Сергей Журихин
Страна, которую придумал я. Или которая придумала меня

Глава 1. Человек из мегаполиса

Привет.

Меня зовут… Да какая разница. Я – один из многих. Родился в конце 70-х в Советском Союзе, в обычной семье. Мама – бухгалтер, папа – водитель. Люди простые, работящие. Жили как все – без шика, но и без нужды.

Рос как все советские дети. Октябрёнок, пионер, без двух минут комсомолец. Школа, двор, кружки, секции. Летом – на дачу или в пионерлагерь. Помню эти счастливые деньки: бабушкины пироги, речка, рыбалка, костры с друзьями. А в лагере – линейки, кружки, первая влюблённость. Обычное советское детство. Со своими радостями и обидами, мечтами и страхами.

В нашей семье не было принято говорить высокие слова о долге, о Родине. Не в духе времени, наверное. Но сама атмосфера, сам уклад жизни – незаметно формировали во мне это чувство. Чувство причастности к чему-то большому и важному. К истории страны, к её судьбе.

Бабушки и дедушки мои не воевали. Не любили рассказывать, но иногда, по семейным праздникам или вечером за чаем, вспоминали эпизоды своего военного детства. Скупо, без пафоса, обыденно. А я слушал, затаив дыхание. Это была не просто история – это была причастность к великому. Потом мы с пацанами играли в войну: мастерили деревянные автоматы, рыли окопы, бегали в атаку. И каждый воображал себя героем, готовым отдать жизнь за Родину.

Родители тоже не говорили громких слов. Но их отношение к жизни, к труду, к нам, детям – было проникнуто чувством ответственности. Перед семьёй, перед людьми, перед страной. Они не строили карьер, не гнались за длинным рублём. Просто честно работали. Отец всегда говорил: “Работа – она как жена. Можно изменять, бегать, искать лучшей доли. А можно просто любить ту, что есть, и быть ей верным”. Он так и прожил – 40 лет за баранкой. На таких, как он, держалась страна.

Шли годы. Многое менялось в стране и в моей жизни. Перестройка, развал Союза, лихие 90-е… Я взрослел, учился, делал карьеру. Уже тогда чувствовал какую-то фальшь, неправильность происходящего. Видел, как ломаются судьбы, рушатся идеалы. Но самого затянуло в эту воронку. Казалось, надо успеть урвать свой кусок, пока не поздно.

И, по мнению друзей, я урвал. Стал тем, кем хотели бы многие: успешным, обеспеченным. Топ-менеджер, хорошая зарплата, жена, дети, квартира, дача, машина. Вроде всё как надо. Живи и радуйся. И я жил. Годы летели, как километры под колёсами моих машин. Дом-работа-дом. Совещания, сделки, корпоративы. Отпуска на курортах. Всё как у людей.

Но в какой-то момент я поймал себя на странном чувстве. Будто живу не своей жизнью. Будто всё это – и работа, и быт, и даже семья – как-то не всерьёз, не по-настоящему. Словно играю роль в чужом спектакле. И с каждым годом это чувство всё сильнее.

Нет, я не ушёл в запой, не забросил семью. Внешне всё было благополучно. Но внутри рос какой-то надлом. Усталость. Опустошённость. Ощущение, что теряю что-то очень важное. Какую-то основу, стержень. То, что держало когда-то моих родителей, моих дедов. А меня – не держит.

Стал задавать себе неудобные вопросы. А счастлив ли я на самом деле? Чего хочу от жизни? В чём её смысл? И всё чаще приходили мысли. Странные, неудобные. О том, что вся моя жизнь – погоня за призраками. За успехом, статусом, чем-то внешним. А где же я сам? Тот мальчик, который с замиранием сердца слушал рассказы деда о войне? Тот парень, который хотел сделать что-то важное для людей, для страны? Где всё это во мне?

Долго носил эти мысли в себе. Боялся признаться самому себе. Ведь у меня, казалось, было всё, о чём принято мечтать. Карьера, деньги, положение в обществе. Но чем дальше, тем яснее понимал – это не моё. Не то, ради чего стоит жить. И в какой-то момент понял – дальше так нельзя. Надо что-то менять. Кардинально. Иначе сгорю. Или сопьюсь. Или просто превращусь в робота, функцию. А я так не хочу.

Решение далось нелегко. Всё-таки у меня семья, дети. Обязательства, ответственность. Как жена воспримет такие перемены? Будет ли ждать? И вообще – чем я буду заниматься? На что жить? Тысячи вопросов, сомнений. Но оставаться в этой колее я уже не мог.

Поговорил с женой. Она не в восторге, но понимает. Сама видит, что со мной что-то не то. Дети выросли, в моей ежедневной опеке не нуждаются. Так что – решено. Ухожу из компании. Беру длительный отпуск. И еду. Куда? Сначала во Владивосток. Начать хочу оттуда, с края земли. А дальше – через всю страну, по такому маршруту:

Владивосток – Южно-Сахалинск – Петропавловск-Камчатский – Хабаровск – Якутск – Оймякон – Иркутск – Кемерово – Омск – Екатеринбург – Самара – Казань – Нижний Новгород – Владимир – Москва – Мурманск – Архангельск – Петрозаводск – Санкт-Петербург – Москва – Сочи – Владикавказ – Грозный – Махачкала – Дербент – Севастополь – Калининград – Москва.

От Дальнего Востока до Калининграда, от русского Севера до Кавказа. Через всю страну, через её боль и радость, через историю и современность. Без чёткого плана, без брони в отелях. Просто ехать, смотреть, говорить с людьми. Слушать. Думать. Пытаться понять – себя, людей, страну. Найти то, что потерял. Или понять, что искать.

Ценность такого маршрута – в его масштабе, охвате, разнообразии. Это не просто очередная командировка или семейное путешествие в отпуске – это путь переосмысления и познания. Познания страны, её регионов, истории и культуры. От древних камчатских вулканов до песчаных кос Балтики. От полярной ночи Мурманска до субтропиков Сочи. От буддийских храмов Бурятии до мечетей Кавказа. Сколько людей, сколько судеб, сколько историй! И всё это – моя страна. Та, которую, кажется, совсем не знал. Та, которая должна стать мне ближе и понятнее с каждым километром пути.

И ещё один смысл этой дороги – люди. Те, кого буду встречать. В самолётах, поездах и автобусах, в кафе и на заправках. Обычные люди, с их радостями и горестями. С их мечтами и разочарованиями, надеждами и болью. Люди – вот что всегда было сутью и солью страны. Не ресурсы, не территории, не идеологии – а простые люди. Трудяги и мечтатели, циники и романтики, герои и подлецы. Люди… Такие как я.

Поэтому я еду. Чтобы найти и узнать – страну. Людей. Себя. А там, глядишь, и смысл отыщется. Тот самый, который потерял в погоне за фальшивым успехом. Смысл, цель, основа – то, ради чего стоит жить.

Страшно? Ещё бы. Но и радостно. Будто в детство вернулся. Когда мир был большой и неизведанный. Когда всё было впереди. И так хотелось узнать, попробовать, испытать. Когда жизнь была настоящей, а не гонкой за призрачным успехом.

Не знаю, что найду в конце пути. Себя? Смысл? Новую жизнь? Не знаю. Может, ничего не найду. Может, пойму, что от себя не убежишь. И то, что ищу, всегда было со мной. В тех уроках, что дали родители и бабушки с дедами. В той жизни, от которой так старательно бежал.

А может… Может, найду что-то новое. Какой-то новый смысл, новую цель. Может, пойму наконец, чего на самом деле хочу. От себя, от людей, от жизни. И тогда начну всё сначала. По-другому. По-настоящему.

Не знаю. Но я должен попробовать. Иначе – никак. Иначе вся моя жизнь так и останется сном, миражом, ошибкой. А я хочу настоящего. Своего. Пусть трудного. Пусть непонятного. Но – моего.

Так что – поехали. Как говорил один мой друг: движение – всё, цель – ничто. Вот и буду двигаться. По земле, по стране, по себе. А там – посмотрим. Главное – не останавливаться.

До связи.

Ваш Н.

Глава 2. Дорога в облака

Такси подъехало ровно в пять утра. Я, сонный и взъерошенный, вышел из подъезда, таща огромный чемодан. Ещё вчера казалось, что ничего не успеваю, что нужно сделать тысячу дел перед отъездом. Но сейчас всё это уже не имело значения. Никакого.

Решение принято, билеты куплены.

Назад дороги нет.

– Здравствуйте! В Шереметьево? – жизнерадостно спросил таксист, выскакивая из машины и забирая мой чемодан.

– Да, в Шереметьево, – кивнул я, усаживаясь на заднее сиденье.

Таксист оказался разговорчивым. Уже через пару минут я узнал, что его зовут Ербол, приехал в Москву из Казахстана десять лет назад. Сначала работал на стройке, потом выучился на права и вот уже пять лет крутит баранку.

– Нелегко было вначале, – рассказывал Ербол. – Чужой город, чужой язык. Но ничего, постепенно обвыкся. Сейчас уже вся семья здесь, детишки в школу пошли. Старшая дочка, Айнура, круглая отличница. Мечтает врачом стать, людям помогать. Я ей говорю: учись, доченька, у тебя всё получится!

Я слушал Ербола и думал о том, сколько таких историй вокруг. Люди приезжают в большие города из разных уголков бывшего Союза, чтобы построить новую жизнь, дать детям лучшее будущее. И везут с собой свою культуру, свои традиции, свои мечты. И всё это переплетается, смешивается, создавая неповторимое многоголосье нашей общей истории.

– А вы сами откуда родом? – спросил вдруг Ербол, прервав мои размышления.

– Из Москвы, – ответил я.

– О, москвич! – уважительно протянул Ербол. – Значит, можно сказать, тоже понаехавший? Ваши-то предки небось не всегда в Москве жили?

Я задумался. И правда, кто мы, москвичи? Не та же ли самая смесь народов и судеб, историй и корней? Мои дедушка с бабушкой по маминой линии жили в Москве. Дед всю жизнь крутил баранку, а бабушка была учительницей. Их дочь, моя мама, родилась уже здесь. А папины родители были родом из Рязанской области и Вязьмы. Переехали в столицу в конце сороковых, на волне индустриализации. Выходит, и я – продукт этого большого переселения народов, которое называется историей нашей страны.

Тем временем мы подъехали к Шереметьево. Я и не заметил, как пролетела дорога за разговорами. Поблагодарив словоохотливого Ербола, я вышел из машины и вдохнул прохладный утренний воздух с нотками авиакеросина.

Здравствуй, аэропорт.

Шереметьево встретило меня блеском хромированных поверхностей, шумом и привычной суетой большого аэропорта. Сколько раз я был здесь, улетая в командировки или на отдых. Но сегодня всё воспринималось иначе. Будто я впервые по-настоящему видел и замечал всё вокруг.

Новые терминалы поражали масштабом и современностью. Стекло, металл, чёткие линии. И повсюду – люди. Разные. Спешащие и неторопливые, весёлые и усталые. С чемоданами и рюкзаками, с детьми и стаканчиками кофе. У каждого своя цель, свой полёт.

Проходя мимо стоек регистрации, я краем уха слышал обрывки разговоров. Русский, английский, китайский, арабский. Люди прилетели со всего мира. И у каждого своя история. Вот пожилая пара, увешанная фотоаппаратами, – наверняка летят в отпуск, открывать новые страны. А вот мужчина средних лет в строгом костюме – видимо, в очередную деловую поездку. Молодая мама с малышом – может, к родственникам, показать новорождённого? И группа шумных подростков в спортивных костюмах – студенты? Спортсмены?

Я вдруг поймал себя на мысли, что раньше никогда не обращал внимания на это многообразие лиц, языков, судеб. Просто шёл к своей стойке, в бизнес-зал, к своему самолёту, погружённый в свои заботы. А ведь каждый из этих людей – целая вселенная. Со своим прошлым, настоящим, будущим.

В бизнес-зале было тихо и малолюдно. Деловые костюмы, ноутбуки, сдержанные разговоры. Я взял кофе, сел в кресло у окна и стал смотреть на лётное поле. Взлёт-посадка, взлёт-посадка. Вечное движение.

И снова невольно стал представлять истории этих взлетающих и приземляющихся людей. Сколько среди них тех, кто, как Ербол, приехал искать лучшей доли? Сколько тех, кто, как мои предки, оставил родные края ради большого города? И сколько тех, кто, как я сейчас, летит навстречу неизвестности, навстречу себе?

Объявили посадку на мой рейс. Допив кофе, я направился к выходу. И снова – паспортный контроль, очередь, улыбчивые стюардессы. Всё как всегда. Но сегодня у меня был билет в один конец. В прямом и переносном смысле.

Самолёт мягко оторвался от земли. В иллюминаторе замелькали разноцветные квадратики московских домов, змейки дорог, зелёные пятна парков. Всё меньше, меньше. И вот уже только облака внизу. Бескрайнее белое море.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза и стал размышлять о предстоящем путешествии. Сколько людей мне предстоит встретить? Сколько историй услышать? Я вспомнил Ербола с его мечтами о профессии дочери. Вспомнил своих дедов, приехавших покорять Москву. Вспомнил пёструю толпу аэропорта – калейдоскоп лиц и судеб.

Ведь что такое наша страна? Это миллионы переплетённых историй. Историй людей, семей, народов. Историй, которые тянутся из прошлого, пишутся в настоящем, устремляются в будущее. И все мы – от мигранта-таксиста до московского топ-менеджера – всего лишь звенья в этой бесконечной цепи.

И я вдруг почувствовал острое желание прикоснуться к этим историям. Услышать их, записать, сохранить. Может быть, в этом и есть смысл моего путешествия? Не просто сбежать от опостылевшей рутины, а попытаться понять эту большую, сложную, многоликую страну. Страну, которая живёт во мне. Страну, которая и есть я.

С такими мыслями я задремал под мерное гудение самолётных турбин. А за бортом проплывали облака. Как мысли, как мечты, как чьи-то ещё ненаписанные истории.

Путешествие начиналось.

Глава 3. Истории на высоте 10000 метров

Самолёт лёг на курс.

Впереди было почти восемь часов полёта. Восемь часов – целый рабочий день! Только вместо офиса – тесная кабина, вместо компьютера – иллюминатор, а вместо кофе-брейков – дребезжание тележки с едой и напитками. Но разве это имеет значение, когда внизу – бескрайние просторы страны, а впереди – новая встреча со знакомым городом, но уже в другом качестве?

Владивосток… Сколько раз я бывал здесь по делам, на бесконечных встречах, переговорах, в душных офисах и дорогих ресторанах. Город всегда казался мне деловым, суетливым, не располагающим к душевным разговорам и открытиям. Но сейчас всё будет иначе. Сейчас я лечу сюда не как бизнесмен, а как путешественник, исследователь, искатель смыслов. Без галстука и делового календаря, но с открытым сердцем и жаждой нового.

Я осмотрелся по сторонам, разглядывая своих спутников на ближайшие восемь часов. Справа от меня сидела женщина средних лет, погружённая в чтение журнала. Слева – молодой парень в наушниках, уткнувшийся в смартфон. Обычные люди, обычный полёт. Но ведь каждый из них летит во Владивосток со своей историей, своими надеждами и мечтами. Как и я.

Интересно, сколько раз они были во Владивостоке? Для них это тоже деловые поездки или что-то более личное, трепетное? Может, эта женщина летит навестить родственников, которых давно не видела? Или парень возвращается домой после учёбы в столичном вузе? Сколько историй, сколько судеб пересекаются в этом полёте…

А наш экипаж? Они-то уж точно бывали во Владивостоке не раз. Для них это просто очередной рейс, очередной рабочий день. Взлёт-посадка, взлёт-посадка. Сколько часов они провели вот так, между небом и землёй? Сколько пассажиров перевезли, сколько судеб невольно соединили?

Я вспомнил, как когда-то мечтал стать пилотом. В детстве это казалось таким романтичным, захватывающим – управлять огромной металлической птицей, видеть мир с высоты, чувствовать свободу и мощь. Но жизнь распорядилась иначе. Офисная рутина засосала, закрутила в своём бумажном водовороте. И вот я уже не мечтательный мальчишка, а солидный бизнесмен, летящий бизнес-классом. Впрочем, разве только в этом дело? Разве в классе билета или размере зарплаты? Может, дело в том, что мы перестаём мечтать, перестаём видеть чудо в обыденном? Вот и я, сколько раз летал во Владивосток, а город так и не разглядел. Всё бежал куда-то, решал какие-то “важные” вопросы. А ведь город – он как живой организм. Со своим ритмом, характером, душой. И чтобы понять его, нужно остановиться. Нужно просто побыть с ним рядом, без спешки, без суеты.

Я посмотрел в иллюминатор. Где-то далеко внизу проплывали города и вёски, леса и поля, реки и горы. Бескрайняя, необъятная Россия. Сколько всего вмещает она в себя, сколько историй хранит… И Владивосток – часть этой истории. Форпост на краю земли, окно в Азию, ворота в океан. Сколько надежд и разочарований, сколько побед и поражений видели эти берега…

Земля внизу напоминала гигантский калейдоскоп. Картины менялись, складывались в причудливые узоры. Степи сменялись лесами, леса – горами. Природа играла красками, будто пытаясь рассказать свою историю. Историю, которая старше всех нас, старше наших городов и стран.

А люди… Сколько их там, внизу? Сотни тысяч? Миллионы? У каждого – своя жизнь, свои радости и печали. Но все мы связаны. Все мы – части одного большого узора.

Калейдоскоп страны, калейдоскоп судеб… Они неразрывно связаны, переплетены тысячами невидимых нитей. Вот мелькнул внизу маленький городок – сколько в нём живёт людей? О чём они мечтают, чего боятся? А вот промелькнул огромный мегаполис – муравейник человеческих жизней, историй, стремлений. И всё это – часть одной большой мозаики, одного бесконечного узора.

Я вдруг поймал себя на мысли, что раньше никогда не задумывался об этом. Не задумывался о том, насколько все мы, такие разные, на самом деле похожи. Насколько переплетены наши судьбы, мечты и страхи. Мы летим в одном самолёте – кто в бизнес-классе, кто в экономе, но разве это имеет значение перед лицом вечности? Перед лицом этого бескрайнего неба, этой бесконечной земли?

Самолёт начал снижаться. В иллюминаторе показались знакомые сопки, блеснуло море. Владивосток. Город, который столько раз видел, но так и не разглядел по-настоящему. Что ж, никогда не поздно начать заново.

Шасси коснулись посадочной полосы. Самолёт вздрогнул, замедляя ход. Вот и всё. Добро пожаловать во Владивосток. Для кого-то – конечный пункт путешествия, для кого-то – пересадка.

Пора выходить из роли делового человека и становиться путником.

Искателем. Мечтателем.

Я улыбнулся, встал с кресла, потянулся за багажом.

Стюардесса у выхода привычно улыбнулась на прощание. Сколько таких улыбок она дарит за день? За месяц? За год? И получает ли что-то взамен, кроме дежурного “спасибо”? Хотя, может, в этом и есть её предназначение – дарить людям частичку тепла, заботы. Даже если они этого не ценят.

Я сделал первый шаг по трапу.

Здравствуй, Дальний Восток. Здравствуй, город у моря. Сколько лет я не был здесь? Пять, семь? Целую вечность, если мерить событиями и переменами. Но ты, кажется, совсем не изменился. Всё тот же нетерпеливый ветер, всё тот же терпкий йодистый запах, всё тот же гул портовых кранов на горизонте. Как будто и не было всех этих лет, и не было меня – того, прежнего.

Я усмехнулся своим мыслям и направился к зданию аэропорта. Надо взять такси, заселиться в отель, принять душ с дороги. А потом – окунуться в этот город, раствориться в нём, стать его частью. Ведь именно за этим я сюда и прилетел – чтобы начать всё заново. Чтобы найти себя настоящего.

В аэропорту было немноголюдно – дальневосточная глубинка, это вам не Москва. Терминал встретил прохладой кондиционеров и мягким светом ламп. Я прошёл к стойке выдачи багажа, закинул на плечо свой потрёпанный рюкзак.

Путешествие точно началось.

Глава 4. Где Россия встречается с океаном

Белоснежная “Тойота” лавировала по дороге, увозя меня всё дальше от аэропорта. За окном мелькали пригородные пейзажи Владивостока: сопки, поросшие лесом, разбросанные там и сям дачные домики, придорожные кафе с неизменными меню “Лапша” и “Пян-се”. Всё это было мне знакомо по прошлым поездкам, но сегодня воспринималось совершенно иначе. Словно свежим взглядом, без привычной спешки и озабоченности делами.

– Как часто к нам летаете? – полюбопытствовал Сергей, поймав мой задумчивый взгляд в зеркале. – Смотрю, чемодан у вас солидный такой, упакованный плотненько.

– Да вот, решил отпуск во Владивостоке провести, – улыбнулся я. – Раньше часто сюда по делам мотался, на переговоры разные, совещания. А толком город посмотреть, с людьми пообщаться – всё недосуг было. Вот и выбрал момент, когда никуда не нужно торопиться.

– Правильно сделали! – одобрительно кивнул Сергей. – Владивосток – он ведь сразу и не раскроется, его распробовать нужно. С людьми нашими пообщаться, жизнь изнутри посмотреть. Тогда и город совсем другим покажется – настоящим, живым.

Я согласно хмыкнул, вспоминая свои прошлые визиты. И правда ведь – всё больше по конференц-залам да ресторанам, от гостиницы до офиса. Мелькали лица, проносились события, складывались в привычную мозаику делового Владивостока. А вот чтобы вот так, неспешно, вглядываясь в каждую деталь – такого ещё не было.

Меж тем Сергей, почувствовав мой интерес, продолжал свой рассказ:

– У нас ведь тут каждый с историей. Взять хоть мою семью. Прадед и дед мои всю войну японцев с наших берегов гоняли, по сопкам партизанили. Отец на атомной подлодке служил, секретность, все дела. Мать в школе ребятишек учила. И таких семей – тысячи! У каждого своя судьба, а вместе – одна большая история. История Дальнего Востока.

Слушая эти простые, полные достоинства слова, я вдруг отчётливо понял – вот она, та самая соль, которой мне так не хватало в прежних поездках. Не статистика грузооборота порта и не показатели экономического роста, а человеческие судьбы, сплетённые в единое и неповторимое полотно. И только прикоснувшись к нему, только вслушавшись в отдельные “ниточки”, можно по-настоящему понять и город, и край, и людей, которые их создают.

За такими мыслями и разговорами мы не заметили, как въехали в центр. Владивосток встретил меня знакомыми очертаниями: Золотым мостом через бухту, старыми купеческими домами вдоль Светланской, зданием ГУМа на центральной площади. Всё те же виды, но совсем иное ощущение – предвкушения, любопытства, готовности удивляться иначе.

– Ну вот, почти добрались, – объявил Сергей, лихо заруливая на подъездную дорожку моей гостиницы. – “Версаль”, никогда не подводит. Как вам вид, а?

Я кивнул, с удовольствием разглядывая элегантный фасад в классическом стиле: белоснежные колонны, витые балконы. В былые приезды я воспринимал “Версаль” как обычное место ночлега, не более. Сейчас же отель казался дверью в какой-то новый, манящий мир. Мир неспешных прогулок, задушевных разговоров, неожиданных встреч и прозрений.

Расплатившись с Сергеем и от души поблагодарив его “за беседу и экскурсию”, я выбрался из машины и с наслаждением вдохнул свежий морской воздух. Да, старый знакомый Владивосток определённо готовил мне много сюрпризов. Ну что ж, я тоже был готов – удивляться, слушать, впитывать. С искренним интересом первооткрывателя и мудрой внимательностью бывалого путешественника.

Дальний Восток… Край, овеянный легендами и тайнами. Земля, где встречаются Россия и Великий океан, Европа и Азия, прошлое и будущее. Регион, который и сегодня остаётся для многих terra incognita – Неизведанной Землёй.

История этих мест уходит корнями в глубь веков. Здесь, на берегах Амура и Тихого океана, издревле жили народы, чьи названия звучат как заклинания: нанайцы и удэгейцы, ульчи и орочи, эвены и эвенки. Они были частью этой земли, знали её секреты и чтили её духов. Для них тайга была домом, а реки – дорогами.

Но шли годы, и на Дальний Восток пришли новые люди – русские первопроходцы и землепроходцы. Ерофей Хабаров и Владимир Атласов, Семён Дежнёв и Витус Беринг – они раздвигали границы неведомого, шаг за шагом присоединяя эти земли к Российской империи. Казачьи остроги и монастырские подворья становились форпостами новой жизни, меняли привычный уклад.

Но Дальний Восток не спешил раскрывать свои объятия пришельцам. Он испытывал их на прочность суровыми зимами и бездорожьем, пугал непроходимой тайгой и ревущим океаном. Здесь выживали только сильнейшие – те, кто умел не сдаваться и не отступать. Те, кто был готов принять этот край таким, какой он есть – безжалостным и прекрасным.

Шли десятилетия, и Дальний Восток менялся. Менялся под напором новых веяний, новых идей. Приходили купцы и промышленники, инженеры и политические ссыльные. Строились города и порты, прокладывались дороги и телеграфные линии. Регион всё глубже интегрировался в жизнь большой страны, но при этом не терял своего лица, своей идентичности.

И когда грянули войны – Русско-японская, Гражданская, Великая Отечественная – Дальний Восток принял их с присущим ему мужеством и стойкостью. Здесь ковалась оборона Порт-Артура и Владивостока, отсюда уходили на фронт солдаты и партизаны. Здесь, в тылу, ковали победу рабочие и крестьяне, женщины и дети.

Дальневосточники сражались на полях Маньчжурии и в сопках Сихотэ-Алиня, в окопах Сталинграда и на улицах Берлина. Они защищали свою землю и свою страну, не щадя ни сил, ни жизни. И память об их подвиге до сих пор жива – в мемориалах и обелисках, в рассказах ветеранов и старожилов.

Но Дальний Восток – это не только героическое прошлое. Это ещё и уникальный сплав культур, удивительная мозаика традиций и судеб. Здесь до сих пор сильны связи с корнями, с верованиями предков. Люди бережно хранят свои обычаи, свой язык и своё искусство. И в то же время они открыты новому, готовы меняться и идти вперёд.

Может быть, в этом и заключается секрет дальневосточного характера? В умении сочетать верность традициям с готовностью к переменам. В способности принимать других – и при этом не терять себя. Ведь здесь, на стыке миров, просто невозможно остаться равнодушным, закрыться от влияний извне.

Сегодня я думаю о людях, которые создавали и создают историю этого края. О первопроходцах и героях войны, о рыбаках и охотниках, о геологах и строителях. Какие они, эти люди? Чем живут, о чём мечтают?

Мне хочется узнать их поближе, понять их мир. Но я знаю – для этого мало просто задавать вопросы. Нужно уметь слушать – не только слова, но и молчание. Нужно уметь смотреть – не только на лица, но и в души.

Здесь, на Дальнем Востоке, ценят искренность и прямоту. Не любят лишних слов и пустых обещаний. Здесь привыкли судить о человеке по его делам, а не по статусу или богатству. И если ты сумел завоевать доверие – значит, обрёл настоящих друзей. Тех, кто не предаст и не отступит в трудную минуту.

Я вспоминаю слова одного старого нанайца, которые довелось услышать много лет назад: “Эта земля не прощает лжи. Будь честен с ней – и она будет честна с тобой”. Возможно, в этом и заключается главный секрет успеха здесь, на Дальнем Востоке? В умении быть честным. С другими – и с самим собой.

Глава 5. Город у края земли

Владивосток… Город-загадка, город-легенда. Край земли, начало пути.

Утром город встречает меня солнцем и ветром, криками чаек и гудками кораблей. Он сразу обнимает, окутывает своей особой атмосферой – атмосферой порта, атмосферой границы. Здесь всё дышит историей, но одновременно устремлено в будущее.

Я иду по улицам, вглядываюсь в лица прохожих, пытаясь уловить тот самый особый владивостокский код. В чём он заключается? В особом ритме жизни, в особом мироощущении? В умении жить на краю, на границе привычного мира?

Владивосток – это город, который постоянно бросает вызов. Вызов стихиям, вызов расстояниям, вызов судьбе. Здесь нельзя быть слабым, нельзя плыть по течению. Здесь нужно иметь характер, нужно уметь принимать решения и отвечать за них.

Может быть, именно в этом и заключается секрет владивостокского духа? В этой внутренней силе, в этой несгибаемости? Недаром город носит такое говорящее имя – Владей Востоком. Это не просто географическое указание, это императив, жизненная установка.

Я брожу по старым улочкам, любуюсь дореволюционными особняками и советскими конструктивистскими зданиями. В каждом из них – частица истории, отголосок эпохи. Но ещё больше меня интересуют люди, которые здесь жили и живут. Чем они дышали, о чём мечтали? Что двигало ими в их стремлениях и поисках?

Владивосток – город людей особой закалки. Людей, которые привыкли полагаться на себя, которые не боятся трудностей и лишений. Моряки и рыбаки, военные и учёные, предприниматели и художники – все они составляют уникальную мозаику этого города, все они вносят свой вклад в его неповторимый код.

Я выхожу на набережную Цесаревича. Море здесь – больше, чем просто водная стихия. Оно – часть городской идентичности, часть души каждого владивостокца. Оно дарит ощущение свободы и одновременно напоминает о вечном, о том, что выше суеты и повседневности.

Глядя на горизонт, я думаю о судьбе этого города, о его предназначении. Владивосток – это ворота России в Азиатско-Тихоокеанский регион, мост между цивилизациями. Но он также хранитель традиций, хранитель памяти о тех, кто осваивал эти суровые земли.

В этом, наверное, и заключается главный парадокс, главная загадка Владивостока. Он устремлён в будущее – и одновременно крепко держится за прошлое. Он открыт миру – и при этом остаётся самим собой, сохраняет свой уникальный код.

Я захожу в маленькое портовое кафе, заказываю кофе и местные пирожки с рыбой. Разговариваю с официанткой, с моряками за соседним столиком. Пытаюсь понять, уловить этот самый владивостокский дух. И понимаю, что он – в каждом из них. В их историях, в их шутках, в их особой манере говорить и держаться.

После кафе я снова выхожу на улицу. Иду, куда ведёт сердце – к морю, к солнцу, к горизонту. И постепенно начинаю чувствовать, начинаю переоткрывать этот город. Его ритм, его характер, его скрытую теплоту.

Владивосток… Он стал для меня больше, чем город. Он – стартовая точка отсчёта. Здесь, на этих улицах, среди этих людей, ты вдруг понимаешь что-то очень важное. Что каждый город – это не просто набор зданий и улиц. Это живой организм, со своей душой, со своим предназначением.

И чтобы понять эту душу, нужно не просто смотреть. Нужно чувствовать, нужно проживать. Нужно становиться частью городского пейзажа, вплетаться в городскую жизнь.

Только тогда город откроет тебе свои секреты. Только тогда ты сможешь разгадать его код – уникальный, неповторимый, как отпечатки пальцев.

Много лет назад Владивосток стал для меня таким откровением, таким ключом к пониманию. Пониманию не только себя, но и всей этой огромной страны, распростёртой между трёх океанов.

Страны, где каждый город – это целый мир, целая вселенная. Со своими законами, со своими легендами, со своими героями.

Глава 6. Врата в океан

Я еду по Русскому мосту – белоснежной громаде, парящей над проливом Босфор Восточный. Это грандиозное творение человеческих рук, соединившее Владивосток с островом Русский. Мост стал символом новой эры – эпохи открытости и развития острова, который более ста лет был закрытой военной зоной.

Сам Русский встречает меня буйством красок и ландшафтов. Зелёные холмы перемежаются с лазурными бухтами, песчаные пляжи – со скалистыми мысами. На ста квадратных километрах этой земли природа, кажется, решила собрать все свои богатства.

Но прежде чем погрузиться в исследование острова, стоит вспомнить, как он вошёл в историю России. Ведь первооткрывателям Русского довелось пройти непростой путь.

Хотя китайские и корейские моряки знали об острове с незапамятных времён, для европейцев он долго оставался белым пятном. Лишь в 1859 году экспедиция под руководством генерала Николая Муравьёва-Амурского описала и нанесла на карту неизвестную землю в заливе Петра Великого.

Муравьёв предложил назвать остров Русским, подчёркивая его принадлежность к России и стратегическую важность. Так скромный клочок суши обрёл своё нынешнее имя и место на географических картах.

Но настоящее освоение Русского началось двумя десятилетиями позже. В 1889 году на острове был основан военный пост, призванный охранять подступы к Владивостоку. С этого момента Русский превратился в неприступный форпост России на Тихом океане.

Шли годы, остров покрывался сетью укреплений и батарей. В его бухтах базировались корабли Сибирской военной флотилии, на перешейках возводились грозные форты. Русский оправдывал своё имя, став непреодолимым бастионом для любого врага.

Особенно ярко военная история острова проявилась в годы Русско-японской войны. Хотя основные боевые действия разворачивались у Порт-Артура, Владивостокская крепость играла важную роль в обороне дальневосточных рубежей.

Мой проводник по острову – Александр, популярный гид из Tripster. Он знает здесь каждый уголок и готов поделиться со мной своими знаниями и любовью к этой земле.

– Остров Русский – настоящая жемчужина Приморья, – говорит он, пока мы идём по экологической тропе в районе бухты Аякс. Это одна из самых живописных бухт острова, глубоко врезающаяся в сушу. Её берега – причудливое сочетание скалистых утёсов и песчаных пляжей, поросших густым кустарником.

– Здесь сохранились уникальные природные комплексы, редкие виды растений и животных, – продолжает мой спутник. – В лесах острова обитают пятнистые олени и кабаны, енотовидные собаки и харзы. Из птиц можно встретить фазанов, уток, сов. А на прибрежных скалах гнездятся топорки, уссурийские бакланы, тихоокеанские чайки.

Я заворожённо слушаю этот список, представляя, как в ветвях могучих дубов и грабов мелькает рыжий хвост белки, а по ночам раздаётся уханье совы. Мы как раз проходим мимо огромного старого дуба – его ствол в три обхвата, а корни, словно змеи, извиваются по земле. Сколько он видел на своём веку?

– А море вокруг острова – это отдельный, удивительный мир, – говорит мой гид, когда мы выходим на мыс Тобизина. Отсюда открывается потрясающий вид на Японское море, на бескрайние просторы воды и неба. Когда-то здесь прятались от штормов парусные суда, а сегодня это место притягивает любителей приключений и фотографов.

– В бухтах и проливах водятся камбала и навага, терпуг и краснопёрка, – перечисляет гид. – Часто можно увидеть стаи сельди и корюшки. А на лежбищах греются на солнце ларги – пятнистые тюлени.

Я смотрю на лазурную гладь моря и представляю этот подводный мир: вот среди водорослей мелькнула полосатая спинка терпуга, вот в толще воды блеснула серебристая корюшка. А на прибрежных камнях лениво переваливаются ларги, поблёскивая мокрой шкурой.

По пути мы заезжаем и в другие бухты, каждая из которых – со своим характером, своей историей. Вот бухта Воевода с её суровыми скалами и полуразрушенными фортами. Когда-то здесь кипела военная жизнь, а теперь – лишь крики чаек да плеск волн.

А вот бухта Рында, фактурно изрезанная береговая линия которой образует множество уютных заводей и лагун. По легенде, именно здесь укрывались в старину контрабандисты. Сейчас бухта – излюбленное место дайверов, исследующих её подводные гроты и пещеры.

Мыс Тобизина встречает нас яростным прибоем и порывистым ветром.

Кажется, сама стихия бьётся в его каменное чело, пытаясь сокрушить неприступные скалы. Но мыс стоит – как стоял века, как будет стоять ещё тысячелетия. Непокорённый страж у морских ворот острова.

– А вон там, видите – бухта Островная, – указывает гид на небольшой залив, укрытый со всех сторон зелёными сопками. – В начале XX века здесь располагалась база китобоев. Русские и иностранные промысловики вылавливали китов прямо у берегов Русского. Представляете – десятки судов, дым коптилен, горы китового уса и ворвани…

Я пытаюсь вообразить эту картину. Грохот гарпунных пушек, свист шкивов, крики матросов. И киты – величественные, могучие. Как они метались в волнах, израненные, истекающие кровью… Зрелище, наверное, было то ещё. Хорошо, что эти времена ушли.

Чем дальше мы идём, тем больше я проникаюсь этой землёй – её красотой, её силой, её удивительными контрастами. Дикие пляжи сменяются суровыми утёсами, густые леса – пологими холмами. Остров словно примеряет на себя разные обличия, играет оттенками и формами.

Но больше всего меня заинтересовали руины и артефакты военного прошлого острова. Ведь Русский более ста лет был закрытой военной зоной, недоступной для гражданских.

– Здесь располагался целый ряд береговых батарей Владивостокской крепости, – рассказывает гид, когда мы бродим среди заросших травой капониров и дотов. – Орудия защищали подступы к городу и порту. Гарнизоны жили прямо в казематах, неся дозор днём и ночью.

Я пытаюсь представить суровые будни артиллеристов и пехотинцев, оторванных от большой земли. Тяжёлая служба, скудный быт, постоянное ожидание нападения врага. И при этом – удивительное чувство причастности к чему-то большому, готовность в любой момент встать на защиту Отечества.

Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов Владивостокская крепость не подвергалась прямым атакам, но была готова отразить возможное нападение. Остров Русский играл важную роль в системе обороны города.

В бухте Воевода мы осматриваем руины дореволюционных батарей. Массивные стены из камня, узкие амбразуры, обломки снарядных погребов. Немые свидетели эпохи, когда Россия укрепляла свои дальневосточные рубежи.

– Это батарея №19, – с гордостью говорит мой спутник. – Она была построена в начале XX века и считалась одной из самых мощных в крепости. Здесь служили лучшие артиллеристы, готовые в любой момент дать отпор врагу.

Я смотрю на эти камни, между которых пробивается молодая поросль, и чувствую дыхание истории. Словно тени давних солдат всё ещё стоят на боевом посту, охраняя русскую землю.

Мы сворачиваем на едва заметную тропку, ведущую в глубь острова. Александр обещает показать место, овеянное легендами – Ворошиловскую батарею. Здесь, как нигде, ощущается дыхание военной истории Русского.

– В годы Великой Отечественной войны эта батарея была одним из ключевых элементов обороны Владивостока, – рассказывает Александр, пока мы пробираемся сквозь заросли. – Она могла вести огонь по морским целям на расстоянии до 35 километров.

– Здесь располагался гарнизон из нескольких сотен человек, – поясняет гид. – Краснофлотцы, командиры, политработники. Батарея была автономной боевой единицей – со своей электростанцией, медпунктом, кухней. Настоящий подземный город, некогда кипевший жизнью.

Грандиозность подземных сооружений впечатляет. Гулкое эхо наших шагов разносится под сводами тоннелей и галерей. Кажется, стены до сих пор хранят эхо давно отгремевших событий.

Я захожу внутрь казармы, где некогда стояли двухъярусные койки и сколоченные столы. На стенах ещё видны обрывки газет и плакатов: “Не болтай!”, “Родина-мать зовёт!”, “Враг будет разбит!”. Лозунги далёкой, но понятной эпохи.

– Немцы так и не дошли до Приморья, но угроза со стороны Японии была реальной, – продолжает гид. – Батарея держала их на прицеле днём и ночью. На случай нападения.

Я закрываю глаза и силой воображения переношусь на десятки лет назад. Рев сирен боевой тревоги, лязг затворов, напряжённые лица краснофлотцев. “По местам стоять, к бою!” И разверстые жерла орудий, нацеленные в морскую даль.

Покинув батарею, мы углубляемся в самое сердце острова. Здесь, вдали от туристических троп, природа Русского предстаёт во всём первозданном великолепии. Многовековые хвойные леса, луга с целебными травами, каскады звонких ручьёв.

– Чувствуешь, какой воздух? – блаженно жмурится Александр, с наслаждением вдыхая смолистую прохладу. – Недаром остров целебным зовут. Здесь все хвори проходят, силы прибывают.

Природа Русского и впрямь обладает магической силой. Она словно очищает душу и тело, возвращая к изначальной гармонии. Недаром коренные жители этих мест – удэгейцы и нанайцы – считали эти земли священными.

– Здесь каждое дерево, каждый камень – живые, – делится Александр старинными поверьями. – Нужно уметь слышать их голос, просить совета и защиты. Тогда остров откроет тебе свои тайны.

Мы выходим на залитую солнцем поляну, и я чувствую, как меня охватывает необъяснимая эйфория. Хочется петь, танцевать, обнимать эти древние кедры и пихты. Русский словно принимает меня в свои объятия, делится сокровенной силой.

– Вот она, магия острова! – смеётся Александр, глядя на мой восторг. – Ты теперь тоже отмечен ею. Теперь Русский всегда будет с тобой – где бы ты ни был.

Мы идём дальше, и я всё больше убеждаюсь: остров Русский – это настоящий заповедник истории. Каждая бухта, каждая вершина здесь – свидетель событий, о которых не всегда напишут в учебниках. Но ведь из таких маленьких, частных историй и складывается большая История…

Тропа уводит нас всё дальше, в самое сердце острова. Мы проходим мимо живописного залива Новик, форта №7, миниатюрной церквушки на сопке. Каждый объект – как страница в захватывающей книге. Книге, которую мне и предстоит написать.

В какой-то момент мой гид останавливается и смотрит на меня с лукавой улыбкой:

– Остров вам нравится? Чувствуете его дух, его характер?

Я на мгновение задумываюсь, подбирая слова.

– Знаете, это удивительное место. Здесь особая энергетика, особая аура. Такое ощущение, будто сама земля хочет тебе что-то рассказать, поделиться своими тайнами. И ты как будто… не совсем чужой здесь. Будто тебя приняли, признали своим.

– Так всегда бывает с Русским, – усмехается он. – Этот остров никого не оставляет равнодушным. Влюбляет в себя, привязывает накрепко. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

Мы сидим с Александром на берегу бухты Рында, любуясь закатом. Небо полыхает оранжево-алыми красками, море отражает этот огненный свет. В такие моменты кажется, что время останавливается, замирает в вечности.

– Знаешь, я ведь не сразу стал гидом, – вдруг говорит Александр, и в его голосе я слышу задумчивые нотки. – Долгий путь прошёл, прежде чем нашёл своё призвание. Свой остров, в прямом и переносном смысле.

Я киваю, давая понять, что готов слушать. Каждая человеческая история по-своему интересна, а история того, кто нашёл своё место в жизни – вдвойне.

– Я ведь моряком мечтал стать, как отец и дед, – с затаённой грустью говорит он. – Всё детство о морских приключениях грезил. После школы сразу в мореходку поступил, в Находке. Думал, вот оно – счастье!

– И что же помешало? – с искренним интересом спрашиваю я.

– Да жизнь сама и помешала, – вздыхает он. – На втором курсе отца не стало, мать одна с сестрёнкой осталась. Пришлось учёбу бросать, семью тянуть. Куда уж тут о странствиях мечтать…

Я сочувственно киваю. Знакомая история – когда обстоятельства ломают юношеские грёзы, заставляют резко повзрослеть и принимать непростые решения.

– Ну, в общем, пошёл я работать, – продолжает Александр после недолгой паузы. – На заводе сначала, потом в автомастерской. Дело привычное, отец с детства учил. А по вечерам – учебники штудировал, на заочное поступил. Думал, выучусь – может, ещё получится мечту догнать.

В его голосе – ни капли жалости к себе, ни намёка на обиду на судьбу. Только спокойное принятие, понимание неизбежности определённых поворотов.

– А потом друг позвал с собой в поход на Русский, – в глазах Александра вспыхивают весёлые искорки. – Он здесь уже бывал, красоты местные нахваливал. Ну, я и согласился, от работы отпросился на недельку. И вот приезжаем мы сюда – и всё, пропал я…

– В каком смысле? – не могу удержаться от улыбки я.

– Да в самом хорошем! – смеётся он в ответ. – Увидел эти бухты, сопки, море это бескрайнее – и как будто другими глазами на мир взглянул. На себя самого. Понял вдруг, что вот оно – моё место, моя судьба. Здесь, на этом острове, среди этой дикой красоты.

Я молча киваю, потрясённый этим внезапным откровением. Как удивительно порой складываются человеческие судьбы! Как причудливо пересекаются дороги, ведя нас к главным открытиям в жизни.

– Ну, в общем, вернулся я с Русского – и начал жизнь свою потихоньку менять, – продолжает Александр, задумчиво глядя вдаль. – На работе уволился, вещи собрал – и назад, на остров. Снял домишко в Подножье, стал рыбачить помаленьку, огород завёл. Душой отдыхал, сил набирался.

– А как же мечта морская? – не удерживаюсь от вопроса я. – Неужели не тянуло больше в дальние плавания?

– Так я же своё море нашёл! – улыбается он, широким жестом обводя горизонт. – Здесь, на Русском. Каждый день хожу по его берегам, каждый день слышу его голос. И понимаю – вот оно, счастье. Не в странствиях дальних, а в том, чтобы быть в ладу с собой. Там, где твоё сердце того просит.

Мы молчим, глядя, как солнце медленно опускается в морскую пучину. В этом молчании – понимание, сочувствие, общая тайна. Тайна острова, который умеет менять судьбы. Притягивать к себе, заставлять расти и меняться.

– А гидом-то как стал? – нарушаю я тишину, вспомнив начало нашего разговора.

– Да просто всё вышло, – пожимает плечами Александр. – Стали ко мне знакомые приезжать, расспрашивать про остров, про места здешние. Ну, я и водил их, рассказывал, что сам успел узнать. А потом друг и говорит: у тебя ж так здорово получается, ты бы гидом пошёл! Вот я и пошёл. И ни разу не пожалел.

Он вдруг тепло улыбается, смотрит на меня с хитрецой:

– Оно ведь как – когда о любимом рассказываешь, да ещё и людям это интересно – тут уж не работа, а чистое удовольствие. Я ведь каждый раз, как на Русский выхожу, словно заново в него влюбляюсь. И так хочется этой любовью со всеми поделиться, красоту эту показать, историю рассказать… Вот и веду, вот и делюсь. И сам от этого только богаче становлюсь.

Я киваю, не в силах подобрать слова. Как просто и как мудро! Находить богатство в том, чтобы отдавать. Черпать силы в том, чтобы делиться. И как удивительно, что именно остров Русский стал для этого человека источником таких открытий.

– Знаешь, Александр, я ведь почему тебя об этом расспрашиваю, – вдруг признаюсь я, решившись. – Сам ищу в жизни что-то настоящее. Стержень какой-то, опору. Вроде и дело у меня есть, и друзья, и достаток. А чувствую – не то всё это, не моё. Словно гложет что-то, зовёт куда-то… Вот и пустился в странствия. Чтобы понять, куда же меня тянет так.

Александр внимательно смотрит на меня, и во взгляде его – понимание и сочувствие.

– Это правильно, – серьёзно кивает он. – Ищи, раз зовёт. У каждого ведь свой остров, своя гавань. Не у всех получается её найти, но если уж ищешь – обязательно отыщешь. Главное – сердце слушать. Оно-то уж точно не обманет, куда надо – приведёт.

Мы молчим, и в этой тишине – понимание, общность, какое-то почти мистическое единение. Да, остров и впрямь не отпускает. Вцепляется в сердце мёртвой хваткой – красотой своих пейзажей, глубиной своей истории. И ты уже не можешь, не хочешь вырваться.

– Ладно, пошли дальше, – хлопает меня по плечу гид. – Покажу тебе ещё пару интересных мест. Бухту Парис хочешь посмотреть? Там такие закаты – закачаешься!

…Солнце клонится к закату, когда мы заканчиваем нашу прогулку. На смотровой площадке у мыса Вятлина – последняя остановка, прощальный аккорд. Отсюда видно, кажется, половину острова: зелёные холмы, синие бухты, белоснежные здания кампуса ДВФУ… Удивительная мозаика природы и истории, сошедшаяся в одной точке.

– Ну что, будешь писать про Русский? – спрашивает мой спутник, любуясь открывшейся панорамой.

– Обязательно, – киваю я. – Не рассказать о нём – всё равно что промолчать о самом главном.

– Это верно, – улыбается гид. – Ты, я смотрю, и впрямь проникся нашим островом. Значит, недаром тебя сюда занесло. Значит, судьба.

На прощание мы обмениваемся крепким рукопожатием. В его глазах – искорки смеха и едва заметная грусть.

– Ты только пиши правду, ладно? Без прикрас всяких, без пафоса ненужного. Русский – он ведь простой. Настоящий. Он фальши не любит.

– Обещаю, – серьёзно говорю я.

И в этот момент я действительно понимаю – другой истории и не будет. Не может быть. Только правда – пусть неприглядная порой, неоднозначная. Но зато – живая, трепещущая. Как этот остров, как эти люди.

Глава 7. Что есть истина?

Разместившись в номере и немного передохнув с дороги, я вышел на балкон. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо и море в невероятные оттенки алого и золотого. Где-то вдали угадывались очертания острова Русский – места, с которого началось моё приморское путешествие.

Остров Русский… Сколько судеб, сколько историй хранит его земля – от древних стоянок первобытных людей до бетонных дотов времён Второй мировой. И каждая из них, даже самая малая и незаметная, – часть одного большого повествования. Повествования длиной в тысячи лет.

Я вспомнил слова Александра, моего проводника по Русскому: «Ты только пиши правду, ладно? Без прикрас всяких, без пафоса ненужного. Русский – он ведь простой. Настоящий. Он фальши не любит».

И ведь как же он был прав! Мы так часто ищем в жизни и в творчестве какие-то особенные смыслы, замысловатые сюжеты, а на самом деле сила – в простоте и искренности. В умении быть честным. С другими – и с самим собой.

Я вдруг задумался: вся моя прежняя жизнь была одной большой погоней за иллюзиями. За внешним лоском, за признанием, за той самой пресловутой «успешностью». Но принесло ли мне это счастье? Помогло ли стать лучше, мудрее, человечнее?

Вспомнился один случай с моей прошлой работы. Мы готовили важную сделку, от которой зависело будущее компании. Переговоры шли тяжело, партнёры не соглашались на наши условия. И тогда босс предложил слегка «подкорректировать» финансовую отчётность, чтобы показатели выглядели привлекательнее. «Это же бизнес, – говорил он. – Здесь все средства хороши».

Я колебался. С одной стороны, хотелось быстрее закрыть сделку, получить обещанный бонус. С другой – что-то внутри противилось, не давало пойти на откровенный обман. Совесть? Страх разоблачения? Не знаю. Но в итоге документы я подписал – пусть и с тяжёлым сердцем.

Сделка состоялась. Компания получила нужные инвестиции, руководство было в восторге. А я… я чувствовал странную пустоту. Будто потерял что-то важное – частичку своей души, своей порядочности. И никакие премии не могли это компенсировать.

С тех пор прошло много лет. Но до сих пор тот эпизод всплывает в памяти – как напоминание, как укор. Ведь по сути, обманывая других, мы в первую очередь обманываем себя. Предаём те ценности и принципы, которые делают нас людьми.

И разве только в бизнесе так? Сколько раз мы идём на компромисс с совестью в обычной жизни? Недоговариваем, лукавим, выдаём желаемое за действительное. А потом удивляемся – почему всё не так, почему жизнь не приносит радости…

Вот и выходит, что главное – быть честным. Не выдумывать себе красивую картинку, а принимать реальность – со всеми её сложностями и противоречиями. Уметь признавать свои ошибки и слабости. Не гнаться за дешёвыми иллюзиями, а ценить то подлинное, что есть в жизни.

Легко ли это? Конечно нет. Правда бывает горькой, неудобной. Гораздо проще спрятаться за ширму самооправданий, закрыть глаза на очевидное. Но ведь без этой правды, без честного взгляда на мир мы не растём, не развиваемся. Так и остаёмся инфантильными, незрелыми – какими бы взрослыми ни казались со стороны.

Я вспомнил другую историю – из моего уже «осознанного» периода. С Пашей мы дружили с самого детства, знали друг о друге практически всё. Вместе учились в школе, вместе поступали в университет, делились самым сокровенным. Паша всегда был для меня примером жизнелюбия, оптимизма. Рядом с ним проблемы казались не такими серьёзными, а мир – полным ярких красок.

Потом мы оба женились, завертелись в круговороте семейных забот. Стали видеться реже, больше созванивались, переписывались в мессенджерах. Но каждая наша встреча была по-прежнему наполнена теплом и пониманием, будто и не было этих лет и расстояний.

Поэтому когда Паша позвонил мне в тот вечер и попросил о встрече, я сразу почувствовал – что-то не так. Его обычно бодрый голос звучал глухо и подавленно, фразы были отрывистыми. Таким я Пашу ещё не видел – и это пугало.

Мы сидели в нашем любимом кафе, том самом, где когда-то отмечали поступление в универ, первую сессию, первую зарплату. Официантки, не спрашивая, принесли наш фирменный салат «Студенческий» и два капучино. Всё было как раньше – вот только Паша, вечно улыбчивый и компанейский, сидел, потупив глаза, и нервно крутил в пальцах пачку сигарет.

– Не знаю даже, как начать… – севшим голосом проговорил он после долгой паузы. – Мы с Юлькой, кажется, разводимся. Надоело всё, сил больше нет. Постоянные ссоры, непонимание, претензии. Будто чужими стали, будто и не любили никогда. Вот и думаю – может, ну его всё? Может, хватит мучить друг друга?

Я слушал его, цепенея от какого-то болезненного дежавю. Лет пять назад на его месте сидел я сам, и точно так же изливал душу закадычному другу. Тогда моя семейная жизнь представлялась тупиком, полным взаимных обид и разочарований. И я, как последний дурак, думал, что стоит только хлопнуть дверью – и проблемы исчезнут сами собой.

К счастью, Паша сумел тогда достучаться до моего замутнённого ревностью и жалостью к себе разума. «Пойми, – говорил он. – Не в Лене дело, не в быте, не в недопонимании. Дело в тебе самом – в твоей незрелости, неготовности меняться и работать над отношениями. Очнись, не будь мальчишкой! Брак – это труд, компромисс, умение признавать ошибки. А ты хочешь всё получить на блюдечке».

Его слова тогда подействовали как пощёчина – обидная, болезненная, но отрезвляющая. Я вдруг со всей ясностью осознал, как часто перекладываю ответственность на других, ищу внешние причины своих проблем. И понял: пора становиться взрослым, работать над собой. Мы с Леной помирились, начали строить отношения с чистого листа – и с годами, кажется, достигли гармонии.

И вот теперь передо мной сидел Паша – растерянный, подавленный, запутавшийся в себе. Я видел в его глазах ту же боль и обиду, что когда-то переполняли меня самого. И понимал – сейчас он как никогда нуждается в правде, пусть и нелицеприятной.

– Паш, послушай, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно мягче. – Развод – не выход, поверь. Сейчас тебе кажется, что это избавление, начало новой жизни. Но на самом деле ты просто бежишь от проблем. От необходимости меняться, работать над собой.

– Но я же пробовал! – он вскинул на меня отчаянный взгляд. – Пробовал найти общий язык, пробовал быть внимательнее. Ничего не получается! Мы уже и на консультации ходили, и книги читали. Толку ноль.

– А ты никогда не думал, что дело не в Юле? – я в упор посмотрел на друга. – Что, может быть, причина в тебе самом? В твоей неготовности слышать, понимать, уступать? В твоём максимализме, упрямстве, привычке винить других?

Повисла тишина. Паша смотрел на меня расширенными глазами, нервно покусывая губы. Кажется, до него начинало что-то доходить.

– Понимаешь, брак – это каждодневный труд, – продолжал я, чувствуя пронзительную боль от каждого слова. – Это умение прощать, забывать обиды, находить в себе силы меняться. Не ждать, пока партнёр станет идеальным, а работать над собой, своим характером и привычками. Это сложно, порой мучительно, но только так можно построить настоящие отношения. Поверь, я через это прошёл.

Я говорил и говорил, вспоминая свою историю, свои ошибки и прозрения. Рассказывал, как мы с Леной по кирпичику выстраивали наш брак, учились слышать и понимать друг друга. И видел, как в глазах Паши постепенно загорается огонёк, ещё слабый, но обнадёживающий.

– Спасибо тебе, – глухо прошептал он, когда я замолчал. – Спасибо, что открыл глаза. Мне и правда пора перестать быть мальчишкой, пора повзрослеть. Я ведь люблю Юльку, очень люблю. И хочу быть с ней, хочу, чтобы у нас всё получилось. Буду меняться, чего бы мне это ни стоило.

С той встречи прошло полгода. Не так давно мы с Леной ездили к ним в гости – и я, признаться, глазам своим не верил. Паша и Юля будто переродились, стали другой парой – понимающей, гармоничной, счастливой. Конечно, не обошлось без помощи психолога, без длительной работы над собой. Но главное – у них обоих было желание, решимость спасти свой брак.

Уезжая, я крепко обнял Пашу на прощание. Обнял – и вдруг со всей ясностью ощутил важность того, что произошло. Понял, что нет ничего ценнее настоящей дружбы – той, где люди не боятся говорить правду, какой бы болезненной она ни была. Ведь только так, через откровенность и сопереживание, можно помочь близкому найти верный путь.

Дружба… Удивительное, многогранное чувство. В ней столько граней – от весёлой беззаботности до щемящей проникновенности, от лёгкости бытия до глубины постижения жизни. Главное – уметь быть настоящим другом. Не предавать. Не отворачиваться в трудную минуту. Говорить правду – даже если за неё обидятся и перестанут общаться.

Ведь дружба – это не только попутчик, с которым легко и приятно идти по жизни. Это ещё и ориентир, камертон, по которому мы сверяем правильность своего пути. И если такой ориентир есть – можно пройти через любые испытания и выйти из них сильнее.

Как Паша. Как я сам. Как все мы, связанные незримыми, но крепкими нитями взаимопонимания и дружеской любви.

Вспоминая этот разговор, я вдруг отчётливо понял, насколько тесно переплетены в нашей жизни правда и любовь, честность и дружба. Невозможно построить настоящие отношения – будь то в семье или в дружбе – без искренности, без готовности принять другого со всеми его недостатками. Без смелости смотреть в лицо реальности, какой бы она ни была.

А ещё – без веры. Веры в себя, в близких, в то лучшее, что есть в каждом из нас. Ведь именно эта вера и даёт силы меняться, расти над собой. Преодолевать кризисы и сложности. Идти вперёд – рука об руку с теми, кто дорог и важен.

…Солнце уже скрылось за горизонтом, и на город опустились мягкие дальневосточные сумерки. Я стоял на балконе, вдыхал влажный морской воздух и думал – как же всё-таки непроста бывает эта самая правда. Но как же она необходима – и в творчестве, и в жизни. Правда, без которой всё остальное теряет смысл.

Мобильный телефон завибрировал в кармане, вырывая меня из раздумий. На экране высветилось имя – Александр. Мой проводник по острову Русский. Что-то случилось?

– Привет, не отвлекаю? – голос его был немного взволнованным.

– Нет-нет, всё в порядке, – ответил я. – Рад тебя слышать. Как дела?

– Да вот, подумал, может, хочешь завтра с нами на рыбалку? Собираемся с ребятами на рассвете выйти в море. Погода обещает быть отличной. Заодно ещё пару мест покажу, которых туристы не знают.

Я улыбнулся. Предложение было заманчивым.

– С удовольствием! Спасибо, что пригласил. Где встречаемся?

– Я тебя у отеля заберу, часов в пять утра. Подойдёт?

– Конечно, договорились.

Повесив трубку, я почувствовал приятное волнение. Ещё один день на Русском, ещё одна возможность прикоснуться к настоящему. К жизни без прикрас, без искусственных декораций.

Вернувшись в номер, я быстро собрал рюкзак: тёплая одежда, термос с чаем, блокнот и ручка. Не хотелось упустить ни одной детали, ни одного ощущения.

Ночь прошла неспокойно. Сон был прерывистым, полным ярких образов и мыслей. Мне снились бескрайние просторы моря, лица людей, которых я встречал в путешествии. Снился Паша, смеющийся и счастливый. Снился Александр, указывающий куда-то вдаль, за горизонт.

Проснулся за час до будильника. За окном ещё царила ночь, но город уже начал пробуждаться. Внизу, на улице, мелькали огни редких машин, где-то вдали гудел порт.

Спустившись в холл, я обнаружил, что Александр уже ждёт меня. На нём была тёплая куртка, в руках – большой термос.

– Доброе утро! – бодро поприветствовал он. – Готов к приключениям?

– Более чем, – ответил я, пытаясь прогнать остатки сна.

Мы быстро доехали до небольшой пристани, где нас ждали ещё двое его друзей – Сергей и Миша. Простые, открытые парни, с мгновенной искрой понимания в глазах. Познакомились, пожали руки, обменялись шутками.

Лодка была небольшой, но надёжной. Отчалили, и город быстро остался позади. Море встречало нас лёгкой рябью, в воздухе витал солёный запах водорослей и приключений.

– Знаешь, почему я люблю утреннее море? – спросил Александр, когда мы отошли на приличное расстояние от берега.

– Почему?

– Оно честное. Без лишнего шума, без суеты. Как есть. И ты тоже становишься честнее с самим собой.

Я молча кивнул. В этих простых словах было столько смысла.

Рыбалка шла неплохо. Поймали несколько камбал, пару наваг. Но дело было не в улове. Мы сидели, болтали о жизни, смеялись. Говорили о простых вещах – о семье, о работе, о планах на будущее. И в этих разговорах не было ни тени притворства или показухи.

– Знаешь, – сказал вдруг Сергей, задумчиво глядя на горизонт, – порой думаешь: вот оно, счастье. Здесь и сейчас. И ничего больше не надо.

– Да, – подхватил Миша. – Главное – ценить то, что имеешь. И быть благодарным.

Я смотрел на этих людей и понимал: они нашли свою правду. Простую, как утреннее море. Настоящую.

Когда мы вернулись на берег, солнце уже поднялось высоко. Распрощавшись с ребятами, я поблагодарил Александра за этот день.

– Спасибо тебе. Это было… важно.

Он улыбнулся своей тёплой, понимающей улыбкой.

– Рад, что тебе понравилось. Помнишь, я говорил про остров? Он открывается тем, кто готов его услышать.

– Теперь понимаю, о чём ты.

Мы пожали друг другу руки, и я почувствовал, что между нами установилась какая-то особая связь. Связь, которая не зависит от времени и расстояний.

Возвращаясь в отель, я думал о том, как много значат такие моменты. Как важно уметь слушать – и себя, и других. Как ценно быть честным – в мыслях, в словах, в поступках.

На следующий день я решил отправиться дальше. Пора было продолжать своё путешествие, открывать новые места, встречать новых людей.

Собрав вещи, я ещё раз вышел на балкон. Город прощался со мной сиянием утреннего солнца, шумом просыпающихся улиц, криками чаек.

– До свидания, Владивосток, – тихо сказал я. – Спасибо за уроки, за встречи, за правду.

И с этими словами отправился навстречу новым открытиям, новым историям. Зная, что главное уже понял: правда – это то, что делает нас настоящими. Без неё всё остальное теряет смысл.

Глава 8. Один день

Утро в гостинице началось с телефонного звонка. Ну как началось – я уже минут сорок лежал, уставившись в потолок, прокручивая в голове вчерашний разговор с Александром. «Пиши правду», говорил он мне. «Без прикрас и пафоса». Легко сказать! А как её напишешь, эту правду, когда она такая разная, многоликая? Вот и лежу, пытаюсь уложить в голове весь этот калейдоскоп лиц, судеб, историй…

– Алло! Доброе утро! Это ресепшн, – бодрый девичий голос в трубке отвлёк меня от размышлений. – Напоминаем, что завтра у вас выезд. Освободить номер нужно будет до двенадцати.

– Да-да, спасибо, – машинально отвечаю я, а сам думаю: и правда, сегодня последний день во Владивостоке. Надо успеть ещё погулять по городу, надышаться им напоследок.

Спускаюсь в кафе на первом этаже, заказываю кофе и бутерброд. За окном – утренняя суета. Люди спешат по делам, машины гудят в пробках, где-то вдалеке слышен гудок корабля. Владивосток живёт своей жизнью, и я хочу стать её частью, хотя бы на один день.

Выхожу на улицу и сразу погружаюсь в поток горожан. Спешащие прохожие, крики уличных продавцов, запах свежей выпечки из пекарни на углу. И над всем этим – крики чаек и солёный привкус морского воздуха.

Решаю пройтись по центру без определённого маршрута. Пусть город сам ведёт меня своими улицами. Мимо проносится трамвай, скрипя колёсами по рельсам. На остановке девушка в ярком пальто читает книгу, не замечая суеты вокруг. Интересно, что она читает? Может, стихи местных поэтов?

На перекрёстке сталкиваюсь с парнем, который несёт поднос с горячими пирожками.

– Извините! – улыбается он. – Угощайтесь, свежие, только из печи.

Покупаю пирожок с капустой. Горячий, ароматный – объедение! Пока ем, наблюдаю за жизнью вокруг.

Вот пожилая женщина торопливо тащит тележку с овощами. Лицо сосредоточенное, видно, что каждый день для неё – борьба. А вот молодая мама пытается успокоить плачущего малыша в коляске. Рядом бегает старший сын, задавая бесконечные вопросы.

Захожу в небольшой парк, присаживаюсь на скамейку под раскидистой липой. Рядом на траве йогой занимается группа людей. Инструктор – энергичная женщина средних лет – задаёт ритм:

– Вдох, выдох, тянемся к солнцу!

Думаю о том, как у каждого здесь своя жизнь, свои заботы и радости. И все они – часть этого города.

Продолжая прогулку, попадаю на улицу Адмирала Фокина – местный Арбат. Здесь всегда оживлённо: художники выставляют картины, уличные музыканты играют джаз, туристы фотографируются у старинных фонарей.

Подхожу к стенду с фотографиями старого Владивостока. Чёрно-белые снимки: порт начала прошлого века, люди в старинных костюмах, первые трамваи. Рядом стоит мужчина в шляпе, заметив мой интерес, говорит:

– Удивительно, как меняется город, правда?

– Да, – соглашаюсь я. – Но в чём-то он остаётся прежним.

– Верно подмечено. Душа города – в людях. Они связывают прошлое и настоящее.

Мы беседуем ещё немного, и я ощущаю, как эти короткие встречи обогащают меня.

Захожу в маленькую кофейню. За стойкой девушка с татуировкой якоря на запястье.

– Что будете заказывать? – спрашивает она с улыбкой.

– Кофе американо, пожалуйста.

– С собой или здесь?

– Здесь. Хочу немного передохнуть.

Сажусь у окна, наблюдаю за прохожими. В голове начинают складываться образы, фразы, мысли. Может, вот она, правда, о которой говорил Александр? В этих мгновениях, в этих людях.

После кофе направляюсь к набережной. Спортивная гавань встречает свежим бризом и криками чаек. Присаживаюсь на парапет, смотрю на море. Рядом рыбачит мужчина в старой кепке.

– Клюёт? – спрашиваю.

– Пока нет, но я не спешу, – отвечает он, не отрывая взгляда от поплавка. – Рыбалка – это ведь не только про рыбу.

– А про что ещё?

– Про тишину, про мысли. Тут вот сидишь и всё на свои места становится.

Киваю, понимая, что он прав. Иногда нужно остановиться, чтобы услышать себя.

Продолжая путь, натыкаюсь на уличного музыканта. Он играет на гитаре и поёт песню о море, о доме, о любви. Голос глубокий, проникновенный. Останавливаюсь, слушаю. Собирается небольшая толпа, кто-то подпевает.

– Спасибо, – говорю ему после песни.

– Рад, что понравилось, – улыбается он. – Песни – они как мосты между людьми.

Дальше ноги сами ведут меня к Орлиной сопке. Подъём крутой, но вид того стоит. С вершины открывается панорама города: Золотой мост, протянувшийся через бухту, корабли, уходящие в море, разноцветные крыши домов.

На скамейке сидит парень с блокнотом, что-то увлечённо рисует.

– Можно взглянуть? – интересуюсь.

– Да, конечно, – протягивает он мне блокнот.

На странице – быстрые карандашные наброски города, людей, кораблей.

– У вас талант, – говорю искренне.

– Спасибо. Хочу поступить в художественное училище.

– Уверен, у вас всё получится.

Спускаясь вниз, думаю о том, как много талантливых людей в этом городе. И каждый из них – часть его души.

Вечер близится, солнце клонится к закату. Возвращаюсь в гостиницу, чувствуя приятную усталость и удовлетворение. Сегодня был хороший день.

Уже в номере перебираю в голове все встречи и разговоры. Обрывки фраз, улыбки, взгляды. Понимаю, что нашёл свою правду. Она в простых вещах, в людях, которые живут и любят этот город.

Ложусь на кровать, закрываю глаза. Завтра уезжать, но Владивосток останется со мной. В этих историях, в этих эмоциях.

Земля, имя которой – Владивосток.

Глава 9. Остров, где ветер пишет историю

Паром мерно рассекает холодные волны Татарского пролива. Я стою на верхней палубе, вдыхаю солёный морской ветер и всматриваюсь в горизонт. Там, в сизой дымке тумана, уже угадываются зубчатые пики сахалинских сопок.

Сахалин… Остров-загадка, остров-легенда. Край, овеянный таинственностью и мистикой. Японский Карафуто, русский Сахалин – сколько имён, сколько судеб вобрала в себя эта земля!

Чем ближе берег, тем отчётливее различаю детали пейзажа. Вот проступают дремучие леса, непроходимые болота, бурные реки с крутыми скалистыми берегами. Природа здесь и вправду неласковая, дикая, словно ещё не смирившаяся с присутствием человека.

Сахалин встречает неприветливо – пронизывающим ветром, косой сеткой дождя, свинцово-серым небом. Даже в разгар лета здесь не снимают шапок и не расстаются с тёплыми куртками. Но я уже знал об этом – климат на острове суров и непредсказуем. Летом может ударить мороз, зимой – пойти дождь. Тайфуны, метели, туманы – обычное дело для здешних мест.

На пристани меня ждёт гид – коренной сахалинец Василий Петрович, краевед и большой знаток острова. Пожилой, но бодрый и подтянутый, с обветренным морщинистым лицом и по-юношески яркими голубыми глазами.

– Добро пожаловать на Сахалин! – приветствует он, крепко пожимая руку. – Край нетронутой природы, несгибаемого духа и крепких характеров. Здесь человек учится быть сильным – поневоле. Иначе не выжить, не устоять перед лицом стихий.

Едем по городу, и я с жадным любопытством впитываю новые впечатления. Южно-Сахалинск – город контрастов, где переплелись Восток и Запад, Россия и Япония. Современные высотки соседствуют с покосившимися деревянными домишками, православные церкви – с буддийскими храмами. На улицах слышится разноязычная речь, мелькают разные лица – русские, корейцы, японцы, нивхи.

– Сахалин – земля многонациональная, многострадальная, – рассказывает Василий Петрович, ловко лавируя по улицам. – Много кто пытался её покорить, прибрать к рукам. А она, неприступная, так и не далась никому. Крепкий орешек оказался – ни зубы, ни когти не берут!

Слушаю его рассказ и словно листаю страницы сахалинской истории, полной драматизма и противоречий. Вот первые русские поселения середины XIX века – Дуэ, Кусунай, Корсаковский пост. Кучка храбрецов-первопроходцев на краю света, в окружении враждебных племён. Люди, закалённые лишениями, одной рукой державшие плуг, другой – ружьё.

А вот печальные страницы каторги – той самой, что описал в своей книге Чехов. «Остров изгнания», забытый богом и людьми, где отбывали наказание самые отпетые уголовники. Холод, голод, болезни и беспросветный труд – вот что ждало несчастных на сахалинской земле.

– Знаете, Антон Павлович был потрясён тем, что увидел здесь, – говорит Василий Петрович, когда мы проезжаем мимо старого здания, где когда-то размещалась тюрьма. – Он ведь не просто так сюда отправился, а чтобы правду донести. И донёс – его книга многое изменила в отношении общества к каторжанам.

В XX веке – японская оккупация южной части острова, превращение его в колонию Карафуто. Жёсткие порядки, принудительная ассимиляция, подавление всего русского. Но и тут сахалинцы не сдались. Боролись в партизанских отрядах, вели подпольную борьбу за родную землю.

– Смотрите, Чеховский перевал, – указывает Василий Петрович на крутой серпантин, уходящий в горы. – Летом 1890-го по этой дороге ехал сам Антон Павлович, путешествуя по Сахалину. Представляете, какие тогда были дороги – ухабы да грязь непролазная! Но великий писатель не побоялся тягот, всё вынес, всё перетерпел. А ради чего? Чтобы увидеть правду жизни, написать честную книгу о далёком острове. Вот что значит сила духа!

Я смотрю на этот перевал – неприметный, ничем не выделяющийся, – и чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. От пронзительного ощущения причастности к истории, к нелёгкой судьбе острова. Словно рядом со мной, плечом к плечу, стоят все эти люди – первопоселенцы и каторжане, партизаны и подпольщики, смельчаки вроде Чехова. Стоят – живые, настоящие, несломленные.

Проезжаем мимо старого японского синтоистского храма – с ярко-алыми воротами тории и изогнутой крышей. Василий Петрович охотно поясняет:

– Это наследие Карафуто. Сколько их тут осталось по югу Сахалина – храмов, парков, традиционных японских домов. Японцы думали – навеки пустили корни, закрепились. Ан нет, пришлось уйти после войны. Но след свой оставили – и в архитектуре, и в культуре.

Мы останавливаемся у музея истории Сахалина, расположенного в бывшем японском губернаторском здании. Внутри – экспозиции, рассказывающие о жизни острова в разные эпохи. Фотографии, документы, предметы быта.

– Смотрите, это нивхские рыболовные снасти, – показывает Василий Петрович на витрину с древними орудиями. – Нивхи – коренные жители Сахалина, рыбачили здесь издревле. Их культура уникальна, и мы стараемся её сохранить.

Далее мы едем к озеру Тунайча – самому большому на острове. Его чистые воды отражают облака, а вокруг – бескрайние леса. Здесь время словно останавливается.

– Здесь хорошо подумать о вечном, – улыбается мой гид. – Природа здесь особенная, первозданная.

Пронизывающий ветер швыряет в лицо холодные брызги, но я почти не замечаю дискомфорта. Стою на берегу, вглядываясь в седую даль озера, и чувствую себя невероятно живым, наполненным энергией.

– На Сахалине по-другому нельзя, – словно прочитав мои мысли, говорит Василий Петрович. – Здесь или чувствуешь жизнь в полную силу – со всеми её штормами, – или прозябаешь. Полутонов не бывает. Сахалинцы – народ особенный. Они и в дружбе, и в работе такие – до конца, без фальши.

В его словах – простая истина, которая отзывается внутри меня. Передо мной встаёт огромный пласт здешней жизни – терпкой, неласковой, но удивительно настоящей. Жизни без прикрас и иллюзий, без компромиссов с совестью.

Суровый климат, нелёгкая история выковали особую породу людей – открытых, искренних, умеющих ценить простые радости. Людей, для которых верность корням, земле, традициям – не пустой звук, а основа жизни. Чьё жизнелюбие и стойкость могут послужить примером всем нам.

Солнце клонится к закату, окрашивая тучи и волны в невероятные пурпурные оттенки. Мы возвращаемся в город – мимо рыбацких посёлков с покосившимися домами, мимо густых кедровых рощ и журчащих ручьёв.

– У нас говорят: Сахалин один, а Сахалинов много, – с улыбкой замечает Василий Петрович. – У каждого свой остров, своё восприятие, свой опыт. Кто-то всю жизнь его постигает, вживается. А кто-то коснулся краешком – и увёз с собой частицу. Но никто не остаётся равнодушным. Сахалин учит – стойкости, мужеству, верности себе. И каждый этот урок – на всю жизнь.

Ночью, засыпая под шум дождя в гостиничном номере, я ещё долго перебираю в памяти этот день. Вижу изрезанное морщинами лицо Василия Петровича, вдыхаю аромат тайги, слышу рокот прибоя. И понимаю: я прикоснулся к чему-то очень важному, сокровенному.

Сахалин открылся мне – со своей суровой красотой, с непростым характером, с людьми, которые живут здесь, несмотря ни на что. И в этом есть своя правда, своя сила.

Земля, где нет места фальши. Земля, которая меняет тебя навсегда.

Глава 10. Люди сильнее ветра

Утро встречает меня непривычной тишиной. Ни гула машин, ни суеты мегаполиса – только шелест ветра в кронах деревьев да отдалённые крики чаек. Неспешно встаю, подхожу к окну – и замираю, поражённый открывшимся видом.

За стеклом – безбрежный простор Охотского моря, стальная рябь волн, уходящая за горизонт. Узкая полоска песчаного пляжа, а дальше – крутые сопки, поросшие густым хвойным лесом. Величественно, строго, без единого намёка на присутствие человека.

Завораживающий пейзаж будит во мне далёкие детские воспоминания. Вот так же, приникнув к окну, я когда-то впервые увидел горы – настоящие, большие, не чета подмосковным холмам. Наш класс везли на экскурсию в Домбай, и я, городской мальчишка, знавший только асфальт и высотки, буквально прирос к стеклу автобуса. Заворожённо смотрел, как проплывают мимо снежные пики, бурные реки в каменных теснинах, буйное разноцветье горных лугов.

И уже тогда во мне шевельнулось что-то – трепетное, тянущее, зовущее в неведомые дали. Желание испытать себя, измерить свои силы иной, нечеловеческой мерой. Вскоре после той поездки я записался в школьный турклуб, стал ходить в походы. И горы, лес, природная стихия стали для меня второй, а может и первой, настоящей жизнью.

Сейчас, стоя у окна гостиничного номера на Сахалине, я вдруг со всей ясностью ощутил: та давняя искра, вспыхнувшая в детском сердце, не погасла. Она лишь дремала, заваленная буднями и заботами, но здесь, на краю земли, вспыхнула с новой силой.

После завтрака встречаюсь с Василием Петровичем – и мы едем дальше знакомиться с островом. Теперь наш путь лежит на восток, к Тихоокеанскому побережью. Асфальт быстро заканчивается, начинаются разбитые грунтовки, петляющие между сопок. Природа вокруг – первозданная, нехоженая, человеком почти не тронутая.

– Эх, дорог на Сахалине испокон веков не хватало! – сетует Василий Петрович, ловко объезжая ямы и ухабы. – Сами посудите: остров вытянутый, гористый, с боков океаны. Трасс раз-два и обчёлся, больше по распадкам да перевалам пробираться приходится. Зато какие места, а? Глаз не оторвать!

И правда – пейзажи за окном захватывают дух. То дорога вывернет к океану, плещущему прозрачной зелёной волной. То нырнёт в тенистое ущелье, где по камням несётся бурный поток. А то вдруг распахнётся в безбрежную даль – с цепью сизых сопок, с парящими в небе орланами.

– Вот за эту неприхотливую красоту сахалинцы свой остров и любят, – продолжает Василий Петрович. – Её не спрячешь, не приукрасишь. Она есть – вечная, неизбывная. Смотришь – и сердце само поёт, всякая суета отступает. Знаете, нам ведь на роду написано с природой наедине оставаться. Города здесь, считай, только в прошлом веке появились, да и то на юге больше. А по северу, по глубинке, люди испокон веков в малых сёлах жили – рыбачили, охотились, землю обихаживали. Вот и впитали эту любовь к своей земле – безоглядную, жертвенную.

Подъезжаем к очередному селу – маленькому, всего в несколько домов. Покосившиеся избы, поленницы дров, лодки, вытащенные на песок. Простая, незатейливая жизнь на краю света. И почему-то от этого зрелища у меня вдруг щемит сердце.

Вспоминается другой эпизод из детства. Наш отряд забрался в дальний поход, в абхазскую глушь. Заблудились, отстали от графика, и пришлось стучаться в двери затерянного в горах села. Нас приняли как родных – накормили, обогрели, спать уложили. А наутро напутствовали в дорогу – каждый двор вынес гостинцы, сухари, домашний сыр.

Тогда я впервые увидел, что значит настоящее, бескорыстное гостеприимство. Когда последним делятся, когда в каждом путнике видят не чужака – брата. Тот урок человечности, преподанный простыми горцами, запомнился мне на всю жизнь.

И здесь, на Сахалине, я вновь ощущаю то же радушие, ту же открытость. Заходим с Василием Петровичем в сельский дом – и нас тут же, без лишних слов, усаживают за стол. Хозяйка, статная пожилая женщина с волевым лицом, привычно хлопочет у печи.

– Издалека гости-то? – спрашивает, разливая по кружкам ароматный травяной чай. – С материка, поди? Ну и правильно, что приехали. Сахалин – он каждому своё открывает. Кому – красоты наши дикие, кому – души людские бесхитростные. А кто и себя здесь обретает, свою суть человеческую…

За столом разговор течёт неспешно, обстоятельно. О житье-бытье, о рыбалке, о детях и внуках. Слушаю эти простые истории – и всё явственнее ощущаю, как в недрах сахалинской жизни, вдали от мишуры и лоска, живут и побеждают главные ценности. Семья, традиции, связь поколений, любовь к своему делу.

– Вы, поди, думаете – как они тут живут, в глуши этой? – подмигивает мне Василий Петрович, когда мы уже прощаемся с гостеприимными хозяевами. – А я вам так скажу: живут – полнокровно, настояще. Без фальши, без показухи. Работают от зари до зари, детей растят, стариков почитают. И счастливы этим – мало кто из них в города рвётся, лучшей доли ищет. Потому как понимают: вот она, доля – здесь, на родной земле, среди своих.

До позднего вечера колесим по острову – то забираясь в горы, то спускаясь к морю. Заглядываем в старинный маяк на мысе Анива, бродим меж покосившихся надгробий заброшенного каторжанского кладбища. Василий Петрович, кажется, знает об острове всё – и увлечённо делится этим знанием.

О многом он говорит – о редких животных и растениях, об уникальных минералах в недрах, о нивхах и ороках, хранящих древние обычаи. Но главное – рассказывает о людях. О первопроходцах, что осваивали Сахалин в суровых условиях. О каторжанах, мужественно выносивших тяготы изгнания. О строителях, преобразивших остров в советские годы.

– Сахалин – он ведь место особое, – задумчиво говорит Василий Петрович, когда мы возвращаемся в город в закатных сумерках. – Неласковое, суровое. Слабых да хлипких не терпит, ломает. Зато тех, кто душой крепок, щедро одаряет. Не золотом-бриллиантами – другими сокровищами. Верностью, стойкостью, силой духа. Умением жить по совести, ни на кого не оглядываясь. Всё это и есть наш островной характер – несгибаемый, кремнёвый. В горниле истории выкованный.

Вечер. Номер в гостинице. За окном – огни Южно-Сахалинска, шум ветра, крики чаек. А в голове – вихрь мыслей, обрывки разговоров. Сегодняшний день был полон встреч и открытий. Слушал истории, всматривался в лица. Пытался понять – кто они, люди Сахалина? Чем живут, о чём мечтают?

Первой была Анна Петровна, учительница в местной школе. Проработала там всю жизнь, сорок лет. Видела, как менялся остров, как росли её ученики.

– Сахалин – он особенный, – говорит она, разливая по чашкам крепкий чай. – Люди здесь – с характером. Упрямые, гордые. Жизнь приучила. Непогода, бездорожье, отдалённость от Большой земли – всё это закаляет. Слабых отсеивает. Но тех, кто остался, объединяет крепко.

Рассказывает истории учеников. Про мальчишку из рыбацкой семьи, который стал капитаном корабля. Про девочку из маленького посёлка, получившую грант и уехавшую учиться в Москву. Они разные – но всех их отличает эта сахалинская твёрдость духа.

– Здесь не признают слова «невозможно», – улыбается Анна Петровна. – Трудно – да. Но справимся. Сахалинцы если и ломаются, то лишь для того, чтобы потом стать ещё крепче.

Вспоминает 1995 год, Нефтегорское землетрясение. Одна из самых страшных трагедий в истории острова. Посёлок почти полностью разрушен, сотни погибших.

– Мы тогда всем миром помогали, – вздыхает она. – Принимали беженцев, собирали вещи, деньги. И ведь отстроились потом заново! Поднялись с колен. Потому что Сахалин и сахалинцев так просто не сломить.

Действительно, Нефтегорское землетрясение – страшная, но реальная история. Магнитудой 7,6 балла, эпицентр близ посёлка Нефтегорск. Погибло более двух тысяч человек. Но люди выстояли, выдержали. Отстроили жизнь заново.

Следующая встреча – в маленьком музее на окраине Южно-Сахалинска. Экспозиция посвящена сахалинской каторге и ссылке. Смотритель, Игорь Васильевич, историк, краевед. Рассказывает, показывает чёрно-белые снимки.

– Суровые были времена, – качает головой. – Тысячи людей – политических, уголовных – сосланы на Сахалин. Холод, голод, тяжёлый труд. Многие не выдерживали. Но были и те, кто и в этом аду сумел остаться человеком.

Особенно запомнилась история Антона Павловича Чехова, который в 1890 году посетил Сахалин и написал книгу «Остров Сахалин». Он исследовал жизнь каторжан, собрал огромный материал, который впоследствии повлиял на реформы в пенитенциарной системе России.

– Чехов говорил: Сахалин может стать не только местом наказания, но и местом надежды. Нужно дать людям шанс на исправление. Его книга всколыхнула общество, и многое изменилось к лучшему, – с гордостью говорит Игорь Васильевич.

Третья история – от Николая, молодого сотрудника сахалинского заповедника. Приехал сюда пять лет назад после университета. Влюбился в природу острова, в свою работу.

– Сахалин – он ведь щедрый очень, – говорит Николай, показывая фотографии тайги, рек, скал. – Несмотря на суровость климата, невероятно богатый! Нерпы, косатки, бурые медведи, лососи. А сколько здесь эндемиков – растений и животных, которых больше нигде не встретишь!

С особой любовью рассказывает о сахалинском кабарге – редком подвиде кабарги, обитающем только здесь. Показывает редкие кадры, снятые фотоловушками.

– Их осталось немного, но мы боремся за них, охраняем, изучаем. Для меня они – символ Сахалина. Такие хрупкие с виду, но удивительно стойкие и выносливые.

И дальше – про сахалинскую природу, про свою миссию её защитника и хранителя. Глаза горят, руки то и дело тянутся к картам, фотографиям.

– Я здесь своё место нашёл, – улыбается. – Среди этой красоты, этого величия. Да, трудно бывает. Холодно, неуютно. Но если любишь своё дело, любишь эту землю – всё можно пережить!

Вот они, люди Сахалина. Учителя, историки, экологи. Наследники каторжан и первопроходцев, дети моря и тайги. Упрямые, гордые, сильные духом.

Слушаю их – и дух захватывает. От простоты и мудрости этих историй, от силы и стойкости этих характеров. Кажется, я начинаю понимать душу Сахалина. Ту самую, что скрывается за суровостью пейзажей и неласковостью климата.

Душа эта – в людях. В их несгибаемой воле, в их огромном сердце. В умении любить эту землю – так, как не любят, быть может, больше нигде.

Поздней ночью, лёжа без сна и слушая рокот океанского прибоя за окном, я ещё долго перебираю в памяти этот насыщенный день. Вижу изрезанное морщинами лицо Василия Петровича, вдыхаю горьковатый аромат тайги, слышу мерный шум волн. И понимаю: я прикоснулся к чему-то очень важному, сокровенному.

Сахалин приоткрыл мне свою суть – дикую, первозданную, не терпящую фальши. Показал несгибаемость человеческого духа, красоту и силу простых истин. Научил ценить каждый миг жизни, каждый её росток, пробивающийся сквозь испытания и лишения.

Теперь мне предстоит унести эти уроки с собой, вплести их в ткань своего существования. Чтобы всегда – в горе и в радости, в штиль и в шторм – помнить, что значит быть человеком. Вопреки всему. Благодаря всему.

Завтра снова в путь. Буду всматриваться, вслушиваться, впитывать. Примерять на себя – а смог бы я так? Выдержать, полюбить, принять?

Глава 11. Хранители историй

Новый день – новые встречи, новые истории. Сегодня меня ждёт маленькая деревушка на западном побережье острова. Старое нивхское поселение, одно из немногих, где ещё теплится очаг этой древней культуры.

Проводником моим становится Владимир – местный охотник и рыбак, потомок нивхских старейшин. Он ведёт меня по узким улочкам, рассказывает о своём народе.

– Нивхи – мы дети природы, – говорит он, поправляя ярко-красный традиционный халат. – Веками жили в гармонии с землёй и морем. Учились у них, уважали их. Охотились и рыбачили – но всегда знали меру. Брали ровно столько, сколько нужно для жизни.

Он вспоминает легенды и сказки, которые слышал от деда и отца. О могучем Эндури – хозяине моря, дарующем удачу смелым. О мудрой Нивх-миф – матери-земле, защитнице всего живого.

– Мы и сейчас в них верим, – улыбается Владимир. – Не так слепо, как раньше, но верим. Потому что знаем: без уважения к природе, к духам Сахалина – здесь долго не проживёшь. Земля обидится, накажет.

Он сам – воплощение этой мудрости: неторопливый, основательный, крепко сбитый. Лицо обветренное, руки в мозолях и шрамах. Но глаза – молодые, яркие, смеющиеся. В них – вся живость нивхского народа, вся его стойкость и любовь к жизни.

– Вы, русские, часто удивляетесь: как мы тут живём? Далеко, холодно, неуютно. А нам хорошо. Потому что мы – часть этой земли. И уехать отсюда – всё равно что от сердца своего отказаться.

История Владимира, его семьи – история всего Сахалина в миниатюре. Переплетение наций и культур, упорное выживание в суровых условиях, глубокая, почти мистическая связь с родной землёй.

Мы сидим с ним на высоком обрыве, смотрим на серые тихоокеанские волны. Владимир курит самокрутку, изредка роняя тяжёлые, веские слова. О нивхских промыслах, об оленеводстве, о своих детях и внуках.

– Они уже по-другому живут, – вздыхает он. – В города подались, русскими стали. Но корни-то помнят. Тянет их сюда, к истокам. Я знаю – будут приезжать. Будут землю беречь, заветы предков хранить.

Глядя на него – спокойного, уверенного – веришь: да, будут. Не дадут угаснуть этому очагу. Сохранят и передадут новым поколениям – и заветы, и сказки, и сам дух Сахалина, его особую островную магию.

Прощаемся тепло, как старые друзья. На прощание Владимир дарит мне амулет – вырезанную из кости касатку.

– Это Эндури, хозяин моря, – улыбается он. – Пусть хранит тебя на всех дорогах.

А дороги мои ведут дальше – по неизведанному Сахалину, по лабиринтам его человеческих судеб. Каждая встреча – как подарок, каждый разговор – как сокровище.

Новый герой моей истории – егерь сахалинского заповедника Сергей Иванович. Высокий, седой, с пронзительным взглядом серых глаз. Голос негромкий, но проникающий в самую душу.

– Тайга – она ведь как мать, – говорит он, вглядываясь в зелёное море сахалинских сопок. – Всё понимает, всех принимает. Заблудишься – выведет. Устанешь – даст приют. Только слушай её, чувствуй.

Сергей Иванович в тайге – как рыба в воде. Знает каждую тропку, каждый ручей. По следу зверя угадывает, по полёту птицы погоду предсказывает.

– Меня ведь тайга сызмальства воспитала, – улыбается он, раскуривая трубку. – Дед был охотником-промысловиком, отец – лесником. С пяти лет с ними в тайгу ходил, науку постигал.

Эта наука непростая, не каждому даётся. Нужно терпение, трудолюбие. И главное – чувство единства, общности со всем живым. Зверя понимать, птицу слышать. Стать частью природы – мудрой, вечной.

– Бывает, конечно, и тяжело, – вздыхает Сергей Иванович. – Зимой, в стужу да в буран. Или осенью, в распутицу. Идёшь по колено в грязи, продрогший, усталый. Кажется – всё, нет больше сил.

Но тайга, говорит он, в такие моменты всегда поддержит. Ветви заслонят от ветра, звери тропу укажут. Только не сдавайся, верь в себя и в мать-природу.

– А если веришь – тайга обязательно вознаградит, – улыбается егерь. – Красотой своей несказанной, чудесами живыми. Увидишь рассвет над сопками – дух захватывает. Или разговор лосей брачный услышишь – до слёз пробирает!

Слушаю Сергея Ивановича – и будто проживаю его жизнь, прохожу его тропами. Вот он – совсем мальчишка, впервые выходит с дедом на охоту. Глаза горят, сердце бьётся от восторга и страха. А вот – уже зрелый мужчина – спасает лосёнка, увязшего в болоте. Тащит на себе, выбиваясь из сил, но не бросает.

И каждая история – как притча, как урок мудрости. О правильной жизни в согласии с миром, с собой. О милосердии и мужестве, о стойкости и доброте.

– Тайга, она ведь любого принимает, – говорит Сергей Иванович на прощание. – И благородного, и подлеца. Но только с благородным делится сокровенным, только его делает лучше и сильнее.

Вот оно, сахалинское откровение – от егеря, хранителя тайги. Принять каждого, но воспитать в каждом самое светлое, самое достойное.

Благодарю Сергея Ивановича, обещаю беречь тайгу и учиться у неё. А в сердце – тепло и покой. От встречи с настоящим человеком, крепко спаянным с родной землёй, верным её заветам.

Вечереет. Я вновь в своём номере – с ворохом образов и звуков. Окунаюсь в них, закрываю глаза – и вижу лица моих новых друзей. Владимира и Сергея Ивановича, Анны Петровны и Николая, многих других.

Лица Сахалина. Очень разные – но удивительно схожие. Обветренные, немногословные – и бесконечно родные. Хранящие печать здешних мест, отсветы непростой истории.

Засыпаю – и уже вижу во сне сахалинскую тайгу, нивхские легенды, привольные сопки. И тихо-тихо, будто из глубины, звучат слова Владимира: «Мы – часть этой земли. И уехать отсюда – всё равно что от сердца своего отказаться».

Глава 12. Сахалинская рапсодия

Просыпаюсь рано утром – от птичьего гомона за окном, от яркого солнца, бьющего в глаза. Сахалин встречает новый день – свежий, умытый росой. И я спешу ему навстречу – навстречу новым открытиям, новым граням этого удивительного острова.

Завтракаю наспех – и вот уже еду по горному серпантину, вдоль отвесных скал и бурлящих рек. Туда, где ждёт меня сахалинская тайга – зелёное море, затерянный мир.

Оставляю машину на обочине, углубляюсь в чащу. Шум цивилизации стихает, остаётся позади. Здесь царство первозданной природы – густое, многоголосое. Каждый звук, каждый запах – словно весточка из древности, из времён, когда человек был неотделим от леса.

Бреду между исполинских стволов – елей, пихт, лиственниц. Ноги утопают во мху, в опавшей хвое. В просветах крон мелькает синева – высокая, прозрачная. Солнечные лучи скользят по папоротникам, по резным листьям клёнов. Всё искрится, дышит, перемигивается.

И я будто растворяюсь в этом зелёном безмолвии, в этой благодатной тишине. Суета отступает, заботы кажутся ничтожными, мелкими. Есть только здесь и сейчас – шорохи ветвей, трели птиц, студёная вода ключей. Абсолютное, кристально чистое бытие.

Тайга дарит покой и отрешённость – но не забвение. Наоборот – обостряет чувства, будит в душе что-то древнее, исконное. Будто не бесстрастная зелень вокруг – а живые существа, полные мудрости и понимания.

Вот бурундук стрелой прошмыгивает по стволу, замирает, сверкая глазами-бусинами. Вот вальяжный глухарь вспархивает с ветки, тяжело машет крыльями. А вот и следы на сырой земле – когтистые, глубокие. Здесь прошёл хозяин тайги – медведь.

Ухожу всё глубже, поднимаюсь на сопки. Отсюда, с высоты, видно на многие километры вокруг. Складки гор, ленты рек, клочки облаков в ущельях. И море вдали – серо-стальное, пенное. Тихий океан, неумолчно дышащий прибоем.

Спускаюсь к нему, к студёным волнам. Иду вдоль берега, по песку и гальке. Вдыхаю всей грудью – солёный, терпкий воздух. Собираю в горсть – ракушки, обкатанные стёклышки, выбеленные солнцем коряги.

Тайга и море – два полюса, две доминанты сахалинского бытия. Между ними – человек, который веками приноравливался, вписывался в этот суровый мир. Ловил рыбу, охотился в лесу, растил нехитрый урожай на склонах сопок. И щедро платил за дары природы – здоровьем, а то и самой жизнью.

Об этом – следующая глава моего путешествия. Я еду в гости к сахалинским старожилам – рыбакам, охотникам, лесникам. Хочу услышать их истории из первых уст – о том, как живётся между двумя стихиями. Меж грозным океаном и безмолвной тайгой.

Первый мой собеседник – Михалыч, старый морской волк. Всю жизнь ходил по Охотскому морю – и зимой, и летом. Знает здесь каждую мель, каждую банку. Про него говорят: рыба сама в сети идёт, чует Михалычеву удачу.

Сидим с ним на высоком берегу, смотрим на свинцовую даль. Михалыч потягивает крепкий табачок, неспешно рассказывает. Про штормы и туманы, про богатые уловы и про то, как его уносило льдинами в открытое море.

– Морская жизнь, брат, она не каждому по плечу, – вздыхает старик, сплёвывая под ноги. – Тут характер нужен. Упрямство. Чтоб со стихией спорить, ей в глаза смеяться. Здесь ведь как – дашь слабину, струсишь – всё, пиши пропало.

В голосе Михалыча – и уважение к морю, и гордость, что сумел одолеть. Что всю жизнь шёл с ним вровень – не прогибаясь, не отступая. И я ловлю себя на мысли: таков он весь, человек сахалинский. Рождённый между волн и скал, закалённый ветрами и ливнями.

От Михалыча еду к другому старожилу – Степанычу, егерю в заповеднике. Полвека бродит он по сахалинской тайге – знает в ней каждую тропку, с каждым зверем и деревом на «ты». Говорят, даже с медведями умеет разговаривать – рыкнет по-ихнему, они и не трогают.

Встречает меня Степаныч на крылечке своей лесной сторожки – лицо обветренное, глаза по-молодому яркие. Заводит в дом, усаживает за стол. Потчует брусникой с мёдом, травяным чаем. И рассказывает, рассказывает – будто вплетает в причудливый узор свою жизнь и жизнь тайги.

Про то, как чуть не сгинул в ледяной реке, когда провалился на зимней охоте. Как неделю блуждал по тайге, отбившись от напарников. Как однажды с медведицей лицом к лицу столкнулся – и сумел отпугнуть, да так, что косолапая ещё и двух медвежат ему оставила.

– В тайге, парень, первое дело – уважение, – говорит Степаныч, подливая мне душистого чая. – Уважай лес, зверьё лесное. Они ведь всё чуют, всё понимают. Относись к ним как к равным – глядишь, и они тебя примут.

От рассказов Степаныча веет покоем, негромкой силой. Кажется, он впитал эту силу от вековых елей, от пропитанной смолой земли. Срастился, слился с тайгой – и живёт по её мудрым, неспешным законам.

Покидаю егерский кордон – и словно прощаюсь с другом. С молчаливым и надёжным, который всегда примет, всегда даст совет и подмогу.

Последняя встреча – в маленьком посёлке на берегу залива Анива. Здесь живут потомки коренных народов Сахалина – нивхов, уйльта (ороков), эвенков. Хранят древние обычаи, ведут традиционный промысел – рыбалку, охоту, собирательство.

Вечереет, от воды тянет прохладой. Сидим у костра – старики, рыбаки, охотники. Негромко переговариваются на своём языке – певучем, протяжном. Тут же хлопочут женщины – потрошат рыбу, варят похлёбку из оленины.

Один из стариков, Аркадий, вызывается быть моим проводником. Ведёт узкими улочками, показывает родовые столбы, покосившиеся срубы. Неторопливо, обстоятельно рассказывает о жизни своего народа – как раньше было, как теперь.

– Трудно нам сейчас, – вздыхает Аркадий, глядя на залив. – Молодёжь в города уезжает, традиции забывает. Но мы стараемся – учим детей родному языку, старинным обрядам. Чтобы не прервалась связь времён, чтобы жила наша культура.

Слушаю Аркадия – и думаю: может, в этом и есть главный урок Сахалина? В умении хранить корни, помнить о своём истоке. Черпать силы в древней земле, в мудрости предков.

Ведь этот остров – он тоже изначальный, первозданный. Как его тайга, как океан неукротимый. Живёт по вековым законам – неспешно, размеренно. И человеку диктует: не спеши, не суетись. Вглядись в себя, прислушайся к зову крови.

Вот она, главная мелодия Сахалина – то раскатистая, как морской прибой, то тихая, как шелест трав под ветром. Вбирает в себя и рёв пурги, и гомон птичьих базаров, и скрип уключин рыбацких лодок. Сплетается в причудливую вязь – и льётся, льётся над островом.

Рапсодия человека и природы, симфония моря и тайги. Песнь о мудрости и простоте, о вековых устоях и вечном поиске. О народе, что тысячелетиями обживал эту землю – суровую, несгибаемую.

Уезжаю с Сахалина – оглушённый, ошеломлённый. Увозя в сердце – плеск волн и скрип снега, запах багульника и вкус красной икры. И ещё – лица, лица, лица. Обветренные, с прищуром глаз – и в то же время светлые, добрые.

Лица моих случайных попутчиков, ненадолго ставших близкими. Рыбаков и лесорубов, оленеводов и нефтяников. Всех тех, кто и сегодня пишет историю Сахалина – историю обживания, освоения, понимания.

Знаю – я ещё вернусь. Вернусь, чтобы вновь окунуться в этот безбрежный мир. Вновь вслушаться в его голоса – от криков чаек до скрипа лиственниц. Вновь впитать его ритмы – размеренные, изначальные.

Мир по имени Сахалин. Край земли, край вечных странствий и вечных возвращений. Где так просто затеряться – и так сложно найти себя.

Но я знаю – ключ к этой тайне есть. Он – в неспешных рассказах старожилов, в хрустальной тишине сахалинских сопок. В умении отрешиться от суеты – и просто быть. Просто дышать, просто жить.

Так, как испокон веков живёт здесь человек. Меж волн и скал, меж хвои и облаков.

На этом острове-загадке, острове-легенде.

Что не отпускает, манит, зовёт.

Как мантра, как колыбельная.

Как песнь песней.

О вечной любви, о вечной надежде.

Сахалин.

Глава 13. Мысли о притяжении земли

Паром отчаливает от Корсакова рано утром. Сахалин растворяется в туманной дымке, провожая меня на прощание зелёными сопками и синевой бухт. Тихий, задумчивый остров, хранящий свои секреты – место, где мне посчастливилось провести незабываемые дни.

Стою на палубе, вдыхаю солёный ветер странствий. Мысли, как чайки, кружат над головой: что заставляет людей так неистово любить этот суровый край? Бросать обжитые места и ехать на самый край земли, где всё – вызов, всё – испытание на прочность?

Перебираю в памяти лица, разговоры, детали быта. И постепенно проступает разгадка этой любви – непростой, но крепкой и верной.

Вспоминаю слова старого рыбака Михалыча, проведшего в сахалинских морях полвека:

– Наш остров – он особенный. Непокорный, своенравный. Слабаков не терпит, дураков не прощает. Зато если примет, если полюбит – то уж навсегда, до последнего вздоха.

В этом – часть сахалинского культурного кода. В чувстве избранности, причастности к чему-то большему. Остров сам выбирает, кому открыться, кого назвать своим. И тот, кто удостоился этой чести, уже не мыслит жизни без этих сопок, без этого ветра.

Вспоминаю рассказ лесника Степаныча, хранителя заповедной тайги:

– Тайга наша – она живая. Мудрая, всевидящая. Красоту и силу даёт тому, кто умеет слушать её, чтить её законы. А законы просты: живи честно, трудись на совесть, люби эту землю, как она любит тебя.

И это тоже – часть местной ментальности. Умение видеть в природе не просто ресурс, а друга, советчика, учителя. Жить в согласии с ней, черпать в ней силы для великих дел и будничных забот.

А слова школьной учительницы Анны Петровны из далёкого таёжного посёлка:

– Здесь, на Сахалине, особенно остро чувствуешь свою нужность. Для земли, для людей, для общего дела. Когда каждый – боец на передовой, когда на счету любые руки и сердца.

Может, в этом главный секрет притяжения острова? В возможности реализовать себя, найти дело всей жизни. Не просто жить – а созидать, служить, быть нужным и полезным. А для человека, для его самоуважения – это ой как важно!

И, конечно, люди. Главное богатство и гордость Сахалина. Немногословные, обветренные, но бесконечно душевные и настоящие. Готовые поделиться последним, подставить плечо в трудную минуту.

Вспоминаю, как в одном из сёл меня, чужака, приняли как родного. Хлебом-солью встретили, в баньке попарили, байки травили до утра. И столько в этом было неподдельного тепла, искреннего участия!

– Потому что так заведено, – пояснял хозяин, подливая крепкого чая. – Гость на пороге – радость в доме. А коли радость – то на всех, поровну.

Может, в этом гостеприимстве, в этой широте души – ещё одна тайна сахалинского магнетизма? В ощущении, что ты здесь не один, что всегда найдётся рука помощи, сердечное слово утешения.

И всё это вместе – любовь к родному краю, связь с природой, ощущение нужности, поддержка земляков – сплетается в тугой узел. В ту самую загадочную силу, что влечёт сюда людей. Что заставляет их менять размеренный городской комфорт на ветра и штормы сахалинских широт.

Паром плывёт дальше, унося меня к новым берегам, новым открытиям. Но мысли мои – о Сахалине, об острове с непростым норовом и щедрым сердцем.

Крае, где так трудно жить – и так невозможно не любить. Где каждый день – испытание, и каждый день – восхищение перед силой человеческого духа.

Крае, где люди умеют быть счастливыми. Вопреки. Благодаря. Назло.

На острие бытия, на семи ветрах.

У самого сердца земли, у самого сердца океана.

Ветер усиливается, паром качает на волнах. Пассажиры спешат укрыться в каютах, но я остаюсь на палубе. Солёные брызги хлещут в лицо, волосы развеваются. Хочется запомнить этот момент, впитать в себя дух свободы и бескрайности.

Рядом появляется мужчина в потертом бушлате, морщинистое лицо, пронизанные ветрами глаза.

– Трудно расставаться? – спрашивает он, глядя вдаль.

– Очень, – отвечаю, не отводя взгляда от горизонта.

– Сахалин не отпускает просто так, – усмехается он. – Но и забыть не даст. Будет звать, манить, напоминать о себе в снах.

– Вы давно там живёте?

– С детства. Родился на материке, да так и остался на острове после армии. И ни разу не пожалел.

Мы замолкаем, слушая ритм волн.

– Знаете, что самое главное на Сахалине? – продолжает он после паузы. – Там человек становится самим собой. Без масок, без лишнего. Остров обнажает душу.

– Я это почувствовал, – признаюсь. – Как будто снял с себя груз суеты и стал ближе к самому себе.

– Вот и хорошо, – кивает он. – Значит, не зря побывал. Береги это чувство. Оно редкое.

Он бросает окурок за борт и удаляется, оставляя меня наедине с мыслями.

Паром медленно приближается к порту. Впереди новая дорога, новые встречи. Но я знаю, что часть меня останется там, на острове. И, может быть, однажды я вернусь.

Вглядываясь в исчезающий в дымке берег, я понимаю: Сахалин – это не просто место. Это состояние души. Край, где люди живут в гармонии с природой и с самими собой. Где ценят простые радости и не боятся трудностей.

Крае, где так трудно жить – и так невозможно не любить.

На острие бытия, на семи ветрах.

У самого сердца земли, у самого сердца океана.

Сахалин.

Глава 14. Мир на краю земли

Курильские острова встречают меня моросящим дождём и плотным туманом. Словно нехотя приоткрывают завесу тайны над своими владениями – зелёными, дымящимися, овеянными легендами.

Вулканы здесь соседствуют с туманными лесами, горячие источники бьют из-под земли, напоминая о неукротимой силе, скрытой в недрах. Земля будто дышит, ворочается во сне – то ли в кошмарном, то ли в блаженном.

И люди здесь под стать земле – суровые, немногословные. Кажется, впитали характер Курил – их горячую силу, их холодную отрешённость. Живут по своим законам, чтут свои обычаи.

Мой проводник в этом мире – Иван Петрович, старожил острова Шикотан. Всю жизнь на острове, сам – словно выточенный из базальта. По лицу не определишь ни возраст, ни мысли – взгляд глубокий, пронизывающий.

Заходим в его дом – простой, добротный. На стенах – сети, на полках – затейливые поделки из дерева и кости. В углу – иконы, лампадка теплится.

– Это мы всегда так, – говорит Иван Петрович, перехватив мой взгляд. – И Бога чтим, и духов местных уважаем. Они ведь тоже – хозяева здешние, сила немалая.

В его словах – ключ к пониманию курильского культурного кода. Это удивительное переплетение религий, верований, обычаев. Православные молитвы соседствуют с шаманскими обрядами айнов, иконы – с ритуальными масками.

– Потому как мир наш хрупкий, уязвимый, – продолжает Иван Петрович, разливая крепкий чай. – Что земля, что океан, что человек – всё на волоске висит. Вот и уповаем на высшие силы – какие есть.

В этом мировоззрении, пронизанном хрупкостью бытия, особая сплочённость курильчан. Необходимость держаться вместе, полагаться друг на друга – как единственный залог выживания.

Здесь не приняты пышные церемонии и громкие слова. Отношения строятся на делах, на поступках. Поймал рыбы – поделись с соседом. Потерял снасть – одолжи у товарища. Заболел – будь уверен, всем миром на ноги поставят.

– Так от дедов-прадедов повелось, – кивает Иван Петрович. – Выручать друг дружку, в беде не бросать. Иначе здесь, на Курилах, никак. Пропадёшь один, сгинешь без следа.

Эта взаимовыручка, это чувство локтя проявляются и в семейных отношениях. Здесь не просто живут бок о бок – здесь по-настоящему родные люди. Мужья уважают жён, дети почитают родителей. Все разногласия решаются миром, все тяготы несут сообща.

Вот и сейчас, пока мы пьём чай, в дом один за другим подтягиваются члены большой семьи Ивана Петровича. Сыновья, невестки, внуки – все при деле, все чем-то заняты. Кто сети чинит, кто рыбу чистит, кто детей присматривает.

– Семья – она ведь как наши острова, – улыбается старик, глядя на домочадцев. – Крепость несокрушимая, когда вместе. А поврозь – так, пылинки на ветру.

В этих словах, в этой мудрой метафоре – суть уклада жизни курильчан. В гармонии с природой, в единстве друг с другом. В балансе между традициями и новыми веяниями. В умении принимать мир таким, каков он есть – хрупким, изменчивым, полным чудес и опасностей.

Но не могу не вспомнить и иную курильскую быль – полную боли, борьбы и надежды. Иван Петрович, пригорюнившись, заводит неспешный рассказ:

– Открыли наши острова русские мореходы ещё в XVIII веке. А как осваивать стали – и на японцев наткнулись. Те ведь тоже на Курилы зарились, айнов под свою руку подмяли. Долгие годы спорили, чьи острова.

– В 1855 году подписали Симодский трактат, – продолжает он, глядя в окно, за которым клубится туман. – Разделили острова: северные – наши, южные – ихние. Да только спокойствия это не принесло.

История Курил – это череда договоров, конфликтов, недопонимания. Вижу, как оживает, наливается силой голос старика. Словно и не прошло полутора веков с тех пор – так свежа, так жива историческая память.

– После войны, в 1945 году, наши войска освободили острова, – говорит Иван Петрович, голос его звучит гордо. – Айны тогдашние нас как освободителей встречали. Но и японцев жалко было – их переселяли на Хоккайдо, многие плакали, землю свою покидали.

Смахивает он непрошенную слезу, да тут же гордо голову вскидывает.

– А потом начались смутные времена, – вздыхает старик. – Союз распался, финансирование прекратилось. Будто сиротами остались мы тут, на краю земли.

Но не сломили курильчан ни политические перемены, ни экономические трудности.

– Да только мы народ упрямый, – улыбается Иван Петрович. – Зубами в эту землю вцепимся, а не отдадим. Потому как наша она, кровная. Здесь деды-прадеды наши жили, работали, детей растили.

Сколько бед видали Курилы – и войны, и землетрясения, и цунами. В 1994 году землетрясение на острове Шикотан разрушило половину домов. А мы всё одно – стоим, живём. Детишек растим, мир свой бережём. И верим – не оставит нас Россия-матушка, не даст в обиду.

Такая вот она, история курильская – горькая и славная. История людей, что корнями в эту землю вросли. Что ни бурям житейским, ни ветрам переменчивым не покорились.

После обеда Иван Петрович предлагает прогуляться до моря. Дорога ведёт через лес, пахнет мокрой хвоей и морем. Туман стелется по земле, словно пытаясь нас укрыть.

– Вон там, за тем холмом, старое японское кладбище, – говорит он, указывая рукой. – Мы его не трогаем, уважаем память. Они тоже люди были, землю эту любили.

Мы подходим к берегу. Волны размеренно накатывают на камни, оставляя пенную кромку. Где-то вдалеке слышен крик чайки.

– Красиво тут у вас, – говорю, вдыхая солёный воздух.

– Да, красота у нас суровая, – соглашается Иван Петрович. – Но другого нам и не надо. Привыкли мы к ней, сроднились.

Мы сидим на большом валуне, молчим. Каждый погружён в свои мысли.

– Знаете, – неожиданно говорит он, – иногда кажется, что время здесь течёт по-другому. Как будто прошлое и настоящее переплелись.

– И будущее, – добавляю я.

Он кивает, задумчиво глядя на горизонт.

– Может быть, будущее. Главное, чтобы дети наши здесь оставались. Чтобы жизнь продолжалась.

Покидаю дом Ивана Петровича с грустью и благодарностью. За науку, за истории, за тепло человеческого общения. И верю – сохранят Курилы свой неповторимый колорит, свою самобытность – вопреки всем ветрам перемен.

Потому что здесь, на краю земли, живут по совести. В ладу с собой, с миром, с Богом. Не мудрствуя лукаво, не ища лёгких путей.

Оставаясь теми, кем рождены. Детьми огня и пепла, хранителями древних истин.

На следующий день отправляюсь на экскурсию к вулкану Тятя на острове Кунашир. Дорога непростая, но виды того стоят. Величественный вулкан, окружённый зеленью, дымит, напоминая о неукротимой силе природы.

– Знаете, местные айны считали Тятю священной горой, – рассказывает гид Алексей, молодой парень с горящими глазами. – Верили, что в его недрах живут духи предков.

– А вы сами верите в это? – спрашиваю.

– В духов? Не знаю. Но что-то здесь есть особенное. Энергетика какая-то.

Мы поднимаемся выше, воздух становится прохладнее. Открывается вид на бескрайний океан, на сопки, покрытые туманом.

– Курилы – это место силы, – продолжает Алексей. – Тут либо полюбишь раз и навсегда, либо сбежишь при первой возможности. Я вот полюбил.

Я понимаю его. Есть в этих островах что-то притягательное, несмотря на суровость и отдалённость.

Вечером, возвращаясь в гостиницу, думаю о том, что Курилы – это не просто географическая точка на карте. Это особый мир со своими законами, со своей философией.

Мир, где каждый камень – память, каждая травинка – исцеление.

Где даже сквозь туман и морось будущее проглядывает – непростое, но светлое.

Засыпая под шум прибоя, я понимаю, что частичка моего сердца останется здесь. Среди этих вулканов, туманов, среди людей, которые живут в гармонии с природой и с собой.

Людей Курильских островов – непокорных, первозданных.

Не сломленных ни сейсмическими бурями, ни житейскими штормами.

Стойких. Цельных. Настоящих.

Глава 15. Где рождаются вулканы

Петропавловск-Камчатский встречает меня низким серым небом и пронизывающим ветром. После умиротворяющей тишины Курил городской шум кажется почти кощунственным. Суета, спешка, беготня – здесь всё иначе, здесь ритм жизни ускоряется стократно.

Но стоит отъехать от города, стоит взглянуть на величественные силуэты вулканов – и душа замирает. В этом безмолвном диалоге человека и природы – квинтэссенция Камчатки. Земли, где стихии правят бал, а люди – лишь робкие гости.

Мой путь лежит в посёлок Ключи – маленькое поселение у подножия Ключевской сопки. Здесь, в этом медвежьем углу, ещё теплится исконный уклад, ещё живы древние обычаи.

Проводником в мире камчатских традиций становится для меня Мария Егоровна – коренная ительменка, хранительница родовых преданий. В её доме, украшенном резными масками и оберегами, время будто замедляет ход.

– Издревле мы, ительмены, с духами общаемся, – говорит Мария Егоровна, подкладывая в очаг сухие ветки. – Духи огня, воды, земли, неба – все они наши покровители. О них забывать нельзя, им подношения делать надобно.

В этих словах – ключ к пониманию камчатского культурного кода. Глубинная, неразрывная связь человека и природы. Осознание себя частью извечного круговорота, малой песчинкой в беспредельной вселенной.

– Вон, Ключевская наша, – кивает Мария Егоровна в сторону окна, за которым дымится исполинский вулкан. – Её все Хозяйкой кличут, уважают. Она ведь и накормить может, и оземь опрокинуть. Потому и приносим ей дары, просим милости.

В этом трепетном отношении к вулканам, в этом почти мистическом трансе – отражение древних анимистических верований. Когда каждая гора – живая, когда в каждом камне – священный дух.

– А как Хозяйка гневается, как лаву извергать начинает – тут уж не зевай! – Мария Егоровна понижает голос до шёпота, будто боясь накликать беду. – Все в домах запираются, детишек в подполье прячут. Молятся, чтоб пронесло, чтоб стороной беда обошла.

В её рассказе – отголоски вековых страхов, передающихся из поколения в поколение. Страхов, закаливших характер камчадалов, выковавших их стойкость и силу духа.

Но даже перед лицом разбушевавшейся стихии люди Камчатки не теряют присутствия духа. Не впадают в уныние, не опускают рук.

– Помню, в девяносто четвёртом, когда Хозяйка в последний раз свирепствовала, – продолжает Мария Егоровна, – мы с соседями в одном доме укрылись. Дрожим, молимся, а сами друг друга подбадриваем. Истории всякие вспоминаем, песни поём. Чтобы, значит, не так страшно было, чтобы сердце живо оставалось.

Меня поражает эта удивительная способность камчадалов – превращать страх в жизнелюбие, отчаяние – в надежду. Черпать силы в единении, в поддержке близких.

– Так ведь испокон веков повелось, – улыбается Мария Егоровна, разливая по кружкам ароматный травяной чай. – Друг за дружку держаться, в радости и в горести вместе быть. На том Камчатка наша и стоит – на любви, на взаимовыручке.

В её словах – квинтэссенция культурного кода этой земли. Кода, основанного на первозданной близости к природе и крепости человеческих уз.

Здесь, в краю вулканов и гейзеров, особенно остро ощущаешь незащищённость бытия. Его зыбкость, его прекрасную хрупкость.

Но именно поэтому здесь, как нигде, ценятся простые и важные вещи. Домашнее тепло, дружеское участие, сплочённость перед лицом невзгод.

Покидаю дом Марии Егоровны с ворохом мыслей и чувств. Прикипаю сердцем к этой дикой, нетронутой земле. К её вулканам-исполинам, к её бескрайним просторам.

И к людям её – немногословным, обветренным. Но сохранившим в себе главное – душевную чуткость, теплоту, первозданность.

На следующий день решаю отправиться в Долину гейзеров – одно из семи чудес России. Путь неблизкий, но захватывающий. Мой гид – Сергей, молодой парень, геолог по образованию, влюблённый в Камчатку.

– Видите этот пейзаж? – говорит он, когда мы едем по бездорожью, объезжая камни и ручьи. – Такого больше нигде нет. Камчатка – это как другая планета.

Мы добираемся до вертолётной площадки, откуда нас забирает небольшой вертолёт. С высоты птичьего полёта открывается захватывающая картина: курящиеся жерла вулканов, бескрайние леса, извилистые реки.

Приземляемся в Долине гейзеров. Земля здесь дышит паром, горячие источники бьют из-под земли, окрашивая камни в яркие оттенки. Запах серы щекочет ноздри.

– Осторожнее, не сходите с тропы, – предупреждает Сергей. – Здесь можно легко обжечься или провалиться в горячую грязь.

Мы идём по деревянным настилам, наблюдая за кипящими гейзерами. Каждый из них имеет своё имя и характер.

– Вот это “Великан”, самый мощный гейзер, – рассказывает Сергей. – Извергается каждые несколько часов. Если повезёт, увидим его в действии.

И действительно, через некоторое время гейзер начинает набирать силу, и внезапно струя кипятка и пара взмывает в небо на несколько десятков метров. Зрелище завораживает.

– Невероятно, – выдыхаю я.

– Да, тут понимаешь, насколько мы малы перед силой природы, – соглашается Сергей.

Возвращаясь в Петропавловск, размышляю о том, как многообразна и удивительна Камчатка. Земля контрастов, где ледники соседствуют с горячими источниками, а суровые горы – с цветущими долинами.

Вечером захожу в небольшое кафе на набережной Авачинской бухты. За соседним столиком пожилые мужчины обсуждают рыбалку, делятся байками о встречах с медведями.

– Извините, могу присоединиться? – решаюсь я.

– Да конечно, садись, земляк, – улыбается один из них. – Откуда будешь?

– Я из Москвы приехал, путешествую по Камчатке.

– О, столица! – оживляются они. – И как тебе у нас?

– Потрясающе. Столько впечатлений, что голова кружится.

– Это хорошо, – кивает другой. – Камчатка – она такая. Если полюбишь, то навсегда.

Мы беседуем до позднего вечера. Они рассказывают о своих приключениях, о том, как ловили лосося на нересте, как ходили в горы.

– Знаешь, что самое главное тут? – спрашивает один из них, Николай. – Уважать природу. Она добрая, если к ней с душой подходить. Но ошибок не прощает.

В их словах – глубокая мудрость, простая и ясная. Понимаю, что Камчатка – это не просто место на карте. Это особое состояние души, где человек и природа неотделимы друг от друга.

Последние дни на полуострове пролетают быстро. Посещаю музей вулканологии, гуляю по набережной, пробую местные деликатесы – красную икру, чавычу, корюшку.

В аэропорту, ожидая вылета, смотрю на уходящие вдаль вулканы. Чувствую, что часть меня остаётся здесь, среди этих суровых красот, среди людей, чьи сердца горят, как огонь в недрах земли.

Камчатка. Земля огня и льда, край света, где стираются границы между реальностью и мечтой.

Люди, в чьих сердцах никогда не гаснет огонь. Негасимый, неистребимый.

Как пламя камчатских вулканов – грозное и прекрасное.

Глава 16. Первая любовь и открытие мира

Покидая Камчатку, я невольно погружаюсь в воспоминания о той, что когда-то впервые заставила трепетать мое сердце. О моей первой любви, моем юношеском наваждении.

Странное дело – память… Прошли годы, сменились города и страны, в жизни были другие встречи и увлечения. Но стоит на миг прикрыть глаза – и вот он, тот морозный февральский день. И я – шестнадцатилетний, неловкий, влюбленный до беспамятства.

Сижу в аэропорту Елизово, ожидая вылета, и невольно улыбаюсь. Рядом со мной молодой парень пытается уложить в рюкзак бесчисленные сувениры – шапку с ушами, фигурку медведя, пачку икры.

– Тяжёлый улов? – спрашиваю, кивая на его ношу.

– Да вот, не могу решить, что оставить, – смеётся он. – Хочется всё увезти с собой.

– Понимаю. Камчатка щедра на впечатления.

– А вы давно здесь?

– Несколько недель. Но ощущение, будто прожил целую жизнь.

Он улыбается, а я снова погружаюсь в свои мысли.

Помню, как мы с ней стояли на мосту через Москву-реку. Снег падал крупными хлопьями, город казался сказочным. Она смеялась, пытаясь поймать снежинки ртом.

Сейчас уже поблекло, затуманилось дымкой времени. Но то, что я чувствовал рядом с ней – это живо, это по-прежнему обжигает нестерпимым светом.

Ее близость, ее голос будили во мне какой-то сладкий, щемящий трепет. Мир преображался, наполнялся высоким смыслом. Хотелось совершать подвиги, сворачивать горы. Хотелось стать достойным этой невероятной, невозможной любви.

Я закрыл глаза и загадал, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы её смех звучал рядом всегда.

– Извините, вы не против, если я присяду? – голос возвращает меня в реальность. Это пожилая женщина с добрыми глазами.

– Конечно, садитесь.

– Вы такой задумчивый. Наверное, впечатлений много?

– Да, Камчатка располагает к размышлениям.

Она кивает.

– Я тут родилась. Каждый раз, уезжая, чувствую, что оставляю часть себя.

Мы беседуем о красотах полуострова, о том, как природа меняет людей.

– Камчатка – она как первая любовь, – неожиданно говорит она. – Однажды побывав здесь, уже не забудешь.

Я улыбаюсь. Точно подмечено.

Снова вспоминаю её.

Помню наши долгие прогулки – говорили обо всем на свете, не могли наговориться. И первый поцелуй – неловкий, трепетный, выворачивающий душу. От него кружилась голова и подгибались колени. Весь мир замирал и взрывался миллионом огней. Было страшно дышать – чтобы не спугнуть, не разрушить это невероятное, хрустальное мгновение.

А потом – бесконечные вечера, долгие разговоры обо всем и ни о чем. Я млел от ее близости, от доверчивого тепла ее плеча. Тонул в ее глазах, в звуке ее голоса. Не мог поверить, что все это происходит со мной. Что я – счастливейший из смертных.

Мы не строили наивные планы – на всю жизнь вперед, на вечность. Так искренне, так отчаянно верили в это "всегда". В незыблемость и нерушимость первой любви.

Невозможно описать словами то чувство абсолютного единения, эйфории, восторга. Словно ты парил над землей, дотрагивался до звезд. Словно в одночасье познал все тайны мироздания – и самого себя. Первая любовь стала для меня вторым рождением. Рождением в чувствах, в страсти, в осознании собственного "я".

Как похоже это было на мое первое знакомство с Дальним Востоком! Тот же трепет первооткрывателя, то же чувство прорыва к чему-то истинному, сокровенному. Бескрайние просторы тайги, величие сопок будили во мне восторг почти мистический. Казалось, здесь, на краю земли, приоткрывается завеса над тайнами бытия. Казалось, сама душа раздвигает свои пределы – и дышит полной грудью.

Я вдыхал морозный воздух Камчатки – а чудился аромат московских улиц. Вслушивался в рокот океанского прибоя – а слышал перезвон трамваев на Чистых прудах. Заснеженные вулканы оборачивались сугробами Патриарших, горячие гейзеры – обжигающим чаем из термоса.

Дальний Восток стал для меня вторым обретением любви. Любви к жизни – во всей ее красоте и необъятности. Любви, не знающей границ и условностей. Безграничной и всепобеждающей, как сама природа, как само мироздание.

В первозданной мощи вулканов, в безбрежности океана я вдруг увидел отражение своих юношеских чувств. Такую же неистовую жажду познания, такой же дерзкий вызов пределам и расстояниям. На Камчатке я заново переживал себя шестнадцатилетнего – и заново постигал великую магию любви.

Здесь, в краю гейзеров, все обретало подлинный масштаб. Мелкие обиды и разочарования таяли, как утренний туман. Зато светлые, возвышенные чувства – крепли и мужали, напитывались соками земли. Становились частью большого мира, неотъемлемыми от вечного круговорота бытия.

Она научила меня любить – бесстрашно и безоглядно, до самозабвения. Дальний Восток – принимать жизнь во всей ее полноте. Со всеми ее радостями и горестями, взлетами и падениями. Научил быть открытым и щедрым – к людям, к миру, к собственной судьбе.

Моя первая любовь не сбылась, расплескалась по дорогам жизни. Но она оставила во мне неизгладимый след – привкус чуда на губах, частицу вечности в сердце. Стала той неотъемлемой частью меня, которая всегда шепчет: люби, твори, дерзай!

Так же и земля вулканов – далекая, заповедная. Один раз прикоснувшись к ее тайне, уже не сможешь жить иначе. Будешь всегда стремиться к ней – мыслями, сердцем, всем своим существом. Будешь черпать в ее несокрушимой силе вдохновение и стойкость. Сверять по ней свой путь – истинный, неподвластный компромиссам.

…Глядя на заснеженные сопки, я мысленно обращаюсь к ней. Через годы и расстояния говорю ей "спасибо". За тот священный огонь, что она зажгла во мне. За смелость и красоту юношеской мечты.

Говорю: живи, моя далекая! Люби и будь любимой. Помни о том счастье, что было нам подарено. И знай, что где-то за тысячи километров есть человек, для которого ты – самое дорогое воспоминание.

Есть человек, который будет вечно хранить тебя – в памяти и в сердце. Как свою путеводную звезду, как свое прикосновение к чуду.

Ведь первая любовь неповторима и незабываема. И именно она во многом определяет наш дальнейший путь. Именно она учит высоте и бескорыстию чувств, абсолютной вере и самоотречению.

И если суждено было расстаться – значит, так было нужно. Для чего-то более важного и глобального. Возможно – для того, чтобы научиться любить весь мир. Так же пылко, так же беззаветно – как любил когда-то одну-единственную.

Первая любовь и Дальний Восток – два якоря моей юности. Два маяка, что озарили мои дни негасимым светом. Благодаря им я стал тем, кто я есть. Человеком, для которого любовь – высший дар и высшая ценность.

Здесь, на Камчатке, я со всей ясностью понимаю это. Заново переживаю момент истины, перерождения в чувствах. Обретаю себя – неуязвимого для суеты и компромиссов. Твердо знающего: нет ничего выше и прекраснее любви.

К женщине и к миру, к вечному и сиюминутному. К тому, что наполняет смыслом каждый наш день и час.

…И пусть расстояния не властны над памятью сердца. Пусть то, что было свято и прекрасно – останется с нами навсегда.

Освещая путь. Храня от бурь и невзгод.

Даря крылья – и направляя к мечте.

Глава 17. На перекрестке времен и культур

Хабаровск встречает меня ветрами и туманами, низким небом над просторами Амура. Город-труженик, город-страж – он хранит память о славных и трагических страницах истории. В величественных соборах и старинных особняках, в обелисках и мемориалах – отголоски былых эпох.

Основанный в 1858 году как военный пост, Хабаровск быстро стал ключевым форпостом России на Дальнем Востоке. Через него пролегали торговые пути, здесь разворачивалось освоение новых земель. Первые переселенцы, казаки и купцы закладывали основы будущего города – с его неповторимым обликом и характером.

Я стою на набережной Амура, наблюдая, как река неспешно несёт свои воды, отражая серое небо. Рядом со мной останавливается пожилой мужчина в поношенной кепке.

– Красиво сегодня, правда? – обращается он ко мне, щурясь на солнце, которое пытается пробиться сквозь облака.

– Да, завораживает, – отвечаю я. – Амур величественен.

– Я здесь каждое утро гуляю, – продолжает он. – Привычка с юности осталась. Город меняется, а река – всё та же.

– Вы коренной хабаровчанин?

– А как же, родился и вырос здесь. Николай Петрович, к вашим услугам.

– Александр, очень приятно.

Мы пожимаем руки, и Николай Петрович начинает рассказывать о том, каким был город в его молодости.

– Помню, как мы мальчишками бегали по этим улицам, гоняли мяч, купались в Амуре. Тогда здесь ещё не было таких высоток, всё больше деревянные дома да сады.

– А сейчас город сильно изменился?

– Конечно. Но душа его осталась прежней. Люди здесь особенные – открытые, добрые.

XX век принёс Хабаровску немало испытаний. Революция и Гражданская война, японская интервенция и установление советской власти. В 1920-е годы город стал центром Дальневосточной республики, а затем – столицей огромного Дальневосточного края.

Но был в истории Хабаровска и особый, малоизвестный период – время японского присутствия в начале XX века. Японцы называли Хабаровск на свой манер – Хафа. Здесь кипела деловая и культурная жизнь одной из самых прогрессивных японских диаспор того времени.

– Вы знали, что раньше наш город называли Хафа? – неожиданно спрашивает Николай Петрович.

– Слышал об этом, но мало что знаю.

– Мой дед рассказывал. Японцы жили здесь бок о бок с русскими. У них были свои лавки, мастерские. Многие женились на наших девушках. Это была удивительная эпоха.

Я решаю отправиться в Хабаровский краеведческий музей, чтобы узнать об этом больше. Здесь как раз открылась выставка “Японский Хабаровск”, собравшая уникальные документы и фотографии тех лет.

– Добрый день, меня зовут Елена, я экскурсовод, – приветствует меня молодая сотрудница музея с искрящимися глазами. – Интересуетесь историей Хафа?

– Да, очень хотелось бы узнать подробнее.

– Отлично, пойдёмте со мной.

Мы проходим в зал, где на стенах висят старые фотографии, вырезки из газет, карты.

– Представляете, многие хабаровчане и не подозревают, что век назад по улицам их города ходили японские гейши и самураи, – улыбается Елена. – А ведь японская община внесла огромный вклад в развитие города. Были среди них и известные предприниматели, и талантливые фотографы, и блестящие врачи.

Разглядываю пожелтевшие снимки: степенные японские купцы в шелковых кимоно, их русские жёны в модных европейских платьях. Дети с озорными раскосыми глазами.

– Посмотрите, это семья Такаси, – указывает Елена на одну из фотографий. – Он владел чайной лавкой на центральной улице, а его жена Анна была учительницей в местной школе.

– Они выглядят такими счастливыми, – замечаю я.

– Да, японцы Хафа искренне полюбили этот город, считали его своим домом. Но история распорядилась иначе…

– После поражения Японии во Второй мировой войне они были вынуждены уехать, верно?

Елена кивает.

– Покинули обжитые места, бросили налаженный быт. Многие из них так и не смогли вернуться на родину, растворившись в водовороте лихолетья.

– Жаль, что так мало известно об этой странице истории, – вздыхаю я.

– Мы стараемся сохранить память о них. Память о Хафа – это часть нашего культурного наследия, которую мы обязаны сохранить.

Но чтобы по-настоящему понять душу Хабаровска, мало знать даты и события. Нужно вслушаться в истории его жителей, в саму атмосферу этого многоликого города.

Первым делом иду на Центральный рынок – средоточие красок, запахов, языков. Над прилавками – пёстрые навесы, в воздухе плывут ароматы специй и пряностей. Торговцы зазывно выкрикивают цены, покупатели придирчиво выбирают товар. В этой весёлой толчее смешались лица всех мастей – узкоглазые, скуластые, белесые, смуглые.

– Эй, друг, отведай корейской капусты! – машет мне румяная улыбчивая кореянка в ярком фартуке. – Сама квасила, по бабушкиному рецепту. С чесночком, с перчиком – пальчики оближешь!

– Спасибо, с удовольствием попробую, – отвечаю, подходя ближе.

Пробую хрусткую, остро пахнущую капусту – и будто переношусь на столетия назад. В те времена, когда первые корейские переселенцы ступили на приамурскую землю.

– Вкус потрясающий! Вы давно здесь торгуете?

– Ой, да уже лет двадцать, – улыбается она. – Моя семья здесь давно живёт. Хабаровск стал для нас родным домом.

– Как вас зовут?

– Соня. А вас?

– Александр. Очень приятно.

– Если захотите ещё вкусностей, заходите ко мне. У меня и кимчи есть, и маринованные овощи.

Перехожу к узбекским рядам – и глаза разбегаются от разноцветья курпе, сюзане, ковров. За прилавками – степенные мужчины в ярких халатах и тюбетейках.

– Проходи, дорогой, выбирай! – приветливо кивает мне седобородый аксакал. – Есть ковры бухарские, самаркандские, хивинские. Ручная работа, всё как встарь, как деды наши ткали.

– Очень красиво. Вы сами привозите их из Узбекистана?

– Конечно! Раз в год ездим на родину, привозим товары. Но сами уже давно здесь живём.

– Не скучаете по родным местам?

– Родина всегда в сердце, – мудро отвечает он. – А здесь люди хорошие, гостеприимные. Это главное.

А вот и нанайские ряды – с причудливыми деревянными масками, расшитыми халатами, поделками из рыбьей кожи. За прилавком – женщина с тёмным, будто вырезанным из дерева лицом.

– Ты маску смотри, маску бери, – певуче говорит она, протягивая мне резное изделие. – Это Калгама, хозяйка Амура. Её лик носили наши шаманы, когда просили у реки удачной ловли. Такая маска в доме – к добру, к достатку.

– Очень красиво. Вы сами их делаете?

– Мой сын мастерит, а я помогаю. Традиции предков сохраняем.

– Расскажите о вашей культуре, мне очень интересно.

Она улыбается, глаза светятся гордостью.

– Наш народ живёт здесь испокон веков. Мы верим, что река – это живая сущность, она даёт нам жизнь и силы. Всё, что мы делаем, посвящено ей.

Покидаю рынок – и несу в себе отпечаток всех этих лиц, голосов, историй. Несу ощущение чуда – как от прикосновения к дивной мозаике народов и судеб.

Вечереет, и я захожу в маленькое уютное кафе – перевести дух, собраться с мыслями. Заказываю ароматный кофе по-восточному, неспешно оглядываю посетителей. За одним столиком – шумная компания молодых ребят: русские, якуты, буряты. За другим – две кореянки, мать и дочь, в традиционных ханбоках. А вон та красивая женщина с точёными чертами – не иначе, с Кавказа…

– Первый раз в Хабаровске? – улыбается официантка, ставя передо мной дымящуюся чашку. – Я по вашему виду вижу – приезжий.

– Да, верно, – отвечаю. – Вы очень наблюдательны.

– Наш город такой – сразу видит новых людей. Ничего, осмотритесь – полюбите его. Он многоликий, хлебосольный. Всем находится место, никто не чувствует себя чужим.

– А вы местная?

– Нет, приехала из Белоруссии десять лет назад. Теперь вот работаю здесь, и ни капли не жалею. Катя, кстати.

– Александр. Очень приятно.

Разговорились. Катя рассказывает о том, как её привёл в Хабаровск случай, как сразу влюбилась в этот город.

– У нас тут особая атмосфера, – делится она, присаживаясь за мой столик на минутку. – Люди открытые, дружелюбные. Неважно, какой ты национальности, цвета кожи. Была бы душа светла, совесть чиста.

– Это чувствуется. Я за один день уже столько интересных людей встретил.

– А уж как гостей принимать умеем – ни в одном городе такого не встретишь!

– Расскажите, как вы тут праздники отмечаете.

– О, это особая тема! На моей свадьбе, кажется, полгорода собралось. С песнями, плясками, дарами. А когда у мужа случилась беда, в больницу – несли всем миром, что могли: кто варенье, кто тёплые носки, кто бульон в термосе.

– Это потрясающе.

– Мы тут – как одна семья, – улыбается она. – В горе и в радости, в богатстве и в бедности. Все вместе, одной дружной командой.

И снова – лица, судьбы, истории. Снова – соприкосновение с живой тканью города, с его горячим и щедрым сердцем.

А на следующий день иду в краеведческий музей – соприкоснуться с историей края, с его древними корнями. Вот берестяные грамоты первых русских поселенцев, вот потемневшие от времени маньчжурские доспехи. А вот – старинные карты с трогательно наивными надписями: “земля неведомая”, “люди, зверю подобны”…

Особенно впечатляет зал, посвящённый коренным народам Приамурья. Затейливые резные маски, покрытые магическими письменами, ритуальные шаманские бубны. Берестяные туеса, расшитые причудливым орнаментом.

– Каждый предмет – целая летопись, – увлечённо рассказывает экскурсовод, миловидная эвенкийка. – Возьмите вот этот бубен – ему больше ста лет, он принадлежал великому шаману. В его узорах – вся мудрость нашего народа, все знания о мире видимом и невидимом.

– А вы сами из коренных народов?

– Да, я эвенкийка. Меня зовут Алина.

– Очень приятно, Алина. А молодёжь интересуется своей культурой?

– Сейчас всё больше, – радуется она. – Молодые люди тянутся к истокам, жаждут постичь мудрость предков. Мы проводим мастер-классы, фестивали.

– Это здорово. Хотел бы побывать на таком мероприятии.

– Приходите завтра на набережную, будет праздник. Будем рады видеть вас.

Прощаюсь с гостеприимной хранительницей древностей – и выхожу на улицы Хабаровска, освежённый, пропитанный новыми знаниями. Смотрю на город будто иными глазами – пытливо, благоговейно. Прозревая за современными фасадами кружево культур и традиций, вековые напластования истории.

И отовсюду – с вывесок магазинов, с афиш и рекламных щитов – мне улыбаются лица. Русские и якутские, корейские и армянские, бурятские и украинские. Будто спрашивают беззвучно: “Ну что, понял теперь, что за город такой – Хабаровск? Почему мы его так любим, почему никуда отсюда не уедем?”

Понял. Всем сердцем понял. Потому что здесь, как нигде, ощущаешь себя частью целого. Малой каплей в могучем потоке многонациональной жизни. И от этого чувства – щемит и полнится душа, распахиваются крылья за спиной.

“Я – хабаровчанин!” – вот что значат эти слова. Не просто отметка в паспорте – клеймо на сердце, печать на судьбе. Знак принадлежности к братству сильных и добрых, закалённых ветрами Амура.

К племени романтиков и тружеников.

К народу, что сквозь годы и испытания – сберёг главное. Умение любить. Ценить друг друга. Быть отзывчивым к чужой беде и радости.

Быть – человеком.

Уезжаю из Хабаровска – и увожу с собой не только воспоминания.

Увожу эту любовь. Это чувство семьи.

Увожу благодарность – за то, что приоткрыли душу. Поделились сокровенным.

Позволили – пусть и ненадолго – стать частью дивного многоцветья.

Дивного многоголосья судеб и культур.

Всех тех, кто с гордостью говорит: “Мы – хабаровчане”.

Кто по праву считает этот город – своим.

Глава 18. В объятиях холода и тепла

Якутск – город-легенда, город-феномен. Самый холодный в мире из крупных городов, он словно магнитом притягивает искателей приключений. И вот теперь моя очередь – испытать на себе суровость и очарование якутской земли.

Прощаюсь с гостеприимным Хабаровском, с его шумными улицами и разноликой толпой. Впереди – путешествие в неведомое, в край вечной мерзлоты и полярных сияний.

В самолете – пестрая публика, фантасмагория лиц и судеб. Пожилая якутка в традиционной меховой шапке, с лицом, изрезанным морщинами-трещинами. Молодая мама-эвенкийка, убаюкивающая малыша в расписном бисерном одеяльце. Шумные парни-шахтеры, хохочущие над какой-то грубоватой шуткой. Седой профессор-геолог, увлеченно листающий потрепанный атлас.

– В первый раз в наши края? – улыбается сосед, плечистый детина в расстегнутой меховой куртке. – Ну, держись, парень! Якутия – она испытывает на прочность. Слабаков не любит, ленивых не терпит. Зато тем, кто с ней на "ты", – все богатства отдаст, всю красоту откроет!

Самолет идет на снижение, в иллюминаторе мелькают белоснежные громады сопок. Бескрайние просторы тайги кажутся застывшим зеленым морем, угрюмым и неприступным.

Якутск встречает меня морозным поцелуем, обжигая щеки колючим снегом. Самый холодный город планеты – кажется, даже воздух здесь звенит от стужи, даже солнце светит по-особому, с ледяным блеском.

Но стоит войти в аэропорт – и меня окутывает волна тепла. Не только от работающих на полную мощность батарей, но и от улыбок встречающих. Охранник в меховой шапке ушанке, таксист в расстегнутой дохе, симпатичная якутка на ресепшене отеля – все они лучатся радушием и гостеприимством.

«Добро пожаловать в Якутию!» – искренне, от души желают мне. И я верю – здесь и правда рады каждому гостю, здесь привечают путников, как в старые добрые времена.

По дороге в город дивлюсь контрастам якутской жизни. За окнами такси – бескрайние снежные просторы, дремучая тайга, унылые серые девятиэтажки на окраинах. А в салоне – печка на полную катушку, лихой шансон из магнитолы, рассказы водителя о здешних нравах и обычаях.

Мой новый знакомый, Айсен – типичный якут: невысокий, крепкий, с раскосыми глазами и смуглым обветренным лицом. Он лихо лавирует между сугробами и ухабами, и знай себе балагурит, скаля в улыбке крепкие белые зубы.

– Якутия, она ведь особенная, – вещает Айсен, лихо вписываясь в поворот. – У нас тут своя атмосфера, свой характер. Суровый, но справедливый. Зимой морозы трещат, минус 50 – обычное дело. Зато летом – жара, комары, пыль столбом! И люди такие же – вроде неприступные, угрюмые, а приглядишься – душа нараспашку, последним поделятся.

Слушаю его разглагольствования и про себя удивляюсь: неужели можно так любить этот край вечной мерзлоты? Неужели за полярным кругом действительно есть какая-то особая романтика, влекущая сюда людей со всего мира?

Городские пейзажи за окном только укрепляют мое недоумение. Обшарпанные пятиэтажки-хрущевки чередуются с современными бизнес-центрами, покосившиеся деревянные домишки – с ультрамодными бутиками. На перекрестках – затрапезного вида бабушки, торгующие пучками укропа и молодые модницы в лосинах и пуховиках.

– Якутск – город контрастов, это да, – смеется Айсен, перехватив мой озадаченный взгляд. – У нас тут всякой твари по паре. Олигархи алмазные в мехах да бриллиантах, и работяги простые в телогрейках. Якуты коренные, верные заветам предков – и якутяне современные, продвинутые. Традиции и прогресс, азия и европа – все смешалось в доме Облонских, в смысле, в Якутске нашем.

Пока я раздумываю над этим философским пассажем, такси лихо подруливает к гостинице – внушительной сталинской высотке в самом центре. В холле – красные ковровые дорожки, портьеры с кистями и хрустальные люстры. Прямо-таки советская роскошь в миниатюре.

– Ну, добро пожаловать, в общем! – Айсен лучезарно улыбается на прощание. – Осваивайтесь, ныряйте в нашу якутскую жизнь. Только учтите – затянет, мало не покажется! Наша земля, она такая – если примет, то всем сердцем, на всю жизнь. Будете потом сюда рваться при каждой возможности – за глотком свежего воздуха, за искренностью, за живым теплом.

Киваю и машу рукой вслед удаляющейся машине. Неужели и правда затянет? Неужели я тоже поддамся очарованию этого сурового и самобытного края? Что-то подсказывает – есть, есть в словах Айсена своя сермяжная правда.

Номер в гостинице – со всеми удобствами, но безликий и скучный. Зато из окна открывается потрясающий вид на замерзшую реку Лену и сопки вдалеке. Безмолвная, величественная красота, от которой дух захватывает и хочется разводить руками – как же я мал и ничтожен на фоне этих ледяных громад!

Обзвонив местных знакомых и забив встречи на ближайшие дни, решаю не засиживаться в четырех стенах. Тем более, в номере начинает потряхивать от холода – толстые стены старой высотки будто источают стужу, сковывая тело ломотой.

Спасаясь бегством от холодрыги, ныряю в город. Просто бреду куда глаза глядят – вдоль унылых панельных многоэтажек и потемневших от времени деревяшек. Вывески на магазинах и баннеры на столбах режут глаз непривычными якутскими словами – "көмүс", "таба", "сахалыы".

На перекрестке меня чуть не сбивает с ног бойкая бабулька в ярко-оранжевой шубе. Ростом мне по пояс, она деловито семенит куда-то, не разбирая дороги и ворча под нос на молодежь, не уступающую дорогу старшим.

– Эй, парень, ты что, ослеп, однако? – ворчит она, сверкая на меня черными, как маслины глазами. – Смотри, куда прешь! Вот в наше-то время молодые старикам завсегда уважение оказывали. А щас – ни стыда, ни совести!

– Простите, аба́й\*, я нечаянно, – лепечу виновато, с трудом вспоминая якутское обращение к старшим.

Бабулька мгновенно оттаивает, расплывается в улыбке.

– Ничего, ничего, бывает. Ты, никак, приезжий? Дай-ка угадаю – с Москвы?

Киваю, удивляясь ее прозорливости. Неужели сразу видно, что не местный?

– А то ж! – бабулька довольно прищелкивает языком. – Сразу видать – столичный гусь, интеллигент. Ты уж не серчай, милок. Заходи лучше в гости – чаем напою, оладушками накормлю. Сказки наши якутские послушаешь – олонхо называются. Я ведь из племени сказителей-олонхосутов, мне сам бог велел гостей привечать да мудростью делиться.

От неожиданности я теряюсь, начинаю мямлить что-то невразумительное. Но бабулька и слушать не желает – бесцеремонно хватает меня под руку и тащит в ближайший двор.

– Ничего не знаю, раз встретились – так тому и быть! У нас ведь в Якутии как – гость в дом, бог в дом. Не побрезгуй старухиным угощением – глядишь, судьбу себе на годы вперед заладишь.

И я повинуюсь, покоряясь напору и обаянию этой якутской бабы-яги. В конце концов, не зря же меня сюда занесло – знать, суждено постигать загадочную якутскую душу не только в музеях и ресторанах, но и вот так, без церемоний, за самоваром в обшарпанной хрущевке.

В квартирке у Агафьи Егоровны – так зовут мою добровольную гидессу – пестро и чистенько. Ковры на стенах, герань на окнах, фарфоровые слоники на полках. На кухне – ситцевые занавески, расписная утварь, магнитики с видами Якутска на допотопном холодильнике.

– Я ведь всю жизнь учительницей проработала, – охотно делится хозяйка, споро накрывая на стол. – Детишек грамоте учила, языку саха. Мы же свой язык, свои корни завсегда блюли – и при царе, и при советской власти. А как вышла на пенсию – взялась в школе кружок по фольклору вести, сказки-олонхо детям сказывать. Чтоб знали, чьих будут, гордились предками своими.

За чаем с брусничным вареньем и пышными оладьями время летит незаметно. Агафья Егоровна увлеченно повествует о богатырях-богатырках из якутских сказаний, о добрых и злых духах Айыы и Абаасы, о шаманах-ойунах, умевших повелевать стихиями. Ее певучий голос уносит меня в древние века, в мир кочевников-охотников, живших в ладу с суровой природой.

– Якутия испокон веков сильных духом растила, – степенно говорит бабушка, подливая мне чая из расписного чайника. – Слабый здесь не выживет – ни зверя не добудет, ни дом не срубит, ни детей не взрастит. Потому и народ у нас такой – терпеливый, немногословный, но отзывчивый и душевный. Сами себе на уме, но гостю последний кусок отдадут, шубой своей поделятся.

Заслушавшись стихийными импровизациями Агафьи Егоровны, не замечаю, как за окном сгущаются ранние зимние сумерки. Якутск зажигает огни – тусклые фонари во дворах и неоновые всполохи реклам. Из морозной тьмы доносится скрип полозьев и заливистый лай собак – где-то там, в снежной круговерти, течет своя, невидимая постороннему глазу жизнь.

От мудрой якутской сказительницы ухожу с полной сумкой гостинцев и легким сердцем. Хрустя валенками по застывшим лужам, пытаюсь уложить в голове калейдоскоп нахлынувших чувств и мыслей.

Ну надо же – еще вчера я понятия не имел о Якутии, кроме самых общих фактов. А сегодня – будто приоткрыл завесу над ее сокровенной тайной, вдохнул аромат легенд и преданий. И дело даже не в содержании якутских мифов – в них, как и во всем фольклоре, схожие сюжеты о добре и зле, любви и ненависти.

Дело в самой атмосфере этого края – в безмолвии снегов и треске морозов, в ярких красках коротких летних дней. В горделивой осанке якутских старцев и лукавых улыбках якутянок. В неистребимой вере саха в своих богов и свое предназначение – хранить язык, обычаи, песни предков.

"Не зря меня сюда занесло, ой не зря" – думаю я, уже засыпая под толстым одеялом в номере-холодильнике. Сквозь сон мне чудятся завывания шамана-ойуна, скачущего в экстазе у ритуального костра. Снятся духи Айыы, реющие над ледяными просторами Лены. И мудрые карие глаза Агафьи Егоровны, подернутые дымкой древних сказаний.

Якутия приняла меня, пустила в свое морозное сердце. И наше знакомство только начинается.

Глава 19. Страна вечной мерзлоты и горячих сердец

Что я знал о Якутии до этой поездки? Честно говоря – ничтожно мало. Алмазы, шахты, вечная мерзлота. Ну, ещё якуты в оленьих унтах, шаманы с бубнами, белые ночи. Стандартный набор штампов, расхожих стереотипов.

Но стоило мне ступить на эту землю, вдохнуть морозный воздух, вглядеться в лица местных жителей – и меня захлестнуло щемящее чувство. Будто я прикоснулся к чему-то исконному, первозданному. К самому сердцу России – холодному и горячему одновременно.

Моим проводником в этом удивительном мире стал Николай – потомственный оленевод, охотник и сказитель. Мы познакомились случайно в маленьком кафе на окраине Якутска. Я грелся горячим чаем после долгой прогулки по морозным улицам, когда заметил его за соседним столиком. Высокий, крепкий, с обветренным лицом и по-юношески яркими глазами, он привлёк моё внимание.

– Не замёрзли? – неожиданно обратился он ко мне, заметив, как я потираю замёрзшие руки.

– Да вот, пытаюсь согреться, – улыбнулся я.

– Якутские морозы – дело серьёзное, – подмигнул он. – Впервые у нас?

– Да, решил познакомиться с вашим краем поближе.

– Ну что ж, добро пожаловать. Николай, – представился он, протягивая руку.

– Александр. Очень приятно.

Разговор завязался сам собой. Николай рассказывал о жизни в тайге, о том, как с детства привык к суровым условиям Севера.

– Хочешь увидеть настоящую Якутию? – вдруг предложил он. – Не туристическую, а ту, что в сердце хранится.

– Конечно! Это было бы здорово.

– Тогда собирайся, завтра рано утром выезжаем.

На следующий день мы отправились в путь. Оленья упряжка скользила по заснеженной тайге, снег хрустел под полозьями. Вокруг простиралось белое безмолвие, лишь изредка нарушаемое криком птицы или шелестом ветра в верхушках деревьев.

– Я последний в роду, кто знает древние сказания, – с гордостью говорит Николай, управляя оленями. – Мой отец был великим олонхосутом, хранителем мудрости предков. Перед смертью он передал мне это знание и наказал нести его дальше, передать следующим поколениям.

– Олонхо… – повторяю я, пробуя незнакомое слово на вкус. – Это ваш эпос?

– Да, якутский героический эпос, – кивает он. – ЮНЕСКО даже признало его шедевром нематериального культурного наследия человечества.

Он рассказывает о грандиозных сказаниях о подвигах богатырей, о битвах добра и зла, света и тьмы. Уходящие корнями в седую древность, в эпоху легендарных первопредков.

– В олонхо – вся мудрость нашего народа, – продолжает Николай. – Олонхо учит нас жить в гармонии с природой, чтить духов земли и неба. Показывает, как тесно в мире всё связано – видимое и невидимое, быт и бытие. Древние якуты не делили мироздание на части – они воспринимали его как единое, цельное. И эпос помогает нам прикоснуться к этой изначальной цельности.

Слушаю Николая – и словно прозреваю, начинаю видеть мир его глазами. Вот заснеженные лиственницы вокруг – не просто деревья, а священные Аал Луук Мас, древа жизни, соединяющие небо и землю. Вот полярное сияние в ночи – не просто игра света, а танец небесных воинов и дев, несущих людям благодать.

Мы останавливаемся у замёрзшего ручья – дать передохнуть оленям, разжечь костёр. Николай достаёт из сумки потертый свиток бересты.

– Хочешь послушать олонхо? – спрашивает он, усаживаясь у огня.

– Очень, – отвечаю, чувствуя, как внутри поднимается волнение.

Он начинает читать нараспев, гортанным, завораживающим голосом. Я не понимаю ни слова – но чувствую, как меня захватывает, уносит могучая стихия эпоса.

Вот грозный богатырь Нюргун Боотур скачет по белой безмолвной пустыне. Вот он сражается с чудовищами абаасы, спасает похищенную красавицу. Вот шаман Аан Арчылаан зовет благодать на земли людей, поёт сокровенные песни. Образы, ритмы, чудесные превращения сменяют друг друга, сплетаясь в затейливый узор.

– Олонхо – не просто истории, не просто сказки, – шепчет Николай, закончив петь. – Это образ мышления, способ видеть мир. Всё в нём взаимосвязано, всё имеет смысл и предназначение. Человек – не властелин природы, а её часть, её дитя. Он должен жить в ладу с ней, слышать её голос…

Голос природы… Да, здесь, среди вечных снегов и безмолвных лесов, он звучит особенно внятно. В каждом шорохе ветра, в каждом хрусте наста – мудрость и тайна, отголоски иных миров. Словно сама якутская земля нашептывает свои сказания – терпеливо, настойчиво, из века в век.

В этот момент к нам присоединяется молодой парень, лет двадцати. Его зовут Сергей, он племянник Николая.

– Дядя Коля, мама просила передать вам эти пирожки, – говорит он, протягивая свёрток.

– Спасибо, Сергей, – улыбается Николай. – Познакомься, это Александр, наш гость из Москвы.

– Очень приятно, – парень пожимает мне руку. – Как вам у нас? Не холодно?

– Потрясающе, – отвечаю. – Никогда не думал, что холод может быть таким… живым.

Сергей смеётся.

– Это точно подмечено. Здесь всё живое, даже мороз.

Мы втроём сидим у костра, разговариваем о жизни, о традициях. Сергей рассказывает, как учится в Якутске на учителя, но каждое лето приезжает в стойбище к семье.

– Хочу, как дядя, сохранить наши обычаи, – говорит он. – Учить детей олонхо, языку предков.

– Вот видишь, Александр, – Николай кивает на племянника. – Молодёжь возвращается к корням. Это даёт надежду.

А потом Николай рассказывает свою историю. О том, как его отец, последний великий сказитель их рода, не вернулся однажды с охоты. Сгинул в просторах тайги, в белом безмолвии пурги. Как мать выла раненым зверем, обнимая осиротевших детей. Как сам он, мальчишка, поклялся продолжить дело отца – сберечь песни и сказания, унести их сквозь ветры перемен.

– Трудно было, ох как трудно, – вздыхает Николай, глядя в потрескивающий огонь. – Времена менялись, старые обычаи забывались. Молодёжь тянулась в города, прочь от традиций, к новой жизни. А я всё бродил по тайге, всё повторял древние слова… Бывало, отчаяние накатит: зачем, кому это нужно? Один я остался, последний из могикан…

Он надолго умолкает, и лишь потрескивает костёр да шумит ветер в ветвях. А я смотрю на моего проводника – и вижу в нём не просто охотника, не просто сказочника. Вижу героя. Настоящего хранителя – памяти, культуры, родной земли.

– Но потом, знаешь, словно свет увидел, – тихо продолжает Николай. – Понял: не могу я прерваться, сдаться. Должен передать эстафету – детям, внукам. Чтобы олонхо жило, чтобы мудрость предков не ушла вместе со мной. И стал учить молодых – всех, кто хотел учиться. Собирал вокруг костра, пел, рассказывал. Как отец когда-то…