом нескольких дней, мичман расправился с этим лихо, вещи, которых набралось довольно много, упаковал в железнодорожный контейнер, затем собрал однополчан на прощальную пирушку.

Не думал мичман, что пирушка эта больно ударит по нему, – буквально до щемления в глотке, до слез захотелось остаться здесь, на севере, с теми, кто еще вчера делил с ним ночные вахты, выходы в моря Северного Ледовитого океана, в опасные льды и тревоги, он выпил буквально с каждым из этих мужиков водки, каждому сказал добрые слова, каждому обещал бросить из Острогожска письмишко, с каждым обнялся. В результате не заметил даже, как отключился. Утром очнулся— ни мути в голове, ни боли в висках… Сознание ясное, как стеклышко.

В окно квартиры, в которой теперь будет жить другой человек, робко заглядывало серое северное солнце. Час был еще ранний, день – воскресный, в Североморске стояла тишина. Те, кому надо было находиться в море, уже вышли туда, тем, кому было положено спать, спали. Воскресенье есть воскресенье.

Долго еще север будет сниться мичману Яско, – может быть, даже до гробовой доски. Говорят, что север людей от себя не отпускает, держит специально, прочно держит… Так будет и с мичманом, он это понимал прекрасно и был, в общем-то, не против: приятно будет в теплом ночном Острогожске видеть северные сны.

13

Собственно, на севере Яско видел, в свою очередь, острогожские сны – летние, ясные, в основном из детства, в котором самыми счастливыми днями были каникулы.

Главным местом действия тогда была река, точнее, две реки – Острогоща, которая тогда еще не пересохла, и Тихая Сосна. Все-таки самой важной для пацанов была Тихая Сосна.

Тихая Сосна впадала в Дон и для Острогожска значила не меньше, а даже больше самого Дона. Рыбы в ней было столько, что хоть ведром черпай. Водились сазаны и голавли, красноперки и густера, подлещики и караси, щука и налим – полный речной набор, словом. Лучшая рыбалка у Толи Яско, а потом и у Валеры была с дедом. Уходили они, как правило, с ночевкой. Дед любил ночевать на Широком, как местные народ звал самый рыбный отрезок Тихой Сосны (в том, что он был самый богатый, Толя был уверен на сто процентов), там дед, прежде чем приняться за дело, доставал из кармана кисет, в котором имелось специальное отделеньице для газетной бумаги, нарезанной ровными дольками.

Из одной такой дольки дед сворачивал аккуратную «козью ножку», набивал ее самосадом собственного производства, табачок уминал попрочнее желтым, обкуренным указательным пальцем правой руки и ловко поджигал цигарку спичкой. Опыт по этой части имел большой, всегда прикуривал с одной спички, материал не расходовал: спички для него были таким же важным предметом, как и табак, томящийся в кисете.

В запахи травы, воды, рыбы, пространства вплетался свой запах, дедов – домашнего тепла, хорошо просушенного табака, – дыма того самого, дух которого сыну нравился. А дальше начиналась рыбалка. Иногда попадалась и крупная рыба – мясистые сазаны, редкого темно-золотого цвета, словно они не меньше месяца загорали на солнце, щуки, ожесточенно клацающие зубами, красноперые лобастые голавли. Хоть и считалось, что всякая рыбалка сопровождается доброй ухой, у деда это правило не считалось главным. Конечно, уха на рыбалке – это хорошо, но лучше ухи – местная острогожская каша, которую в здешних краях называют полевой, маленький Яско догадывался, что она существовала еще у казаков, которые выходили в поле охранять государственные рубежи, – поэтому эта еда и называлась полевой.

Была она вкусна до восторга. Готовить ее было легко, никаких отходов, как, допустим, от ухи, не было – просто не оставалось.

В котелок засыпалось пшено, потом туда добавляли картошку, обжаренные лук, морковку и сало. Когда каша была уже готова, в нее добавляли три свежих куриных яйца и соответственно размешивали.

Никакого, даже самого привередливого едока, от полевой каши невозможно было оторвать даже за уши. Только легкий вкусный треск стоял в пространстве – это трещало что-то за ушами у обедающих людей.

Готовил дед кашу на костре и только на костре, как казаки в старину, – никаких спиртовок, керосинок и походных примусов… Хотя на степных берегах не всегда можно было найти корм для костра. Но находили! Без каши и чая никогда не оставались.

На ночь ставили небольшие сетки, лихо именуемые в народе телевизорами. На телевизор можно было поймать больше, чем на удочку. Прибор незатейливый, на телевизор похож не больше, чем щука на личный фонарь, но выручал любого, а криворукого рыбака вообще всегда. Исключений не было. В вечерней темноте устраивали себе постели, некоторое время рассматривали затейливое звездное небо, пытались считать ясные бриллиантовые сколы, сбивались со счета и засыпали.

Со временем река Тихая Сосна стала хиреть. Виноваты были, как часто бывает в таких случаях, чиновничьи головы. Не самые умные, естественно. По постановлению горсовета они решили поправить реку, которая сотни лет текла по проторенному, извивистому и уже утвердившемуся, выработанному до каменной породы руслу.

Дед этим обстоятельством был очень недоволен:

– Рыба пропадет, – говорил он и горестно качал головой, – скоро совсем исчезнет, одни лягушки останутся… В канаву река превращается. Эхма!

На глазах у деда появлялись мелкие колючие слезки, он расстроенно шмыгал носом и, чтобы прийти в себя, начинал постепенно сооружать очередную «козью ногу».

– Да вроде бы нет пока еще, – сомневающимся тоном произносил Толя Яско. Разговор такой возникал регулярно, из года в год, – скоро уже и внук Валерка начал принимать в обсуждении участие – так подрос. Дед гнул свое:

– Раньше тут сомы водились, по три метра длиной, по полтора центнера весом, а сейчас?

Что такое сом в полтора центнера весом, никто из младших Яско даже представить себе не мог. Такой сом запросто мог съесть ребенка.

– То-то и оно, – дед озабоченно вздыхал, гладил внука по голове тяжелой, твердой от мозолей ладонью.

Был он, конечно же, прав. Раньше в каждом доме, в каждой семье были лодки, городской люд делил реку на участки, берега обязательно обкашивали, водорослям тоже не давали особо разрастаться, прореживали их, – в общем, следили за Тихой Сосной. И она благодарна была, обеспечивала народ рыбой, не подводила, с голода не давала умереть никому.

Кстати, Тихая Сосна судоходная была, Петр Первый ходил по ней со своим флотом – совсем не игрушечным, между прочим: ведь флот-то русский на этой земле зародился, на Воронежской, тут он и на воду был спущен. Первые суда по Дону проходили мимо и, ясное дело, могли завернуть в Тихую Сосну. Говорят, так оно и было.

После Петра на реке – ходит такая молва – затонула купеческая галера с богатым грузом. Раз галера, значит иностранная, в России галер не было – забита была товаром под верхний корешок мачты. Много в том товаре было диковинных предметов, люди это заметили.

А поскольку галера глубоко сидела в воде, то, значит, и в трюме было что-то дорогое и исключительно особенное.

Двести пятьдесят лет спустя после крушения про галеру узнали богатые искатели приключений из одной капиталистической страны и решили поискать затянутое илом судно, а в обмен на товары, которые найдут в трюме, почистить Тихую Сосну. Чтобы река в ближайшие пятьдесят лет была в порядке и не требовала никаких вложений.

Власти отказали искателем приключений в благом деле – нечего, мол, ковыряться в наших реках, – и решили провести свою операцию. Но не по поиску затонувших кладов, а по мелиорированию берегов. Выкопали каналы, произвели некие технические усовершенствования, там, где река изгибалась в диковинные петли, спрямили ее – нечего, дескать, терять силы на лишних зигзагах и поворотах.

И Тихая Сосна поспокойнела, замедлив свой бег, начала зарастать, мелеть – превращаться, как горько заметил дед, в сточную канаву. Насильная мелиорация ничего, кроме вреда, не принесла. Тогда власти, обиженные неведомо на кого, отступились от реки, это заметили разные заводики, производившие вроде бы нужные товары, но одновременно и всякий химический мусор, именуемый отходами.

А куда сбрасывать отходы – так, чтобы концы никто не нашел? Конечно же по пословице – в воду. Сиречь – в реку. Дошло до того, что рыбы в Тихой Сосне стало во много раз меньше, по воле радикалов-революционеров девяностых годов в живой реке, где рыбу можно было ловить простой корзинкой или ведром, даже караси перевелись. А карась, известное дело, где угодно может жить – в луже, в яме, в горшке с жидкой пшенной кашей, в тазике, где замочено белье, – везде, словом. Но и он, бедный, не смог жить в загаженной реке.

– Вот дерьмократы! – истово ругался дед. – Мало того, что все просрали, они еще все изгадили, хоть вой от обиды, стыда и внезапно навалившегося несчастья. Ну, дерьмократы! А сколько заводов они пустили под откос в нашем городе, сколько других предприятий задушили удавкой?

Но это было потом, во времена, близкие к нынешним дням, а тогда в Тихой Сосне еще водились гигантские сомы, зорко поглядывали из черных ям на берег, шевелили плавниками, готовясь сделать рывок на стаю зазевавшейся плотвы, неосторожно остановившейся неподалеку от сомовьего логова.

Сколько раз снилась тихососновская рыбалка с дедом мичману Яско – не сосчитать, просыпался он утром в светлом настроении, с ясной головой и желанием сделать что-нибудь хорошее.

Но вернемся в автомобильную часть, расквартированную в Острогожске. Приняли там Яско радушно, нарядную морскую форму заменили на сухопутную, вручили погоны защитного цвета с тремя звездочками, прикрепленных вертикально, в один ряд.

Был он старшим мичманом, стал старшим прапорщиком. Тоже, в конце концов, неплохое звание. Правда, морем не пахнет, но ничего страшного тут нет. Главное, жена Надежда Владимировна довольна. Ведь чем старше мы становимся, тем больше ценим семью, уют, домашнее тепло, даже к старому ленивому коту, который в хате появился котенком, еще почти слепым, тревожно пищащим комочком, начинаем относиться иначе.

Жизнь бывшего моряка в Острогожске вроде бы налаживалась, хотя и не всегда хватало продуктов – время было такое, прижало даже хлебные районы, не только промышленные, где, кроме железок, есть совсем было нечего.

Начало зарождаться челночное движение, и, в конце концов, челноки спасли Россию не только от вещевого обнищания, но и от бескормицы – привозили разные диковинные, ранее совсем неведомые коробочки с сухой лапшой, супами, кашей, с мясными и деликатесными морскими продуктами, с креветками и похожими на скрюченных окаменевших тараканов рачками. Вроде бы несъедобно было все это, но залитое кипятком и малость притомленное под какой-нибудь пластмассовой крышкой, делалось вкусным и даже немного полезным.

Товары эти были не европейские и не американские, в основном – азиатские. У челноков – людей в недавнем прошлом ученых, даже с кандидатскими степенями, появились помощники, которых острый на язык народ немедленно прозвал помогайками.

Окруженные помогайками челноки иногда приволакивали домой, на землю русскую, такой груз и такой величины и объема, который и в просторный железнодорожный вагон не вмещался. «Спасибо челнокам – выручили; если б не они – половина России загнулась от голода», – не раз говорил Яско и у себя дома, и в вечерних компаниях с соседями, и на службе в автомобильной части, и даже на рыбалке, ставшей в мутные ельцинские времена, как мы уже знаем, не очень добычливой, и был старший прапорщик, наверное, прав. Челноки с помогайками заменили собою государственные структуры, призванные кормить население. Но в структуры эти пришли пустые, никчемные люди, не отличающие горох от пшена, а повидло от кое-чего еще, всем несметным скопом своим они не смогли бы даже пару деревень накормить, не говоря уже о такой большой стране, как Россия.

Это Яско тоже понимал хорошо. И бравые, рукастые мужики, служившие в автомобильной части, также хорошо понимали.

Автомобильная часть начала разваливаться. Толковый командир, который помог мичману с переводом в Острогожск, последовал примеру Яско, взял, да и сам перевелся в другое место, более хлебное, оснащённое современной техникой, компьютеризированное, – такие люди, как правило, не пропадают. Вслед за командиром ушло еще несколько человек – в основном инженерный состав, и с их уходом показалось, что в острогожской части образовалась дырка.

Денег стали платить меньше, кормить хуже, а потом продуктовое обеспечение и вовсе урезали. А за ним и денежное.

Но старший прапорщик Яско каждый день являлся на службу, отмечал свое прибытие и убытие в журнале, более того, – каждый раз докладывался в Москву, поскольку часть их, номер 12116, была так называемой кадрированной.

Что такое кадрированная часть? Это, как правило, очень крепкое, практически офицерское соединение, где число служащих с сержантами и рядовыми званиями сведено до минимума. Иногда рядовых и сержантов вообще нет. Похоже, части такие появились в ельцинскую пору, раньше о них Яско даже не слышал. А может, они были и раньше, только о них никто не говорил.

Вечером, уходя домой, также оставлял соответствующую запись в журнале. И так – каждый день. Но жил он все-таки земными потребностями, а земные потребности надо было приобретать за деньги. В магазине. Либо на рынке. Или же напрямую, у челноков. Были среди его знакомых и такие. Приобретать земные потребности было не на что. Часть автомобильная, кадрированная, практически разбежалась уже совсем – во времена царя Бориса Николаевича такое происходило сплошь и рядом.

А Яско по-прежнему продолжал каждый день являться на службу – имущество-то – автомобили и прочую технику – сохранять, следить, чтобы железки не рассыпались. И автомобили, и ремонтные мастерские, и склад с запасными деталями – все, все, что во дворе части имелось, стояло под навесами, в помещениях, было загружено в подвалы, – одна опись этого богатства едва влезала в несколько толстых амбарных книг. Таких книг, как понимал Яско, было шесть.

Домой он не приносил ничего – ни копейки. Хотя и работал.

Это вообще было отличительной чертой, фишкой того времени – работать, как тягловая лошадь, и не получать зарплату. Зарплату получали другие.

Обходились тем, что давал огород, что было припасено раньше, что вырастало на ветках молодых фруктовых деревьев, подвизавшихся на огородных задах. Что-то иногда перепадало от деревенских родственников. Все-таки они имели возможность больше, чем городские жители, и земли у них было больше.

Сам Яско не заводил речи о деньгах, молчал, и Надежда Владимировна тоже не заводила, молчала, знала, насколько мужу сейчас тошно. Деньги, привезенные с севера, таяли на глазах, запас их скоро превратился в несколько мятых кредиток, на которые уже ничего нельзя было купить.

Цены прыгали каждый день. Точнее, подпрыгивали и застывали в верхотуре. Надежда Владимировна, заходя в магазин, спрашивала у продавщиц:

– Чего у вас цены-то растут так быстро? Ну, будто взбесились!

– Да доллар дорожает, вот цены все время и прыгают вверх. Мы же товар покупаем за доллары…

Логично. Но дома, стоя у плиты за приготовлением обеда, семье своей это не объяснишь. Кроме обеда еще каждый день надо завтракать и ужинать.

Наконец ситуация изменилась, доллар перестал дорожать, а потом и вовсе повернул в обратную сторону – начал дешеветь. Но цены в магазине по-прежнему ползли вверх, будто бы на долларовом рынке ничего не изменилось.

– Почему цены растут? – спрашивала Надежда Владимировна у продавщиц.

– Да доллар дешевеет! – отвечали те.

Вот такая ценовая политика существовала в России. Вернее, политики не было, а цены были.

– Скажи, ты когда из своей углеводородной части на резиновом ходу принесешь зарплату? Ну хотя бы одну за много месяцев, хотя бы маленькую?

Яско посмотрел на жену угрюмо и приподнял плечи – он этого не знал.

– Ну, в таком разе сходи к вышестоящему начальнику! – жена повысила голос. – Есть же здесь человек, которому ваша авторота подчиняется?

– Есть, да только не здесь, – сказал Яско и пошел к двери. Не оборачиваясь, пояснил: – Мне пора на службу!

В Острогожске была еще одна часть, не кадрированная, а нормальная, набранная по призыву, и Яско пошел к ее командиру.

Тот с тяжелым вздохом покачал головой, лицо его сделалось непроницаемым.

– Ничем не могу помочь – сказал он. – Сам еле концы с концами свожу. Рад бы помочь, да, – он красноречиво развел руки в стороны, жест этот требовал объяснений.

– А если я пожалуюсь? Мы все же по одному ведомству проходим.

– Жалуйся сколько хочешь, – спокойно и как-то обреченно проговорил командир части, – хоть самому министру. Я обижаться не буду.

Понял Яско – здесь он правды не добьется, и не потому, что этот усталый, с тяжелым серым лицом человек что-то скрывает, не хочет помочь, не желает раскупорить кубышку или растрясти заначку – просто не может. Сам сидит на мели, ноги по колено уже в беду погрузил. Вздохнул Яско, козырнул обреченно и вышел за дверь командирского кабинета.

– Хорошо! – сказал он. – Раз поступил дельный совет ехать к министру, я к нему и поеду. Поеду… Не знаю, чего добьюсь, но чего-нибудь добьюсь.

Как был Яско в пятнистой пехотной форме, в старых ботинках-берцах, с малыми деньгами в кармане, на которые даже стакан воды без сиропа не купишь, так в этом виде и поспешил на железнодорожный вокзал.

Там сел на поезд – сжалилась проводница, посадила прапорщика в вагон без билета, все равно ведь тому положен бесплатный проезд, – да еще в дороге угостила двумя стаканами чая и пачкой просроченных галет, других галет, как и обычного дорожного печенья, у нее не было. Даже железная дорога, обычно богатая, и та обнищала.

Время было такое. Время банкиров с карманами размером в полновесный мешок из-под муки и коров с длинными тощими ногами. Молока такие коровы не давали, зато быстро бегали – ни одна собака не могла догнать… Скорее бы время это непутевое прошло, в доме Яско об этом только и мечтали – быстрей бы!

Поезд шел медленно, хотя и считался скорым, – слишком много делал остановок, пыхтел, часто скрипел тормозами, буксовал, затем разгонялся и старался догнать свое время. Хорошо хоть, особо не застревал нигде.

Утром старший прапорщик Яско был в Москве. Москва ослепила его, и вообще она изменилась очень сильно. Не то чтобы наряднее стала или чище, либо наоборот, замусорилась, нет – она сделалась не очень русским, а каким-то закордонным городом, шотландским или ирландским, скажем так, было слишком много вывесок на английском языке. Невольно вспомнился поход на эсминце в Англию. Там вывесок на английском языке явно было меньше, чем здесь, вот такая грустная штука нарисовалась. Неужели мы собираемся догнать Англию? И в какой отрасли, спрашивается? В размещении рекламной уличной матерщины на иностранном языке? Или в какой-то еще?

Худо-бедно, но часа полтора он потерял, прежде чем нашел Министерство обороны. Но просто так в министерство не войдешь, даже если на тебе военная форма. «Значит, надо искать двери, в которые может войти всякий, в том числе и тот, на котором погон нет и наряжен он в деревенскую телогрейку». А к телогрейкам, как известно, погоны не идут, да и зацепить их не за что, и к тому же – это нелогично.

Такую дверь Яско нашел, это была приемная, в которую чаще всего стучались со всеми своими вопросами солдатские матери. Вопросы обычно сопровождались плачем и даже нервными рыданиями. Всякое случалось, в общем.

В приемной дежурил генерал. Молодой, подтянутый, с насмешливым взглядом. Увидев прапорщика, он только головой покачал. Пробежавшись по его фигуре взглядом, деликатно покашлял в кулак.

– И что же вас привело сюда, дорогой товарищ военнослужащий?

– Беда привела, товарищ генерал-майор, – Яско хотел добавить слово «дорогой», – получилось бы «дорогой товарищ генерал-майор», но на всякий случай воздержался.

– Какая же беда, позвольте вас спросить?

Голос у генерала был ровным, участливым, – в этой приемной он видел и не таких посетителей.

– Я служу в части, которой уже нет, номер ее «двенадцать сто шестнадцать».

– Это как же так? – не удержался генерал от вопроса. – Части нет, а вы есть?

– Так точно, части нет, а я есть. Каждый день хожу на службу, отмечаюсь в вахтенном журнале и докладываю в Москву. Можете проверить, товарищ генерал-майор! – Яско, сидя на стуле, вытянулся, будто стоял в строю. Единственное, что не щелкнул каблуками.

Генерал не удержался, присвистнул.

– Повторите номер части.

– Двенадцать сто шестнадцать!

Еще раз присвистнув, генерал потянулся к телефону и набрал короткий четырехзначный номер.

– Товарищ генерал-лейтенант, – произнес негромко, и Яско вытянулся еще больше – вон как получается: его вопрос передвинулся на новую ступень, повыше. – У нас находится старший прапорщик Яско, часть номер… – генерал-майор назвал номер автомобильной части. – Говорит, что каждый день докладывает в Москву, отмечается, но части такой нет! Проверить? Проверить не сложно. Что? Есть, сейчас придем!

Генерал-майор встал, одернул на себе форменную куртку. Удобная штука эти куртки – просторные, служивый люд в погонах чувствует себя в них удобно, вольно. И, оказывается, дело не в чинах, не только в мичманских и прапорщицких, генералы тоже любят такие куртки. Звания тут совершенно ни при чем.

Яско тоже поднялся, выругал себя, сделал это запоздало.

– Пошли к начальству, – сказал генерал-майор, – на ковер.

– Что, ругать будут?

– Посмотрим. – Кашлянув, генерал крикнул: – Соловейчик!

На зов явился полковник, похожий на заведующего канцелярией, – в нарукавниках.

– Сними с себя эти манжеты и посиди минут двадцать за меня. Вдруг кто с жалобой явится? Проконтролируй!

– Есть!

Генерал-лейтенант был плотный, с объемной талией и полными красными щеками. Брови кустистые, взгляд, бьющий из-под них, будто из системы залпового огня, пробивал насквозь.

Молча указал пальцем на стул – садись, мол, прапорщик, в ногах правды нет. Яско сел. Генерал-майору разрешение не понадобилось, определился самостоятельно, – опустился в кресло.

– Рассказывай! – коротко потребовал у Яско генерал-лейтенант. – Только не растекайся мыслью по древу.

Яско коротко, без эмоциональных выражений, которых он насочинять мог сколько угодно, рассказал, как обстоят дела с воинскими частями, размещенными в Острогожске. Рассказывая, внимательно смотрел на генерал-лейтенанта. Лицо у того довольно быстро превратилось из красного в темно-багровое. Наконец он коротким движением руки остановил Яско, потряс головой, словно попал под холодный дождь!

– Не ожидал, не ожидал, – проговорил он натянутым голосом, – такая бесконтрольность! Возмутительно, то, что происходит у вас, прапорщик, – хоть министру докладывай!

– А почему бы и нет, товарищ генерал-лейтенант, – вставил свое мнение в сетования начальства генерал-майор.

Генерал-лейтенант косо глянул на него, поморщился – не любил, когда кто-то вклинивался в его рассуждения, но ничего не сказал – не стал распекать нижестоящего генерала перед рядовым прапорщиком. Не положено так поступать, да и неприлично. Придвинул к себе телефонный аппарат, украшенный двуглавым российским орлом.

– Разрешите к вам зайти по неотложному делу, товарищ министр? Есть быть через пятнадцать минут! – Генерал-лейтенант положил трубку на телефонный аппарат, шумно выдохнул. Поднялся, одернул ладный, явно индивидуального пошива мундир, украшенный несколькими рядами орденских планок, откашлялся, выбив из себя застойное, мешавшее дышать, проговорил хриплым неразогретым баском:

– Пошли наверх! – Покачал головой, как показалось Яско, удрученно. – Ох, и накостыляют же нам сейчас! Ну, как будто мы в этих безобразиях виноваты! Ладно – Бог не выдаст, свинья не съест!

Через десять минут они уже находились в просторной приемной министра обороны, а еще через пять минут – минута в минуту, тютелька в тютельку предстали перед самим министром – плечистым человеком, кашляющим так же хрипло и застойно, как генерал-лейтенант. На мундире министра поблескивала золотая звездочка Героя Советского Союза.

Министр с интересом глянул на Яско – видимо, люди в чине прапорщика редко бывали в этом кабинете, – бросил повелительно:

– Докладывайте!

Тут Яско понял, что министр, в общем-то, такой же простой человек, свой, который вряд ли до конца освоил эти огромные апартаменты; а ведь в них, чтобы от двери добраться до письменного стола, надо нанимать такси; по натуре своей этот человек с большими звездами на погонах был полевым командиром, привыкшим воевать, управлять войсками на оперативных просторах, двигать с места на место большие массы людей, принимать резкие решения, кричать на ветру, распекая какого-нибудь недотепу – в общем, заниматься живым полезным делом, но не киснуть в гигантских служебных хоромах.

Генерал-лейтенант тем временем доложил, сказал то, что надо, министр кивнул, перевел взгляд на Яско:

– У вас есть что добавить?

Яско отрицательно мотнул головой:

– Никак нет, все верно!

Министр досадливо поморщился, словно бы не допускал, что такое вообще может случиться, ткнул пальцем в кнопку серебристого кирпичика, стоявшего перед ним на зеленом бархате стола:

– Дайте-ка мне в/ч двенадцать сто шестнадцать! – В следующий миг поправился: – Впрочем, нет, в этой части командир отсутствует, а вот рядом есть действующая часть с действующим командиром. Соедините с ней.

Яско даже замер в восхищенном изумлении: не думал, что человек в маршальском звании может столь легко запоминать такие мелочи, как наличие двух воинских частей в небольшом Острогожске, и то, что в одной части командир есть, а во второй – йок: был, да сплыл.

Министр глянул на Яско, прапорщику даже показалось, что он сейчас подмигнет ему по-свойски – мужик-то простой, оказывается, знает, из каких частей состоит солдатская душа, но министр не подмигнул. Подмигивание – это обычное заигрывание, опускаться до него – негодное дело.

Тем временем телефонная трубка в руке министра вновь ожила, министр переключил аппарат на громкую связь, и послышался напряженный хрипловатый голос:

– У аппарата полковник… – фамилия полковника прозвучала неразборчиво.

– У меня на приеме находится старший прапорщик Яско. Он полгода с семьей живет без всякого обеспечения, существует на святом духе. Ни зарплаты, ни продпайка – ничего, словом. Разберитесь с этим, выдайте зарплату, все устройте, через месяц доложите. Ясно, полковник?

В телефонной трубке послышалось тихое, почти неразличимое:

– Так точно, товарищ министр обороны!

– Действуйте! – министр положил трубку на рычаг, посмотрел на Яско. – Ну, вот так-то, товарищ прапорщик!

А Яско не верил тому, что видит, что слышит – ну будто во сне все происходило, – покачал головой изумленно. В следующий миг благодарно щелкнул каблуками. А ведь это действительно была сказка, иначе все происходящее не назовёшь. Или сон сказочный. Сны ведь тоже сказочные бывают… Бывают? Так точно, бывают.

– Ну что ж, – министр встал из-за стола, протянул прапорщику руку. – Спасибо, что в Москву приехал, товарищ старший прапорщик. Не всякий на это решится. Может, машина нужна? Москву посмотреть, а? Сопровождающего дадим. Вместо экскурсовода. О Москве расскажет, покажет все… А?

Яско отрицательно покачал головой.

– Благодарствую, товарищ министр! Не надо!

– Тогда – довезите до вокзала, проследите, чтоб билет был оформлен и купе нормальное досталось.

Министр проводил Яско до дверей, еще раз пожал ему руку и проговорил возмущенно, с рычащими львиными нотками в голосе:

– Бар-рдак!

От мощного рычания этого внутри у прапорщика неожиданно все сломалось, даже дыхание перехватило, – глядишь, сейчас и на ногах покачнется, но он даже вида не подал, что может поскользнуться на паркетном полу, выпрямился, будто гусар перед государем.

Честно говоря, он не помнил, как сел в поезд, как, попивая чаек с печеньем, доехал до Острогожска, как сошел на старый, в щербинах времени перрон. Огляделся и виновато покачал головой: это что же, он свой родной город не узнает? Такое тоже может быть. В Москве у генералов, у министра обороны он держался на честном слове, на некотором внутреннем заводе, позволяющем творить чудеса, а сейчас что?

Сейчас завод сошел на нет, эмоции, будоражившие его, угасли, внутри у него ничего не осталось – ничего, кроме усталости, когда ни руками, ни ногами он даже пошевелить не может. Вот в таком состоянии находился Яско.

Едва он вошел в дом и сел на лавку, чтобы сбросить с себя башмаки и натянуть на ноги теплые матерчатые тапки, как в прихожей возникла Надежда Владимировна.

– Похоже, за тобой машина явилась.

– С чего ты взяла?

– У нашего дома остановилась. Жди продолжения событий.

Действительно, через минуту в дверь постучал молодцеватый, с сияющей улыбкой капитан.

– Вас ждет командир части… Лично! – сообщил он.

– Не могу, – Яско устало покачал головой.

– Почему?

– Да я уже в отпуске нахожусь. Мне в Министерстве обороны оформили… А что это значит? Это значит – никакой работы!

– Анатолий Геннадьевич, вы подведете нас. Как же министру докладываться? Если не доложимся – нас всех выгонят со службы. Всю часть, от командира до кладовщика. Не подведите нас, Анатолий Геннадьевич! Пожалуйста!

Пришлось обрыдшие потертые берцы, которые он только что стянул с ног, надевать снова. Потопал подошвами по полу и, не сдержавшись, фыркнул сердито:

– Пожалуйста, пожалуйста, – покачал головой. – Вот жизнь пошла – ни дна, ни покрышки!

Несмотря на внутреннее раздражение и усталость, Яско забрался в уазик, следом за ним в машину бодро прыгнул порученец (чин капитана для порученца великоват, между прочим), поехали в штаб полка, отказавшего ему в помощи. А там оказалось, что весь личный состав выведен наружу на плац, солдаты стоят навытяжку в строю, дышать боятся.

И командир полка тут же, в парадной форме, весь в блеске медалей – на солнце медали светились, будто золотые, это была надежная кольчуга. Яско откозырял командиру, тот откозырял ответно, проговорил коротко, с элементами некого подобострастия, что было заметно по некой отдышке, словно полковник штурмовал какую-то крутую гору:

– Пойдемте со мной, Анатолий Геннадьевич!

Яско обреченно приподнял плечи, словно бы показывал солдатам, стоящим в строю: с полковником не поспоришь, опасно. Командир части привел его прямо в кассу, показал рукой на приветливо распахнутое окошко:

– Прошу, Анатолий Геннадьевич!

В окошко было видно, что перед кассиром лежат несколько плотных стопок денег, перетянутых банковскими резинками. Это была зарплата за восемь месяцев, премия за успешное выполнение заданий командования и столько же за успешное освоение новой техники, хотя в кадрированном автомобильном батальоне никакой новой техники, кроме старых «Уралов» и двух десятков «шишиг» – шустрых грузовиков ГАЗ-66, не было, еще какая-то премия, о существовании которой прапорщик Яско не знал, и даже не предполагал, что она существует. От кого конкретно премия, за какие заслуги либо перевыполнение неведомого производственного плана, непонятно. Но раз дают, значит, надо брать. Есть же такая старинная пословица: «Дают – бери, бьют – беги». Есть? Значит, надо ей следовать.

В общем, денег было много, а толку от них мало: бумага вся эта, захватанная пальцами, каждый день теряла свой вес и цену. Даже не каждый день, а каждый час. На глазах превращалась в бумажное ничто, если не сказать об этом резче.

Пару раз в автомобильную часть приезжала проверка из Москвы – полковники с большими амбарными книгами, осматривали законсервированный парк машин, считали носы у автомобилей, на радиаторах делали пометки, прапорщику привозили зарплату, пожимали руку и уезжали обратно.

Вроде бы все наладилось, пришло в порядок, но только с какой стороны на это смотреть. В армии новая мода пошла и очень быстро укоренилась – со всеми, кто приходил в часть добровольно (кроме тех, кто приезжал по призыву), заключать контракты. На год – на больший срок не положено. Зато если кто-то не приживется и станет неугоден начальству, того можно будет легко проводить за ворота.

Подоспела пора подписывать контракт и Яско. И понял Анатолий Геннадьевич – контракт с ним не продлят, очень уж перепугала всех его поездка в Москву. К самому министру обороны, то, как лихо он все провернул, у командира части до сих пор зубы стучат испуганно, будто мотор какой невиданный установлен в челюстях, до сих пор прийти в себя не может, лучше бы он, когда Яско появился в вверенном ему расположении с вопросом о выплате денег, выдал бы ему деньги, собственное жалованье отдал бы, а не советовал прокатиться в Москву… Вот прапорщик и прокатился. В свою пользу – зарплату ему теперь прямиком из Министерства обороны привозят. В отдельном пакете.

В общем, контракт со старшим прапорщиком Яско подписывать отказались наотрез, а прапорщик настаивать особо не стал: не хотите – не надо, и подал рапорт на «дембель». Нечего ему здесь делать, раз этого не хочет господин полковник – командир части.

Так военный человек, до мозга костей военный, знающий и морскую службу и сухопутную, разом очутился на гражданке, в среде, все познания о которой он давным-давно растерял, – все перекрыли солдатско-матросские будни, так что настроение у Яско было прибитое, «ниже плинтуса», – следуя выражениям острогожских юмористов… Хотя ниже плинтуса еще много чего может быть.

Зато Надежда Владимировна была довольна: наконец-то у нее муж будет как муж – дома будет находиться, а не в море… Но Яско об этом не думал, он думал о будущем – еще ведь и сына надо было поднимать, провожать в большое плавание по жизни, и о работе своей подумать: на пенсию ведь сейчас никто не отпустит…

Вернее, отпустят, да не оформят.

Предприятий в Острогожске, где можно устроиться на работу и хоть какие-то деньги принести домой, – одного пальца хватит, чтобы сосчитать все, а очередь из желающих поступить туда на работу – не меньше километра. Это был олифоварочный завод. Хотя раньше в Острогожске, городе в общем то небольшом, с населением в сорок тысяч человек, предприятий было столько, что на доходы от них можно было содержать целую область: кроме неведомо как уцелевшего олифоварочного предприятия работали колхозы, кирпичный завод, молочный комбинат, агрегатный завод, маслобойный, консервный, хлебопекарный, по изготовлению кож, винный, выпускавший дивный напиток под названием «Смуглянка», и другие заводы – всего около сорока. А сейчас – лишь олифоварочный, да еще жена московского мэра Лужкова открыла вредное производство рядом с древними скифскими курганами – теперь там пекут солод, а нечистоты сливают в Тихую Сосну, травят ее, добивают, – скоро совсем добьют. Не будет тогда реки.

Так, либо олифоварочный, либо вредное производство… На вредное идти не хотелось – чего травить родную землю? Постучался в ворота олифоварочного завода. Бывшего мичмана на завод взяли – требовался охранник, и, конечно же, лучше было принять на работу человека военного, смыслящего, чем отличается горелый ствол ружья от негорелого, а приклад от затвора либо прицельной планки винтовки или хотя бы охотничьей пищали.

Перерыва между службой в воинской части 12116 и работой на олифоварочном заводе почти не было, Яско тут же вышел на работу. А если бы не вышел, то Надежда Владимировна начала бы его пилить так, что красные брызги полетели бы в разные стороны. Либо того больше – пришлось бы от нее удирать на свою вторую родину, в Североморск, или еще дальше, в поселок Гранитный, до которого не всякий человек может доскрестись. Даже жена такого заслуженного моремана, как Анатолий Яско.

Появившись на олифоварочном заводе в качестве необычном для себя – охранника, а точнее – сторожа, слово было это мягче, ближе, роднее деревянного всплеска, который во рту не может удержаться, – «охранник», Яско некоторое время стоял посреди двора и, морщась, будто на зуб ему попала долька дикого лимона, способного ошпарить рот, осматривался – очень уж территория была захламлена. Если обходить двор в темноте, то за один только обход, рядовой, каких в ночи должно быть не менее трех, раз пятнадцать можно было сломать себе обе ноги.

А если пятнадцать помножить на три, сколько будет?

То-то и оно.

Бардак во дворе царил великий, похоже, что тут со времен великой капиталистической революции 1991 года ни разу не убирались, наваливали грязь на мусор, сверху на мусор следующую грязь – и так до тех пор, пока мусорная гора не сравняется с заводской трубой или вообще не примет очертания Главного Кавказского хребта.

Из цеха выбегали полуголые работяги – в майках, в передниках, в цеху было жарко, – поспешно совали в губы сигареты, щелкали зажигалками. Дымили как хотели. Дыма во дворе было не меньше, чем на выходе из центральной заводской трубы, – скорее, больше: птицы, например, опасались пролетать над территорией олифоварочного завода, можно было серьезный «кердык» заработать. Никакой ветеринар или птичий лекарь не сумеет помочь.

«Но это же опасно – курить здесь, во дворе, – мелькнуло у Яско в мыслях встревоженное, – полно горючих материалов, полыхнуть может так, что никакие пожарники не справятся, даже если они съедутся со всей Воронежской области».

Что верно, то верно.

«Куда же начальство смотрит? – продолжало вертеться в голове. Сам Яско не курил и к курильщикам относился отрицательно, – в школьную пору попробовал затянуться папиросой и чуть не задохнулся от горечи, заполнившей все горло. – Дым – это ладно, пустяк, ерунда, внешнее проявление внутренней тяги к табаку, а вот если искра от зажигалки или какой-нибудь излишне горючей сигареты нырнет в ведро с бензином или со свежей олифой, тогда беды не избежать. На таком производстве должен собственный пожарный инспектор работать – только так завод можно спасти от огня».

О своих наблюдениях он рассказал директору. Тот в ответ заливисто рассмеялся.

– Мы хрен знает сколько лет работаем – и ничего, ни один человек себе задницу еще не поджарил. Не вбивай в голову: занимайся вопросами охраны!

Яско расстроенно покачал головой: когда-нибудь жареный петух клюнет этого руководителя в пятую точку. Спохватится он, закурлыкает по-журавлиному, да поздно будет. Почему, спрашивается, по-журавлиному? Да потому что, когда журавли улетают на юг, на зимовку, покидают родные края, курлычат очень уж жалобно. Плакать хочется, когда их слышишь.

«Ладно, – решил про себя Яско, – пусть будет так, но порядок я все-таки наведу». Нацепил себе на руку повязку – сделал это по своей инициативе, чтобы солиднее выглядеть, и начал гонять курильщиков, – строгим стал, на глаза ему было лучше не попадаться.

Долго ли, коротко ли это продолжалось, но рабочие, чтобы не ввязываться в ругань, стали покуривать в цехах. Это Яско засек, потер себе шею ладонью и решил снова идти к директору – без его вмешательства с делом этим скорбным простому охраннику не справиться.

Только идти надо не просто с жалобой, что курильщики жизнью рискуют, чиркая зажигалками в цехах и в заводском дворе, а с каким-то конкретным предложением.

Конкретное предложение находилось на поверхности: надо на территории завода определить места для курения и поставить там урны. Ну и пару скамеек, чтобы люди посидеть на них могли. Дальше все пойдет по накатанной дороге – люди очень быстро привыкнут к этим местам. Да и поджариваться во внезапном пожаре тоже никому не хочется. В цеху ведь пожар может разогреться гораздо быстрее, чем на улице.

Обмозговав свое предложение со всех сторон, – получилось, как вкусная донская рыбка, обвяленная мукой, присыпанная солью и перчиком, плюс еще душистыми травами, которые в последнее время стали появляться в магазинах (продают в ярких броских пакетиках), Яско оглядел себя в зеркало и пошел к директору.

Тот находился в состоянии, скажем так, благодушном, увидев на пороге кабинета Яско, ткнул пальцем в стул, придвинутый к журнальному столику: садись, мол. Яско медлить не стал, прошел к столику и сел на мягкий, совсем не кабинетный стул, явно добытый в результате какого-то нестандартного многоходового коммерческого обмена. Директор вопросительно поднял скобки бровей:

– Ну-с?

Яско не замедлил выложить перед ним лощеную бумагу – специально нашел такой роскошный лист «верже», – где начертил схему возможных курилок. Во всех цеховых помещениях завода без исключения. Директор взял лист, повертел перед глазами, словно бы любовался произведением искусства. Одобрительно наклонил голову.

– Ну что ж, похвально, похвально. Толковая штука. Только, дорогой господин Анатолий, денег у меня на это нет ни копеечки. Россия перешла на безденежную систему взаиморасчетов – рассчитываемся товарами. Я отдаю олифу, взамен получаю стулья, стулья я могу поменять на несколько телевизоров, телевизоры на стиральный порошок, порошок на радиаторы для заводских грузовиков и новые шины, шины на телефонный кабель и так далее… Понял, до чего мы дошли? Какая высокая арифметика нужна ныне, чтобы выжить? – Директор не выдержал, даже приподнялся на стуле. Возбудился, в общем. Или какие-нибудь новые хозяйственные мысли пришли ему в голову…

– Понял, – грустно кивнул в ответ Яско, – все понял.

– В общем, напрягись и организуй рождение курилок своими силами. Денег нет не только на установку, но даже на материалы, – директор развел руки в стороны, и под это гимнастическое упражнение Яско покинул кабинет.

«Директор думает, что я сдамся, отступлюсь от своего проекта, а я – фиг! – Яско упрямо потряс головой. – Я работяг соберу, объясню ситуацию, и они все поймут как надо!»

Он вышел во двор, обсдедовал территорию вокруг заводских построек. Мусорных куч, в которые сбрасывали разные железки и деревяшки – уголки, профили, рейки, обрезки труб, стояков, прутьев и так далее, было много, даже очень много. Можно было не только десяток мест для курения обиходить, но и построить пару собственных паровозов. Чтобы по городу кататься, ежели поставить паровозы на резиновый ход.

А если собственный ход вернуть, железный, то и в Москву можно будет по рельсам ездить. В общем, перспектива насчет материалов есть. Деревяшек тоже было много натыкано в мусорные кучи. Словом, Яско взялся за работу. Ему, собственно, и помощники не были нужны, он сам умел все делать, без помощников и посредников.

Напарник его по охранной вахте Федор только головой качал да удивлялся, простуженно шмыгая носом:

– И чего тебе, Толян, так неймется? Тебе что, за эти курительные урны зарплату добавят? Да хрен в нос! Скорее убавят. Лежал бы себе в караульной будке, похрапывал, время от времени поднимал голову, чтобы проверить, не стырили ль со двора главную кучу мусора, затем переворачивался бы на другой бок и снова засыпал… А ты чего устроил?

Яско действительно приличные урны для курильщиков нашел – на заброшенной фабрике, где раньше то ли макароны выпускали, то ли ботиночные шнурки, сейчас уже ни макароны не производят, ни шнурки, а облупленным стенам пора присвоить имя Бориса Николаевича Ельцина, который имел самое прямое отношение к хозяйственному развалу Росси, в том числе и этого предприятия. Урны все равно никому не были нужны, и Яско реквизировал их в пользу олифоварочного завода.

Скамейки сколотил. Хотя и не такие изящные, как магазинные, но прочные и, надо полагать, способные долго служить. Прав был Яско: рабочие приняли правила игры, стали курить там, где им было указано. Он хлопнул ладонью о ладонь и ткнул своего напарника рукой в плечо.

– Ну вот, а ты сомневался!

– Да не сомневался я нисколько. Просто считал и считаю, что нам неплохо бы за проявление инициативы повысить зарплату.

Директор похвалил предприимчивого начальника охраны.

– Могу премию выписать: два литра олифы.

– Не надо, – твердым голосом ответил Яско.

– А что? На рынке можно обменять на два десятка яиц.

– Не надо!

– Ну, как знаешь!

Любую работу, какую бы ему ни поручали, Яско привык выполнять честно, чтобы потом стыдно не было, любую, чего бы его ни заставляли делать – чистить картошку или варить суп… Или в детском саду учить пацанят, как правильно надо сморкаться в платок, либо ходить на горшок. Так и здесь.

В конторе он не раз слышал, что планировали получить, скажем, одно количество ценной олифы, а в конечном итоге на складе готовой продукции получали совсем другое. Естественно, меньше, со знаком минус. И это вопреки всем технологическим и прочим нормам. Это что же выходит – олифа в процессе работы испаряется? Или высыхает? Хорошо еще, что не гниет.

Вздыхая и соображая кое-что про себя, Яско исследовал весь периметр заводской ограды, засек несколько дырок, а в одном месте нашел даже замаскированный лаз, в который легко мог протиснуться мотоцикл с груженой люлькой. Это Яско не понравилось. Вот она где, экономическая убыль или прибыль со знаком минус. Он достал из пиджака лист бумаги, усеченный наполовину карандаш (был длинный, стал короткий, зато в кармане пиджака удобно носить), нарисовал небольшую схему и пометил этот лаз жирным крестиком. За этим занятием его застал напарник, по какой-то своей надобности приехавший на завод, – смена-то была не его. Покачал головой и вновь начал удрученно ныть:

– Ох, Толян, Толян! Никак ты не уймешься.

– При чем тут «уймешься» или «не уймешься»? Нам, Федя, за что деньги платят? Зарплатой называется. И отрабатывать ее надо честно.

Напарник невольно вздохнул.

– Малахольный ты, Толян.

– Может быть. Зато честный. Я привык быть честным.

Тем же вечером, – поздним, когда темнота, переходящая в ночь, размывает все предметы и делает пространство слепым, ничего в нем не разобрать, Яско остановил около лаза двух несунов. Поинтересовался:

– Чего надыбали?

Те опешили, будто слово «надыбали» никогда не слышали.

Один из них с трудом приподнял десятилитровую бутыль, в которой плескалась олифа. И было тут её не десять литров, а все одиннадцать – олифа даже сочилась сквозь пробку.

– Да вот, детишкам на молочишко.

– Хм. Детишкам, значит? – Яско огорченно втянул в себя воздух, покачал головой. – Наш завод уже два года не выполняет план.

– А мне-то чего? – Несун, рыжий, тощий, с волосами, залезающими в уши, приподнял одно плечо. – Это не наша забота. Подчеревок на этот счет у меня не должен чесаться, у других пусть чешется.

– Ну, насчет того, чтобы он у тебя зачесался, сообразиловки особой не надо, зачешется так, что в туалет будешь бегать без перерывов.

– Ну да! – несун только подивился тому, что ему сообщил Яско. Напарник его стоял рядом молча, даже попыток убегать не делал. Видать, совесть еще не совсем растерял, кое-что осталось.

– А теперь берем бутыли и пошли со мной, – приказал Яско.

– Куда? – несказанно удивился первый несун. Он так ничего и не понял.

– Туда, где вы эти бутыли взяли.

– А ты шутить так неосторожно не боишься?

– Зато ты остроумно шутишь. – Яско быстро и ловко перехватил свободную руку несуна и загнул ее за спину, несун даже запищал от боли. Очень остроумно. – Вперед! – Он подтолкнул говорливого расхитителя социалистической – нет, теперь уже капиталистической – собственности, задавая ему точное направление. – На склад готовой продукции, только туда. И никаких отклонений ни вправо, ни влево.

Несун сипел, плевался, носом тыкался в бутыль, давился собственным матом, но посуду из рук не выпускал. Яско привел попавшихся добытчиков на склад, велел поставить бутылки в небольшой тамбурок, примыкающий к дверям, вытереть сопли, отряхнуть руки и топать домой. Предупредил строго:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.