# Самый синий из всех

Екатерина Бордон

Екатерина пишет в самых разных жанрах: в её «послужном списке» детские стихи, хоррор, фантастика, магический и социальный реализм, сказки и многое другое. Однако своим «любимчиком» среди жанров автор называет прозу для подростков и молодых взрослых – янг-адалт. Именно в этом жанре написан самый популярный роман Екатерины «Самый синий из всех».

У Саши очень необычный дар: прикасаясь к другому человеку, она видит его эмоции в цветовом спектре. Зависть – жёлтая, гнев – тёмно-красный, а любовь… У любви нет цвета, но она светится. Именно так она узнала, что ее папа изменяет маме, а Андрей, самый симпатичный парень в классе, – внутри абсолютно синий. А синий – цвет одиночества.

Единственный человек, чьих эмоций не видит Саша – она сама. Чтобы разобраться в этом и помочь Андрею, она начинает шаг за шагом открываться миру.

Ведь каждый заслуживает прощения и помощи, верно?

«Самый синий из всех» – трогательная, изящная история о подростках, взаимопомощи, любви и дружбе. Понравится фанатам Алекс Хилл, Аси Лавринович и Зины Кузнецовой.

© Бордон Е., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024


## Глава 1. Стратегии выживания

Завтрак в нашей семье всегда проходит одинаково: мама накрывает на стол, Ксю увлеченно мусолит четвертинку яблока, а папа врет.

– Спасибо, дорогая, – говорит он, когда мама ставит перед ним тарелку с сырниками.

Она смахивает с щеки прядь кудрявых волос и улыбается, а папа улыбается в ответ. Ему почти пятьдесят, но он все еще красивый: высокий, светловолосый, голубоглазый. И лживый насквозь.

– Будешь сырники? – спрашивает мама.

Я сажусь за стол и киваю. Лучший саундтрек к моему настроению – визг, который издают ножки стула, скрипнув по полу.

– Два или три?

Молча поднимаю два пальца вверх, и на мою тарелку шлепается пара страшненьких, но ароматных сырников. Мама говорит, в детстве я была болтушкой, так что, наверное, все слова, отмеренные мне на жизнь, уже закончились. Упс. Осталась только тишина. Тишина и, конечно, цвета.

Мама тянется, чтобы погладить меня по щеке, но я уворачиваюсь. Она грустно вздыхает, и порция ласки достается Ксю. Сестренка радостно сучит пухлыми ножками и выпускает на свободу гроздь слюнявых пузырей. Пф-ф-ф, вот смешная! Маленький вечный двигатель, сгусток чистого счастья и неутомимый генератор слюней. Я наклоняюсь к ней, чтобы прикоснуться, но замираю, услышав папин голос:

– С каких пор, интересно, за этим столом сидят в шапке?

Он говорит спокойно, но все вокруг замирает. Его голос – как заклинание, после которого кухня вдруг проваливается куда-то в параллельный мир. Авада-Тихо-Всем! Мамина спина становится неестественно прямой, и даже масло на сковороде как будто начинает шипеть осторожнее.

– С этих, – так же спокойно отвечаю я.

– Так. – Папа откладывает вилку, и в тишине едва слышный стук металла о деревянную столешницу звучит как гонг. Сигнал к наступлению. – Сними шапку или выйди из-за стола.

Сырники пахнут творогом, уютом и немножечко детством. Живот урчит, настойчиво требуя еды, но я не собираюсь уступать. Только не ему.

Стиснув зубы, я встаю так резко, что стул с грохотом падает на пол. Ксю испуганно вздрагивает и начинает плакать. Мама тут же берет ее на руки, а я хватаю рюкзак и бросаюсь в коридор.

Десять секунд, чтобы сорвать с крючка ветровку и натянуть на себя, двадцать – чтобы сунуть ноги в потрепанные кеды, и пять – чтобы смахнуть в карман связку ключей, лежащую на тумбочке.

– Саша! – кричит из кухни мама.

Я оглушительно хлопаю дверью и бегу вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Иногда убежать – единственный способ спасти себя.

Уж я-то знаю.


– Эй, куда прешь?

Та-дам! И вам доброго утра.

Какой-то бугай-старшеклассник толкает меня с такой силой, что рюкзак падает на пол. Охранник, заметив это безобразие, переворачивает очередную страницу в сборнике сканвордов. Я на него не в обиде. Более того, я прекрасно его понимаю. Школа – это такое место, где никто не бывает собой. Здесь, как в мире животных, у каждого своя стратегия выживания.

Моя – притворяться мертвой.

Лапки вверх, и, если повезет, хищники пробегут мимо. Никому не интересно издеваться над жертвой, которая не подает признаков жизни. А я… о, я довела этот талант до совершенства. Моя суперспособность – быть суперневидимкой!

Я сижу на последней парте первого ряда возле окна, которое в теплые дни открывают настежь. В такие моменты я понимаю, как чувствует себя аквариумная рыбка, ведь стекло оказывается прямо передо мной. И мир вокруг странно искажается… Блоп-бульк. Блоп. Блоп.

Хотите знать, насколько еще я крута? Ок. Периодически о моем существовании забывают даже учителя. Пару дней назад Анна Викторовна сделала мне выговор за прогул биологии, на которой я на самом деле присутствовала! Точнее, тело мое присутствовало, а где были мозги и все остальное… Не знаю. Я почти не слушала ее вдохновенные речи про строение клетки. Зато успела нарисовать в блокноте историю приключений бородавки, которую заметила на шее у одноклассника за партой справа.

Жизнь у нее, скажу вам, получилась поинтереснее моей.

Сегодня все как обычно. Я захожу в класс, и ничего не меняется. Никакой немой сцены, в которой все как по команде поворачиваются ко мне. Люди заняты своими проблемами, и никому нет дела до меня. Лера сидит на парте, как на троне, и болтает стройными ногами. Марина и Оксана, как и положено свите, громко восхищаются ее красотой. Мальчики старательно делают вид, что не замечают их, а девочки включили режим Хатико и ждут Андрея. Он у нас что-то вроде местного принца и…

– Эй, ты заходишь?

Кажется, я так и застыла в дверях класса, мешая другим пройти. По крайней мере, Андрею. Он стоит за моей спиной и улыбается. Глаза у него серые, с темным ободком, а по русым волосам щедро рассыпаны солнечные блики.

– Ты прямо как кот. Ну, знаешь, есть у них такая привычка. Встать в центре прохода и стоять.

Я молчу.

– Твой так не делает?

– У меня нет кота.

Не знаю почему, но он смеется. А потом немного наклоняется ко мне, словно собирается рассказать какой-то секрет, и шепотом говорит:

– Знаешь, как будет «кис-кис-кис» по-болгарски? «Мац-мац-мац».

Пару секунд я просто моргаю, а потом вжимаюсь в стену и пропускаю его вперед. Андрей заходит в класс, и все вокруг оживает, будто кто-то выкрутил яркость и звук на максимум. Не знаю, как он это делает, но мир всегда крутится вокруг него.

А еще, кх-м, он очень приятно пахнет. Чем-то хвойным и свежим. Мне нравится.

Я сажусь на свое место и смотрю в окно. Дворник подметает спортивную площадку, люди спешат на работу, земля со скрипом вертится вокруг своей оси, а я не думаю об Андрее. Не думаю, не думаю, не думаю…

Интересно, не устает ли он всегда быть в центре внимания?


Уроки тянутся бесконечно, космически долго. И даже еще чуть-чуть. Я рисую в блокноте каракули: крылья, чьи-то губы, цветы, кисти рук – вот это вот все. Географичка устало бубнит про Африку и, кажется, сама себя не слушает.

– Бу-бу-бу… за чертой бедности… бу-бу-бу… уровень жизни… бу-бу-бу…

За партой передо мной сидят Егор и Оксана. Учебник у них раскрыт не на той странице, но это и не важно. Они все равно используют его только как ширму и самозабвенно целуются. Я смотрю, как Егор заталкивает язык Оксане в рот, и кривлюсь от отвращения. Это выглядит омерзительно, фу. Но Оксане, кажется, нравится. Наверное, она просто не в курсе, сколько чужих микробов только что поселилось у нее во рту.

Для справки: за десять секунд поцелуя от одного партнера к другому переходит восемьдесят миллионов бактерий.

Когда наконец звенит звонок, я почти готова аплодировать. Сладкая парочка нехотя распадается на две самостоятельные, хоть и слегка ошалевшие половинки. Егор обводит мир вокруг мутным взором и, к несчастью, натыкается на меня. Ухмыльнувшись, он опирается локтями на мою парту и демонстративно цокает языком. Манжеты его толстовки засалены и потерты, как у бродяги.

– Что, Мацедонская, завидно?

Оксана дергает его за рукав и шипит что-то сердитое. Она косится на меня, и я впервые замечаю, что глаза у нее голубые-голубые. А губы припухли от поцелуев…

– У тебя парень-то был когда-нибудь? – продолжает Егор. – Нет? Ну не теряй надежды, чо. Ха-ха-ха, каждой твари по паре! Где-нибудь точно живет второе такое убожество.

Отовсюду раздаются смешки. Одноклассники начинают потихоньку стягиваться к моей парте, а я опускаю голову так низко, что шапка почти полностью сползает на глаза. Не трогайте меня, не приближайтесь…

– Эй, язык проглотила?

Я отворачиваюсь и начинаю складывать учебники в рюкзак. Дергаю молнию, но она, как нарочно, заедает. Дергаю-дергаю-дергаю…

– Ты меня бесишь, Мацедонская.

Чертова молния!

– Зачем ты шапку напялила, а? Это типа какой-то акт протестантства?

Не удержавшись, я поправляю:

– Протеста.

– Что?

– Правильно говорить «акт протеста», а не «протестантства». Протестантство – это такая религия.

Егор вспыхивает. Все смеются, и каждый смешок как пощечина его самомнению. Я тоже улыбаюсь едва заметно, только уголками губ.

– Чо ты ржешь, дура? Тебе смешно? Резко подавшись вперед, Егор срывает шапку с моей головы. Все происходит так быстро, что я успеваю только ахнуть, и волосы рассыпаются по лицу. Они у меня темные, почти черные. И только одна прядка спереди со вчерашнего дня синяя-синяя. – Это что за фигня? – гогочет Егор. – Ты типа эмо? Сменила стиль? Бг-г-г, беру свои слова назад, Мацедонская. Лучше надень ее обратно!

Класс содрогается от смеха. Точно, это же шутка века. Я торопливо набрасываю на голову капюшон толстовки и затягиваю тесемки так туго, как только могу. Мир сужается. Сердце сжимается. Егор злобно щурится. Брови у него даже не светлые, а какие-то бесцветные, и над правым глазом шрам, почти как у Гарри Поттера.

– Почему синий-то? Если тебе кажется, что он тебе идет, то тебе только кажется!

Все опять смеются, а я мысленно возвожу вокруг себя стену. Кирпичик за кирпичиком. Вижу каждую щербинку, каждую крупинку цемента.

– Знаешь что, сделаю тебе одолжение – избавлюсь от этой дряни. Только ради тебя. – Подхватив пакет с учебниками, Егор вразвалочку идет к двери. Демонстративно выкидывают мою шапку в мусорное ведро и довольно потягивается, словно только что справился с важной работой.

Оксана бросает на меня виноватый взгляд и, прижав к груди сумку, бежит за ним следом.

Представление окончено, зрители расходятся.

Я складываю руки на парте и упираюсь в них лбом. Смотрю на сетку царапин-морщин, покрывающих парту. Упрямо кусаю губу и дышу.

Помните про стратегию «притворяться мертвой»?

Ни черта она не работает.


Последний урок на сегодня – физра, и это хуже, чем ужасно. Дело даже не в запахе грязных носков (да, у девчонок ноги тоже воняют). Просто все эти голые локти, все эти дурацкие игры, во время которых нужно пихаться, толкаться и трогать друг друга… Бр-р-р.

– Мацедонская, быстро разминаться!

Я вскакиваю со скамейки, безжалостно стягиваю волосы резинкой и каплей вливаюсь в ручей одноклассников. Мы бежим стандартные десять кругов, а Макарыч ритмично свистит в свой свисток. Была бы у него плетка, он бы точно щелкал ею о пол. В черном спортивном костюме, с выпирающим полнолунием брюшка, физрук похож на усталого дрессировщика с обвисшими усами. Цирк уехал, а Макарыча не взяли… Может, он поэтому всегда такой недовольный.

– Десятый «В», ну давайте поактивнее, е-мое!

В спортзале пахнет футбольными мячами, потом и штукатуркой. У одной стены кучей свалены маты, возле другой сгрудились лавочки. Наверное, у первоклашек опять были какие-то соревнования типа «Веселых стартов», а Макарыч поленился за ними прибрать. Наш спортзал вообще почти всегда похож на помойку, но до этого, кажется, никому дела нет. Включая меня.

На восьмом круге большая часть бегунов сдувается. Кое-кто переходит на шаг, а Макарычу надоедает свистеть в свисток. Он обреченно взмахивает рукой и падает на скамейку, бормоча себе под нос ругательства. Интересно, какого он сейчас цвета…

– Привет.

Я поворачиваю голову влево и с удивлением вижу Оксану, подружку Егора. Она бежит, прижав скрещенные руки к внушительной груди. Из-за размера бюста мальчишки в разговорах между собой часто зовут ее Сиськозавр или Сисястый Монстр. Словно она не человек, а приложение к лифчику.

Вежливо киваю и замедляюсь, пропуская ее вперед: говорить-то нам не о чем. Вот только Оксана тоже переходит на шаг, и некоторое время мы идем рядом: я, она и ватное чувство неловкости между нами.

– Мальчишки такие дураки, – с нервным смешком выпаливает вдруг Оксана.

И я мысленно с ней соглашаюсь. Хотя бы потому, что за все то время, что они с Егором обжимаются перед моей партой, он ни разу не спросил, какую музыку она слушает, какие книги читает или, ну не знаю… о чем мечтает. Зато все время пялится на ее грудь и постоянно пытается облапать.

Мне вдруг хочется задать ей какой-нибудь вопрос.

– М-м-м, у тебя есть любимая книга?

Оксана быстро отводит взгляд от синей пряди в моих волосах и пожимает плечами:

– Не знаю. Я мало читаю. Наверное… наверное, «Гарри Поттер», но его все любят.

Я издаю тихий смешок, вспомнив про шрам Егора. Да уж, ирония… Оксана смотрит на меня непонимающе, и я торопливо добавляю:

– Думаю, Распределяющая шляпа отправила бы тебя в Пуффендуй.

Я говорю это только из вежливости, чтоб поддержать разговор, но Оксана от моих слов расцветает в улыбке.

– Вот и Егор так говорит! – радостно восклицает она. А затем быстро облизывает губы и нервно шепчет: – Ты не обижайся на него, ладно? И не жалуйся учителям, что он тебя… Ну, словом, что он… Ты же понимаешь, да? Пожалуйста. Его могут выгнать из школы. Я с ним поговорю, обещаю. Только не рассказывай никому, ладно?

– Ладно, – отвечаю я.

Оксана снова улыбается и заправляет за ухо прядь рыжеватых волос, которая вырвалась на свободу из-под резинки и прилипла к щеке. Кажется, она еще что-то хочет сказать, но нас прерывает Лерин окрик:

– Окси, иди к нам!

– Ладно, пока, – бормочет Оксана и, бросив на меня встревоженный взгляд, покорно бежит на зов подруги.

– Пока, – говорю я ее спине. На душе противно, словно кто-то положил на грудь тяжелый, набитый мусором пакет. Признаюсь, на минуту – только на одну! – я и правда подумала, что она просто поболтать со мной хотела. Может, даже подружи…

Макарыч оглушает нас громким свистом и, не отрываясь от блокнота со списком класса, командует:

– Так, дуйте на канат теперь.

Только не это! По спортивному залу проносится рябь ужаса, а Макарыч закатывает глаза.

– Ой, все инвалиды, хватит жаловаться. – Он хмурит редкие брови и наклоняется, чтобы завязать шнурок. Резинка спортивных штанов разрезает толстый живот на две половины. – Нормативы есть нормативы. Надо их сдавать, а то вырастет из вас кисель, у которого силушки хватит только кнопки в телефонах тыкать. – Довольный своей шуткой, Макарыч радостно хрюкает.

Для справки: никаких кнопок на телефоне давно уже нет.

Первыми на канат лезут ребята. Я за ними почти не слежу: вытираю потные ладони о коленки и придумываю трактат под названием «Тысяча и один способ избежать неизбежного». Что же делать…

– Давай, кисель! – Голос рядом с ухом звучит так громко, что я в испуге отшатываюсь. Сначала мне кажется, что Стас, парень с бородавкой, говорит это мне, но смотрит он на Егора. Тот хватается за канат, подтягивается, дышит шумно, словно паровоз. И почти сразу соскальзывает вниз. – Я думал, ты качок! – гогочет Стас.

Егор багровеет от досады и бросает в нашу сторону полный злобы взгляд. Выглядит он не слишком-то хорошо: стоит, странно сгорбившись, и держится за бок. Ребята продолжают улюлюкать, и Егор снова хватается за канат. Напрягается так, что вены вздуваются на шее и висках. И все равно поднимается не больше чем на пару метров.

Раздается свисток Макарыча:

– Следующий!

Егор спрыгивает на пол. Мальчишки со всех сторон атакуют его смешками, и на мгновение мне кажется, что он вот-вот набросится на них с кулаками. Оксана обнимает его и шепчет что-то утешительное, нежное, но Егор отталкивает ее и тяжелой походкой идет к скамейкам. Он больно задевает меня плечом, явно нарываясь на ссору, но я даже не смотрю в его сторону.

– Тупая овца, – бормочет Егор. Он плюхается на скамейку и прикрывает глаза согнутой в локте рукой, словно его слепит солнце. Из-под рукава футболки выглядывает жуткий синяк: фиолетовый, с желтыми краями.

Я почти ловлю за хвост какую-то важную мысль, но радостные крики меня отвлекают. Поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как ловко Андрей забирается по канату. Мышцы на его плечах напрягаются, руки легко подтягивают тело выше, выше, к самому потолку!

– Следующий! – кричит Макарыч.

Андрей легко скользит вниз, а когда до пола остается метра полтора, вдруг отпускает канат и спрыгивает. Полет длится всего-то секунду, но я все равно успеваю представить крылья у него за спиной: только почему-то не птичьи, а такие, какие бывают у бабочек. С растрепанными волосами, в футболке, пузырящейся за спиной, он кажется таким свободным и беззаботным! С глухим стуком кроссовки Андрея приземляются на обшарпанный пол. Одноклассники встречают его аплодисментами, и даже Макарыч качает головой с улыбкой.

– Не толпитесь, народ! Кому автограф? – шутливо раскланивается Андрей.

Лера почти выскакивает из шорт и восторженно верещит. Длинный блондинистый хвост за ее спиной раскачивается из стороны в сторону, словно флаг на ветру. Такой, который втыкают в завоеванную территорию.

Звонок звенит как раз в тот момент, когда все мальчишки проходят испытание канатом, а Макарыч снова берется за свисток. Девочки облегченно выдыхают, и я вместе с ними. Становиться посмешищем второй раз за день точно выше моих сил.

– Инвалиды и тунеядцы, – горестно вздыхает Макарыч, просовывает руку под футболку и чешет живот. – Ладно, девчонки, в четверг начнем с вас.

Я сглатываю. Знаете, как это называется? Отсрочка перед казнью.


– Есть кто дома? – Я бросаю связку ключей на тумбочку. Та приземляется рядом с подсохшей кожурой от мандарина и маминым кошельком, а я снимаю кеды, безжалостно сминая задники. Обувная анархия!

На звук моего голоса из комнаты приползает радостная Ксю. Я сажусь по-турецки прямо в коридоре и прижимаю сестренку к себе. Она вся – свет. Я впитываю его, словно у меня в руках маленькая батарейка, и растворяюсь в ее простоте. Знаю, младенцы обычно отвратительны, но мне Ксю нравится. Понравилась с самого первого дня. Она очень мало кричала (или это я так крепко сплю?) и вообще доставляла нам с мамой минимум хлопот. Я подвешивала на ее мобиль разноцветные лоскутки, и она могла часами рассматривать их, пока не уснет.

– А-гву-у-у, – радуется Ксю, обдавая мою любимую толстовку Ниагарским водопадом слюней. Мама говорит, они перестанут литься таким неистовым потоком, как только у Ксю прорежутся оставшиеся зубы. Но я, если честно, даже не представляю ее с сухим подбородком.

– Вот вы где, – мама с улыбкой выглядывает из кухни. На ней лосины и длинная футболка, кудрявые волосы скручены в пучок. Несколько прядей выбилось, и теперь ее голова окружена пушистыми пружинками. Это смешно, потому что выглядит она так, будто наш тостер только что ударил ее током. – Макароны или картошка?

– Кошелек или жизнь?

– Кошелек, – отвечает мама немедленно. В ее глазах прыгают смешинки.

– Макароны, – подхватываю я.

Мама кивает, все еще продолжая улыбаться, и скрывается на кухне. У нас она совмещена с гостиной, и это даже удобно, но только до тех пор, пока я не пытаюсь готовить. Кажется, у меня к этому нет никакого таланта. Яичница за считаные секунды превращается в обугленный картон, а про скользкий комок спагетти я вообще молчу. Буэ.

Ксю наконец сползает с моих рук, и я отправляюсь в свою комнату, лавируя между манежем, горами наглаженного белья и разбросанными по полу игрушками.

– Как дела в школе? – спрашивает мама, перекрикивая громыхание посуды.

– Нормально, – отвечаю я, падая на кровать. Это несложно, учитывая, что от двери до нее всего один шаг. Хоть какая-то польза от моего лилипутского роста… Полтора метра с кепкой – идеальный рост, чтобы чувствовать себя в крошечной комнатке полноправной хозяйкой, а не узницей подземелья! Помимо кровати сюда влез только письменный стол, принтер и что-то типа сундука, где я храню личные вещи. Еще полки с книгами, половинка окна и, конечно, мудборд над кроватью. Как хорошо, что мечтам много места не нужно! Здесь по большей части картинки с Пинтереста и фотки, которые я сделала на смартфон. Пара открыток. Несколько распечатанных на принтере цитат. И конечно, рисунки.

Я нашариваю на полу рюкзак и на ощупь нахожу в его недрах ручку и блокнот. Пальцы сами начинают двигаться, и я нехотя им подчиняюсь. Вот прямая линия челюсти, раковина уха… Я ведь не должна его рисовать, и все же… Хм, волосы у него зачесаны направо или налево? Кажется, направо. Я рисую родинки – одну под глазом, а другую чуть выше, возле скулы, – губы и глубокую ямочку под носом. Получается так правдоподобно, что я краснею. У него красивые губы. А глаза глубоко посаженные, внимательные, с искрами смеха и бликами солнца.

Интересно, каково это быть таким свободным и нормальным?

Мама распахивает дверь, и я торопливо прячу блокнот, заваливая его всяким хламом: учебниками, тетрадями, мятыми бумажками.

– Обед готов.

– Я же сто раз просила стучаться!

Пренебрежительно махнув рукой, мама закрывает дверь, а я вырываю листок из блокнота. Если кто-то его найдет, будет конец света. Но и выбросить жалко… Осмотревшись, я прячу рисунок под картинку с китом, пришпиленную к доске. Пусть пока побудет там, рядом с моей любимой цитатой из Вербера: «Мы должны признать очевидное: понимают лишь те, кто хочет понять».


На обед макароны с сосисками.

– Знакомься, спагетти а-ля колбасьон, – с неуместной торжественностью представляет свое блюдо мама.

Я прыскаю от смеха, и она тоже улыбается. Такой у нее дар: все самое скучное и обыденное превращать в веселое и интересное. Когда мы только переехали в эту квартиру, здесь были голые стены и пара матрасов на полу. Даже холодильника не было! Продукты висели в пакете за окном, и каждый раз мама позволяла мне тянуть за веревку, чтобы втащить их в комнату. В детстве это казалось настоящим приключением.

А еще она разрешала рисовать прямо на стенах. Помню, как я плакала, когда рисунки скрылись под обоями, а мама тихо прошептала мне на ушко: «Тс-с-с, может, их и не видно, но мы-то знаем, что они там. Это секрет». Секрет…

– Прием, Аполлон-1, запрашиваю стыковку!

Я вздрагиваю, а мама смеется.

– Макароны на вкус вполне ничего, так что я не принимаю твое мрачное настроение на счет моих кулинарных способностей. Проблемы в школе?

Я качаю головой и быстро запихиваю остатки макарон в рот, загребая вилкой, как экскаваторным ковшом. Мне совсем не хочется начинать разговор по душам. Совсем-совсем-совсем.

– Спасибобылооченьвкусно, – заверяю я с набитым ртом.

Мама грустно усмехается и убирает мою тарелку в раковину.

Остаток дня я слушаю музыку и листаю «Кубок Огня». Вечером мне становится немного одиноко, так что я, прихватив учебники, выглядываю из комнаты. Ксю спит в коляске прямо в центре комнаты, а мама сидит на диване, устало откинув голову назад. Выглядит такой худой и одинокой… Я осторожно сажусь рядом, чтобы не потревожить ее, но она и не спит. Поворачивает голову и смотрит на меня в полутьме долго-долго. А я на нее. Мы говорим без слов. И обнимаем друг друга без рук. Мама протягивает ко мне ладонь и осторожно касается пальцами синей прядки. Тело инстинктивно напрягается.

– Это что-то значит? – тихо спрашивает мама.

– Да, – так же тихо отвечаю я.

– Расскажешь?

– Нет.

Мама какое-то время молчит, и мне становится неловко.

– Извини, – робко добавляю я. – Это не потому, что я что-то скрываю именно от тебя. Просто я – это я.

Мама кивает.

– Ты ведь знаешь, что можешь мне все рассказать? – после паузы спрашивает она.

Сердце сжимается. Невысказанные слова подрагивают на губах, вибрируют, словно потревоженный улей. Я открываю рот, чтобы выпустить их на свободу, но не издаю ни звука. Я не могу. Просто не могу. А в следующий миг за дверью звенят ключи, раздается щелчок замка, и папа входит в квартиру. Момент упущен.

– Ку-ку! – громко басит он, не заботясь о том, что Ксю может проснуться.

Мама вскакивает с дивана и спешит ему навстречу, а я, подхватив учебники, скрываюсь в своей комнате. Так всегда: она как подсолнух, а он как солнце. Интересно, я тогда кто…

Ночью мне чудится, будто кто-то накрывает меня одеялом. Я разлепляю глаза и сонно щурюсь в темноту, но никого рядом нет. С тихим щелчком закрывается дверь.

Показалось?

## Глава 2. Цвет одиночества

Посмотрим правде в глаза: в школе всегда хочется жрать.

Поэтому на большой перемене толпа школьников превращается в неуправляемое месиво рук и распахнутых ртов. Я тоже чувствую себя, словно не ела как минимум сутки. И все-таки жду, пока поток схлынет. Захожу в столовую одной из последних и лавирую между столиками, засунув руки поглубже в карманы.

Наш класс всегда занимает ряд в центре, и, вот же черт, сегодня пустой пластмассовый стул оказывается только за столиком Леры. Склонив голову набок, она наматывает на палец кончик хвоста. Марина бурно жестикулирует и громко рассказывает ей какую-то историю, а Оксана, кажется, дописывает домашку по английскому. Судя по нахмуренным бровям и следам зубов на карандаше, получается у нее не особо. Я могла бы помочь, вот только…

Натянув на лицо вежливую улыбку, я проскальзываю на свободное место и утыкаюсь носом в тарелку с остывшим пюре, котлетой и могильным холмиком капустного салата. Щебет Марины тут же сменяется трагичным молчанием (еще бы, разве можно представить себе что-то более ужасное, чем обед в моем обществе?). Она бросает быстрый взгляд на Леру и в мгновение ока копирует выражение ее лица: брезгливо морщит нос и поджимает губы.

– Что-то у меня аппетит пропал. – Голос у Леры сладкий и мерзкий, как микстура от кашля.

Аппетит и у меня пропал, но я все равно зачерпываю ложкой капустный салат и ожесточенно перемалываю его зубами. Думай о витаминах, думай о витаминах…

Тихо фыркнув, Лера поднимается и уходит, оставив на столе нетронутую тарелку с едой. Очевидно, ей никто не сказал, что в столовой каждая принцесса убирает за собой сама.

Под столом начинается возня, Лерины подружки пихают друг друга ногами, судорожно пытаясь принять самостоятельное решение. Без предводителя им это явно дается с трудом. Но в итоге снобизм побеждает со счетом два-ноль: обе решают пожертвовать пищей. Шаркают стулья, громко вздыхает Марина, чья-то вилка со звоном падает на пол.

Я поднимаю взгляд на Оксану. Она торопливо запихивает в сумку тетрадь, карандаш и стерку. Очередь доходит и до кошелька со смешной кошачьей лапкой вместо застежки, но тот выскальзывает из ее руки и падает на пол. Лапка поднимается вверх, и – звень, звень, звень – монетки разлетаются в разные стороны, а карточки веером рассыпаются вокруг стола.

Охнув, Оксана опускается на корточки и начинает быстро их собирать. Я тоже подбираю пару монет, которые притаились за ножкой соседнего стула, и протягиваю ей.

– Спасибо, – лепечет Оксана.

Марина у нее за спиной нетерпеливо переминается с ноги на ногу и даже не пытается помочь. Подруга, ага.

– Еще под пяткой что-то, – с деланым равнодушием говорю я, заметив возле Оксаниной туфли какой-то блестящий квадратик.

Крутанувшись на носках, Оксана так быстро накрывает квадратик рукой, что едва не вписывается лбом в угол стола. Щеки у нее становятся пунцовыми. И только тогда до меня доходит, что это был за квадратик. Упс. Презерватив.

Так и не взглянув на меня, Оксана бросается вон из столовой. Надо же… Я ковыряю пюре вилкой и стараюсь не думать про, кх-м, «это самое». Не то чтобы я никогда вообще о таком не думала, просто я ведь даже не целовалась еще. Для меня это… сложно. Э-э-э… словом… гм-гм… Ой, все, проехали!

От самовозгорания меня спасает тихий треньк сообщения, в котором мама просит купить по дороге домой масла и молока. Уф, проза жизни лучше любого огнетушителя. Я облегченно вздыхаю и отвечаю ей деловитым «ок, будет сделано».

Я как раз встаю, когда на соседний стул плюхается незнакомый парень с растрепанными темными волосами. У него узкое лицо с острым носом и россыпью похожих на веснушки прыщей, а на худых плечах болтается совершенно безумная футболка. Выглядит так, словно единорога вырвало радугой.

– Будешь доедать? – спрашивает он, ткнув пальцем в нетронутую порцию Леры.

Я недоуменно качаю головой. Кажется, он не из нашей школы.

– Прекрасно, – удовлетворенно кивает незнакомец и, схватив вилку, с невозмутимым видом вонзает ее в котлету. Пальцы у него длинные, артистичные. Мне сразу хочется их нарисовать.

Два укуса – и от котлеты не остается даже воспоминаний. Парень вытирает рот тыльной стороной ладони и задумчиво, почти мечтательно смотрит в мою тарелку.

– Хочешь и мою тоже? – подшучиваю я.

– Класс, спасибо!

Длинные пальцы, которыми я любовалась мгновение назад, впиваются в котлету и шлепают ее на кусок черного хлеба. Парень с явным наслаждением поедает бутерброд, а я пока пытаюсь встроить его в свою картину вселенной. Заметив мой шокированный взгляд, он шумно сглатывает и протягивает остатки еды:

– Извини, хочешь кусочек?

Я не отвечаю. Закидываю за спину рюкзак и вылетаю из столовой, на ходу натягивая капюшон.

– Классные волосы! – кричит незнакомец мне вслед.

Вот же придурок.


На алгебре мы начинаем новую тему: тригонометрические уравнения, но я совершенно не могу сосредоточиться. Тень Макарыча со свистком маячит где-то за спиной, а вместо хлыста у него канат. И прогулять не вариант… В конце триместра этот садист заставляет сдавать все пропущенные нормативы, что еще хуже. Лучше уж позориться вместе со всеми, чем одной.

Умом я понимаю, что выхода нет, и все-таки продолжаю перебирать в голове бусины идей. Возможно, мне бы даже удалось что-то придумать, но Оксана и Егор так яростно перешептываются, что сосредоточиться не получается.

Егор кладет руку Оксане на бедро. Пальцы у него толстые, с заусенцами вокруг плоских ногтей. Оксана смахивает его ладонь и мотает головой так, что волосы хлещут по щекам. Егор повторяет свое движение, только на этот раз впивается в ее бедро, сдавливает кожу. Оксана дергается, и мне почему-то тоже становится больно.

Под партой я с силой ударяю ногой по ножке стула, стоящего впереди. Егор испуганно подпрыгивает и убирает руку, а Оксана, всхлипнув, отодвигается. Алгебраичка Юлия Олеговна шипит в нашу сторону. Мы склоняемся над тетрадями.

Остаток урока проходит без происшествий. Но как только звенит звонок, Егор разворачивается ко мне, и взгляд его не предвещает ничего хорошего.

– У тебя какие-то проблемы?

Я пожимаю плечами. Вскакиваю, намереваясь выскользнуть из кабинета, но Егор тут же встает у меня на пути, загородив проход между партами. Тесноватая в плечах рубашка хорошо подчеркивает мускулатуру, а воротник сжимает мощную шею.

Я невольно отступаю.

– Я спрашиваю, у тебя проблемы какие-то?

– Нет.

Некоторые люди, как консервы из злобы и ненависти.

– Тогда ноги свои держи при себе, ясно?

– Ясно.

Оксана похожа на тряпичную куклу: сидит ссутулившись и в нашу сторону даже не смотрит. Мне хочется подать ей какой-то знак, но Егор делает еще один шаг вперед, и я, не удержавшись, ставлю между нами стул.

– Не слышу извинений, – рявкает Егор, ногой отшвыривая стул со своего пути. С грохотом, похожим на выстрел из пушки, тот падает на пол.

– Извини, – лепечу я.

– Не слышу!

Я зажмуриваю глаза. Почти вижу, как его кулак летит мне в лицо. Почти чувствую, как он с хрустом врезается в переносицу, дробит тонкие косточки, превращает их в месиво и…

– Эй, на литру не опоздаете?

Кто-то ненавязчиво толкает меня плечом чуть в сторону. Я открываю глаза и вижу спину Андрея. Он стоит между мной и Егором: руки в карманах, но поза обманчиво расслабленна. Я-то чувствую, как он напряжен. Парни молча буравят друг друга взглядами.

– Не лезь, – скрипя зубами от злости, шипит Егор.

Я жду, что Андрей скажет в ответ что-то шутливое или, напротив, угрожающее. Но он только протягивает руку и кладет ее Егору на плечо:

– Раньше ты таким не был.

Резким движением Егор сбрасывает руку Андрея и грохает кулаком по парте. Дышит он тяжело, со свистом. Молчание кажется затишьем перед бурей. Устроит драку? Наорет? Или… Егор отталкивает парту с такой силой, что она ударяется о стену, и почти бегом покидает класс.

– Ты как, нормально? – спокойно произносит Андрей.

Я нервно сглатываю и открываю рот, чтобы ответить, но вдруг понимаю, что он говорит не со мной, а с Оксаной.

Она кивает, вытирая мокрое от слез лицо, и порывисто обнимает его за шею. Кажется, она говорит что-то еще, но мне не слышно. Андрей кивает. Порывшись в сумке, Оксана отдает ему какой-то пакет и, не обернувшись, выходит из класса.

Я опускаюсь на корточки, чтобы собрать разбросанные на полу учебники и тетради, а заодно немного прийти в себя.

– Кажется, это твое, – говорит Андрей, нахмурившись, бросает пакет на парту и выходит вслед за Оксаной. – Пока.

Я выдыхаю. Сердце испуганно таранит ребра, руки немного дрожат, а мысли роем крутятся в голове. Что все это значит? Что происходит?

Класс понемногу заполняют семиклассники, так что мне приходится взять себя в руки и кое-как подняться на ноги. Уже у дверей я спохватываюсь и возвращаюсь за пакетом. В нем оказывается шапка: чистая и выглаженная. Моя. Та самая, которую Егор недавно выбросил в ведро.


Знаете, как мы зовем учителя литературы? Тор. У него широкое лицо с густыми бровями, спутанная рыжая борода и руки, просто созданные для того, чтобы размахивать молотом. Только дружелюбная улыбка не вписывается в божественный портрет: с ней он похож на добродушного великана, которого лучше все-таки не злить.

Когда я вхожу в кабинет, Тор как раз пишет что-то на доске. На нем темно-зеленый пиджак с закатанными рукавами, а волосы собраны в маленький пучок на затылке. Хрусть! Мелок ломается в огромных пальцах.

– Вот же черт! – сердито шипит Тор сквозь зубы.

Я с трудом проглатываю смешок. Молот и правда подошел бы ему лучше, чем хрупкий кусочек школьного мела. Тор испуганно оборачивается, и настороженное выражение на его лице сменяется широкой ухмылкой:

– Вы ничего не слышали. Этот мелок меня подставил.

– Могила, – серьезно отвечаю я, проводя пальцами по губам, словно застегиваю молнию.

Тор – единственный человек в школе, с которым мне легко. Он ровно такой учитель, о котором обычно мечтают старшеклассники: не кричит, не душит дурацкими тестами и, что даже важнее, разрешает иметь свое мнение. Он не считает меня чокнутой, или глупой, или странной. Впрочем, возможно, ему просто нет дела ни до чего, кроме книг. Но меня и такой вариант устраивает.

Я сажусь на свое место и с облегчением выдыхаю: парта передо мной пуста. Аллилуйя! Ни Оксаны, ни Егора! Так что, когда раздается звонок, я остаюсь единственным обитателем островка под названием «Галерка первого ряда».

– Всем доброго дня! – громогласно здоровается Тор, отряхивая руки от мела. Класс отвечает ему чем-то вроде шумных оваций. Тора любят все. – Вы, конечно, уже выдохлись к седьмому уроку, но… Без паники, благодаря Пушкину у вас откроется второе дыхание! – Мы улыбаемся, а Тор подходит к доске и подчеркивает размашисто написанную тему занятия. – Итак, Пушкин! Признавайтесь, кто из вас считает его творчество скукой смертной? Давайте-давайте, только честно.

Одновременно взмывают несколько рук и почти сразу смущенно ныряют обратно под парту. Поднятой остается только одна. Это Егор! Почему я не подумала о том, что он может пересесть на другой ряд? И почему он не подумал о том, что на такие вопросы никогда нельзя отвечать правду?

– Очень честно и очень глупо, Егор, – смеется Тор. – Значит, вы считаете, что Пушкин – это скучно?

– Смертельно.

– И что же вам в нем так не нравится?

– Понятия не имею, – пожимает плечами Егор. – Я учебник не открывал даже.

– Ага! – восклицает Тор, радостно хлопнув в ладоши. Звук получается таким громким, будто кто-то ударил в оркестровые тарелки. – Вот и фундаментальная ошибка всех современных школьников. Вы убеждены, что русская литература – это скучно, что она безнадежно устарела, а между тем ничего толком не читали. А если и читали, то не вчитывались. Но мы это исправим. – Он быстро записывает на доске неровным почерком несколько слов и дат. – Вот это запомните, чтобы сдать тест. А все остальное время мы уделим текстам, смыслам, идеям. И «Евгению Онегину». Знаю, вы прошли его еще в прошлом году, но без него никак.

– Мы должны были прочитать пьесу к уроку? – взволнованно спрашивает Арсений. Он сидит на первой парте первого ряда – типичное место обитания всех ботаников.

– Это не пьеса, а роман в стихах, – поправляет Тор. – И, строго говоря, вы должны были прочитать его к уроку, который был примерно триста шестьдесят пять дней назад. Но обновить текст в памяти, конечно, стоит. Ха, я прямо вижу это страстное предвкушение в ваших глазах! – Он подмигивает мне, а потом кивает Егору: – Спасибо за честность, Егор. Я это ценю.

Слегка ошарашенный похвалой, Егор взъерошивает короткие волосы на затылке, а Тор начинает рассказывать историю создания «Евгения Онегина». Он прав, я его уже прочитала, но у Тора всегда наготове интересные факты, которых почти никогда не бывает в учебниках. Вроде того, что «Евгения Онегина» писали семь лет, четыре месяца и семнадцать дней.

– …И не случайно роман часто называют «энциклопедией русской жизни». Пока вы будете читать и перечитывать, а я надеюсь, вы все-таки это сделаете, вы узнаете практически все о том, как жили люди XIX века. Как они одевались, что ели, о чем разговаривали, думали, сплетничали. В общем, скандалы, интриги, расследования! И больше, гораздо больше остальных сумеет узнать тот, кто заглянет между строк.

Класс слушает Тора как завороженный. Никто не отвлекается, не шуршит конфетными обертками, и даже в телефонах сидит всего пара человек. Они мгновенно падают в моих глазах. Как можно не ценить, вероятно, единственного учителя, которому не все равно?

Тор, громоподобно откашлявшись, декламирует:

– Есть место: влево от селенья,
Где жил питомец вдохновенья,
Там у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.

– На случай, если вы не читали, – осторожно, спойлер! Один из героев романа погибнет на дуэли, а эти строчки Пушкин написал о его могиле. Картинка выглядит идиллически, правда? Но на самом деле она дает нам понять, что убитого юношу не смогли похоронить на кладбище. Дуэли были запрещены. Так что родственникам, вероятнее всего, пришлось выставить произошедшее как самоубийство. Спишите с доски фактуру, а потом давайте почитаем отрывки по ролям. Кто возьмет Татьяну?

Мы выныриваем из текста минут за пять до конца урока.

– Все-все, выдыхайте! Загонял я вас? – смеется Тор, сдергивая резинку и заново завязывая волосы в пучок. Спорим, девчонки в экстазе? И даже пятна мела на джинсах не портят картинку.

Тор подтягивает к доске стул и ставит его спинкой вперед. Садится, широко расставив ноги, а затем рассеянно потирает шею.

– Есть у меня одна идейка… Скорее всего, вы не в курсе, но в свое время я окончил режиссерские курсы. Литература меня переманила, но… мы поговорили с Алексеем Васильевичем, директором, и решили, что будет неплохо поставить «Евгения Онегина» здесь, у нас в школе. Я про спектакль. Возможно, не целиком, отрывки, но это все равно круто, правда же? Девятые и одиннадцатые классы, скорее всего, слишком заняты подготовкой к ЕГЭ и ОГЭ, а вот у вас есть все шансы. Пока у меня никакой конкретики, просто хотелось поделиться, прощупать почву… Но на следующем уроке обязательно обсудим детали. Думайте пока, есть ли у вас в принципе такое желание. Всем спасибо, все свободны!

Словно дождавшись его прощальных слов, звенит звонок. Класс наполняется шуршанием, болтовней, суетой. Даже я чувствую странный подъем, хотя совершенно точно ни при каких условиях не собираюсь участвовать в спектакле.

Я быстро складываю вещи в рюкзак и выбегаю из класса одной из первых. Мне надо многое обдумать: случай с шапкой, поведение Егора, Андрея, Оксаны… И свое.


– Давайте-давайте, инвалиды!

Макарыч свистит, подгоняя нас, и мы снова бежим по кругу. Нестройный топот ног, квадраты света на полу, чей-то смех, болтовня… Меня вдруг пронзает острое чувство дежавю, но я быстро из него выныриваю – спасибо Марине, которая ставит подножку. Едва не упав, я нелепо размахиваю руками, что доставляет моим одноклассникам несколько мгновений чистой, незамутненной радости.

Егора сегодня нет, а Оксана сидит на скамейке запасных. Макарыч хмуро посматривает на нее, но бегать не заставляет. Хех, он до смерти боится фразы «критические дни»! Так что, если прижать руки к животу и сделать страдальческий взгляд, без разговоров окажешься на скамейке. Кое-кто из девчонок пользуется этим по нескольку раз за месяц, но Макарыч еще никого не раскусил. Может, он вообще нас не различает?

Мои пятки гулко ударяются о пол, а синяя челка полупрозрачной занавеской колышется перед глазами. Мне нравится, что это послание, которое никому, кроме меня, не прочесть.

Андрей бежит далеко впереди: мы словно на двух концах одной прямой, пересекающей спортивный зал. Я в точке А, а он в точке Б… Андрей двигается легко, размашисто, свободно. Лера рядом с ним изо всех сил пытается казаться непринужденной, но щеки у нее краснющие. Наверное, совсем запыхалась, пытаясь не отставать. Ужасно, но мысль об этом доставляет мне капельку злорадного удовольствия. Уф, боженька, я перехожу на темную сторону?

Мы делаем упражнения на растяжку и наконец добираемся до каната. Меня почти трясет от нервного возбуждения, да и другим девчонкам не по себе. Мы глупо хихикаем и без конца трогаем волосы, будто правильная прическа – верный способ забраться на канат. Только Лера спокойна. Она сама вызывается первой.

Ее руки легко подтягивают стройное тело, а голые ноги крепко обхватывают шершавый канат. Вообще, никто не запрещает девочкам ходить на физру в спортивных штанах, но Лера даже зимой носит короткие черные шорты. И футболку настолько узкую, что видна впадинка пупка.

– Отлично, Соколова, спускайся! – кричит Макарыч.

Лера соскальзывает вниз и, улыбаясь, подходит к Андрею. Интересно, о чем они говорят? И почему ей все время нужно его трогать? Вот опять, как бы невзначай вцепилась пальцами в сильное плечо и не отпускает. Я вдруг замечаю, что Лера немного выше Андрея, сантиметра на три-четыре.

– Матюшкина! Стародуб! Иванова!

Очередь становится все короче, а я нервничаю все сильнее. Не то чтобы мне впервой прилюдно позориться: вообще, у меня черный пояс по нелепым ситуациям. Но быть в центре внимания примерно так же приятно, как прыгнуть в кипяток. Особенно сейчас, когда дурацкая рука Леры лежит на плече у…

– Мацедонская! – выкрикивает Макарыч, с трудом подавляя зевок.

Ноги подгибаются, словно кто-то пнул меня под коленки. Я задерживаю дыхание и иду к канату, стараясь выглядеть уверенной. Подтягиваю рукава толстовки и с удивлением замечаю, какие бледные у меня руки. Уже и не помню, когда в последний раз надевала что-то с короткими рукавами.

Я сглатываю и пытаюсь мысленно себя успокоить, но мантру «какая-разница-что-подумают-другие» прерывает ехидный голос:

– Ставлю сотню, что у нее не получится. Даже до середины каната.

– Соколова, – одергивает Леру Макарыч.

– Принимаю ставку, – довольно хмыкает Арсений.

Смешки и покашливания похожи на рябь на воде. Вроде ничего серьезного, а лодка от них раскачивается…

Мне не нужно даже оборачиваться, чтобы понять, чем заняты мои одноклассники: делают ставки и надеются, что я даже бо́льшая неудачница, чем они думают. Кое-кто достает телефон и начинает снимать. Я надеюсь, что Макарыч их одернет, но он только подгоняет меня нетерпеливым движением.

– Удачи, – произносит кто-то у меня за спиной.

Я удивленно оборачиваюсь. Андрей что, правда пожелал мне удачи? Он дружелюбно кивает, и Лерина рука на его плече больше не кажется такой по-хозяйски расслабленной. Скорее напоминает дохлого кальмара.

– Шустрее, Мацедонская!

Я хватаюсь за канат и делаю неловкую попытку подтянуться. Ладони так вспотели, что я тут же соскальзываю вниз и неуклюже шлепаюсь на пол. Запястье и бедро пронзает боль, но еще больнее оттого, что все опять смеются. Я зажмуриваюсь, чтобы не заплакать.

Андрей тоже смеется. А Лера стоит, опершись на его руку, и вытряхивает что-то из кроссовки. Даже в этой нелепой позе она выглядит как статуэтка. А я…

Я встаю и вытираю руки о толстовку. Подпрыгиваю и вцепляюсь в канат что есть сил. Обхватываю руками шероховатую поверхность и снова подтягиваю тело, напрягая каждый мускул. Бедра в том месте, где о них трется веревка, просто горят. Я чувствую, что начинаю сползать, но упрямо подтягиваюсь снова.

– Ладно, хватит, – ворчит Макарыч.

Ну уж нет! Я почти добралась до середины и не сдамся. Мне хочется доказать им всем. Доказать себе! Я стискиваю зубы. Делаю новый рывок! Тянусь выше!

Перед глазами вдруг вспыхивают пятна. Я задерживаю дыхание и прижимаюсь лбом к канату, но головокружение не проходит. Напротив, тело тяжелеет. Мир вокруг начинает кружиться, ладони разжимаются, и я падаю. Падаю-падаю-падаю…

– Осторожно! – кричит кто-то.

А потом темнота.

Сначала я слышу звон в ушах. Потом взволнованные перешептывания, чьи-то шаги…

– Эй, – говорит голос, от которого что-то сжимается внутри. – Эй, ты как?

Я открываю глаза. Фокусирую взгляд и вижу лицо… Андрея! Он выглядит таким обеспокоенным и таким красивым. Брови нахмурены, взгляд лихорадочно бегает по моему лицу, а челка упала на лоб и почти закрыла правый глаз. А ведь глаза у него такие… такие… Сама не понимая, что делаю, я поднимаю правую руку. Убираю с его лица непослушную челку и, не удержавшись, касаюсь теплой щеки.

Первый контакт – вспышки цвета на кончиках пальцев.

Прикасаюсь ладонью, и его синева врывается в меня бурным потоком, будто волна. Будто цунами! Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш – громко шумит в ушах. Его чувства настолько насыщенные, сильные, горькие! Как больно. Почти нестерпимо! Хватит! Вскрикнув, я отталкиваю его от себя, и сразу становится легче дышать.

– Ты чего? – недоуменно спрашивает Андрей.

Мы смотрим друг на друга ошарашенно. Я вдруг понимаю, что все это время он держал меня на руках. А потом слова просто срываются с губ.

– Ты – самый синий из всех.

## Глава 3. Разговоры

Одиночество – синее.

Зависть – пронзительно-желтая, гнев – темно-красный, нежность – голубая, а любовь… у любви нет цвета, но она светится.

Это было частью меня, сколько я себя помню.

Называйте как хотите: дар, суперспособность, сверхъестественная фигня… Мой психолог вообще был уверен, что это такой инструмент самозащиты. Что я внушила себе, будто, прикасаясь к человеку, вижу его эмоции через цвета. Вот только это правда. И никаких радиоактивных пауков и криптонита.

Все мои первые воспоминания – это цвета. Через них я познавала мир. Мне нужно было просто коснуться, и я сразу все понимала. Кто грустит, кого мучает чувство вины, кто напуган. Конечно, я далеко не сразу разобралась с оттенками, и все-таки… все-таки что-то внутри меня с самого начала знало, что это за чувства, даже тогда, когда я еще не разбиралась в заумных словах. Даже тогда, когда не умела толком говорить.

Это всегда ощущается по-разному, но всегда – через прикосновение. Иногда чужие чувства врываются в меня, тараном пробивая мои собственные, а порой это словно тихая мирная река… Или болото, в котором я вязну, которое не дает мне вдохнуть.

Но чем сильнее чувство, тем мне больнее. Всегда.

В детстве я думала, что все так умеют. Мама была в восторге: сначала от того, что я такой контактный ребенок (еще бы, я же трогала всех без разбору – так я знакомилась). Потом от того, какое богатое у дочери воображение. Думаю, ей и в голову не приходило, что я говорю правду. Вскоре и до меня дошло, что такая правда – не то, что люди хотят услышать.

«Дура, я вовсе не завидую ей!»

«Девочка врет, я так вовсе не думаю!»

«Нет-нет, я люблю своего мужа».

«Зачем ты всем сказала, что мне нравится Паша? Это не так!»

«Ты меня бесишь, ты ненормальная!»

«Никто никогда не будет с тобой дружить».

«Это не я, это она подожгла занавеску!»

«Дура!»

«Лгунья!»

«Ненормальная!»

«Больная!»

«Саша, ты уже была у психолога?»

Случилось много всего, прежде чем я перестала прикасаться к людям. Прежде чем вообще перестала об этом говорить. Но главных выводов – пять: