Alex de Arden
Багровое откровение. Исповедь алого генерала

…так кто ж ты, наконец?

– Я – часть той силы, что вечно хочет зла,

и вечно совершает благо.

Гёте. «Фауст»

ГЛАВА I
И ГРЯНУЛ ГРОМ

Город окутал дымный сумрак. Мерседес – чёрный как смола – медленно подъехал к мощёному тротуару. Двери распахнулись с глухим стуком и из салона выскользнули несколько фигур.

Водитель обошёл машину, опёрся на капот. В кармане блеснул серебристый портсигар – холодный как лезвие. Спичка чиркнула, пламя вспыхнуло, озарив бледное лицо и резкие скулы. Запах серы – предвестник беды – смешался с вечерней сыростью. Его глаза скользили по окнам домов – привычка искать свидетелей.

В двух шагах стояли два офицера. Свет фар освещал их чёрные мундиры. Перебрасываясь короткими фразами, – натренированные псы, – терпеливо ждали приказа.

Кто они? «Элитные подразделения» – СС – внушали страх и ненависть своим и чужим. Элегантная форма, безупречная выдержка. Эти солдаты никогда не появлялись на пороге без веской причины – простой и одновременно ужасной – Вас предали! И самое пугающее – Вы, скорее всего, очень хорошо знаете этот вероломный почерк, подписавший донос.

Предатели повсюду. Присмотритесь к своему приветливому и улыбчивому соседу, живущему напротив. Вы каждый день проходите мимо его дома, здороваетесь, обсуждаете свежие новости из газет. Ваши дети играют на одной площадке.

В длинном списке найдётся место друзьям, знакомым. И даже товарищам, с которыми бок о бок воевали на полях кровавых сражений. Но если говорить откровенно…

Вспомните: может быть, Вы в пылу чувств обронили нелестное слово в адрес кого-то близкого? Поругались со злым и несправедливым начальником, лишившим последних заработанных крох?

Не спешите отвечать. Времени всё равно нет. Достаточно шёпота – и дело готово, а Вы в камере, где крики и боль станут единственными соседями.

А я? Не стоит волноваться. Сегодня эти «благородные солдаты» призваны обеспечить мою безопасность.

✼✼✼

Часы над камином пробили девять – медленный, ритмичный звон разлился по кабинету, смешиваясь с тихим треском поленьев в камине.

Я отвлеклась от мыслей, усталый взгляд скользнул по столу. Лунный свет пробивался сквозь тяжёлые шторы. Ложился на стопки бумаг бледными пятнами. Среди них – раскрытая папка, – чёрная, с потёртыми уголками, – необходимая на предстоящем заседании.

Идти на него не хотелось – прибывшие офицеры окончательно испортили настроение. Но разве генералу армии дозволено пропускать военные совещания?

Папка тихо хлопнула. Я прижала её к груди, картон промялся под пальцами. Шаг. Ещё один. Дверь кабинета закрылась с резким щелчком. Затем коридор – стены источали лёгкий запах старого дерева.

Большая гостиная встретила хрупкой тишиной. У дальней стены возвышались антикварные часы. Тик. Тик. Тик. Маятник качался мерно – словно отсчитывая последние минуты покоя.

Рядом, в молчаливом ожидании, стояла девушка – от силы девятнадцать лет. Лицо с тонкими чертами обрамляли длинные шелковистые пряди цвета спелой пшеницы. В руках – чёрный плащ и фуражка с позолоченным орлом, символом генеральского чина. Глаза – как чистое зимнее небо – неотрывно следили за секундной стрелкой.

– Добрый вечер, госпожа, – её голос, лёгкий, но с едва уловимой дрожью, заставил вздрогнуть. Она повернулась, сделала лёгкий поклон. Свет скользнул по светлой шее – оставил на коже мерцающий след. – Как велели, я подготовила вашу одежду.

Я улыбнулась, подойдя ближе:

– Спасибо, Мария, – плащ лёг на плечи. Но что-то было не так – ее сердце под лёгким платьем билось слишком быстро. Дыхание прерывалось. – Все… хорошо? – медленно повернулась к ней, козырёк фуражки бросил резкую тень на моё лицо. – Ты выглядишь обеспокоенной…

– Вы снова уходите… – её голос дрогнул, губы сжались. – Так поздно…

В словах звучала лёгкая обида и упрёк. Но Мария говорила не со зла. Как большой винтик в военном механизме, я давно забыла, что значит принадлежать себе: бесконечные совещания, командировки, ночи за картами и докладами. Часы отсутствия превращались в дни, а иногда – в недели. Это огорчало её. Она скучала, беспокоилась.

– Всё будет хорошо, – мой голос звучал тихо, словно успокаивала маленького ребёнка. – Сегодня вернусь пораньше. Обещаю.

– Я… понимаю, – она мимолётно кивнула, делая вид, что поверила, но взгляд остался тревожным. – Будьте осторожны. На улицах неспокойно.

✼✼✼

Вечерний воздух смешался с сыростью – горький запах бензина – город словно выдыхал усталость после долгого дня. Я сошла с порога, замерла. Приятная прохлада скользнула по лицу. Недовольно посмотрела в сторону машины.

Эсэсовцы – крысы, бегущие с корабля при малейшей опасности – мелькали перед глазами как тени. Хитрые. Услужливые. Виляли хвостом перед каждым, чьи погоны блестели золотом. Предавали, подставляли, перебегали – лишь бы собственная шкура осталась целой.

Я с трудом подавила желание вернуться в дом. Ровно пять шагов до машины. Офицеры, заметив приближение, резко вскинулись по струнке. Разговоры смолкли. Начищенные сапоги щёлкнули каблуками. Руки взметнулись в салюте. Отточено. Резко. Раздражающе.

– Приветствую! Старший лейтенант СС Матиас Вебер, – его голос звучал с безупречной чёткостью, но в уголке глаза дрогнула тень усталости. – Четвёртый столичный гарнизонный полк, – он чуть подчеркнул «столичный», словно предлагая услуги. – Прибыл для сопровождения. К вашим услугам, генерал-инспектор!

Тишина. Я безразлично окинула его взглядом – словно оценивая товар на дальней полке. Молод, не больше двадцати шести. Глаза голубые, холодные – как ледяное озеро. На левой щеке – едва заметный шрам, след неудачной дуэли в юнкерском училище? Короткие русые пряди выбивались из-под фуражки с тусклой эмблемой.

Мундир сидел, как на манекене – ни складки, ни пылинки. На кителе выделялись особые петлицы с изображением медведя¹. Потёртая кобура на поясе тускло блестела от постоянного касания – следы городской службы.

Зигфрид Герхард, – второй офицер, – замер рядом. Он оказался младше по званию, но не выдержке. Пальцы на мгновение сжались в кулаки, словно ловили невидимую нить. Затем расслабились.

Последним представился тот, кого по ошибке приняла за водителя.

– Капитан СС Ульрих Беккер, АМТ-6, – рука взметнулась к фуражке в приветственном жесте, голос был низким и слегка хриплым, словно от долгих ночных дежурств.

Он был заметно старше своих «подопечных». Далеко за тридцать, может, ближе к сорока. Немногословен. Линию брови пересекал шрам – старый след от шрапнели. На кителе красовался орден за храбрость² – эхо окопов. А пронзительный взгляд говорил: «Я прекрасно знаю цену этой награде».

– Генерал-инспектор Ерсель Розенкрофт, – в знак уважения представилась я, поправляя перчатку. – Имперский Департамент Порядка. Специальный отдел.

Он кивнул. Не поклон подчинённого – знак между равными. Но правое веко подозрительно дёрнулось.

– Прошу, генерал-инспектор.

Дверь Мерседеса открылась с глухим стуком бронированного механизма. Его рука замерла. Пальцы были неестественно прямыми – словно вытянутыми по линейке. Жест безупречно вежлив, но я знала – в этой машине не бывает случайных пассажиров. Из глубины салона пахло холодным металлом и горьким миндалём – слишком знакомым тем, кто работал с ядами.

✼✼✼

Густая тишина прерывалась гулким стуком колёс, скользящих по мокрому асфальту ночной дороги. Я уткнулась лбом в холодное стекло. За окном проплывали безлюдные улицы. Одинокие фонари бросали на тротуары тусклые пятна.

Оцепеневшая пустота – словно на кладбище – была заслугой шефа городской полиции. Параноик в погонах, дрожавший при каждом звуке сирены, он настоял на жёстких мерах: «Комендантский час с 20:00 до рассвета! Нарушителей – в имперский директорат! Без предупреждения!» А там? Ожидала одна из самых опасных – и, возможно, последних – бесед в жизни.

Неожиданно тишину разорвал визг шин. Меня и Матиаса швырнуло вперёд, мир на миг поплыл перед глазами. Мерседес дёрнулся и застыл на месте. В слепящем свете фар мелькнула фигура в военной форме.

– Немедленно остановитесь! – голос щёлкнул, словно затвор.

Солдат схватился за автомат, снимая его с предохранителя. Палец нащупал сталь курка – острую как лёд. Вскинул левую ладонь, перекрывая дорогу.

Ульрих сжал пальцы до белых костяшек, глотая раздражение, копившееся с каждой минутой. Сердце билось учащённо. Он резко отпустил руль и вышел из машины. Дверь хлопнула – тихое эхо раздалось по проспекту.

– Проклятье! – сапоги гулко стучали по брусчатке, когда шагал к постовому, поправляя портупею. В свете фар его орден вспыхнул кровавым отблеском. – Что происходит? Зачем вы нас остановили?!

Солдат замер – будто манекен в витрине, – только пальцы, побелевшие на стволе автомата, выдавали напряжение.

– Эта территория под охраной, – голос прозвучал механически, словно читал устав. – Приказ досматривать все машины, проезжающие…

– Машины с государственными номерами не подлежат осмотру! – резко оборвал Ульрих. Ладонь замерла в воздухе – на грани удара. – Разве тебе это неизвестно?

– Приказ, – солдат не дрогнул. Слегка наклонил голову. В глазах – холодная решимость. – Все. Без исключений.

Ульрих замер. На лице – маска гнева. Он открыл рот, хотел возразить. Но спорить с правилами – пустая затея. Шёпотом выругался, пальцы потянулись в верхний карман кителя, доставая документы. Небрежно швырнул их солдату. Тот прочитал каждую строчку – медленно, методично, словно врач, изучающий карту пациента перед операцией.

– Пассажиры, – взгляд скользнул к машине. – Пусть выйдут.

– Нет! – Ульрих резко вскинул руки, в жесте звучала почти отчаянная мольба. – В машине важная фигура!

Солдат провёл ладонью по прикладу – медленно, как перед выстрелом.

– Не заставляйте применять силу, – грозная пауза повисла в воздухе.

Я невольно усмехнулась, наблюдая за этим цирком абсурда. Солдат заслужил почтение – мальчишка с упрямством, для которого уставы важнее страха. За месяцы на пункте досмотра он научился отличать пустые угрозы от реальной опасности. Но…

– «Если бы он знал…» – подумала, заметив, как Ульрих сжимает кулаки, а висок пульсирует от едва сдерживаемой ярости.

Стремление выполнять приказы в точности – похвальное качество. Но иногда риск – не оправдан. Если бы на моём месте был другой генерал или кто-то из… высшего командования, солдат быстро бы понял: правилами иногда нужно пренебречь.

– Осторожно с подобными жестами, сержант, – дверь хлопнула, когда я вышла. Шаг. Свет прожектора скользнул по мундиру. – Они могут дорого обойтись.

Солдат вздрогнул – будто получил удар током. Сердце забилось быстрее, рука метнулась к фуражке.

– Приветствую, генерал-инспектор! – голос сорвался на высокой ноте, слишком громкой в ночной тишине. – Прошу простить. Не…

– Меньше слов, – я подошла ближе, протянула документы. Бумага шуршала, как опавшие листья. Он схватил их слишком быстро – почти вырвал – и вдруг замер. Взгляд остановился на имперской печати – фиолетовой, с гербом специального отдела, – знак опасной власти. – Всё в порядке?

– Так точно! – он отпрянул, будто от огня, резко вытянул руку в сторону дороги. – Можете проезжать.

✼✼✼

Департамент Имперского Порядка вершил судьбы страны: сопровождал дипломатические миссии, пресекал измены и предательства, расстреливал за коррупцию и «инакомыслие».

Здание, возведённое без оглядки на расходы, поражало величием. В высоких окнах отражалось небо – словно закованное в свинцовые рамы. Мраморные стены отполированы до зеркального блеска.

Лепнина с вычурными завитками напоминала то ли корону, то ли оскал. Каждая деталь кричала о несокрушимости империи, которой, по замыслу творцов, предстояло править миром.

За массивной дверью с величественным лозунгом: «Порядок через истину» – предстал просторный холл – наполненный тяжёлым ароматом воска и старого дерева. Стены украшали полотна, вывезенные из покорённых столиц. Казалось, они впитывали шёпот чужих историй.

У стойки секретаря покоились трофеи: египетский скарабей, норвежский амулет, османский кинжал с потускневшей насечкой – будто на алтаре кровавой победы.

В конце располагалась лестница, устланная красным ковром, ведущая на верхние этажи. Матиас ускорил шаг, поднялся на две ступеньки. Рука замерла в приглашающем жесте. Уголки губ дрогнули в натянутой, фальшивой улыбке, которую он даже не пытался скрыть.

Я остановилась. По спине пробежали мурашки – знакомое предчувствие ловушки. Его осанка, безупречный мундир, даже этот жест – всё было отточено до автоматизма.

– «Заманчиво», – промелькнула мысль, но мгновенно утонула в горечи.

Он был привлекательным. Идеальный инструмент. Нам ничего не мешало познакомиться «поближе». Ничего, кроме… репутации – что говорила сама за себя.

– Оставьте наигранную галантность при себе, – мой голос прозвучал высокомерно. – Уверена, она пригодится вам… в другом месте.

Принимать помощь от эсэсовца – чревато. Почти каждый их поступок продиктован низменными мотивами и желанием продвинуться по службе. И неважно, какой ценой.

Демонстративный отказ и насмешливый тон задели самолюбие. Матиас опустил руку. Во взгляде читалось скрытое презрение.

Но эта жалкая пародия на ненависть только позабавила. Я молча прошла мимо, не удостоив его взглядом. Шаги глухо отдавались в пустом коридоре.

В конце показался конференц-зал. До совещания оставалось около двадцати минут, но изнутри доносились приглушённые голоса – шёпот заговора или просто светская болтовня?

Матиас потянулся к ручке. Дверь скрипнула. Ладонь раскрылась в приглашающем жесте – но в нём чувствовалась угроза. Улыбка на мгновение потускнела, уголки губ дёрнулись в раздражении. Он сделал шаг вперёд, но замер – словно подавляя вспышку гнева.

– На этом мои полномочия исчерпаны, – пальцы дёрнулись к фуражке, будто поправляя невидимую корону. Голос звучал ровно – как зачитанный по бумажке приговор. – Мы будем ждать вас на улице.

Он сделал резкий разворот, но в глазах мелькнула тень сомнения – редкое проявление слабости. Шаги эхом разнеслись по мраморному холлу – глухие, тяжёлые, будто ноги волочили невидимые кандалы. Руки исчезли в карманах. Плечи сгорбились под тяжестью мыслей.

Было ли его жаль? Возможно. Ослеплённые парадными маршами и блеском орлов на мундирах, молодые юноши не понимали, что их ждёт. Карьера? Мечты? Чушь. СС – змеиное логово, не прощающее слабостей. Каждый день на службе – игра в русскую рулетку с полным барабаном. Каждый соратник – потенциальный палач. Каждая ошибка – путь к бесславному концу: отставка с клеймом предателя, петля из собственного ремня в камере или пуля в затылок во дворе штаба.

✼✼✼

Сигаретный дым сжимал горло – словно удавка, оставляя горький привкус на языке. В зале собралась военная элита: генералы с красными от бессонницы глазами, заместители с тщательно скрываемой дрожью в пальцах. Они теснились у дубовых панелей – будто ища опоры. Их тени, вытянутые под косыми лучами люстр, напоминали тревожные стрелки на невидимом циферблате.

Я остановилась недалеко от входа. Спина упёрлась в шершавую стену. Холод штукатурки проникал сквозь ткань кителя. Взгляд медленно блуждал по этому морю скрытого бессилия и опустошённости.

В центре внимания, как всегда, стоял Генрих Гиммлер. Его очки бликовали, скрывая холодные глаза. Не повышая голоса, он методично унижал начальника Имперского Криминального Директората – Клауса Хайнце. Тот послушно опустил голову. Но его молчание – холодное и непроницаемое – говорило громче любых обвинений – скрывало в себе угрозу, от которой не спасут ни слова, ни оправдания.

Он мастерски вёл закулисные игры – перчатки носил не для тепла, а чтобы не запачкать руки. Аристократ с профилем оперного злодея: холодные глаза, чуть приподнятый подбородок, улыбка, от которой хочется проверить – заперта ли дверь?

В детстве – уроки фехтования вместо сказок, в юности – кинжалы интриг вместо цветов. Фанатик. Карьерист. Змея, которая притворялась тростью, пока не нашла плечо для опоры – Гиммлера.

Увязший в бюрократической паутине, тот метался между необходимостью «очистить» ряды СС и страхом перед собственными тенями. И это стало «золотым шансом» для Хайнца.

– Почему бы не превратить пытки в форму бюрократии? – прошептал он, играя пальцами с манжетой. – А бюрократию – в орудие абсолютной власти?

Гиммлер замер. Запах жжёной бумаги смешался с горечью меди – то ли от чернил, то ли от крови, впитавшейся в гербовые печати. Так родился Имперский Криминальный Директорат – гибрид тайной полиции и министерства юстиции, где пытки и смертные приговоры оформлялись актами в трёх экземплярах.

В отличие от Хайнца, я всегда держалась подальше от «великих лидеров» – словно чумы. Даже с весом генеральских погон на плечах предпочитала не вязнуть в политических интригах. Но…

Реальность упрямо толкала в самое пекло. Начальство поручало одно «дело» за другим. Каждое пачкало руки. Словно шептало: «Сколько продержится твоя совесть – прежде чем утонет в этой глубокой трясине?»

Вдруг – тяжёлые, медленные шаги разорвали приятное одиночество в клочья. Перед глазами возникла статная фигура в чёрном мундире.

– Добрый вечер, фрау Розенкрофт, – губы дрогнули в мимолётной улыбке, но глаза остались холодными. – Надеюсь, поздняя поездка не слишком вас утомила?

Эрнст Штальграф – статс-секретарь Департамента Имперского Порядка. Правую щёку рассекал шрам – эхо студенческой забавы. Волевой, с холодной харизмой. Он поднялся с самых низов, подмяв под себя полицию, а после прихватил власть над армией и всеми теневыми делами империи.

– Не беспокойтесь, – мой голос звучал плоско, выдавая желание уйти от дальнейшего разговора. – Это долг генерала.

– Рад слышать, – он кивнул, но взгляд остался равнодушным. – Нам предстоит обсудить… многое.

Я не разделяла радости. В отличие от других «энтузиастов», слишком уставала от нескончаемых заседаний и «инцидентов» предательства с всевозможными сценариями, угрожающими правительству.

И… тот вечер не стал исключением. Северные рубежи фронта трещали по швам, на дальних границах назревала буря. А верховное командование срывало злость на генералах, те – на офицерах.

Они выступали с пустыми докладами, перекладывали ответственность за провалы на плечи друг друга: обвиняли в некомпетентности, несостоятельности. Всё как обычно.

Их волновала только собственная шкура. А убитые и раненые солдаты? Литры крови на чужой земле? Безмолвные цифры в отчётах, которые без единой эмоции озвучивали в подходящий момент.

✼✼✼

Эхо полуночи медленным и тяжёлым звоном растворилось в сигаретном дыме. Затянувшийся спектакль – жаркие споры и ледяные взгляды – подошёл к концу.

– «Наконец этот зоопарк успокоился», – мысль вспыхнула искрой в тёмном подвале. – «Теперь можно пойти домой…»

Я закрыла глаза, ощущая, как свинцовая усталость давит на плечи. В череде потерянного времени радовало одно – обещание, данное Марии, будет выполнено.

Но хрупкую надежду раздавил резкий звук шагов. Передо мной возникла фигура шефа – твёрдая, не оставляющая места для возражений.

– За мной, – сухо бросил он, не удостоив объяснений.

Мы вышли из зала, поднялись по лестнице на этаж выше. Две минуты ходьбы по коридору – и упёрлись в двери, обитые сталью.

Его кабинет был воплощением власти и контроля. Первое, что бросилось в глаза – окна. Высокие, узкие как бойницы. Без штор. Чтобы удобнее было наблюдать за казнями провинившихся подчинённых.

Рядом стоял стол – огромный, из тёмного дуба. На нём, словно опасные звери, притаились три телефона, латунная чернильница и подставка для перьев. За ним кресло – трон: кожаное, с высоко поднятой спинкой.

На дальней стене – портрет. Не изображение, а присутствие. Казалось, глаза фюрера следят за каждым движением. По бокам два красных имперских штандарта шептали: «Мы везде».

Слева – безмолвный хранитель тайн, – стоял шкаф. Не просто мебель, а утёс из чёрного дерева – стеклянные дверцы едва сдерживали натиск папок. Казалось, ещё миг – и они вырвутся наружу потоком кошмаров.

Поодаль – зона для «отдыха»: мягкий стул, поставленный чуть ниже хозяйского, чтобы гость невольно чувствовал себя просителем. Рядом – овальный столик с хрустальным графином и двумя рюмками – намёк на «гостеприимство», которое можно отозвать одним движением руки.

У двери стоял сейф с отчётами о «спецоперациях». Напротив – кожаный диван для «особых гостей». Рядом – скромная ваза с белыми лилиями³ – циничная ирония судьбы для палача.

– Располагайтесь, – шеф прошёл к столу, рука указала на диван. – Нужно будет подождать. Ожидание было кратким. Десять минут. Затем стук – три чётких удара, будто шпилька процарапала лёд. – Войдите! – он заметно оживился.

Дверь скрипнула, пропуская мужчину в чёрной форме. Фуражка с золотым орлом блеснула под светом лампы. Серебряная оправа очков – тонкая, как лезвие – скользнула по переносице.

– Приветствуем! – мы резко привстали, руки вскинулись в унисон. На мгновение воздух застыл – будто заражённый ядом слепого повиновения.

Рейхсфюрера и главу СС – Генриха Гиммлера было сложно не узнать: низкорослый и худой – напоминал хищного пингвина в чёрном мундире – но за этой нелепой маской скрывался ум гильотины. Холодный. Расчётливый. Не знающий жалости – ни к врагам, ни к подчинённым. Его боялись. Ненавидели. Но уважение? Даже он не мог себе этого позволить.

– Добрый вечер, – его кивок был точным, как удар скальпеля. – Фрау Розенкрофт, герр Штальграф, – опустился на край дивана. Кожаный чехол взвизгнул. – Присаживайтесь. Нас ждёт долгий разговор.

– Что-то… случилось? – мой голос звучал тихо, словно боялся навлечь на себя гнев дракона.

Его взгляд, обычно непроницаемый, на мгновение дрогнул – в нём мелькнуло отражение чего-то чужого и невысказанного. Рука взметнулась вверх – жест, от которого офицер в проходе вскинулся, будто его дёрнули за невидимую нить.

Я мельком взглянула на мужчину: высокий, статный, молодой. Короткие волосы цвета пшеницы на закате. Китель имперского директората облегал плечи с холёной точностью. На воротнике – орден за храбрость. В левой руке – папка с документами, в правой – фуражка, сжатая так, будто хотел её сломать. И этот взгляд – пронзительный, знакомый только тем, кто видел смерть вблизи.

– Приветствую, – он остановился ровно в двух шагах от стола. Сапоги чётко щёлкнули каблуками. Голос звучал ровно, с едва заметным австрийским акцентом. – Капитан СС Вальтер Шульц, АМТ-6. У меня срочное донесение, – продолжил в сдержанном тоне. – Два дня назад в польском городе Кракове произошёл инцидент: среди мёртвых тел мирных граждан были обнаружены два генерала.

Тишина упала тяжёлым свинцовым колпаком. Казалось, даже часы на стене замерли. Услышанное стало шоком.

– Как… – Штальграф нахмурился. Брови сомкнулись в глубокой складке. Лицо залилось багровым румянцем. – Как вы могли это допустить?!

– Шестой отдел проводит расследование, – Вальтер не дрогнул. Зрачки сузились, как у кота перед прыжком, но голос остался ледяным. – Задержан предполагаемый убийца. Но… – пауза, слова повисли в воздухе – как петля на виселице.

– Что ещё?! – Штальграф терял терпение. Каждое слово выводило его из себя. Ещё немного – и капитану светит «выговор».

– Он молчит, – Вальтер судорожно сглотнул. – Наотрез отказывается говорить.

– Объяснитесь, – мой голос прозвучал на полтона выше, чем планировала. Ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Мысли путались, как провода под напряжением. Шестой специальный отдел – часть тайной политической полиции – эта идеально отлаженная машина пыток и расследований… вдруг дала сбой?

– Я… – он замолчал, собираясь с мыслями. – Каждый раз, когда мы приступаем к допросу, что-то ломается: техника выходит из строя, свет меркнет, у следователей внезапно начинается сильная мигрень. Никто не может даже толком начать разговор – словно вокруг сгущается… что-то чуждое…

Все усилия прошли даром. Следователи не выяснили о незнакомце ничего: ни откуда он, ни как в его руках оказались компрометирующие улики, связанные с убийствами, ни даже настоящего имени.

– Вы что, шутить над нами вздумали? – Штальграф едва сдерживал гнев. Вены на шее пульсировали, готовые лопнуть. – Что за откровенный бред вы говорите?!

Воздух в кабинете сгущался – словно перед бурей. Я ощущала, как сердце колотится в груди. Пальцы непроизвольно сжали ткань плаща, оставляя влажные следы. Убийство генералов – вызов самой системе. Но паника – роскошь, которую мы не могли себе позволить.

– Герр Штальграф, ваша злость понятна, но бесполезна, – повернулась к Вальтеру. В его взгляде читалось что-то, напоминающее… страх? – Капитан. Расскажите подробности.

– Вам… – он замешкался. Глаза метнулись к Гиммлеру, получив одобрение, положил на стол открытую папку с материалами дела. – Лучше самим взглянуть…

Фотографии, приложенные к отчётам, поражали жестокостью: тела, застывшие в неестественных позах, пальцы, впившиеся в паркет, рты, искажённые немым криком – всё говорило о мучительной агонии. Кровь на снимках казалась густой и тёмной, почти чёрной – словно сама смерть оставила свой автограф.

– Герр Штальграф, – голос Гиммлера прозвучал тихо, но с той особой интонацией, от которой похолодела спина. – Это дело… – он сделал паузу, доставая платок и протирая очки, – требует особой… деликатности. Я могу доверить его только вам.

– Можете положиться на меня! – шеф отвлёкся от снимков и выпрямился, как пёс, учуявший поощрение. Его глаза блеснули тщеславием. – Департамент Имперского Порядка основательно займётся этим делом!

Уголки губ Гиммлера дрогнули в подобии улыбки. Он кивнул и медленно поднялся с дивана. Вальтер бросился открывать дверь – его спину покрывала испарина, заметная даже под тщательно отглаженным кителем.

Когда дверь закрылась, шеф разразился гневными тирадами. Допустить подобное, по его мнению, было верхом некомпетентности. Он не стеснялся в выражениях, называл следователей и детективов директората идиотами, простофилями, не способными: «…найти собственный дом на пустынной улице!».

Слушать возгласы было настоящим испытанием. Шеф великолепно владел ораторским искусством, превращая обычный выговор в шекспировскую трагедию. Но кульминация столь «пылкой речи» – предсказуема: всё самое сложное достаётся подчинённым.

– Генерал Розенкрофт, – он резко повернулся. Голос стал тихим, но в нём звенела сталь. – Это дело – ваша ответственность. Все ресурсы, все методы, – глаза сузились, как у хищника, готового вцепиться в добычу. – Я хочу видеть причастных к этому преступлению на виселице!

✼✼✼

В памяти мелькали обрывки отчётов и фотографий. Раны на истерзанных телах были слишком яркими – словно кровоточили прямо перед глазами. Нанесённые с крайней жестокостью, не оставляли сомнений: убийца наслаждался мучениями.

Особое беспокойство вызывал подозреваемый. С ним, по словам Вальтера, не справились следователи АМТ-6 – эти мастера выбивания признаний, чьи «нестандартные методы» превращали людей в покорную массу из плоти и сломанных костей.

Я медленно спустилась по лестнице. Холл встретил непривычной пустотой.

– Час ночи… – свет люстр заиграл на циферблате часов. Пальцы импульсивно сорвали с головы фуражку. Она полетела в сторону. – Проклятье!

Гнев кипел под кожей – разъедая как кислота. Этот проклятый визит Гиммлера разрушил все планы. Все военные и партийные чины давно разъехались по домам, и только ему не сиделось на месте!

– Что вас так… разозлило? – голос Вальтера прозвучал неожиданно близко. Он стоял, держа мою фуражку бережно, как редкий артефакт. Пальцы двигались с почтительной осторожностью, отряхивая невидимую пыль. – Вот, – протянул мне, – прошу.

– Что вы здесь делаете? – я импульсивно выхватила фуражку, почти вырвала. – Разве вы не уехали вместе с рейхсфюрером?

– Он приказал мне ждать.

– Ждать? Но все уже уехали, – мой взгляд метнулся по пустынному холлу.

– Герр Гиммлер лично поручил мне вашу охрану. Он высоко ценит ваши способности и не хочет рисковать безопасностью, – Вальтер подчеркнул последнее слово, будто предлагал разгадать намёк.

– Безопасностью? – пальцы сжали фуражку. – Или контролем? Он всерьёз надеется, что я стану покорной пешкой в грязных интригах?

Его губы дрогнули. Он понял, о чём я. Слишком это было знакомо – паучья паранойя рейхсфюрера. Она опутала армию невидимыми нитями слежки. Его «уши» прятались везде: в бронзовых пепельницах, за зеркалами в уборных, даже в ручках дверей. Каждый вздох, малейшее слово записывалось и могло стать ступенью на плаху. Не удивлюсь, если Вальтер подослан не для «охраны», а – шпионажа.

– Пешкой? – он содрогнулся, будто от удара хлыста. – О чём… вы? Герр Гиммлер лишь…

– Что? – перебила я. Голос звучал насмешливо ядовито. – Беспокоится обо мне? Бросьте, – руки скрестились на груди, ремешок часов упёрся в запястье. – Мне не нужен ручной пёс, сообщающий о каждом шаге хозяину.

– Вы… злитесь? – тень пробежала по его красивому лицу. В глазах читалась подлинная растерянность – редкая слабость для эсэсовца. – Я чем-то вас… обидел?

– Лично к вам я не испытываю ничего. Но сотрудничество с вашим… отделом – верный путь на гильотину.

Вальтер опустил голову. В его взгляде мелькали ледяные искры обиды. Он повторил ошибку Матиаса – наивно решил: я пойму его выбор. Но правда жестока: имперских гвардейцев ненавидели все – свои и чужие. Даже палачи брезговали их касаться.

– Я… – голос упал до шёпота, пальцы сжались в кулаки, – не такой, как они… Не…

– Не разыгрывайте пустой спектакль, капитан, – перебила я, не веря ни единому слову. – Оставьте эти сказки тем, кто не видел вашей, – изобразила пальцами ядовитые кавычки, – «продуктивной работы» в подвалах имперского директората.

– «Не такой, как они…» – от следователя специального отдела имперского директората звучало особенно цинично. Пропаганда выставляла их «рыцарями без страха и упрёка», мучениками, несущими факел свободы сквозь тьму. Как же…

Под человеческими масками скрывались чудовища. Их руки, привыкшие сжимать рукояти наградных пистолетов, с завидной лёгкостью смыкались на шее и ломали кости. Запах лакированных сапог и кожаных ремней смешивался со страхом в подвалах – главным оружием.

Они предавали жён, продавали друзей, топтали собственных командиров – лишь бы заползти на ступеньку выше по скользкой лестнице карьеры.

Вальтер вздрогнул – будто получил пощёчину. Его взгляд метнул осколки льда, но в глубине тлело что-то… опасное – угроза, прикрытая хрупкой вежливостью.

– Рейхсфюрер дал чёткие указания, – голос звучал тихо, как скользящее лезвие. Каждое слово впивалось под кожу как иглы. – Не в ваших интересах переходить ему дорогу!

– Переходить… дорогу? – мой голос сорвался на тон выше. В ушах застучала кровь. Я была шокирована проявленной наглостью. – Умерьте пыл! С этим делом разберусь сама! Без вашего… – губы дрогнули в язвительной усмешке, – участия.

Намёк разбился о ледяное спокойствие. Вальтер стоял, наполненный той опасной уверенностью, которую даёт слепая вера в безнаказанность. В его глазах плясали отблески чего-то… нездорового – опьянение властью, превращающее людей в пародии на самих себя. Что ж… Он был далеко не первым и не последним, кто сильно заблуждался на свой счёт.

– Мне говорили: вы упрямы, – его губы растянулись в улыбке, напоминающей шрам. – Но я ломал и не таких.

Вызов. Чистейшей воды. Угрожать имперскому генералу? Самоубийство. Любой другой уже ползал бы по полу, вымаливая прощение. Но не он…

– Ломал? – я медленно перевела взгляд, голос зазвучал сладко, как испорченный мёд. – Проверим…

Вальтер заметил угрозу слишком поздно. Удар ногой пришёлся чуть ниже рёберной клетки. Боль разлилась по телу ледяной волной. Его дыхание сбилось. Он рухнул на колени, скрючился. Тонкие пальцы, покрытые старыми шрамами, впились в живот – словно пытаясь собрать рассыпающиеся внутренности. На губах выступила кровь.

– Кх…! – зашипел, взгляд стал настороженным, но ещё не сломленным.

– И… это… всё? – я вцепилась в его воротник. Ткань заскрипела под ногтями. Притянула так близко, что почувствовала горячее дыхание. – Не похоже… – с удовольствием разглядывала перекошенное от боли лицо, – чтобы вы вообще понимали, с кем связались.

Его зрачки расширились от осознания опасности – человеческий инстинкт. Он был растерян. Но где-то в глубине чувствовался огонь неповиновения.

– Отпу…сти…те… – хрип вырвался сквозь сжатые зубы, словно последний воздух из проколотого баллона.

– Отпустить? – едкий смешок разрезал тишину. – Как скажете.

Вальтер подошёл слишком близко к пропасти – и поплатился. Взмах рукой. Глухой звук удара спины о мрамор. Он перевернулся на бок. Хриплое дыхание смешалось с прерывистыми стонами – тихими, жалкими и неразборчивыми.

Хотела ли я его убить? Нет. Слишком просто. Мне нужно было, чтобы эта жалкая пародия на человека осознала, как хрупка его власть, и близко дно той ямы, которую называл «карьерой».

Простая цель была достигнута. Я повернулась к выходу. Шаг. Ещё один. И вдруг – щелчок. Сухой, металлический – как хлопок дверью в ад.

– Поднимите руки и медленно повернитесь! – его голос дрожал от адреналина.

В стекле мелькнуло отражение: Вальтер, тяжело дыша, с трудом поднялся, опираясь на подоконник. Правая рука дрожала, сжимая P38 – хватка была неуверенной, палец скользил по спусковому крючку, ствол едва не опускался под тяжестью боли.

Я повернулась плавно, как танцовщица перед финальным пируэтом. Руки скрестились на груди – жест одновременно защитный и вызывающий.

– Я сказал… – его голос дрогнул. Шаг. Споткнулся, выдавая слабость. Пистолет чуть опустился, но тут же вновь поднялся – хоть и с заметной дрожью. – Руки… вверх…

В его глазах смешались боль и странная холодная уверенность – он понимал, что балансирует на грани между властью и полным крахом. Но не собирался покорно отступать.

– Тише, капитан, успокойтесь, – я прикоснулась пальцем к губам. Они иронично растянулись в опасной улыбке. – Вы же не хотите поднять на уши весь… Берлин? – глаза ехидно сузились, как у хищника перед кровавой расправой. – Этот пистолет – детская игрушка. Я убью вас раньше, чем нажмёте на курок.

Вальтер был опасен в подвалах директората, где стены пропитались криками и смертью. Но здесь, один на один, без поддержки системы – он всего лишь… человек. Уязвимый. Слабый. А вокруг – пустота. Спасать? Героев нет. Полиция закрывала глаза на «несчастные случаи» – если жертва успела нажить врагов в верхах.

– Вы… лжёте…

Он не верил мне. Полагал: пистолет защитит. Наивно, но не лишено смысла. Будь перед ним обычный человек – возможно, это бы сработало. Но мне ничего не стоило развеять заблуждение. Один шаг – и сам Господь не спасёт. И всё же… интуиция подсказывала: стоит решить конфликт мирно.

– Возможно, вы правы, – ответила я, намеренно играя на его слабостях. – Но представьте, – осторожно указала на пистолет, – что, если… – голос упал до шёпота, словно делилась страшной тайной, – промахнётесь? Покушение на генерала. В имперском департаменте… – сделала паузу, будто пробуя угрозу на вкус. – Вам не сойдёт это с рук…

Тишина. Вальтер сжал пистолет, взгляд метался, дыхание стало прерывистым. Внутри шла отчаянная борьба между желанием наказать меня за нападение и страхом перед трибуналом. Секунда. Две. Тяжёлый выдох – словно выпускал остатки воли.

– Вы… правы, – медленно опустил пистолет, но палец остался на скобе курка – привычка, въевшаяся в мышцы. – Моя жизнь… в ваших руках.

Колени коснулись пола с тяжестью человека, принимающего приговор. Голова склонилась – не в поклоне, а в признании поражения. Он понял: инцидент вышел за рамки формальных отношений. В армии, где всё подчинено строгому контролю, такое не прощали.

Я медленно подошла ближе, присела на корточки перед ним. Платок из кармана развернулся белым крылом.

– Н-нет… – он дёрнулся, будто от раскалённого металла, – я…

– Тс-с-с, – я коснулась его губ, стирая алые линии. Движения были нежными, как у медсестры. – Видите? Я не кусаюсь, – на лице появилась фальшивая улыбка, но в глазах – безразличие. – Если не будете провоцировать.

Вальтер оказался «счастливчиком». Он силился не стонать, но каждое движение отзывалось болью – рёбра, скорее всего, были треснуты. Я поднялась, протянула руку.

– Простите, – его пальцы дрогнули, едва коснувшись моих. Он выглядел растерянным и подавленным, но голос звучал ровно, без ожидаемой дрожи. – Я не должен был угрожать вам. Как… мне загладить вину?

– Забудьте об этом, – я отмахнулась, понимая: Вальтер действовал на инстинктах. – Сегодня закрою глаза на случившееся, – сделала паузу, ощущая, как напряжение уходит. – Но впредь – хорошо подумайте: стоит ли рисковать? – провела пальцем по его медали, смахнув невидимую пылинку. Металл был тёплым от тела. – Кто знает, чем это обернётся…

Вальтер кратко кивнул. В его глазах смешались благодарность и затаённая ненависть. Он получил урок, понял: эта милость – не прощение, а отсрочка. Оставить его живым было расчётом – мёртвый эсэсовец создаст проблемы, а запуганный может пригодиться. Отныне его жизнь зависит от моего настроения. Один неверный шаг – и медаль станет удавкой.

✼✼✼

Лучи утреннего солнца пробивались сквозь тяжёлые бархатные шторы – рисовали на стенах причудливые узоры из света и тени. Спальня дышала сонной теплотой. Казалось, даже пылинки в воздухе ленились кружиться.

Вставать не хотелось. Вовсе. Я зажмурилась, обняла подушку и уткнулась лицом в её прохладу, вдыхая тонкие нотки лаванды.

– Ещё пять минут, – уговаривала себя, зная, что они растянутся в десять и больше.

Я встала с кровати, босые ноги коснулись прохладного паркета. Потянулась. Подошла к окну, задержавшись на мгновение, открыла створки. Осенний воздух – терпкий, с горьковатым привкусом опавших листьев – одарил приятной прохладой.

В углу стоял дубовый французский трельяж, словно забытый временем. Резные ножки, украшенные позолотой, всё ещё хранили следы былого величия, несмотря на царапины и потёртости, оставленные бесконечными переездами.

Я присела на стул с мягкой спинкой, посмотрела в зеркало. Отражение далеко от идеала: длинные волосы спутались, лицо бледное, как у покойника… Губы искривились в ироничной улыбке. Показываться в таком виде в департаменте и, не дай Бог, на глаза шефу? Самоубийственная затея.

В конце коридора слышался тихий голос Марии. Она суетилась на кухне. Руки двигались с той особой сноровкой, что приходит только с истинной любовью к порядку. Светлый фартук мелькал, как крыло белой птицы. Протирая бокал, тихо напевала ритмичную мелодию.

– Доброе утро, – я улыбнулась, наблюдая за её ловкими движениями. – Ты сегодня полна энергии. Как продвигается подготовка к празднику?

– Доброе утро, – ее губы дрогнули в тёплой улыбке. Она повернулась – в движении было что-то… танцевальное: лёгкий наклон головы, жест рукой, приглашающий к столу. – Хорошо. Благодаря Феликсу я быстро управилась.

– Приятно слышать, – я подошла ближе, села на стул, наблюдая, как солнечный зайчик играет на серебряной ложке. – И где наш герой?

– На ярмарку пошёл, – ее голос стал звонче, щеки порозовели. – Себастьян обещал сувенир.

Она засветилась от радости, вспомнив про ярмарку – всегда её любила. С раннего детства ждала с нетерпением. Веки сомкнулись в предвкушении – пыталась представить, что купит Себастьян, знавший толк в подарках.

– Понятно. Я рада, что они отвлеклись от хлопот по дому. Может… – посмотрела на неё – и тебе прогуляться? Отдохнуть от домашней рутины.

– А вы… – она вдруг смутилась, опустив глаза и покраснев, – не составите мне компанию, госпожа?

– Конечно, – я искренне улыбнулась. Только с ней могла быть собой. – У меня есть немного… свободного времени.

На ярмарке царила оживлённая атмосфера. Воздух вибрировал от смешанных голосов. Ряды ломились от диковин – шкатулки с тончайшей резьбой, в которых, казалось, застыли целые истории. Украшения переливались на солнце, как капли росы.

Фермеры продавали тыквы-великаны, предлагали ароматные булочки и хлеб, выпекаемый прямо на месте.

В глубине мелькнул знакомый мужской силуэт. На широких плечах – безупречный строгий костюм. Короткие волосы у висков и борода цвета тонкого серебра. Под шляпой с узкими полями – пронзительный взгляд, наполненный мудростью прожитых лет.

Рядом с ним вертелся улыбчивый юноша. Его глаза, – яркие и любопытные, – перебегали с прилавка на прилавок.

– Вновь деньги на ветер! – грозный голос Себастьяна прозвучал, словно выстрел, пронзивший шум ярмарки. – Мы пришли сюда не для этого!

– Что… происходит? – мы с Марией незаметно подошли ближе. – О чём спор?

– Доброе утро, госпожа, – Себастьян выпрямился, поклон был точен, как военный салют. – Учу Феликса правильно распоряжаться деньгами, – досадный взгляд метнулся в его сторону. – Он уже купил ненужные безделушки…

Феликс проигнорировал замечание – словно взмах крыла мухи. Губы растянулись в широкую, почти детскую улыбку.

– Да! Безделушки! – в голосе звучала гордость. Он полез в карман, достал и показал несколько ювелирных украшений. – Зато какие!

Себастьян тяжело вздохнул, осуждающе покачал головой. Феликс напоминал ребёнка, вывалившего на стол коллекцию мёртвых жуков перед гостями – восторг, граничащий с безумием.

Комичность происходящего рассмешила, но не удивила. Феликс был душой компании, разорванной в клочья.

Мы встретились далёкой зимней ночью в послевоенных трущобах – развалины домов, нищета, вой голодных собак. И среди этого ада – мальчишка. Лет семи. Дрожащий. Оставленный на произвол голодной смерти.

Зачем такой одиночке, как я, понадобилось спасать этого забытых миром детей? Приводить в свой тёплый, но пустой дом? Не знаю. Возможно, их пустые, как ледяная пропасть, взгляды напомнили мне скорбь Себастьяна. Он всё ещё оплакивал свою семью: жену, сына и совсем малышку-дочку.

Он принял их как своих. Полюбил. Посвящал всё свободное время. С нежностью оберегал и заботился. Ночью пел колыбельные, днём учил завязывать шнурки. Но мог и отругать, если дети слишком сильно шалили.

✼✼✼

Департамент шумел – как потревоженный улей. Коридоры кишели офицерами, сгибающимися под тяжестью папок. Бумаги хлопали, телефоны трещали, сапоги отбивали нервный ритм по мраморным полам.

Кабинет встретил приятной тишиной. В нём не было показной роскоши Штальграфа, золотых регалий. Только холодная элегантность с острыми углами и функциональная строгость.

В воздухе витал слабый запах лаванды. Свет из окон с полупрозрачными шторами падал ровными полосами на паркет – без теней. Никаких тёмных уголков. Никаких тайных мест.

Центральное место занимал широкий стол из чёрного дуба, идеально гладкий. На нём – чернильница с пером, один телефон для прямой связи и лампа с абажуром из тёмного стекла.

У дальней стены возвышались два шкафа с папками – их матовые дверцы отражали солнечные блики. Рядом, словно окно в другой мир, висела обширная карта Европы, испещрённая булавками.

Я медленно прошла к столу. Кожаная обивка кресла, протёртая под тяжестью бессонных ночей, скрипнула под весом. Взгляд задержался на краю стола – стопка документов от секретаря. Их углы слегка помялись под чьими-то нетерпеливыми пальцами. Внутри – отчёты полиции, фотографии… И ни одной полезной зацепки.

Беспорядок. Хаос. Идеальные жертвы. У генералов – ни громких подвигов, ни грязных секретов, ни очевидных врагов. Остальные – простые жители приграничного округа Кракова. Без связей, секретов и тайн, за которые стоило отдать жизнь.

Фотографии тоже оставались безмолвными свидетелями. Кто убийца? Судя по всему, обезумевшая стая волков. Или, по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но раны на телах… Слишком точные. Нанесённые с человеческой яростью.

Голова кружилась от бесполезных догадок. И вдруг – стук в дверь. Я закрыла папку – чуть сильнее, чем нужно – отодвинула в сторону. Пальцы невольно поправили складки мундира: привычка, выработанная годами.

– Войдите.

Дверь скрипнула, и в проёме возник знакомый силуэт в чёрном мундире. Косой луч упал на лицо, подчеркнув резкие скулы и тень под глазами – словно не спал последние сутки.

– Приветствую, генерал-инспектор! – Вальтер закрыл дверь за собой. Шаг. Ещё один. Сапоги глухо прозвучали по паркету. Рука выпрямилась в чётком военном приветствии.

– Что вы… здесь делаете? – мои брови удивлённо взлетели вверх. Его появление стало неожиданностью. Я была уверена: после вчерашнего «разговора» в имперском департаменте он и носа не покажет.

– Исполняю приказ рейхсфюрера.

– Приказ? Разве мы это не обсуждали? Я не нуждаюсь в защите.

– Это не вам решать, – он выпрямился, кожаный ремень заскрипел под натяжением. – У меня…

– Вас жизнь ничему не научила? – голос прозвучал резко, как щелчок затвора. Вальтер вздрогнул – не от слов, а от скрытой угрозы, спрятанной за холодной вежливостью. – Хотите повторения вчерашнего?!

Гнев пульсировал в висках. Если он снова хочет диктовать условия – ссадинами не отделается.

– Послушайте, – тень Вальтера легла на карту, закрывая Польшу. Он подошёл к столу. – В одиночку вам будет трудно раскрыть это дело, – голос звучал ровно, но левая рука сжалась в кулак – словно пытаясь удержать нарастающее напряжение. – Поверьте. Я смогу помочь. Вот увидите!

Опять та же пластинка: опыт работы в полиции, запутанные дела, специальный отдел. Его аргументы звучали отточено – словно речь на казни. А улыбка – слишком гладкая, отполированная годами тренировок перед зеркалом – ни одного лишнего движения.

Но за этим спектаклем скрывалась гарь сожжённых досье, железный привкус страха, крики, которые так и не дошли до суда. Почти за каждым его «товарищем» закрепилась слава безжалостного палача: ни совести, ни сострадания – все были глухи к чужой боли.

Его досье не отличалось от других – те же методы, те же исчезнувшие свидетели.

– Красиво говорите, – я медленно обвела взглядом безупречно застёгнутый мундир. – Но где уверенность, что рейхсфюрер не отдал вам… дополнительные распоряжения?

– Я не стал бы вас обманывать! – тень скользнула по скулам, но исчезла так же быстро, как и появилась. – Прошу, поверьте! Я искренне хочу наказать виновных!

Тишина. Я сузила глаза, взвешивая риски. Порученное дело было сложным, а времени всё меньше. Не справлюсь – буду отвечать головой. Приму помощь эсэсовца – не оберусь слухов. Пойду против самого Гиммлера…

– Хорошо. Я дам вам шанс показать, на что вы способны. Но. Всего. Один.

Его глаза расширились, зрачки на миг превратились в чёрные дыры. Брови взлетели вверх, но почти сразу опустились – он поймал себя.

– Я не подведу вас!

– Не радуйтесь, – голос прозвучал низко, угрожающе. – Если ложь вскроется – подвалы директората покажутся настоящим раем по сравнению с тем, что вас ждёт, – губы дрогнули в усмешке, похожей на оскал. – Это… понятно?

Вальтер отвёл взгляд, молча кивнул. Плечи напряглись, рука невольно сжалась у рёбер – словно старые раны снова напомнили о себе. Он понимал: я не шучу. Хрупкое подозрение – и он будет мечтать о виселице.

✼✼✼

Национальная государственная больница Фридрихсхайне когда-то блистала как хирургический скальпель под операционными лампами. Сюда съезжались лучшие умы Европы, а студенты-медики толпились в аудиториях, ловя каждое слово светил науки.

Но от былого величия не осталось следа. Война методично высасывала жизнь из этих стен: просторные палаты заполнены пациентами. Воздух пропитался густой смесью хлорки, пота и чего-то сладковато-гнилого. Запах не выветривался даже сквозь распахнутые окна.

Коридоры, некогда заполненные белыми халатами и оживлёнными спорами, зияли пустотой. Тишину нарушали только редкие шаги санитаров – их силуэты скользили, как призраки, слишком уставшие даже для разговоров.

Мы шли молча, пока не наткнулись на операционную. Белые двери распахнулись с глухим стуком, пропуская тележку. Тело под простыней обрисовало слишком знакомые контуры. По хрупким очертаниям ключиц и узким плечам – не старше двенадцати.

Следом вышел хирург. Его халат был в алых брызгах, подтёках, отпечатках ладоней – будто вслепую пытался заштопать рвущуюся плоть. Перчатки, снятые с хрустом засохшей крови, шлёпнулись на пол. Маска последовала за ними – знак капитуляции перед безжалостной реальностью.

Но самое страшное – глаза. В них горел огонь, который я знала слишком хорошо: смесь злости, отчаяния и ярости на мир, позволяющий детям умирать.

Этот взгляд я видела в зеркале слишком часто – после операций, где спасение превращалось в поражение.

Годы, проведённые в военных госпиталях на огненной черте, оставили неизгладимый шрам в душе. Ты входишь в операционную с верой, что твои руки – щит между жизнью и смертью. Каждый раз надеешься увидеть в глазах пациента проблеск благодарности, услышать его слабый, живой вздох. А когда этого не случается – внутри разрывается что-то важное, что уже не вернуть.

– «Ты сделал всё возможное» – звучит как насмешка по замкнутому кругу. – «Но мог сделать больше».

– Здесь, – голос Вальтера вытянул из бездны воспоминаний. Он остановился в конце коридора. Пальцы сжали холодную ручку серой двери – словно боясь, что она растворится в воздухе.

В нос ударил резкий запах формалина, смешанный с едва уловимым металлическим привкусом крови. Вдоль белых стен, – безмолвные стражи, – выстроились шкафы с инструментами. Они лежали с неестественной аккуратностью – блестящие, холодные, безупречно разложенные, – покорно ждали своей очереди вскрывать, разбирать, препарировать.

На столе в центре – белая простыня. Под ней – очертания. Девушка. Её кожа была фарфорово-бледной, лицо – восковая маска, которую намеренно изуродовали ссадинами. Губы – синие, а на шее, словно приговор палача – длинный багровый шлейф, обнажающий истерзанные мышцы.

Патологоанатом склонился над телом, скальпель в руке блеснул под холодным светом, но наше появление сменило планы.

– Здравствуйте, – голос Вальтера прозвучал тихо, словно он боялся разбудить тех, кто спал вечным сном. – Нам нужен доктор Август Гайслер. Не подскажете, где он?

Мужчина медленно поднял голову. Его глаза за тонкой оправой очков казались пустыми – словно потускнели от бесконечного созерцания смерти. На халате – старая нашивка полевого госпиталя. Возможно, он тоже прошёл войну.

– Это я, – отложил скальпель, снял маску. Голос прозвучал сухо, в уголках губ дрожала тень усталости. – Чем могу помочь?

– Я капитан СС Вальтер Шульц, – он кивнул в мою сторону. – Рядом – генерал-инспектор Ерсель Розенкрофт. Мы расследуем инцидент на польской границе. Нас интересуют, в первую очередь, тела офицеров.

Август замер. Его взгляд скользнул по нашим мундирам, задерживаясь на каждой мелочи – словно пытаясь прочесть между строк то, что Вальтер не сказал вслух.

– Я так понимаю… – тяжело вздохнул, звук раздался в тишине морга, как упавшая гильза. – Вы по поводу… генералов?

– Да, – я кивнула. – Вы провели вскрытие?

– Да, – он повернулся к нам спиной. Его тень вытянулась под резким светом ламп, сливаясь с очертаниями шкафов. – Пойдёмте.

✼✼✼

Юрген Штеффан Энгельс когда-то был человеком, чьё присутствие заполняло комнату – не громкостью, а тихим авторитетом. Средних лет, с приятной внешностью и светло-карими глазами, которые, как говорили, видели насквозь.

Он прослужил генералом вдвое дольше, чем я, и за все эти годы – ни единого пятна на безукоризненном мундире. Не любимчик, но и не мишень. Подчинённые говорили о нём сдержанно, уважительно: «Требовательный, но справедливый».

Но то, что лежало перед нами, не имело ничего общего даже с человеческим телом. Это была изувеченная кукла из плоти – слепленная руками мясника.

От трупа исходил сладковатый запах гнили, перебиваемый формалином. Лицо… Точнее то, что от него осталось, застыло в немой агонии. Багровые прожилки, вздувшиеся гематомы, губы, разорванные в оскале, обнажающие осколки зубов. Тело – фиолетово-чёрное полотно из кровоподтёков, рваных ран, сквозь которые белели обломки костей и краснели перерезанные мышцы.

Вальтер отвёл взгляд, стараясь скрыть отвращение. Горло сжалось болезненным спазмом, пальцы задрожали от бессильной злости. Но он быстро взял себя в руки. Я же разглядывала раны, как карту боевых действий – без дрожи, и с ледяным интересом.

– Вы не особо… впечатлены, – заметил Август. Взгляд скользнул по мне, как скальпель по коже.

– Работая в военном госпитале, и не такое увидишь, – мой ответ прозвучал как заученные строки из доклада. – Вам удалось что-то узнать?

– Генерал-майор Юрген Штеффан Энгельс. 52 года, – он коснулся горла трупа. Разрез от края до края, чистый, почти хирургический. – Эта рана нанесена последней. Основная причина смерти.

– Вы… уверены? – я ткнула пальцем в другие раны – глубокие, рваные и жуткие.

– Незадолго до смерти его пытали, – в голосе Августа проскользнуло что-то похожее на жалость, если бы не годы, проведённые среди мертвецов. – Он был в сознании почти до самого конца. Два часа пыток, каждое мгновение оставляло на теле новые ужасы.

– Жестоко… – я постаралась скрыть дрожь в голосе за маской холодного профессионализма. – А что с другим генералом?

– Характер увечий одинаков, – он накрыл тело простынёй. Ткань легла на изуродованное лицо как саван. – Разница только во времени смерти и расположении ран.

– Есть что-то, что укажет на убийцу?

Август медленно покачал головой.

– Нет, – провёл рукой по лицу, оставляя на коже бледные полосы усталости. – Кроме одной – повисла гнетущая пауза, – странности.

– Какой?

– Отравление гемолитическим ядом.

– Что…? – Вальтер растерянно моргнул. Брови сдвинулись в глубокую складку – ясное свидетельство: медицинские термины для него тёмный лес. – Объясните понятнее.

– Кто-то ввёл им редкий препарат, чтобы… – мой голос дрогнул на мгновение, – спровоцировать разрушение эритроцитов?

– Да, – Август кивнул. – Это весьма… нестандартный метод. Убийца хотел, чтобы жертвы мучились перед смертью. Превратил их собственную кровь в яд, разъедающий изнутри.

– Но… – Вальтер сжал кулаки, стараясь сдержать злость. – Зачем так жестоко поступать?

Август пожал плечами – жест был напряжённым и неестественным.

– Чтобы послать сообщение.

Я посмотрела на простыню, под которой исчезло лицо генерала. Сообщение было ясным: кто-то здесь играет не по правилам. И игра только началась.

✼✼✼

Имперский Криминальный Директорат дышал холодом казённых коридоров – впитывал в стены крики так жадно, как бумага чернила. Настоящий архив ужасов, где за каждым делом скрывалась не просто тайна, а чья-то сломанная жизнь.

Следователи здесь были не людьми, а машинами – отполированными до блеска, холодными и безжалостными. Совесть? Выброшена в мусорный ящик вместе с вырванными ногтями. Сострадание? Перемолото в пыль под каблуками сапог. Они наслаждались криками, отчаянием – настоящие монстры в человеческом обличье.

В холле встретили четыре огромных охранника. Их пальцы медленно перебирали документы – словно пытаясь вычитать страх, запечатлённый в каждой строчке.

Лифт, скрипя и дрожа, медленно опускался вниз. Открывал двери в самую глубь ада. Воздух пропитался густым запахом крови, страха и безумия. Где-то вдали звенел капающий кран, за стеной – приглушённые стоны.

В дальней допросной, за зеркалом Гезелла⁴, сидел мужчина с лицом, волосами и ресницами белого цвета – словно фарфоровая кукла из ночных кошмаров. Вдоль левого глаза тянулся шрам – длинный, вертикальный, как трещина на маске. Китель небрежно расстёгнут, бесформенный, без знаков. Напоминал финский, но сшитый наспех – словно маскировка.

– Как он здесь оказался? – спросила я.

Надзиратель ответил не сразу. Сначала хриплый смешок, потом ленивое движение плечом – будто автомат на ремне давил тяжелее, чем груз собственной совести.

– Поймали на польской границе, – пальцы потянулись к пачке сигарет в нагрудном кармане, но остановились в воздухе. – Выдавал себя за офицера. Якобы возвращался из отпуска.

– И?

– Слишком подозрительно себя вёл. Решили проверить, – он смахнул с кителя невидимую пылинку. – Нашли кое-что… интересное.

«Интересным» оказались три поддельных паспорта на разные имена и папка с секретными документами. Она-то и позволила получить ему «VIP-пропуск» в самые глубины ада. На ней остались брызги крови генерала Энгельса – чьё изуродованное тело гнило в городском морге.

В комнате напротив альбиноса сидел Йоханнес Август Цорн – имя, что шептали в коридорах с презрением и ненавистью – бывший заместитель Хайнце, ныне старший следователь. Увидев его лицо – словно раскалённый металл, готовый треснуть под давлением – я мгновенно поняла: допрос закончится печально.

Цорн верил только в боль. Единственной правдой были хруст сломанных костей и истошные крики отчаяния. Но даже после признания не отпускал жертв – продолжал мучить, оставляя на грани смерти.

– Я в последний раз спрашиваю! – скрипнул зубами. Ярость росла с каждой секундой. Голос ударил по стенам, как раскаты грома, заставив вздрогнуть даже надзирателя. – Как у вас оказалась папка с секретными документами? – кулак обрушился на стол. Стакан подпрыгнул, вода растеклась по дереву, как маленькое наводнение. – Отвечайте!

Альбинос не моргнул. Сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Бледные пальцы медленно постукивали по собственному локтю – словно отсчитывая секунды до взрыва. А глаза… В них не было ни страха, ни вызова. Только пустота – словно давно умер внутри, и никакие угрозы не могли потревожить это ледяное безразличие.

Цорн усмехнулся. Злобно. Высокомерно. Упиваясь мнимой властью, был уверен – всё дозволено. Медленно, почти театрально, снял перчатки, привстал. Стул отъехал назад – звук начала кровавого представления. Шаг. Ещё один. Пальцы вцепились в ворот кителя, рывком повалил альбиноса на пол. Металлический лязг вынимаемого из кобуры пистолета прозвучал как приговор.

– Ты у меня заговоришь, – процедил сквозь зубы. Ствол упёрся в плечо альбиноса.

Казалось, всё закончится, как обычно – крики, избиения, кровь. Но «безупречный план» дал осечку.

Ранее безразличный и холодный, взгляд альбиноса наполнился яростью. Он пристально посмотрел на Цорна – и тут начались первые… странности. Секунда. Две. Йоханнес замер – словно попал под чужой контроль. Выпрямился. Два шага назад. Пальцы дрожали, сухожилия напряглись до предела. Рука с пистолетом медленно поднялась к собственному виску. Глаза расширились от ужаса.

Ещё мгновение – и трагедия была бы неизбежна, но враг просчитался. Дверь распахнулась – я ворвалась в комнату. Стремительный шаг. Захват. Выстрел прозвучал, как раскат грома – пуля рикошетом отлетела в стену, оставив на полу пыль от штукатурки.

Резкий звук и боль в запястье заставили Цорна прийти в себя. Он пошатнулся. Сердце бешено колотилось, тело дрожало, ладони вспотели. Я отпустила его руку – пистолет резко выскользнул, словно рукоять обожгла кожу. Металл звякнул о бетон.

– Ч-что это было…? – он лихорадочно попятился. Тяжёлое дыхание прерывалось. Глаза бегали по комнате, не находя опоры. – Я…

– А ты счастливчик, Йоханнес, – я пристально посмотрела на альбиноса. В его глазах – ни страха, ни торжества. Холодное любопытство. – Не каждому выпадает шанс совершить самоубийство на глазах у всей… тайной полиции.

– Розенкрофт? – его голос прозвучал хрипло, словно доносился из-под земли. – Какого чёрта ты здесь делаешь?!

– Следи за языком, – сказала я тихо, но с ледяным холодом в голосе. Он на мгновение замер, почувствовав, как слова режут глубже ножа. Гневный взгляд приковал его к месту, как послушного пса. – Для тебя – генерал-инспектор Розенкрофт!

Наши истории переплелись давно – как корни ядовитого плюща. Йоханнес – «золотой мальчик» полиции. Его острый ум и безжалостность открывали любые двери. Он взлетел по карьерной лестнице, оставляя шлейф зависти и страха. Гиммлер лично называл его «нашим будущим». Коллеги шептались, что именно он заменит Хайнце. Но жажда власти – змея, которая кусает того, кто её кормит.

Получив должность правой руки в новом, на тот момент, Имперском Криминальном Директорате, он вообразил себя «неуязвимым»: фальсифицировал улики, брал взятки, запугивал коллег. Плёл паутину, не понимая, что сам становится её пленником.

Так же пытался «подружиться» со мной. Но как следователю антикоррупционного отдела мне лучше других было известно – чем слаще улыбка, тем гнилее зубы за ней.

Когда преступная деятельность вышла на свет, улик хватало на три пожизненных срока и вечность позора. Но Генрих Мюллер, этот старый паук в шефском кресле директората, увидел в Цорне – родственную душу.

Скрепя сердцем, суд вынес «оправдательный приговор» – если лишение всех наград и понижение до рядового можно назвать оправданием. Но хотя формально Цорн был наказан, его тень всё ещё висела над отделом. Старые связи и страх перед безжалостностью не позволяли забыть о нём.

Мой генеральский мундир жёг ему глаза. Скулы двигались, будто мысленно перемалывали мои кости. Пальцы сжимались в кулаки, оставляя на коже ладоней следы от ногтей. Кадык дёргался в горле, сдерживая поток злобы, готовый вырваться наружу. Он ненавидел меня. Но прекрасно помнил, чем закончилась наша «дружба».

– Прошу меня простить… генерал-инспектор, – каждое слово давило на грудную клетку, как гиря. Лёгкие работали вхолостую, выдыхая больше злобы, чем воздуха. – Зачем вы здесь?

– Так-то лучше, – уголки моих губ дернулись в ехидной усмешке. – С этого момента дело, в котором замешан этот человек, – указала на альбиноса, – под юрисдикцией Департамента Имперского Порядка. Я сама займусь его допросом. Вы свободны!

Его лицо перекосила нервная судорога. Кровь яростно застучала в висках. На шее набухли вены, пульсирующие в такт бешеному сердцебиению. Багровые пятна на щеках выглядели словно клеймо, выжженное собственным унижением.

– Да будь ты… – голос сорвался на полуслове, словно невидимая удавка сжала горло. Рука дёрнулась резким, рубящим жестом – отсекая невысказанную угрозу. Он развернулся, полы плаща хлопнули по сапогам, бросился к выходу. Дверь захлопнулась с грохотом.

Этот детский спектакль не вызвал во мне ничего, кроме холодного презрения. Цорн – очередной клоун, выскочка. В отличие от… Вальтера.

Обычно хладнокровный, он напоминал разъярённого быка: дыхание частое, прерывистое, глаза метали молнии. Альбинос хозяйничал в его отделе, как у себя дома. Без страха. С презрением. Насмешкой. Его уже допрашивали утром – и он вёл себя так, будто издевается.

Вальтер не собирался прощать эту наглость. Пока я отвлеклась на выходку Йоханнеса, он рванул вперёд с яростью цепного пса.

– Ах, ты… – руки впились в воротник альбиноса. Рывок. Потащил к стене. – Да я тебя…

– Отставить, Вальтер! Немедленно отпусти его!

Мой приказ показался ему неуместным. Он повернул голову и со злостью воскликнул: «Я не позволю этому ничтожеству позорить директорат!».

– Я не буду повторять, – мои губы едва дрогнули, но в глазах вспыхнуло предупреждение – как лезвие у горла. Рука легла на кобуру. – Отойди!

Сотрудники имперского директората – профессионалы. Безусловно. Их досье ломились от раскрытых дел, а методы преподавали в академиях как эталон следственной работы.

Но отсутствие контроля перечёркивало всё. Это были проблемные, неуправляемые сорвиголовы: нарушали субординацию, перечили старшим по званию, словно те уборщики в сортирах. А их своенравность заслуживала отдельной пули.

Вальтер не сразу подчинился. Эмоции захлёстывали, в висках стучала ярость. Но слишком хорошо знал: я не стану церемониться. Секунда. Две. Три. Мускулы на лице дёргались, руки напряглись, но затем разжались – отпуская альбиноса. Шаг назад. Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

– Тебе… повезло, – процедил сквозь зубы. Голос сорвался на тихое рычание, намекая: «Это не конец».

Он повернулся, подошёл и встал за моей спиной. Годы службы научили дисциплине, но я чувствовала – эта буря ещё не утихла. Она лишь затаилась, ожидая своего часа.

Альбинос, тем временем, с невозмутимостью статуи поправил помятый воротник. Шаг. Ещё один. Поставил стул на законное место.

– Вашим людям, – уселся, будто в королевском троне. Недовольный взгляд скользнул по мне, как раскалённый хлыст. – стоит вести себя… вежливее.

Я села напротив, закинула ногу на ногу, давая понять, кто здесь хозяин.

– Вы не в том положении, чтобы диктовать условия, – голос звучал как осколок стекла. – Ещё одна выходка – и будете разыгрывать жалкий спектакль перед расстрельной командой.

– Это мы ещё посмотрим… – губы дрогнули в усмешке.

Я проигнорировала выпад, словно угроза исходила от умственно-отсталого ребёнка.

– Генерал-инспектор Имперского Департамента Порядка, Ерсель Розенкрофт, – представилась. – Позади, – указала на Вальтера, – следователь шестого специального отдела Криппо,⁵ капитан СС Вальтер Шульц, – сделала паузу. – А.… вы?

– Карл Кравец, – холодно бросил он.

– Прекрасно, герр Кравец, – наклонилась вперёд. Тень от лампы легла на его лицо зловещими полосами. – Объясните, что привело вас в эти… гостеприимные объятия?

– Понятия не имею, – он развёл руками в фальшиво-невинном жесте. – Спросите, – бросил театральный взгляд на Вальтера, – у ваших подчинённых. Уверен: они подготовили занимательную… историю.

– Вот как? – я указала на коричневую папку, лежавшую в раскрытом виде на столе. – Может, расскажете, откуда у вас эти документы?

На первый взгляд – обычная папка. Они валялись в любом кабинете, отделе. В них хранили официальные бумаги, скучные отчёты, пустые письма, бесполезные доклады. Но стоило заглянуть внутрь – разум с новой силой охватило беспокойство.

✼✼✼

Аненербе… слово звучало как похоронный звон. Прошли десятилетия после Великой войны – но тень этой организации всё ещё скользит по коридорам власти. Призрак, отказывающийся раствориться в забвении.

Официально – научно-исследовательский институт. Неофициально – лаборатория безумцев, одержимых поисками «наследия предков». Правящая верхушка верила – в древних рукописях и артефактах скрыт ключ к абсолютной власти.

Но история – не единственное, что заботило их умы. Главным «полигоном» стали концентрационные лагеря. Там, за колючей проволокой, ставились эксперименты, от которых кровь стыла в жилах. Людей заражали чумой, оставляли на часы в ледяной воде, испытывали новые яды – и всё ради того, чтобы найти предел человеческой выносливости.

Но самое чудовищное – детские лагеря. Там дети становились донорами. Кровь выкачивали до последней капли, пока тела не превращались в хрупкие восковые куклы.

Те, кто предпочитал не знать об этих ужасах, отворачивались, пряча глаза за усталыми улыбками. Губы шевелились, произнося что-то о «пустой трате бюджета», но слова рассыпались, не долетая до слушателей.

Редкие «герои» называли институт пристанищем зла, требовали закрыть эту лабораторию смерти. Но уже на следующий день их имена подозрительно исчезали из всех отчётов и бумаг – словно кто-то провёл ластиком по карандашному наброску.

Фанатики же шагали вперёд, не глядя под ноги. Их пальцы, обожжённые ядом экспериментов, сжимали пробирки с непреклонностью могильщика, вбивающего крест в промёрзшую землю.

Папка с чёрным грифом института, обнаруженная при обыске у Карла и лежащая теперь передо мной на столе, хранила сведения о проекте «Возмездие». Готические буквы на обложке были вырезаны с хирургической точностью, но внутри – запутанный лабиринт шифров. Каждая запятая казалась бессмысленными и зловещими каракулями.

– Я повторяю вопрос, – мой голос звучал тише, но от этого только опаснее. – Откуда у вас эти документы?

– Это неважно. Вы всё равно не…

– Здесь я решаю, что важно! – голос сорвался на высокой ноте, заставив вздрогнуть даже Вальтера. – На ней кровь убитых вами генералов! В ваших интересах сказать правду!

– Я не причастен к их смерти! – Карл заметно изменился в лице. Впервые за весь допрос маска хладнокровия треснула. – Я пытался их предупредить! Но они отказались меня слушать… Сочли сумасшедшим!

– Вот как? – я вскинула бровь, но в глазах – ни намёка на удивление. – Предупредить о чём?

Повисла раздражающая тишина. Его губы сжались в тонкую нить. В глазах – холодное упрямство человека, уверенного в своей неприкосновенности.

– Значит… – выдох сорвался, разрушив последние остатки самоконтроля, – не хотите по-хорошему…

Я медленно поднялась из-за стола, сняла перчатки – знак, что игра становится жестокой. Шагнула вперёд, пальцы впились в ворот кителя. Резкий бросок – и спина Карла с глухим ударом встретилась со стеной.

Его тихие стоны смешались с отчаянным сердцебиением. Удар сапога в рёбра заставил согнуться. Он выставил вперёд руки. Пронзительный взгляд скользнул по моему лицу в надежде провернуть «мистический трюк», который подчинил Цорна. Но фокус – не сработал.

Карл верил, что молчание – его броня. Глупая ошибка. Броня треснула, как тонкий лёд под сапогом. Его крики разрывали душный воздух допросной – визгливые, звериные, переходящие в хриплый вой. Хруст костей отдался эхом – будто кто-то ломился изнутри его грудной клетки.

Удары наносились по рёбрам, обходя жизненно важные органы. Я знала, как растянуть боль, не доводя до смерти – опыт многих подобных допросов научил тонко чувствовать грань.

Когда тело обмякло, взяла его за ворот кителя – ткань хрустнула, протестуя, – и потащила обратно к столу. Его пятки чертили по полу две кривые полосы – словно следы неудавшегося побега. Глаза, ещё недавно пустые, теперь метались, ища спасения.

– Итак, герр Кравец… – наклонилась, поймав затуманенный взгляд, – готовы к цивилизованному диалогу? Или вам больше по душе… – выдержала паузу, доставая из-за пояса кортик, – нестандартные методы?

Он попытался сглотнуть, но горло лишь судорожно сжалось – будто перехваченное невидимой петлёй.

– Я.… – слово утонуло в хрипе, как монета в болоте. – Согласен… на… первое…

✼✼✼

Возмездие – не просто расплата, а часть чудовищного замысла, словно гниющая нить, вплетённая в ткань кошмара. Больные грёзы о «сверх-солдате», ставшие проклятьем.

Учёные Аненербе – словно алхимики – превращали живых людей в подопытных кроликов. Вводили им сыворотку под названием «Немезида».

Скрытая за семью печатями архивов и присягой молчания, она должна была подарить силу, превосходящую человеческую. Но всё обернулось катастрофой. Вместо сильных и неуязвимых солдат, беспрекословно следующих приказам, на свет явились неуправляемые монстры, одержимые жаждой человеческой крови.

Именно они, по словам Карла, оставили после себя кровавый след под Краковом. Но убийства мирных жителей – лишь верхушка айсберга. Гораздо страшнее была загадка смерти генералов.

Энгельс и Фриц Лехнер знали слишком много. Они стояли у конвейера, поставлявшего «материал» – живых, дышащих, ещё способных кричать людей. Но когда увидели, во что сыворотка превратила подопытных, оба «внезапно» осознали весь масштаб катастрофы.

Энгельс втайне собирал улики, намереваясь обрушить эту машину смерти. Придать огласке всё, что пряталось за стенами лабораторий. Но правда, как и те твари, оказалась слишком расчётливой. И она сделала ход первой.

– Поэтому вы так спешно пытались пересечь границу? – спросила я, стараясь разглядеть в его глазах малейший намёк на ложь. – Спасали жизнь от преследователей… Аненербе?

– Нет, – Карл покачал головой. В его голосе прозвучала сталь. – Я никогда ни от кого не бежал. Особенно… – пауза, – от больных нацистов, – он усмехнулся, но в этом смехе слышалась усталость человека, которому уже нечего терять.

– Следи за словами, выродок! – Вальтер резко подался вперёд, глаза горели яростью.

– Успокойтесь, герр Шульц, – уголки губ Карла дрогнули в снисходительной улыбке. – У меня не было намерения оскорбить ни вас, ни фрау Розенкрофт.

Тайное сотрудничество с Карлом стало для Энгельса роковой игрой в кости. Он успел собрать увесистую папку компромата. Достаточно, чтобы похоронить репутацию института, но слишком мало, чтобы спасти собственную жизнь.

– В день убийства, когда генерал Энгельс не явился на встречу, – Карл опустил взгляд, казалось, он о чём-то сожалеет. – Я понял: произошла беда.

Окончательно убедившись, что Энгельс не придёт, он ринулся в департамент польской полиции. Тайно проник в кабинет генерала, а там – вскрытый сейф. По его словам, собаки Аненербе забрали практически всё, что кидало тень на их деятельность.

– Эта папка, – его пальцы застыли над ней, но не решились взять, – единственное, что осталось. Я нашёл её совершенно случайно, когда осматривал кабинет. Генерал Энгельс спрятал её за шкафом, заваленным всяким хламом.

В воздухе повисла тревога. Слушать Карла было тем ещё «удовольствием». Россказни о подпольной лаборатории возле польской границы, жестокие и бесчеловечные эксперименты. Сыворотка, дающая способности на грани фантастики. Сбежавшие чудовища, жаждущие человеческой плоти и крови… Поверить в такое даже мне было сложно, не говоря о Вальтере.

– Монстры, угрожающие нашей стране? – вспылил он. Голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Вы всерьёз ждёте, что мы поверим в эту сказку для слабоумных?!

Карл даже не удостоил его взглядом. Его бледные, почти прозрачные веки опустились – словно занавес перед спектаклем, который считал недостойным внимания.

– Я говорю правду, – голос звучал ровно, как стук маятника в пустой комнате.

– Правду? – пальцы Вальтера нервно пробарабанили по рукояти пистолета. Казалось, ещё миг – и сталь заговорит вместо него. – Да она не стоит и половины марки!

Он считал каждое слово Карла ложью – скользкой, как угорь в мутной воде. «Спасти свою шкуру и посмеяться над нами» – вот его единственная цель.

– Где лаборатория, о которой вы говорили? – мой голос прозвучал скептически – как треснувший лёд на поверхности озера.

Карл вздохнул, будто устал объяснять очевидное детям, и попросил карту. Его пальцы – покрытые старыми ожогами – дрожали, когда указал на точку у границы с Аушвицем.

– И что мы должны увидеть? – фыркнул Вальтер, глядя на указанное место. – Тут сплошной лес!

– Вам не знакомо слово «Секретно», – Карл медленно поднял взгляд. Его улыбка растянулась, обнажив зубы – слишком белые, будто кожа натянута на чужой череп, – герр Шульц?

– Ты мне тут пошути ещё, – ладонь Вальтера легла на пистолет с театральной медлительностью, будто давал Карлу время осознать роковую ошибку. – Мигом на тот свет отправишься!

Карл был непоколебим, как старый дуб в лесу – отказывающийся падать под ударами топора. Он повторял, словно заученный текст:

– Аненербе проводят эксперименты в отдалённом районе. Его территория частично прилегает к границам Аушвица. Уже пропали больше десятка солдат и офицеров. Но все списали на партизан. Смешно, правда?

– Пропали солдаты и… офицеры? – я искренне удивилась, чувствуя, как брови ползут вверх. Информация была новой. В отчётах упоминались только Энгельс и Лехнер. – О чём вы говорите?

Карл наклонился вперёд, и свет лампы выхватил из теней его лицо – бледное, с голубоватыми прожилками у висков.

– Бросьте, – он посмотрел на меня, как на маленького и глупого ребёнка. – Вы же не настолько наивны, фрау Розенкрофт? Этим тварям нужна кровь. Одинокие патрули – прекрасная возможность её получить.

Логика в его словах была очевидна. Аушвиц прилегал к обширному многокилометровому лесному массиву. Но кроме диких зверей, опасность там представляли, разве что… партизаны – отличавшиеся особой жестокостью к врагам.

– Хорошо, мы проверим ваши слова, а пока, – я встала и повернулась к выходу, – отдыхайте. Вы здесь надолго.

Дверь захлопнулась за нами с глухим стуком, но обрывки разговора, словно назойливые осы, продолжали жужжать в ушах. Они пульсировали в висках, смешиваясь с ритмом собственного сердцебиения.

Улица встретила приглушённой симфонией вечернего города. Закат окрашивал фасады в медно-красные тона – будто кисть невидимого художника выписывала кровавые мазки.

Пахло гарью и мокрым камнем – как после невидимого пожара. Редкие прохожие, сгорбленные под тяжестью собственных забот, брели мимо. Старались не замечать нашу форму. Где-то вдалеке скрипела вывеска, ритмично постукивая цепью – звук, похожий на звон кандалов.

– Вы ему верите? – голос Вальтера прозвучал, как струна, готовящаяся к разрыву. Пальцы нервно сжались в кулаки. Он был убеждён: все слова Карла – фарс, уловка для спасения собственной жизни.

Так ли это? Сложно сказать. Имперский директорат давно превратился в место, где люди ломались, как сухие ветки. Мужья сдавали жён, матери – детей, в пустой надежде на «спасение». Совесть там умирала первой, признания вырывались клещами, а истина терялась в лабиринте страха и боли.

Но Карл… Его спокойствие было неестественным – как тишина перед бурей. Дыхание ровное, словно медитировал, а не сидел в филиале ада на земле. Ни трепета в веках, ни дрожи в пальцах. И этот странный момент с Цорном…

Мои пальцы непроизвольно сжали портупею. Что, если это не гипноз? Не отработанный годами трюк иллюзиониста? Тогда почему он позволил арестовать себя? Вести по коридорам, где крики и кровь навсегда въелись в стены? Держу пари – мог в любой момент сбежать, но намеренно остался в опасности. Словно рассчитывал – игра пойдёт по его правилам.

– Хотите поехать в Польшу? – Вальтер словно прочитал мысли. Его голос прозвучал резко, заставив вздрогнуть.

Я медленно выдохнула, наблюдая, как пар от дыхания растворяется в холодном воздухе. Сомнения цеплялись, как колючки. Взгляд скользнул по площади: брусчатка, отполированная тысячами сапог до зеркального блеска, деревья, подстриженные с математической точностью. Идеальная маска порядка…

А там, за границей… сырые неприветливые леса, в которых ветви цепляются за одежду, как пальцы утопленников. Грязь. Холод. И эта навязчивая мысль – что мы гоняемся за собственным хвостом…

Но беседа с Карлом оставила в сознании острый шип, за который цеплялись десятки вопросов, требуя невозможного – правды.

ОКОВЫ ПРАВДЫ

Вальтер сбросил плащ на крюк – резкое движение – будто стряхивая с себя уличную грязь – и шагнул в просторное купе первого класса.

Полированные панели стен поглощали свет, оставляя в углах сизые тени. Запах кожи и молодого дерева смешивался с едва уловимым ароматом лаванды – будто кто-то недавно протирал полки. Две кровати, утопленные в бархатистые подушки, стояли друг против друга – немые свидетели предстоящего разговора. Между ними, у окна, застыл резной стол с выдвижными ящиками. Стоящая на нём лампа отбрасывала на радио овальное пятно света.

– Наша следующая цель? – Вальтер опустился на край кровати. Пружины едва вздохнули под его весом. Пальцы барабанили по колену – нетерпение, прикрытое показной расслабленностью.

– Для начала осмотрим тела и поговорим с детективами польской полиции, – я села на противоположную кровать, ощущая, как прохлада шелковистого покрывала просачивается сквозь ткань одежды. – Потом побеседуем с комендантом лагеря, разузнаем подробности исчезновений солдат.

– Говорят… – он слегка поёжился, словно вспомнив что-то личное, – он тот ещё человек. Слышал, его прозвали дьяволом за чрезмерную жестокость…

– Да хоть самим Аидом из преисподней, – я провела рукой по холодному металлу пистолета на поясе, вспоминая десятки таких же «дьяволов» за решёткой. – Его личность – пустое. Главное – показания.

Темнота за окном сгустилась окончательно – с момента отхода поезда прошёл час. Ритмичный стук колёс, – монотонный, как биение усталого сердца, – настойчиво клонил в сон.

Я откинулась на спинку – веки налились свинцом. Вагонный шум постепенно затихал, растворяясь в тишине, уступая место вспышкам памяти: разорванные досье, пустые глаза. Кулаки сжались – ногти впились в ладони, словно цепляясь за край пропасти между сном и кошмаром.

Вальтер сидел напротив, увлечённо читая книгу. Мой взгляд украдкой скользнул по темно-зелёному корешку с золотыми буквами: «Гениальность и помешательство» за авторством Чезаре Ломброзо.⁶ Страницы шелестели под его пальцами. Заметив тень беспокойства, он поднял взгляд.

– Много неприятных событий для одного дня? – корешок книги глухо стукнул о стол. – Я заметил: вы не можете уснуть. Вас… что-то беспокоит?

– Профессиональные… издержки, – я прикрыла лицо фуражкой, прячась от его внимательного взгляда. – Преступлений становится всё больше, а преступники – хитрее. Теперь ещё серийные убийства…

Причин для беспокойства накопилось неприятное множество. Берлин – бушующий котёл – даже в мирное время не был тихим и спокойным. А с началом войны, когда опытных полицейских и детективов призвали на фронт, улицы стали зверинцем, где хищники тестируют границы клетки.

Все департаменты работали на пределе сил. Каждое утро в коридорах мелькали одни и те же взгляды – остекленевшие от бессонницы и перегруженные видениями очередного дела «об исчезновении».

Я тоже почти забыла теплоту и мягкость настоящего сна – только короткий дрём в кресле, когда голова беспомощно падала на груду бумаг, а в ушах ещё долго звенели крики допрашиваемых. Два часа забытья – и снова в бой, этот смрадный водоворот, где каждый миг кто-то пропадает без следа.

– Поездка… предстоит долгой, – голос Вальтера ворвался в мысли, как луч фонаря в тёмную комнату. Он замолчал, заметив, как мои пальцы бессознательно теребят край одежды. – Раз сон отказался от встречи, предлагаю компромисс: сходим в вагон-ресторан, – губы дрогнули в лёгкой улыбке. – Слышал, у них хорошее меню.

✼✼✼

Окна ресторана украшали занавески цвета старинного пергамента – их бахрома по краям напоминала иссохшие пальцы. Столы, расставленные с пугающей геометрической точностью, окружали диваны с бархатистой обивкой. Слишком мягкой, словно они вот-вот разверзнутся, поглотив неосторожного гостя.

В дальнем конце, за стойкой, словно часовой этого царства, стоял бармен. Белоснежная рубашка и чёрный жилет сливались с общим стилем. Завидев нас, он улыбнулся и вежливо поздоровался.

– Добро пожаловать, – лёгкий кивок головой. – Прошу, – плавно провёл рукой в сторону столов. Пальцы на мгновение задержались в воздухе – будто рисуя невидимый узор. – Располагайтесь.

Меню лежало перед нами, как книга сокровищ. Красочное описание с лёгкостью могло заинтересовать даже самого искушённого посетителя.

– Как всё аппетитно! – Вальтер перелистывал страницы с детским любопытством. Пальцы слегка дрожали от возбуждения. Он отвлёкся на миг, посмотрел на меня. – Вы что-то выбрали?

– Я… не голодна, – губы дрогнули в лёгкой, но фальшивой улыбке, скрывающей усталость и тревогу, – бокал Шато.

Бармен терпеливо дождался, когда мы определимся с выбором. Записал заказ, повторил его вслух, затем удалился, оставив после себя лёгкий запах миндаля – горького, как цианистый калий.

Я откинулась на спинку дивана, пытаясь прогнать навязчивую дремоту. Взгляд лениво блуждал по залу.

В дальнем углу сидел мужчина в безупречной форме майора СС. Перед ним – чашка цвета слоновой кости с золотой каймой. Пар клубился, поднимаясь тонкими линиями. Справа – тарелка с десертами, нетронутыми, будто выставленными для украшения.

Его длинные пальцы с бледными ногтями медленно перелистывали страницы: «По ту сторону добра и зла». Но глаза, – острые и пронизывающие, – не задерживались на словах. Казалось, они выискивали в тексте скрытые смыслы, что Ницше не осмелился озвучить вслух.

Иногда губы шевелились, беззвучно повторяя особенно понравившиеся фразы. В этот момент в уголках глаз появлялись морщинки – не от смеха, а от какого-то внутреннего озарения, понятного лишь ему одному.

Сбоку от нас двое мужчин в гражданской одежде склонились над шахматной доской. Их пальцы замирали над фигурами, взвешивая каждое возможное последствие. Вальтер смотрел на них с нескрываемым любопытством.

– Сыграем? – спросила я, уловив искренний интерес в его глазах.

– С удовольствием, – он улыбнулся, но в глазах мелькнула тень сомнения. – Правда, я не очень хороший игрок…

– Неважно, – ответила я мягко и повернулась к мужчинам у шахматной доски. – Извините, одолжите нам шахматы после партии?

Один из них оторвался от доски. Пальцы замерли над королём. Отвлекшись, указал на невысокий квадратный шкафчик рядом с баром, добавив: «Там можно взять ещё».

Я поблагодарила кивком, привстала. Шаг. Ещё. Дверцы тихо скрипнули. Несколько потёртых от частого использования коробок лежали аккуратно друг на друге. Взяв самую верхнюю и вернувшись, поставила её на середину стола.

– Начнём? – обратилась к Вальтеру. Уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке.

– Вам будет скучно со мной, – он с досадой отвёл взгляд. – Я знаю только, как ходят фигуры…

– Этого достаточно.

Фигуры высыпались на стол с сухим перезвоном. Я перевернула доску – чёрно-белые клетки разбежались ровными рядами. Быстро расставив комплекты, взяла по пешке в каждую руку. Их деревянные бока упруго давили на ладони. Спрятав за спину, перемешала.

– Выбирайте, – протянула сжатые кулаки Вальтеру.

Секунда. Две. Он указал на правую руку. И в следующее мгновение пешки вернулись на законные места.

– Ваши белые, – я открытой ладонью указала на доску. – Прошу, начинайте.

✼✼✼

Первая партия рассыпалась, как карточный домик под дуновением ветра. Вальтер играл с осторожностью человека, впервые держащего в руках шахматы – пальцы задерживались над каждой фигурой, будто боясь оставить отпечатки на полированном дереве.

Стратегия напоминала попытку удержать воду в решете: каждый мой ход размывал его неуверенные построения. Лицо было открытой книгой – брови взлетали к линии волос, когда он осознавал угрозу, затем смыкались в болезненной гримасе, когда очередная задумка превращалась в прах.

– Шах и мат! – мой слон пересёк диагональ, как тюремная решётка.

– Быстро вы меня обыграли! – его руки поднялись в странном жесте – одновременно капитуляция и защита. – Может, реванш?

Я согласилась, повторила манипуляции с пешками, и вновь Вальтеру выпало право первого хода. Но он не спешил. Указательный палец дрожал над пешкой, словно компасная стрелка. В движениях появилась новая, осторожная расчётливость. Игра приобрела глубину – словно вдруг увидел не отдельные фигуры, а всю доску целиком.

Тем временем, бармен принёс заказы – бокал с вином, чашку кофе и несколько десертов – ровно в тот момент, когда игра стала напоминать минное поле.

– Вы учитесь на лету, – я взяла бокал. Вино оставило на губах терпкий след. – Но в обороне не простоишь вечно.

– Что…? – он удивлённо поднял голову, глаза сузились. – Разве оборона… не лучшая стратегия?

– Оборона – лишь пауза в поиске возможности атаки или, в вашем случае – контратаки.

– Что вы хотите сказать?

– Посмотрите, – я указала на фигуры в связке. – У вас отличный шанс забрать в следующем ходе мою ладью, совершив атаку конём.

– Зачем… вы мне помогаете? – голос сорвался на полтона выше, выдавая смесь подозрения и любопытства.

– Не помогаю, – я покачала головой, чувствуя, как растёт уважение к его упорству. – Учу. Победа не имеет смысла, если противник уступает по силам. Смотрите, – вновь указала на фигуры, – ваш конь – кинжал, направленный сразу в два сердца. Но атаковать его опасно и… бессмысленно.

– Почему?

– Он под защитой слона, составляя с ним пару. В шахматах это называется вилкой.

– Как ей противостоять?

– Хитростью, – я подняла взгляд, губы дрогнули в ехидной улыбке, – на которой и построена вся эта… благородная игра.

Способность Вальтера учиться была поразительна. Шестому отделу повезло. Его ум работал, как швейцарский механизм – шестерёнки мыслей вращались всё быстрее. Каждый ход становился изощреннее, фигуры двигались в странной гармонии, будто подчиняясь незримому дирижёру. Но…

– Вам не повезло. Снова, – мой ферзь опустился на последнюю клетку с тихим стуком – звук захлопывающейся ловушки. – Шах и мат!

– Да как… ?! – голос Вальтера оборвался, словно перерезанный лезвием. Пальцы впились в край стола, оставляя на полированной поверхности бледные следы. Веки дрогнули, прикрывая вспышку ярости. Но я успела заметить, как зрачки сузились в чёрные точки – оскорблённое самолюбие хищника, впервые укусившего собственный хвост. – Я же… я почти…

Он был раздосадован поражением. Вены на шее напряглись, в глазах мелькали искры гнева и раздражения, которые тщетно пытался скрыть. Не стоило оставлять его с этим горьким послевкусием.

– Последняя партия, – я поправила сбившуюся пешку. – Покажите, на что способен ваш ум без скидок на новичка.

Вальтер принял вызов с пугающим энтузиазмом. Игра преобразилась – каждая фигура стала оружием, каждый ход бил точно в цель. В середине партии он выстроил оборону, от которой веяло почти безупречной расчётливостью. Но…

– Похоже… – задержал взгляд на доске, голос упал до шёпота, когда мой слон перекрыл последнюю линию отступления, – и здесь мне не уйти…

– Не принимайте поражение на свой счёт, – я поспешила подбодрить. – У вас неравный противник с большим опытом, – ладья остановилась рядом с поверженным королём. – Шах… и мат!

Партия закончилась. Вальтер сложил шахматы в коробку, отодвинул её в сторону, затем принялся за остывший кофе. Я взяла бокал и облокотилась на спинку дивана. Победа подняла настроение, но…

Всё наслаждение омрачала откровенная наглость офицера за крайним столом. Во время последней партии он неотрывно следил за мной, словно читал тайное досье. Его взгляд скользил к Вальтеру, затем снова возвращался ко мне, вызывая тревогу.

Я медленно повернула голову в его сторону. Голос был холоден, но сдержан:

– Вам стоит ознакомиться с правилами хорошего тона, а не только с Ницше. Пристальное внимание к незнакомцам – грубость.

Он приподнял бровь, не отводя взгляда.

– Прошу прощения, фрау, – голос звучал приглушённо, настороженно. – Просто ваша игра заставила меня вспомнить, как сам когда-то начинал – с неуверенных ходов и сомнений. Но именно так рождается мастерство.

Его пальцы нервно провели по корешку книги. Я заметила тёмную полоску под ногтем – не то чернила, не то старая кровь. Молча кивнула, не желая разжигать конфликт, но в воздухе повисло напряжение – словно перед грозой.

✼✼✼

Поезд остановился с тихим стоном тормозов – точно по расписанию. Вальтер вышел из вагона, поставив кожаный саквояж на перрон. Его пальцы – с тонкими шрамами между суставами, привыкшие к точным движениям – неспешно обыскали верхний карман кителя.

В помятой пачке «Atikah»⁷ оставалось три сигареты – торчали, как патроны в обойме. Спичка чиркнула с сухим треском, высветив резкие скулы и тени под глазами. Дым, втянутый глубоко в лёгкие, выходил медленно, клубясь в холодном воздухе.

– Давно… курите? – спросила я, прерывая неловкое молчание.

Он перевёл на меня взгляд – в нём читалась усталость старика, хотя ему не могло быть больше тридцати. Медленно затянулся, словно пытаясь собрать мысли, прежде чем ответить:

– С тех пор, как снаряд… превратил командира на моих глазах в алый туман, – сигарета дрожала в пальцах, пепел осыпался, как прах с алтаря. – На фронте только это и спасает…

– Через многое пришлось пройти?

Его зрачки сузились – будто от внезапной вспышки.

– Вы знаете эти сны? – голос дрогнул, сорвавшись на полушёпот. – Просыпаешься весь в поту – и кажется, что кто-то кричит… а потом понимаешь, что это ты, – он замолчал, с силой затягиваясь сигаретой, словно пытаясь прогнать видение. – Война… это не то, что пишут в книгах. Это… когда кишки наматываются на колючую проволоку – и ты ничего не можешь сделать. Сегодня смеёшься, пьёшь шнапс, а завтра… – слова застыли в горле, словно тяжесть воспоминаний превратилась в удавку. – Кто знает…

В его движении читалась невысказанная ярость тех, кто видел, как благородные идеи гниют в окопах вместе с мертвыми телами. Он не хотел возвращаться к воспоминаниям, что сидели в сознании, как осколки. Их не вырезать, не залить алкоголем, не заговорить цитатами из Ницше.

Я не стала настаивать, чувствуя, как между нами нарастает стена молчания. Дым от сигареты закрутился в воздухе – тошнотворный, до боли знакомый.

Он словно тянул меня назад, в 1916-й, при Сомме… Запах гари и крови, белый халат на плечах вместо генеральских погон – всё всплыло в голове, как призрак, преследующий до сих пор.

Полевой госпиталь № 37. Не место – чистилище, где хирурги в три смены пытались зашить то, что артиллерия рвала на части за секунды.

Но особенно запомнился один случай. Однажды в палатку доставили тяжелораненого солдата – совсем юнца. Восемнадцать лет. Возраст, когда ещё веришь, что первая любовь – навсегда, а смерть – это что-то про стариков.

Его принесли на носилках – весь чёрный от крови. Там, где должны были быть руки, торчали обрубки, обмотанные бинтами. Они уже не кровоточили, будто тело сдалось. Лицо – обугленная восковая маска. Один глаз смотрел в потолок, другой… в душу, умоляя о невозможном.

– Снаряд, – пробормотал санитар, даже не глядя на меня. – Нашли в воронке. Живёт пока только потому, что не понимает, что уже мёртв.

Его крики – хриплые, отчаянные – казалось, слышала вся округа. Они разрывали тишину, были наполнены такой первобытной болью и животным страхом, что даже мы, привыкшие к страданиям, на мгновение замирали.

Таких было сотни, тысячи. Молодые юноши, обманутые лживой пропагандой кайзера, мечтали о славе, подвигах. С гордостью отправляясь на фронт, уже видели себя героями. Хотели защитить страну, честь офицерского мундира. Но находили лишь страдания и смерть.

А тот юнец? Он умер на рассвете. После долгих часов агонии тело наконец обмякло – и в палатке воцарилась странная тишина. Та, что всегда наступает после последнего вздоха.

Санитары небрежно положили его на носилки, накрыли грубой тканью, поспешили унести. Но прежде, чем скрылись из поля зрения, из кармана изорванной формы выпала маленькая фотография. Бесшумно – будто боялась потревожить смерть.

На снимке была девочка. Её платье – кружевное и нарядное – казалось кощунственно белым на фоне грязи палатки. В руках – пушистый щенок, радость, которую война разорвала в клочья.

Но больше всего запомнилась надпись на обороте – чернила расплылись от капель. Неясно, слёзы ли это, или кровь:

«Альфреду.

От любящей сестры.

Пусть свет Господа освещает твой путь…»

Война всегда оставляла после себя такие артефакты – фотографии, письма, заветные безделушки. Их находили в карманах убитых, аккуратно сложенными у груди – будто последний щит против смерти.

Но большинство из этих вещиц так и не доходили до адресатов, оседая в ящиках штабных писарей или сгорали в печах вместе с телами.

А Сомма… до неё так и не добрался свет Господа.

✼✼✼

Призрачный свет фар разрезал ночную тьму, выхватывая из черноты клочья тумана над дорогой, словно дым от невидимого пожара. Машина остановилась с приглушённым стоном тормозов. Из салона вышли двое – их силуэты, искажённые игрой света и теней, казались огромными, будто сама земля породила этих стражей.

– Генерал-инспектор Розенкрофт, – голос прозвучал из темноты раньше, чем я разглядела говорящего. Его тень, искажённая светом фар, растянулась по земле – словно живая. Когда он шагнул вперёд, мундир полиции на мгновение отразил свет – слишком ярко для ночи. – Кристоф Вайс. Отдел охраны. Вы прибыли вовремя. В городе… произошло убийство.

– Убийство…? – я замерла, глаза округлились от неожиданности и тревоги, – сказанное застало врасплох. Собираясь в поездку, мы с Вальтером не ожидали новых происшествий. – Объясните. Немедленно!

– Прошу, пройдёмте в машину, – он слегка наклонился в сторону двери, затем быстро распахнул её, не желая терять ни минуты. В салоне вспыхнул жёлтый свет – выхватил из темноты его бледное, усталое лицо. – Вы всё узнаете на месте.

Дорога заняла десять минут – ровно столько, чтобы трижды проверить обойму и почувствовать, как холод металла просачивается сквозь перчатки.

Вольский лес встретил нас тишиной – но не природной, а той, что бывает в склепах. Воздух был густым, пропитанным запахом хвои и… чего-то сладковатого, как испорченный мёд.

Фонари жандармов дрожали, будто боялись осветить то, что пряталось за их спинами. Лучи обрывались резко, словно упирались в невидимые стены, созданные не столько тьмой, сколько страхом, нависшим над этим местом.

Южнее, у обочины, двое в штатском склонились над телом жертвы. Первый – Генрих Франц – комиссар IV отдела криминальной полиции и легенда берлинского сыска – присел на корточки. Его пальцы, несмотря на усталость, двигались с хирургической точностью, перебирая траву и мелкие ветки. Взгляд, привыкший к самым мрачным тайнам, блуждал в тени, пытаясь ухватить невидимое.

Второй – молодой помощник – застыв в полупоклоне, напоминал грифа, вынюхивающего добычу. В его руках дрожал блокнот, взгляд метался, а пальцы делали короткие пометки.

Мы подошли ближе. Вальтер шагнул вперёд:

– Здравствуйте, – его голос слегка дрожал от волнения. – Капитан СС Вальтер Шульц. Рядом…

– Мы с комиссаром знакомы, – перебила я, не сводя взгляда с Генриха. – Что здесь произошло?

– Очередной акт безумия, – тихо произнёс он. Лицо, обычно спокойное и уверенное, слегка помрачнело. В глазах мелькнуло сомнение – словно тень, которую пытался прогнать, но безуспешно. – Восьмая жертва.

– Кто он? – Вальтер присел на корточки, взгляд пробежался по истерзанному лицу – точнее, тому, что от него осталось.

Молодой помощник, бледный как мел, пробормотал:

– Мирослав Марцевич. Поляк. Убит… – его плечи дёрнулись в тревожном спазме, словно хотел стереть из памяти ужасную картину, – вместе с женой.

– Женой? – Вальтер нахмурился, голос слегка дрогнул, но он старался не показывать волнения. – Где она?

Помощник молча указал на брезент чуть поодаль. Под ним темнело пятно – слишком правильной формы, чтобы быть случайным.

– Уже… в морге.

– Улики? – спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Пальцы непроизвольно сжали край плаща, ощущая сырость ночного воздуха.

– Нет, – Генрих провёл ладонью по лицу, словно смывая с себя тяжесть увиденного. – Ни отпечатков, ни борьбы, ни следов волочения, – тяжело вздохнул. – Я привык к жестокости, но это… Убийца словно призрак, который оставляет после себя лишь пустоту, – он опустил взгляд. В глазах мелькнула усталость и страх, который не мог себе позволить показать.

– Может, что-то пропало?

– Нет. Деньги и украшения на месте. Кроме… – неожиданно замер. Наши глаза встретились. – Крови.

– Крови? – Вальтер резко повернулся, его тень на мгновение перекрыла свет фонарей. – Что вы имеете в виду?

Генрих медленно наклонился над трупом и жестом указал на шею и плечи. На фарфоровой коже выделялись глубокие отметины – похожие на следы от шприца или иглы непривычно больших размеров.

– Что и сказал, – голос звучал на грани бессилия. – Все восемь… – провёл пальцем по своей шее, оставляя грязный след. – Сухие. Как пергамент. Даже раны не кровоточат – будто кто-то выцедил каждую каплю до того, как они умерли.

– Возможно, – предположил Вальтер, но в голосе слышались сомнения, – тела принесли в парк после… смерти?

Логика в этом вопросе была. Труп перед нами изуродовали с пугающей жестокостью – глубокие, неровные раны пересекали кожу, как мазки безумного живописца, выбравшего вместо кисти окровавленный нож. Но вокруг – слишком «чисто» для такой ярости.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Зачем кому-то убивать случайных прохожих, забирать всю их кровь, а потом приносить мёртвые тела в парк посреди ночи? Это не имело смысла…

– Сомневаетесь? – Генрих тяжело вздохнул. – Съездите в Сцелишув.⁸ Поговорите с патологоанатомом. А пока что, – поправил шляпу, тень от её полей скрыла лицо полностью. – Меня ждут дела, – сказал тихо, почти шёпотом, поворачиваясь к нам спиной. – Советую и вам уйти до рассвета. Вольский лес… не любит свидетелей.

✼✼✼

Городской морг дышал нищетой и забвением. Воздух пропитался едким формалином и медным запахом крови, въевшейся в потрескавшиеся швы между кафельными плитками. Бюджетные лампы мигали, как умирающие светлячки, отбрасывая желтоватые пятна на ряды металлических ящиков – последние пристанища для тех, кто оказался не в том месте, не в то время.

Патологоанатом сидел за столом, заваленным бумагами. Услышав шаги, поднял голову. В глазах – раздражение, словно мы оторвали его от важного дела.

– Вы ещё кто такие? – прошипел. Губы искривились в ухмылке, обнажив желтоватые зубы.

Но, заметив знаки СС на петлицах, мгновенно утихомирил пыл, замерев на секунду. Плечи невольно опустились, взгляд лихорадочно забегал, осознавая ошибку. Теперь он напоминал побитого пса, неохотно бредущего к холодильнику с трупами.

Тело женщины лежало под простынёй, но даже ткань не могла скрыть ужас того, что было под ней. Не человек – разорванная фарфоровая кукла: бледная кожа в кровавых подтёках, множественные раны с неровными краями – словно плоть рвал дикий зверь или нечто ещё более… зловещее. На шее и бёдрах – аккуратные провалы, будто вырванные куски мяса.

– Mein Gott… (Господи…) – Вальтера едва не стошнило на труп. Он резко отвернулся, ощущая, как привычный «профессионализм» трещит по швам.

– Что показало вскрытие? – спросила я, слегка поморщившись от запаха разложения.

– Смерть из-за обильной кровопотери. Кровь буквально выкачали из тела.

– Всю… кровь?! – глаза Вальтера широко открылись, словно перед ним разверзлась пропасть. – Но на месте… Там не было никаких следов! Неужели убийца забрал её… – голос сорвался, словно не верил в то, что хочет сказать, – с собой?

– Убийцы, – поправил патологоанатом. Голос звучал равнодушно, плоско.

– Что…?

– Жертва умерла в течение первых минут. Основываясь на опыте, смею предположить: такое не под силу совершить одному человеку.

– Почему вы так решили? – спросила я, пытаясь понять ход его мыслей.

Патологоанатом тяжело вздохнул, как учитель, разочарованный тупым учеником.

– Посмотрите, – взял скальпель с подставки и указал на раны. – Следы на теле указывают на разные инструменты: одни оставлены чем-то острым, как игла, другие – рваные, будто от звериных когтей. И скорость… Кровь даже не успела свернуться. Будто её забрали ещё тёплой, – выдержал паузу. – Основываясь на опыте, скажу: выполнить это одному человеку без помощи, физически невозможно.

– Но… во взрослом человеке, в среднем, от четырёх до шести литров крови! – возразил Вальтер. – Кому могло понадобиться столько?

Патологоанатом лишь иронично улыбнулся, язвительно намекнув:

– Может, это ваши солдатики… заигрались? – его палец постучал по эмблеме на моём рукаве. Я почувствовала, как горечь его слов ударила по нервам – правда, которую не хочется слышать. – От безнаказанности они совсем человечность потеряли…

Тишина смешалась с горьким привкусом отчаяния – главное оставалось неизвестным: кому понадобилось совершать это жестокое убийство? И что заставило убийцу или убийц это сделать?

Дверь морга захлопнулась за нами с глухим стуком – словно ставя точку в этом мрачном диалоге. Уличный воздух, пропитанный гарью, обжёг лёгкие.

Вальтер резко выдернул пачку сигарет из кармана – пальцы дрожали так, что первые три спички он сломал. Каждая – как маленький взрыв внутри, отражение безысходности и злости, с которыми не мог справиться.

– Чёрт возьми! – голос сорвался на рык, когда наконец зажегся огонь. – Этот ублюдок издевается! – сигарета вспыхнула ярко, осветив перекошенное от ярости лицо. Глубокая затяжка. Дым вышел резкими струйками. Вновь затяжка. Окурок полетел на землю. Каблук сапога втоптал его с такой силой, будто давил саму несправедливость. – Мы были везде! На месте преступления, в морге. Везде! А толку? Ноль! А теперь ещё и убийц, оказывается, целая компания?!

Я схватила его за плечи:

– Соберись, Шульц! – голос прозвучал резко, стараясь скрыть дрожь. Собственное хладнокровие рушилось, как неустойчивый мост над пропастью. – Мы разберёмся! Прибереги гнев для этих выродков.

Мы вернулись к машине.

– В лагерь. Живо! – приказала я.

Там, вдали от городских стен, коменданту предстояло пролить свет на то, что происходит на этой проклятой земле.

✼✼✼

Аушвиц – самый страшный лагерь смерти – само упоминание отравляло воздух тяжелее угарного газа. Его кирпичные трубы дымили без перерыва, перемалывая человеческую плоть в статистику – миллион официально, а между строк отчётов терялись дети, старики, целые семьи, сгоревшие в печах раньше, чем успели получить номер.

Машина остановилась у ворот. Колючая проволока под напряжением горела голубоватым светом, создавая зловещий ореол вокруг чугунной арки с циничной надписью: «ARBEIT MACHT FREI».⁹ Но для тех, кто оказался по ту сторону, был лишь один способ обрести свободу. Как любил выражаться сам комендант: «Только через трубу крематория».

В свете фонаря вырисовывался Рудольф Хёсс. Его безупречный мундир и ледяной взгляд казались холоднее самой ночи. Сигарета медленно тлела между пальцами – молчаливый отсчёт чужих жизней. Он сделал затяжку, затем резко втоптал окурок каблуком – словно ставя точку в невысказанном разговоре.

– Генерал-инспектор Розенкрофт, капитан Шульц, – голос был ровным, но в нём сквозила стальная жестокость. – Следуйте за мной. Здесь слова – лишний груз.

Дорога к его кабинету пролегала через сам ад. Солдаты выглядели напряжёнными, их взгляды метались, будто чего-то боялись, хотя вокруг – тишина. В разговорах между собой перебрасывались короткими, сжатыми фразами, которые резко обрывались, не давая расслышать.

Прожектора работали на полную мощность, пулемёты смотрели, как готовые к прыжку звери.

В отдалении лежали горы одежды: детские платья, потёртые пиджаки, женские туфли – всё аккуратными штабелями, готовыми к «сортировке». И самое страшное – мёртвые, нагие тела тех, кто не выдержал кошмара, царящего в стенах лагеря.

Старики, дети, женщины и мужчины. Они лежали вперемешку. Свежие трупы на скелетах, обтянутых кожей. Было ли это нормой? Нет. Но из-за постоянного притока новых узников и перегрузки крематориев тела нередко оставались под открытым небом. Санитарные нормы давно уступили место отчаянной спешке.

Зондеркоманды¹⁰ работали на пределе сил. Где-то в темноте раздавался скрежет тачек, перевозящих очередную партию «материала» к печам. Один из «рабочих», заметив нас, на мгновение замер – его глаза в свете фонаря отражали пустоту, глубже любой пропасти.

Кем были эти люди? Самыми трагичными узниками Аушвица. Формально – заключённые. Их полосатые робы висели на иссохших телах, как на скрюченных вешалках. Фактически – вынужденные помощники палачей, инструменты смерти.

В лагере они «отвечали» за самую сложную и грязную работу. По распоряжению надзирателей или коменданта отбирали «бесполезных» заключённых, которые из-за болезни или слабости не могли больше работать.

Что таких ожидало? Расстрельные площадки, газовые камеры. Каждый день в них убивали сотни, а тела затем сжигали в печах, неустанно работавших на полную мощность круглые сутки.

Услышав это, Вы наверняка представите монстров. Но посмотрите в их глаза на сохранившихся фотографиях – это не палачи, а приговорённые, которые сами давно мертвы внутри. Они становились «добровольными» помощниками лишь потому, что это давало лишние недели жизни. Некоторые надеялись, что их семьи получат шанс на спасение. Но…

Их существование балансировало на грани безумия. Многие, не выдерживая столь… близкого соседства со смертью, находили последнее утешение в петле из собственных ремней, свисающих с балок крематория. Другие шли в газовые камеры добровольно, вдыхая «Циклон B», с надеждой, что этот бесконечный водоворот крови наконец оборвётся.

Но в этом аду были и свои демоны – те, кто сначала дрожал от страха, прячась за чужими тенями.

Но дни и ночи безжалостно стирали остатки человечности, и они начинали цепляться за иллюзию власти, словно за спасательный круг: превращались в худших мучителей, чем сами эсэсовцы: выискивали жертв с почти фанатичным усердием, шантажировали. Их глаза блестели, когда очередной «кандидат» протягивал заветную фотографию семьи – последнюю ценность, которую можно было отобрать.

Эти люди знали: их срок – четыре месяца. Поэтому торопились взять от «должности» всё: одни вымогали сексуальные услуги, другие – под угрозой смерти – заставляли брать на себя опасные поручения: проникнуть в «Канаду» – склад с награбленным имуществом убитых, где каждый шаг мог стать последним. Или украсть лекарства из лазарета, где смерть поджидала за каждым углом.

Но лагерь уравнивал всех. Одних «привилегированных» находили с перерезанным горлом в уборных. Другие внезапно исчезали – их «забывали» вывести из газовой камеры. Надзиратели? Лишь усмехались, шепча: «Инструмент можно заменить в любой момент».

В тени главного крематория ютились бревенчатые сараи – больше похожие на скотные дворы. Их строили заключённые – по приказу, но из гнилых досок. Стены шатались от ветра, крыши протекали. Халатность? Нет. Так было задумано: если человек спит в луже – он быстрее сломается. А сломанных – легче сортировать.

Спали там – на гнилой соломе, стеленной поверх деревянных нар, а порой – просто на полу. Жалкая печурка в центре была единственным намёком на «роскошь». Но «грелись» там лишь трупы – мёртвых складывали туда до утра, чтобы не выходить в темноте к крематорию. А живые? У них не было на это времени.

Дважды в день – на рассвете и в предвечерние сумерки – заключённые выстраивались на плацу для бесконечных перекличек. Стояли по пять-шесть часов – под проливным дождём, в колючем снегу или палящем зное – дрожащие скелеты в полосатых робах – единственной одежде, что полагалась от прибытия до крематория. Эсэсовцы с секундомерами в руках высчитывали, насколько можно продлить эту пытку.

Нередко бараки становились ареной жестоких драм. На Нюрнбергском процессе Рудольф Гесс вспоминал Теодора Эйке¹¹ и рассказал, как однажды, недовольный несколькими еврейскими заключёнными, тот приказал: «Всему бараку месяц не покидать своих шконок!» – за малейшую провинность сотни человек оказались заперты в душных помещениях, где воздух густел от испарений тел и экскрементов.

Лишённые возможности двигаться, люди постепенно теряли рассудок – в темноте вспыхивали жестокие драки: заключённые кусали друг друга, царапали лица соседей. Но охранники лишь посмеивались – наказывая потом всех за «недисциплинированность».

Медицинский блок? Маска для ада. Доктор Менгеле и другие «врачи» превратили его в хранилище безумия и боли: заражали узников тифом, впрыскивали в вены яд, а в холодных лабораториях проводили жуткие опыты – пытались заморозить живых детей. Каждый крик, каждый взгляд был пропитан страхом и безысходностью.

В этом тщательно спроектированном аду каждая деталь работала на одну цель: сначала раздавить человеческое достоинство, затем уничтожить саму волю к жизни. И лишь в конце – тело.

✼✼✼

«Экскурсия» превратилась в монолог Хёсса – он говорил с холодным, методичным воодушевлением, словно отчитывался о «производственных показателях». Его пальцы время от времени подрагивали – не от волнения, а возбуждения, с каким одержимый коллекционер перебирает редкие экспонаты.

– Мы добились невероятной эффективности, – голос звучал почти лирично, – до двух тысяч единиц в сутки через каждую камеру. Это втрое больше, чем в Треблинке! – последнее слово прозвучало с пугающей гордостью.

Его «подвиги» не были спонтанными вспышками ярости – это были хладнокровно спланированные издевательства. Например: как заставить группу евреев копать траншею, затем заставить улечься в неё, и только потом сообщить, что это их могилы? Глаза Хёсса блестели, когда описывал моменты осознания жертвами своей участи. И это не всё…

Ему нравилось не только наблюдать за расстрелами, убийствами, истязаниями – он принимал в этом непосредственное участие. Среди товарищей отличался особой жестокостью и тягой к зверствам, за что был прозван – «дьяволом» Аушвица.

Но истинным «искусством» была – сортировка. Занятие простое. Не пыльное, так сказать. Но другие охранники бледнели, всячески уклоняясь от него. А комендант? Он преображался. Его движения становились плавными, почти балетными, когда встречал эшелоны.

– Это как… сортировать почту, – объяснял, делая изящный взмах рукой вправо-влево. – Только вместо писем – люди. Влево – трудоспособные. Вправо – дети, старики, беременные, – губы растягивались в улыбке. – Иногда позволяю себе небольшую… театральность. Подзываю сильного мужчину, осматриваю… и вдруг – вправо! Вы бы видели их лица!

Направо – продолжительный ад, а за левым поворотом – газовые камеры, расстрельные площадки. А итог? Один – мёртвые тела сжигали, как ненужные отходы. Но вернёмся к коменданту.

Его кабинет был выдержан в духе лагерной эстетики – функционально, но бездушно: блёклые плакаты на стенах, карта с аккуратными пометками, отражающими, сколько тел в день может принять каждый крематорий.

Хёсс прошёл за стол – сапоги глухо стукнули по половицам, будто отмеряя шаги до эшафота. Портрет фюрера за спиной смотрел пустыми глазами – будто не человек, а чучело, набитое пропагандой. Ладонь взметнулась в жесте, знакомом тысячам заключённых: коротком, отточенном, как удар топора.

– Присаживайтесь, – голос звучал сладко, как сироп, но в уголках глаз прятались чёрные искорки садизма. – Чем обязан, генерал-инспектор?

– Как идут дела, герр Хёсс? – мой взгляд скользнул по карте, где красными булавками были отмечены «особо продуктивные» дни.

– Всё… хорошо, – его пальцы пробарабанили по столу. Раз-два. Раз-два. Ритм расстрельного взвода. – Вчера установили личный рекорд – 2456 единиц за смену.

– А у ваших… солдат? – голос звучал нарочито мягко, почти небрежно. – Слышала, на границах неспокойно?

– О чём… вы? – он замер на мгновение, будто поймал себя на чём-то. Губы растянулись в плоской улыбке. – На границах всё спокойно. Патрули обеспечивают надлежащую безопасность.

– Хотите сказать, – я медленно закинула ногу на ногу, кожаный ремень пистолета тихо скрипнул, – не слышали об убийствах в… Кракове?

– А, вы об этом… – он отвёл взгляд, будто увидел что-то за моей спиной. – На северной границе действуют группы недовольных, но мы… справляемся.

– Наверное, эти группы необычайно хитры и сильны, – уголок моего рта дрогнул в насмешке. – Судя по моей информации, на границе с лагерем пропало, по меньшей мере… полсотни солдат?

– Простите… – его зрачки сузились, как у кошки перед прыжком, – это ошибка. У нас действительно пропали несколько солдат и офицеров. Но их… меньше, – поспешно добавил, явно занижая реальное число.

Хёсс внешне – само спокойствие. Но сердце… и эта холодная дрожь в голосе… Вены на шее пульсировали предательски быстро, выдавая с потрохами: он откровенно лгал. Но надеяться «разговорить» такого хитрого и услужливого нациста? Гиблая затея. Кто добровольно шагнёт на эшафот?

– Любопытно… – я наклонилась вперёд, тень от лампы легла на его лицо резкими полосами. – Пару мгновений назад вы сказали, что всё в полном порядке. Теперь слышу – пропали несколько солдат и офицеров… Они что, ушли в самоволку, как и треть роты? Пустые вышки, отсутствие охраны на постах… – в глазах вспыхнул огонь азарта, как у ищейки, схватившей дичь. – Интересно, как отреагируют на эту халатность… в Берлине? Или это новый способ снизить «затраты» – нанять «призрачный гарнизон»?

Пальцы Хёсса нервно сжались в кулаки, на лбу выступил пот. Взгляд метался по комнате, моргая всё чаще. Сначала он пытался сохранять хладнокровие, но с каждой минутой давление становилось невыносимым.

– Что… – вскочил со стула. Дыхание стало частым, поверхностным – как у человека, который вдруг понял, что сам оказался по ту сторону селекции. Лицо исказил гнев. – Вы… вы обманули меня?! – пальцы сжались в кулаки, глаза сузились. – Признайтесь, вы ведь понятия не имели, что здесь происходит? – голос дрогнул, как оборванная проволока. – Не так ли?!

– Да.

Я намеренно блефовала. Сколько пропавших на самом деле? А чёрт его знает, может, их не было вовсе. Но комендант с удивительной лёгкостью повёлся – раскрыл все карты. Кого он обвинял? Партизан. Естественно. Говорил о них с театральным пафосом, размахивал руками, словно дирижируя невидимым оркестром. Его голос дрожал, но не от ярости – а тщательно отрепетированного негодования.

– Эти животные опустились ниже скота! – прозвучала очередная ложь. Кулак ударил по столу, заставив подпрыгнуть чернильницу. – Вчера нашли лейтенанта Фидлера… – глаза неестественно блестели, когда описывал детали: обескровленное тело, странные раны на шее, отсутствие кусков плоти. – Они зверски убили его! Не проявили ни капли сочувствия!

– «Не проявили ни капли сочувствия…» – мысленно повторила я, едва не засмеявшись. Было забавно слышать это от человека, который с удовольствием отправлял в печи эшелоны живых людей.

Польские партизаны? Да, были той ещё занозой в причинном месте «нового порядка». Диверсии – сплошные мясорубки. Их «шаловливые» руки подрывали железнодорожные пути, пускали под откос поезда и вагоны. Радиосвязь взлетала на воздух быстрее, чем остывал утренний кофе, а провизия исчезала меньше чем за взмах крыла бабочки.

Убийства? Единичные. Тихие. Без свидетелей. Никто не оставлял истерзанные тела как визитные карточки на пороге. Каждый знал: за одного эсэсовца сожгут целую деревню. Детей – в первую очередь.

Но то, что мы видели в морге…, не было почерком сопротивления. Убийцы генерала Энгельса, Лехнера и той пары в Вольском лесу – жаждали крови. Их не заботили другие жизни или последствия.

Но Хёсс продолжал играть в комедию. Наивно. Нагло. Наш путь это доказывал. Кроме тел и прочих «достопримечательностей» лагерь напоминал опустевший театр ужасов: за пятнадцать минут – всего один патруль, практически все смотровые вышки пусты. Вопиющая халатность или, быть может, страх, парализовавший даже самых рьяных охранников?

И тут напрашивался закономерный вопрос: что за невероятно «гениальные» партизаны вырезали половину гарнизона, а потом… что? Просто ушли? Как настоящие призраки? Ни следов, ни взрывов, ни пустых гильз? Фантастика!

Намереваясь развеять терзающие подозрения, я задала ему несколько простых вопросов. Во-первых – почему он не сообщил о пропажах детективам польского директората? Их привлекали к проверкам даже за банальную драку между надзирателями. Второе: почему солдаты, встреченные по пути – не говоря об их странной малочисленности – так сильно напуганы? Наглые эсэсовцы, считающие себя «хозяевами жизни и смерти», внезапно стали шарахаться… собственной тени? Вот так «чудеса».

– И главное… – наклонилась вперёд, тень от моего силуэта накрыла его, как крыло хищной птицы. – Почему у входа нас встретили именно вы, а не дежурный офицер, чья прямая обязанность – стоять на этом посту? Что, ваши «приоритеты» вдруг упали ниже грязи в бараках? – губы растянулись в улыбке, которой не было в глазах. – Признайтесь, герр Хёсс. Вся ваша история о «поехавших партизанах», чинящих зверство в округе, – сплошной вымысел. Вы откровенно лжёте!

Он замер. Губы приоткрылись, но слова застряли в горле, словно осколки расплавленного стекла. Взгляд метался, дыхание стало прерывистым, руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Вы… ошибаетесь, – он попытался выдавить отговорку. Голос стал глухим, почти шёпотом. – У меня нет причин…

– Достаточно! – я оборвала его, не дав договорить. – Ваши «причины» уже не имеют значения.

В этот миг в его взгляде промелькнуло то, что так ждала: страх – не перед партизанами – передо мной.

– Ваша взяла… – он помрачнел, будто в кабинете внезапно погас свет.

✼✼✼

Первые смертельные инциденты на границе начались с туманного утра. Четыре месяца назад, в пяти километрах от лагеря, пропали два усиленных отряда – двенадцать человек. А тела словно растворились в воздухе.

Хёсс был уверен: польское сопротивление. Но вскоре начали появляться изуродованные трупы, и даже он понял – это не партизаны. Те не оставляли останки на виду, не превращали убийства в театр жестокости.

Почерк был как под копирку: тихий шаг сзади, вспышка боли, долгая агония. Раны – глубокие, точные, – будто убийца сначала изучал анатомию, а потом с больным удовольствием проверял её на практике. И самое жуткое – пустые вены, бледные тела, как воск. А на шее и запястьях – аккуратные проколы.

Вскоре трупы начали появляться у самых ворот лагеря: сначала охранников, потом заключённых. И паника поползла по казармам, как чумной мор – солдаты отказывались выходить в ночной дозор, офицеры массово слали рапорты о переводе. А узники сбивались в тесные группы, где каждый следил, чтобы за спиной у соседа всегда была стена.

А когда берлинский детектив Франц, – вызванный для расследования, – лишь развёл руками, стало ясно: ситуация окончательно вышла из-под контроля.

– Складывается впечатление, что вы не верите в то, что рассказали, – Вальтер отклонился назад. Плечи упёрлись в сырую стену, скрещённые руки образовали живой барьер между ним и комендантом. – Детективы сообщили о восьми жертвах. Где остальные убитые?

– Многие… Их не смогли опознать, – в его груди что-то трещало, словно хрупкое стекло. Каждое новое известие становилось очередным ударом по надежде удержать ситуацию под контролем. – Опасаясь эпидемии и паники среди охраны и заключённых, я приказал уничтожить останки.

– Досадно… – я склонила голову, ловя дрожь его век. – А офицер, которого обнаружили совсем недавно?

– Вам лучше… – голос сорвался, словно боялся пробудить мстительных призраков, – самим взглянуть… – пальцы схватили фуражку, тень от козырька скользнула по лицу, подчеркивая глубокие морщины у рта. Он медленно поднялся, будто под тяжестью невидимого груза. Рука взметнулась в жесте, больше похожем на судорогу. – Пойдёмте.

Дорога до морга напоминала шествие приговорённого – его ноги волочились по гравию, оставляя неровные борозды. Распахнутые настежь окна впускали внутрь не столько воздух, сколько ощущение – будто само здание не выдерживает того, что хранит в своих стенах.

На столе для вскрытия угадывались очертания человеческого тела. Шаг ближе. Хёсс встал с противоположной стороны, дрожащая рука отдёрнула ткань.

При жизни Максимилиан Фидлер служил дежурным офицером охраны. Но теперь его имя значилось только в потрёпанном личном деле и отчёте патологоанатома. Двадцать семь лет – возраст, когда кровь должна бурлить в жилах, а не вытекать из них струйками, оставляя на полу липкие чёрные лужи.

То, что осталось от его лица, напоминало разорванный холст: багровые трещины, синюшные вздутия, клочья кожи, прилипшие к костям. Китель висел лоскутами, будто кто-то нарочно рвал его из удовольствия видеть, как нитки расползаются под пальцами.

Но.… странность: патологоанатом в отчёте указал на парадокс: тело изуродовано, но смерть – не от травм. Сердце остановилось резко, от обильной кровопотери. Будто кто-то сначала аккуратно опустошил его, а потом уже позволил себе… поиграть с добычей.

– Кто-нибудь видел убийц? – мой голос эхом ударился о кафельные стены. – планшет с отчётом глухо лёг на стол. – Те, кто обнаружил тело… Может, заметили следы? Чужой запах? Ощущение, что за ними наблюдают?

Хёсс сделал глоток воздуха, как человек, ныряющий в ледяную воду. Пальцы сжали пачку сигарет, вытряхнули одну. Спичка трижды скользнула мимо серной головки, прежде чем вспыхнула.

– Нет… – дым вырвался изо рта вместе со словом. – Никого. Ни звука.

Он повернулся. Шаг. Другой. Остановился у распахнутого окна. Тень от ламп падала на измождённое лицо, делая его всё мрачнее. Сигарета в руке описывала в воздухе мелкие круги, выдавая тремор.

Это было хуже, чем партизанская атака и восстание заключённых. Кто-то методично превращал лагерь в собственные охотничьи угодья. А он, комендант, мог только фиксировать потери – как клерк на складе, отмечающий пропажу товара. Если так продолжится, вскоре он сам станет «топливом» для ненасытного конвейера Аушвица.

– Половину роты вы похоронили, а доклады в Берлин почему-то… задерживаются? – Вальтер врезал кулаком в стену. Голос дрожал от злости, но слова звучали ровно. – Это прямая дорога под трибунал!

Хёсс на мгновение замер, глаза сверкнули звериным блеском, но в глубине – усталость и страх. Он улыбнулся – не от радости, а от бессилия.

– Сберегите свои угрозы для допросов, герр… капитан, – тлеющий кончик сигареты осветил его лицо кровавым отсветом. – Ваши бумажки из директората здесь – прах. Я видел, как ломаются такие, как вы: сначала громкие речи, потом мокрые пятна на брюках… – глубокий вдох. – Я думал, что справлюсь. Был…

– Вы не справились! – мой голос сорвался на высокой ноте, поддерживая напор Вальтера. – Вы лгали нам с первой минуты. Все смерти здесь – на вашей совести! – шагнула вперёд. – Где последний раз пропал патруль?

– Восемь километров… юго-западнее… – голос стал тише, будто он боялся, что кто-то услышит.

– «Карл…»

На ум мгновенно пришли его слова. Совпадение, что солдаты без вести пропали всего в нескольких километрах от того места, что он упоминал?

– Понятно, – я резко развернулась к выходу. Подол плаща взметнулся, как крыло. – Немедленно запросите подкрепление! Из ближайших частей, гарнизонов, чёрт возьми, тащите сюда хоть весь берлинский штат!

– Я… – Хёсс замер. Его пальцы сжали фуражку так, что кожа на костяшках побелела. —

Так точно… – в голосе дрогнуло что-то: надежда? Самообман? – А куда направитесь… вы?

Я уже стояла в дверях. Осенний ветер врывался в коридор, неся запах сырой листвы и чего-то ещё – металлического, острого.

– На прогулку, – усмешка скользнула по губам, но до глаз не добралась.

✼✼✼

Ад тянулся сквозь чащу – густой, словно смола, влажный, как дыхание болота, колючий, будто проволока. Каждый шаг отзывался болью в мышцах. Ветки хлестали по лицу, оставляя красные полосы, похожие на следы когтей.

Мы пробирались уже час, а может, вечность – время здесь текло иначе, будто сама земля замедляла наши шаги. Камни под ногами скользили, как кости, вымытые дождём. Корни деревьев цеплялись за сапоги, словно руки утопленников.

Вальтер шёл впереди – плечи напряглись, как тетива. Я видела, как капли пота стекают по его шее, оставляя мокрые дорожки на воротнике. Он не жаловался на усталость, но пальцы нервно проверяли запасной магазин. Страх и предчувствие опасности сжимали грудь, не давая расслабиться.

Мы оба были на грани. Но после бессонных ночей, моргов, пропитанных запахом формалина и тления, где трупы смотрели пустыми глазницами, и допроса в директорате… Отступать? Нет. Теперь только вперёд – даже если бездна разверзнется под ногами.

Наконец преграды остались позади. Каменные выступы, покрытые мхом, напоминали спящих зверей. Я прижалась к холодной поверхности – под пальцами что-то шевельнулось. Крошечный паук бежал по руке, будто предупреждая: «Уходите».

А потом мы увидели его. Комплекс – мрачный, словно выросший из самой земли. Стены покрывали трещины, будто шрамы на штукатурке. Окна, – тёмные и пустые, – смотрели на нас, как слепые глаза. И тишина – мёртвая, как в склепе.

– Странно… – прошептал Вальтер, напряжённо озираясь. Его пальцы барабанили по рукояти пистолета. – Почему периметр без охраны? Будто солдаты… испарились.

Я нахмурилась. Территория действительно выглядела пустынной – ни криков дозорных, ни привычного лязга оружия. Трава у входа была небрежно примята, мелкие обрывки бумаги валялись, как следы внезапного бегства. Вдали темнел танк в капонире, его сетка едва колыхалась. Чуть поодаль стояли несколько машин. И ни пятна крови, ни следов борьбы.

– Почему техника осталась, а солдаты – нет? – прошептала, стараясь скрыть напряжение. – Это не похоже на обычный бой.

– Может, их эвакуировали в спешке? – предположил Вальтер, но в голосе звучала неуверенность, словно сам не верил в это.

– Нет, мы бы уже знали об этом из докладов, – по спине пробежал ледяной холодок, словно предвестник чего-то дурного. – Здесь что-то не так. Но именно поэтому мы должны проверить.

– Нет, – сказал Вальтер тихо, но твёрдо, схватив мою руку. Его пальцы сжались без боли. В глазах мелькнула тревога, но голос оставался ровным, будто боролся с собой. – Мы не можем идти дальше. Нужно вернуться и взять подкрепление.

– Подкрепление? – я резко вырвала руку, голос предательски дрожал. – Те, кто мог помочь, уже исчезли. Без вести. Или ты хочешь, чтобы ещё кто-то попал в эти списки? Мы должны действовать. Сами.

– Но если там те твари, о которых говорил Карл… Если…

– Если они там, – перебила я. Взгляд упал на землю. У самых ворот лежал погон – чёрный, с серебряной нитью – знак эсэсовца. – То каждую минуту промедления кто-то умирает, – посмотрела на Вальтера. – Ты видел тела в морге. Нельзя позволить, чтобы Краков превратился в фабрику трупов.

Он сжал кулаки до хруста – боролся с собой. Страх, острый как бритва, говорил ему бежать. Но долг и принципы оказались сильнее.

– Чёрт… – резко выдохнул. Камень под ногой медленно скатился вниз, раздаваясь глухим эхом по пустому лесу – словно отражая тяжесть его решения. – Хорошо. Но при малейшей опасности – отступаем.

Я кивнула, хотя прекрасно знала – отступать не будем. Гордость, словно невидимая цепь, туго сжимала горло. На кону было не просто дело – репутация. Честь детектива. Пальцы сами потянулись к кобуре, холод металла успокаивал.

– Тогда пошли. И помни – тишина наш лучший союзник.

Вальтер глухо вздохнул, но шагнул вперёд. Мы двинулись к комплексу, где нас ждали ответы – или смерть.

✼✼✼

Комплекс – чудовище из бетона и стали – бесконечные коридоры расходились в темноте, как артерии в теле гиганта. Мы напоминали слепых котят – без плана и информации о возможных противниках. Каждый шаг осторожный, дыхание приглушённое. Пальцы не отпускали холодную сталь оружия, готовые в любой миг ответить на угрозу.

Худшие опасения подтвердились за порогом второго сектора. Тела – мёртвые солдаты лежали в неестественных позах – словно куклы, брошенные разгневанным ребёнком. Лица застыли в гримасе чистого, животного понимания – спасения нет. Раны – не просто следы насилия. Будто кто-то изучал, как далеко можно растянуть человеческую плоть прежде, чем она порвётся.

– Господи… Кто способен на такое? – Вальтер опёрся на стену. Дыхание сбилось, ноги подкашивались. Его руки дрожали, пальцы бессознательно сжимали холодную поверхность. Сердце колотилось, как бешеное, в горле пересохло. – Это… зверство…

– Карл предупреждал нас… – я склонилась над одним из тел в конце коридора. Взгляд скользнул в сторону, избегая пустых глаз мертвеца. – С ними не церемонились.

– Нам надо уходить, – голос Вальтера дрожал. – Прямо сейчас!

– Нет, – я глубоко вздохнула, сжала кулаки, собирая волю. Взгляд стал твёрдым, но в нём пряталась усталость. – Мы не можем просто уйти. Нужно…

– Но… – начал Вальтер.

– Возьми себя в руки! – перебила я. – Мне тоже страшно, но, если мы уйдём сейчас, все их мучения будут напрасны. Ты готов так просто отступить? Когда мы близки к разгадке?!

Вальтер замер. Дыхание сбилось, руки непроизвольно сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы.

В его глазах отражались не просто трупы – целые истории мучительных смертей. Он узнавал эту картину – те же стеклянные глаза, перекошенные рты, что видел на фронте. Но здесь было хуже: не хаос боя, а методичное, почти хирургическое насилие.

– Нет… – сжал зубы, пытаясь подавить дрожь в голосе. Внутри разгорался конфликт – желание бежать и долг перед товарищами. Его глаза метались, но в конце он кивнул, словно сдерживая себя от побега. – Вы правы. Что… дальше?

Я провела рукой по холодной стене, ощущая под пальцами шероховатость бетона. Истина где-то здесь, спрятана среди кошмаров.

– Архив, – слово повисло в воздухе, тяжёлое, как приговор. – В таких местах всегда ведут записи. Каждый шприц, скальпель… – взгляд скользнул по истерзанным телам, – эксперимент. Всё должно быть задокументировано.

Второй блок встретил тем же ледяным безмолвием: сектора, забитые ящиками с боеприпасами, источали терпкий запах пороха, смешанный с затхлостью заброшенного подвала.

Но настоящий «сюрприз» ждал дальше – в лазарете, – койки стояли ровными рядами, как на параде. На них – пациенты. Вернее, то, что от них осталось. Их кожа напоминала бледный мрамор, изрезанный тонкими кровавыми линиями – карта чужой, забытой страны, где каждая вена след агонии.

Я остановилась, взгляд скользнул по картине преступления. Увиденное не было похоже на хаотичную бойню в коридорах: ни выпущенных наружу внутренностей, ни перерезанного острыми когтями горла. Здесь смерть пировала методично, оставив крошечные следы от иглы на шее. Идеально. У каждого.

– Это… – Вальтер застыл над телом молодого солдата – на вид лет двадцать. – Они же… они свои… – голос сорвался в шёпот, полный ужаса. Затем глаза вспыхнули яростью: – Кто… кому… зачем…?!

Шок. Усталость. Мы оба были в таком состоянии – на грани. В голове, словно заезженная пластинка, крутилась мысль:

– «Мог ли кто-то из верхов отдать такой приказ?» – Но сердце шептало. – «Нет, это не может быть правдой. Но тогда что?»

– Пошли, – я повернулась к выходу. Шаги эхом отдавались в пустых коридорах, словно отголоски приговора. – Найдём архив. Их смерть не должна быть напрасна.

Возможно, покажется странным, но не все из нас были бездушными садистами и убийцами. Даже среди хаоса и грязи военного времени остались те, кто ещё мог сострадать, сочувствовать другим. А беспощадность? Только к тем, кто в прошлом издевался, порочил.

Предатели – были пятном позора на репутации империи. Они развращали, уничтожали её долгие годы. Но вместо них в лазарете лежали наши товарищи. Это не позволило остаться равнодушными.

✼✼✼

Архив спрятался в тени пятого сектора, как скелет в шкафу маньяка. Стальная дверь с потёртой табличкой приоткрылась со скрипом – нехотя впуская нас в свои тайны. Контраст резко бросался в глаза: ни крови, ни трупов. Абсолютная чистота. Словно все прошлые комнаты – декорации к дешёвому ужастику.

Вальтер вскинул пистолет, палец лежал на спусковой скобе – белый от напряжения. Осторожно заглянул внутрь.

– Осмотрите… ближние стеллажи, – голос дрогнул, слова прерывались, словно страх сковывал горло. – Я… пойду вперёд. И будьте… осторожны.

Тишина внутри царила особого рода – густая, приторная, словно само время застыло. Каждый шаг гулко отдавался по бетонному полу, смешиваясь с учащённым дыханием. Раз. Два. Три. И вдруг – слух уловил едва различимый шорох бумаги, переворачиваемой нетерпеливыми пальцами.

В полумраке между стеллажами вырисовалась фигура: чёрный плащ, фуражка. Мужчина лихорадочно перебирал документы, движения – резкие, нервные. Он схватил папку, замер, плечи напряглись – затем небрежно швырнул её в сторону. Бумаги рассыпались по полу.

– Руки вверх! – мой голос прозвучал резко, эхом отразившись от металлических шкафов. – Имя и подразделение! Живо!

Фигура вздрогнула, затем быстро и осторожно подняла руки, стараясь не спровоцировать выстрел.

– Полковник СС Авель Оберхофт, – он медленно повернулся, голос был холоден, без тени страха, но с железной решимостью. – Имперский Криминальный Директорат. Шестой отдел.

Я узнала его по первому слову, характерной интонации, показной учтивости, за которой – лезвие.

– Авель… – губы сами собой растянулись в улыбке, лишённой теплоты. Взгляд выхватил знакомые резкие скулы и мертвенную бледность лица. – Какими судьбами? – ехидный смешок нарушил тишину. – Ты теперь личный пёс… Гиммлера?

– И тебе… добрый вечер, – его руки оставались в поднятом положении. Губы изогнулись в театрально-учтивой улыбке, но глаза холодно сверлили меня, словно пытаясь прочесть мысли. Мышцы напряглись, готовые к действию. – О чём ты?

– Об убийствах Аненербе. Скажешь… не ты?

Он медленно выдохнул:

– Увы, должен… разочаровать. Нет. Это дело рук других… – улыбка стала шире, обнажив слишком острые клыки для человека, – монстров.

Ядовитые насмешки приводили в бешенство. Пальцы сжали рукоять, сердце бешено колотилось, в висках стучало:

– «Пристрели этого проклятого ублюдка».

Кто он? Цепной пёс Генриха Мюллера – «Палач в кровавом мундире», как называли сослуживцы. Обязанности? Формально – пресекать акты предательства, вычислять диссидентов и шпионов. На деле – ломать тех, в чьих глазах ещё теплилась искра сомнения, кто сохранил совесть и человечность.

Что связывало меня и этого хладнокровного изверга, продавшего остатки извращённой души дьяволу? Когда-то – тесная дружба и близкие отношения. Сейчас? Ненависть. Почему не избавилась? Этот маньяк – гений с безупречной репутацией преданного палача.

– Монстров? – мои губы искривились в усмешке, похожей на оскал. – Кроме тебя…

В этот момент вдалеке послышался приглушённый грохот, словно что-то упало, а затем – резкое, гулкое ругательство. И вдруг – выстрел, эхом отразившийся между стеллажами.

Сердце застучало чаще. Мы переглянулись – и мгновенно кинулись в сторону звука.

Картина предстала как в дурном сне: Вальтер, прижатый к полу, с бешено блестящими глазами, судорожно сжимал в окровавленной руке пистолет. Его противник – коренастый мужчина в испачканной форме майора СС, – пытался вырвать оружие, избегая смертельного дула.

– Вмешаемся? – голос Авеля звучал с фальшивым беспокойством. Он стиснул зубы, но не шелохнулся – слишком важна была игра, чтобы портить её преждевременно. – А-то ненароком прикончат друг друга…

Я замерла на мгновение, наблюдая, как переплелись их тела в смертельном танце. Любопытство боролось с холодным расчётом – хотелось посмотреть, кто выйдет победителем. Но интуиция подсказывала: исход этой схватки будет трагичен. Для обоих.

Пока майор был скован борьбой с Вальтером, я стремительно зашла ему за спину. Пальцы впились в ворот, грубая ткань плаща хрустнула под ногтями. Рывок – он отлетел в сторону. Стеллаж рухнул, грохот смешался с тихим стоном.

Но пауза продлилась недолго. Минута. Две. Он с трудом поднялся на ноги, прижимая левый бок. В глазах – ненависть, что придавала сил. Мотнул головой. Шаг. Поддался вперёд. Хотел взять реванш. Но я заслонила Вальтера спиной, давая понять: «Только попробуй и ты – покойник, просто ещё не понял этого».

– Шаг – и отправишься в ад. Вне очереди, – направила пистолет прямо ему в лоб.

Он замер. Гнев уступил место холодному пониманию. Ладони медленно поднялись в умиротворяющем жесте.

– Постойте! – голос сорвался на хрип, словно боролся с паникой, пряча её за отчаянной решимостью. – Мы не враги! – короткий вдох, попытка взять себя в руки. – Майор СС, Фридрих Даммер. Я…

– Я знаю, кто вы, – пальцы крепче сжали рукоять. – Вашу наглую физиономию запомнила ещё в поезде, – уголки губ дёрнулись в отвращении. – И уж точно мы не друзья, герр… Фридрих.

Вот так встреча… Тот самый офицер – наглый взгляд, скользивший по нам в вагоне-ресторане, теперь бегал по стволу моего пистолета. Вальтер за моей спиной медленно поднимался, стирая кровь с подбородка.

– Пусть так, – он проглотил ком в горле, – но мы здесь, чтобы помочь.

– Вам лучше подумать, как помочь себе, – я резко развернулась, пистолет посмотрел на Авеля, застывшего в двух шагах. Его лицо было каменным, но уголок рта дёрнулся. – Вы оба арестованы по подозрению в серийных убийствах. Руки за голову!

– Подожди! – он попятился, раскрытые ладони взметнулись в умиротворяющем жесте. – Мы тут…

– Молчать! – мой крик эхом разнёсся по архиву. – В вашем любимом… директорате поговорим, заодно выясним, что вы тут натворили.

Наручники щёлкнули на их запястьях с неумолимым звуком. Авель попытался сопротивляться, но, понимая всю безысходность ситуации, уступил. Фридрих? Пришлось применить силу, чтобы его успокоить. И едва не сломать плечо… Но это сработало.

А пока они «отдыхали» у стола, мы с Вальтером перевернули архив вверх дном. Но ни следов экспериментов, ни зашифрованных отчётов – лишь рутина. По бумагам – простой военный комплекс. Таких десятки – разбросаны по всей Европе для защиты «оккупированных» территорий.

– Ловко вы замели следы, – я швырнула папку через плечо. Бумаги рассыпались в воздухе. Присев перед Авелем на корточки, впилась взглядом в его холодные глаза. – Может, поиграем в твои садистские игры прямо… здесь? Причиню тебе такую боль, которую ещё не испытывал. Сэкономим время трибуналу?

Внутри теплилась непоколебимая уверенность – именно они виновны в царящем кошмаре. Всё было очевидно, настолько, что даже Вальтер не стал защищать «товарищей».

– Да послушайте вы! – Фридрих дёрнулся, наручники впились в запястья. – Здесь есть нечто… нечеловеческое! – голос сорвался на шёпот, бросил взгляд на дверь. – Эти тела… разве вы не видите? Ни один человек не способен на такое!

Настойчивый. Слишком. Но фанатичная убеждённость, что в комплексе водятся «настоящие чудовища», лишь подливала масло в огонь гнева.

– Очередные бредни! – осадил его Вальтер, едва сдерживаясь от желания ударить. – Мы уже слышали это от одного психа-альбиноса в главном управлении директората!

– Психа-альбиноса? – глаза Авеля забегали, словно перебирал в голове варианты. – Карл… – посмотрел на меня. – Так ты знаешь об экспериментальном отряде СС-13?

– О.… ком? – переспросила я, вскинув бровь. – Экспериментальный… отряд?

Едва он попытался объяснить – погас свет – резко, без предупреждения, словно кто-то намеренно перерезал провод. И абсолютная тьма поглотила архив. Десять секунд. Двадцать… И загудели аварийные генераторы.

✼✼✼

Тусклые коридоры мерцали раздражающим жёлтым светом – будто готовились стать прелюдией к кошмарному спектаклю. Тени от мёртвых тел застыли на стенах в конвульсиях, неестественных, словно их вылепили чужие руки. Кровь легла чёрными пятнами – как масло, нарочно разлитое на камне.

По соседству с основным электрощитом притаился изолятор для нарушителей дисциплины. Его стальные двери, – прежде грозившие смертельным током, – были распахнуты – забытый вход в ад без охраны. Но опасность здесь крылась не в электричестве, а в том, что таилось внутри.

Запах ударил в нос раньше, чем глаза разглядели ужас – сладковатая гниль, смешанная с медным привкусом крови. В груди сжалось. Стены камеры… Нет. Вся она, от потолка до пола, вымазана в алой жиже. Под койкой торчали обрывки плоти – бесформенные, словно их рвали не руки, а нечто более… чудовищное.

В двух шагах от входа лежало то, что когда-то было солдатами. Их тела… Нет, эти груды мяса и костей уже нельзя было назвать телами. Будто кто-то играл с ними, как с куклами – выкручивал конечности, растягивал кожу, пока она не лопалась. Один «экземпляр» выделялся особенно – грудная клетка раскрыта наружу, рёбра торчали, как лепестки демонического цветка.

– Хорошо… – мой голос предательски дрогнул. Пальцы сжали ключи от наручников, металл впился в кожу. Я повернулась – встретила ледяной взгляд Фридриха. – Теперь верю. Это… не вы.

Задерживаться в этом проклятом театре смерти не хотелось. Мы бежали по коридорам. Но как только половина пути осталась позади – шаги. Тихие. Заставляющие руки похолодеть.

– Похоже… – Авель замер, сердце пропустило удар. – Мы здесь не одни…

Из мерцающего полумрака вышла фигура. Тёмно-синий мундир был в свежей крови, капли падали с рукавов на бетон с глухими хлопками. Лицо скрывала тень фуражки, но то, что было видно… Кожа неестественно белая, почти прозрачная, с синеватыми прожилками.

Он шёл медленно, почти небрежно – будто знал: времени целая вечность. Остановился. Губы растянулись в пародию на улыбку, широкую, – как у клоуна, забывшего, как выглядит человеческая радость.

Вальтер замер, дыхание сбилось, сердце застучало в висках. Рука метнулась к кобуре, выхватила пистолет – ствол нацелился в центр немой насмешки. Инстинкт кричал: «Это не человек!».

– Кто ты? – голос прозвучал резко, ударив по нервам. – Немедленно назовись!

Офицер рассмеялся – беззвучно, только плечи слегка затряслись. Его глаза, блеснувшие из-под козырька, словно говорили: «Как мило, что ты ещё пытаешься…».

– Последнее предупреждение, – Вальтер взвёл затвор, но рука дрогнула – хладнокровие дало трещину.

Провокация едва не стала фатальной. Внезапно офицер рванулся вперёд. Его движения слились в серую полосу – как в размытом кадре киноплёнки, слишком быстрые, чтобы быть человеческими. Но Авель, стоявший рядом, сработал быстрее. Пальцы впились в воротник мундира. Рывок. Вальтер отлетел на два шага назад.

– Verdammt! (Черт!) Шульц! Совсем рехнулся?! – он закрыл его спиной. В полумраке блеснуло лезвие кортика. – Бросаешься в бой, не зная, с чем имеешь дело?

Вальтер, – бледный как мел, – не смог вымолвить ни слова. Мы все были шокированы. Движения офицера выходили за рамки привычного понимания – слишком быстрые, неестественные.

Его выпады напоминали удары молнии – резкие, не оставляющие времени на раздумья. Но Авель оказался достойным противником: тело двигалось с пугающей грацией. Он не уклонялся – будто заранее знал, куда придётся следующий удар. Глаза высчитывали каждый миллиметр.

Но одной ловкости для победы над драконом – мало. Я видела, как ему тяжело: дыхание сбилось, движения замедлялись. Шаг навстречу – и Фридрих преградил путь.

– Защитите его! – указал на Вальтера.

Наглость ошеломила. Я открыла рот, чтобы возразить, но прежде, чем успела хоть что-то сказать, его силуэт мелькнул рядом с Авелем. Но…

«Помощь» оказалась хуже бездействия. Навыки Фридриха – мягко говоря, не на высоте. Движения – уверенные, реакции – запоздалые. Авелю пришлось прикрывать его, рискуя собой.

Враг не упустил шанса. Обманный манёвр. Резкий удар в грудь – Авель согнулся пополам, пальцы впились в рёбра. Колени ощутили холод бетона, лёгкие наполнились свинцом. Лицо исказила гримаса боли, но в глазах ещё теплилась ярость.

Фридрих остался один на один с угрозой. Офицер повернулся к нему с неестественной плавностью. Зрачки сузились – как у хищника перед убийством.

Ещё секунда – и он пополнил бы коллекцию трупов, но мои пальцы вцепились в его плащ, швырнули к Вальтеру. Ткань хрустнула в кулаке, под ногтями остались чёрные нитки.

Офицер замер, оскалился. Дыхание стало тяжёлым, в глазах вспыхнуло что-то первобытное. Шаг вперёд. Резкий выпад. Но уверенность – подвела.

Удар сапогом пришёлся точно в его солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из лёгких – он отлетел вглубь коридора. Глухой удар о пол смешался со стоном – низким, похожим на рычание.

– Что ты за невиданное чудовище? – мои губы растянулись в злорадной усмешке, рука сильнее сжала офицерский кортик. – Порождение безумных экспериментов Аненербе? Или игра с богами, обернувшаяся кошмаром?

Слова сработали как плеть по открытой ране. Услышав оскорбление, офицер взбесился: поднялся с пола неестественно плавно, рванулся вперёд. Физическая сила была запредельной – каждый удар отдавался глухой болью, вперемешку с агрессией и чистой злостью.

Я едва успела среагировать. Шаг назад. Уклонилась и вдруг – за спиной послышались хриплые стоны – Авель пришёл в себя. С трудом поднялся, ладонь оставила на стене кровавый отпечаток. Каждая мышца дрожала от усталости и напряжения. Взгляд заметил движение – Вальтер сделал шаг.

– Не смей! – голос сорвался в гневный хрип. – Это чудовище с лёгкостью убьёт тебя! – он резко махнул рукой в сторону Фридриха, брызги крови оставили на стене короткий мазок. – Помоги ему! Это приказ!

Вальтер замер, челюсти сжались до боли. Внутри разгоралась битва – гордость, не желавшая признавать слабость, и долг, требующий подчинения. Но железная дисциплина взяла верх. Тяжёлый вздох. Подавил сомнения и бросился к Фридриху.

Авель, тем временем, ринулся ко мне. Его обычно безупречные движения были скованы болью. Мы стояли плечом к плечу, но противник двигался с пугающей точностью, будто читал наши мысли за секунду до действия.

– Похоже… – он с раздражением вытер кровь, уголок губ дернулся в подобие усмешки. – Перед нами… генерал.

– Ты… шутишь? – по телу пробежала ледяная дрожь, в горле застыл ком. Голос превратился в жалкий шёпот:

Он молча покачал головой. И в тот же миг разум отчаянно крикнул: «Беги! Беги и не оглядывайся!». Но тело не слушалось – словно невидимые цепи страха впились в каждую мышцу. И если он прав и это действительно генерал… вскоре мы присоединимся к мертвецам…

✼✼✼

Мир – это скрипучие половицы в тёмном коридоре науки, где каждое объяснение сверхъестественного звучит скупо, неохотно – будто стыдясь собственного бессилия.

Одни списывают мистические проявления на галлюцинации – шёпот воспалённого сознания, который легко объяснить и забыть. Другие крестятся, вспоминая старые проклятия, выцарапанные на стенах забытых часовен – словно пытаясь защититься от того, что не поддаётся разуму. А третьи… третьи знают правду, но молчат. Потому что правда – гораздо опаснее легенд.

Иные – тени, живущие на грани. Ни живые, ни мёртвые. Чудовища, чей облик обманчиво напоминает человеческий. По ночам они скользят меж могил, ищут живую плоть и кровь. А все, кто их встретит – исчезают во мраке.

Говорят, их не берёт ни пуля, ни яд – легенды, передаваемые шёпотом в тёмных переулках. Но ходят слухи о серебре – холодном и чистом, что оставляет на их коже едва заметные царапины, разрастающиеся в гниющие раны. Кол в сердце или топор, рассекающий шею одним ударом… Правда ли это? Никто не знает наверняка – те, кто пытался, не возвращались, чтобы подтвердить.

Церковь веками клеймила их, но священники шептали молитвы слишком тихо – будто боялись, что мертвецы услышат. Крестьяне забивали окна досками, а дети замирали под одеялами, услышав, как по стеклу скребётся что-то… слишком жуткое, чтобы быть человеческой рукой.

Писатели подхватили мрачную эстафету, создали сцены, от которых кровь стынет в жилах. Режиссёры довершили дело, запечатлев на плёнке этих «других» – вечных джентльменов в истлевших камзолах, которые бродят по бесконечным туманным улицам старого города, выслеживая прелестных и невинных красавиц, обрекая их души на вечные муки.

В итоге одни уверены, что мы щеголяем в викторианских одеждах, живём в старых замках, заросших паутиной и мхом. А под ними – промозглые темницы и пыточные. Другие клянутся, что днём мы лежим в гробах, наполненных землёй родной могилы, а по ночам выползаем, как черви после дождя. Третьи воображают нас оборотнями, сливающимися с тенями, чтобы красть дыхание спящих. Чушь. Безумие. Но какое увлекательное.

Люди столетиями боялись нас. Религиозные фанатики, уверенные в присутствии зла, устраивали «божественную охоту» на: «Бесовское отродье и прочих тварей дьявола».¹² Сжигали малые города и сёла.

Да… Интересное было время. Но «весёлое» Средневековье кануло в небытие – современные люди почти перестали верить, а то и вовсе забыли старые легенды и предостережения. И зря…

Иные – реальны, но правда, как обычно, менее интересна, чем кричащие заголовки бульварных сенсаций. Кресты? Красивые безделушки. Солнечный свет? Прогулки по Лазурному берегу в полдень – одно наслаждение. Святая вода? Просто вода с привкусом меди из старых труб. Причастие? Пустой ритуал. Христианские реликвии? Бездушное украшение интерьера.

Забудьте о плащах и истлевших камзолах – эти образы живут только в старых книгах и фильмах. Сегодня мы носим дорогие костюмы от лучших дизайнеров, живём в лофтах с панорамными окнами, где солнечный свет играет на хромированных поверхностях.

Мы – ваши соседи. Любовники. Врачи. Не удивляйтесь, если встретите хирурга с немного… странной улыбкой или политика, чья карьера развивается с пугающей точностью. А возможно, банкира, чьи холодные пальцы никогда не дрожат при подписании контрактов. И всё это – лишь одна из множества масок тех, кто веками скрывался в тени.

Мы служим в армии. Возглавляем корпорации. Сидим в парламентах. Наши паспорта – не подделка, преданность странам – не игра. Разве что… сроки нашей службы несколько… длиннее обычного.

А дьявольские силы, которые приписывают поехавшие церковники и сектанты? Пустые домыслы. Сказки. Практически.

Мы не превращаемся в летучих мышей, не растворяемся в клубах дыма и не подчиняем мёртвых своей воле. Наши тени падают на землю, как у всех. Иммунитет к болезням и ядам? Не гарантия вечной жизни. Граната и мина разорвёт так же легко, как и смертного. Истечь кровью от ран? Не сразу. Выстрел в голову? Сердце? Без шансов. Стать жертвой несчастного случая? «Счастливчик».

Но есть нюанс, который рушит все иллюзии – кровь. Вот главная слабость. Даже капля, потерянная по неосторожности – и ты дикий зверь. Любовь всей твоей вечности? Случайный прохожий? Без разницы. В такие моменты важен лишь пульс под тонкой кожей – трепещущий, как пойманная птица.

А люди – беззащитные овечки, покорно склоняющие голову перед жестокой смертью? Как бы ни так… Среди них ходят охотники. И нет, это не фанатики с осиновыми кольями, не безумные прихожане местных церквей, которые в науке видят волю дьявола. Эти ребята – страшнее…

Они – современные тамплиеры в бронежилетах – мастера дальнего и ближнего боя, прошедшие усиленную физическую и психологическую подготовку. Вместо крестов – острые клинки, пистолеты и снайперские винтовки. Вместо молитв – знания анатомии и приёмы, способные за секунду уложить на лопатки спецназовца.

Но самые опасные – наши же. Те, кто прожил слишком долго, растеряв последние остатки человечности. Они «тёмные», заблудшие убийцы. Настоящие садисты. Для них охота – не выживание, а извращённое искусство. Растягивают агонию жертв на часы, наслаждаются каждым стоном. Кровь? Ерунда. Их интересуют – страдания.

Но существуют чудовища, перед которыми даже иные – бледные тени. Генералы. Не существа – воплощения ярости, где каждая клетка жаждет насилия. Мораль? Смешные человеческие выдумки. Они – сама суть безумия, воплощённого в плоть. После них остаётся только шлейф крови и страха.

Им всё равно, кого рвать на части: возлюбленного или товарища, смертного или иного, союзника или врага. Они прирождённые мясники. Сильные. Безжалостные. Даже опытные охотники редко, очень редко могут справиться с генералом.

Что же помогает им выживать? Холодный расчёт, железная воля и тёмные тайны. Одна из них – фамильяры: звериная тень, которая живёт в материальном мире за счёт своего хозяина – поглощает его, капля за каплей. С генералом ещё можно попытаться говорить – бесполезно, но можно. С тенью – нет.

Но главный секрет… Эти чудовища могут лишить свободы воли. Достаточно одной капли крови. Щелчок пальцев – и ваше тело больше не ваше. Сознание – наизнанку. Собственные руки сомкнутся на шее. Ноги приведут на край пропасти, а голос выдаст все секреты. Окружающие для них – покорные марионетки.

✼✼✼

Офицер был воплощением слепой ярости. Каждый удар оставлял ощутимый след – рвал плоть, ломал кости. Мы с Авелем едва держались на ногах – израненные, избитые, слабые. Кровь сочилась сквозь пальцы, прижатые к ранам. Оставляла липкие следы на одежде, капала на бетонный пол.

Шансов? Ноль. Ни на победу. Ни даже на достойную смерть. Очередной выпад – сильный, стремительный – мы оба отлетели в глубину коридора. Пыль взметнулась в воздух, смешавшись с запахом гнили и железа.

Офицер повернулся – горящий взгляд метнулся к оставшимся «противникам». Фридрих, превозмогая слабость, поднялся на ноги. Но сопротивление – жалкое. Миг – враг уже рядом. Его бледные пальцы вцепились в ворот кителя. Майор… Нет, тряпичная кукла отлетела в сторону.

Вальтер был обречён. Его спина глухо ударилась о стену – боль электрическим током пронзила позвоночник. Ноги оторвались от пола. Ледяные пальцы офицера сдавили шею. Он пытался вырваться, но что может обычный человек против демона?

– N-nein… (Н-нет…) – прерывистые хрипы вырвались из сжатого горла. – Lass… los… (От…пусти…)

Страх сковал разум – в голове мелькали молитвы, тихие, едва слышимые, словно последние нити надежды. Вальтер взывал к святым, к Богу. Но вместо огненного ангела, что должен был спуститься с небес, на помощь пришёл – Фридрих.

Впереди мелькнуло движение. Сквозь пелену боли и слабости он с трудом поднялся на ноги. Мир плыл и мерцал, но в глубине сознания вспыхнул инстинкт. Рука нащупала кортик на поясе. Внезапный рывок – и воздух наполнился – острым, горьковатым – запахом свежей крови.

Офицер замер – ноздри глубоко вдохнули опьяняющий аромат. Глаза расширились в предвкушении. Он разжал пальцы – Вальтер, хрипя, рухнул на холодный бетон, словно обессиленный манекен. Разворот. Шаг. Ещё шаг – и вдруг – тело перестало слушаться.

Мы с Авелем переглянулись – в глазах обоих смесь ужаса и неверия. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Сердце колотилось так громко, что казалось – его слышат даже стены.

Увиденное не поддавалось объяснению: кровь Фридриха, словно заколдованная, ожила. Она извивалась по полу. Поднимаясь по ногам офицера, туго обвивала их, как невидимые змеи. Тот дёрнулся – жилы на шее натянулись, как канаты – но невидимые путы сжимались крепче.

– Быстрее… – хриплый голос Фридриха прорывался, каждый вдох давался с болью. – Я… не выдержу… долго!

Мир вокруг плыл, но я знала – другого шанса нет. Рука, дрожа от слабости, нашла опору на холодной стене. Оставила кровавый отпечаток. Сердце колотилось, словно пыталось вырваться из груди. Ладони покрывались холодным потом. В голове метались противоречивые мысли:

– «Нет… Слишком слаба… Цепь смерти может поглотить и тебя…»

Страх и решимость боролись за верх. Но отступать – поздно. Собрав последние силы, рванулась к офицеру и, словно зверь, впилась зубами в его шею. Кровь обожгла губы, связывая невидимым контрактом. Он взревел, напрягая каждую мышцу, пытаясь вырваться, но баланс сил изменился.

– Цепь… смерти… – тихо прошептала, отстранившись.

Тело офицера судорожно дёрнулось, словно ожившее проклятие разрывало изнутри. Его движения стали чужими, навязанными – спина выгнулась дугой. Кости треснули. Сухожилия рвались с глухим щелчком, словно тросы под грузом.

Крики эхом отражались в коридоре – последние звуки безумия и боли. Кровь хлынула изо рта алым потоком. Последний вопль сорвал голосовые связки – и наступила тишина. Тяжёлая, как свинец. Тело обмякло, глаза остекленели, отражая мерцающие блики ламп.

✼✼✼

Жизнь Фридриха стремительно утекала сквозь пальцы – губы посинели, словно тронутые инеем, кожа приобрела восковой оттенок, а взгляд стал мутным, как запотевшее окно в зимнюю стужу.

Авель метался в тисках противоречий. Грудь вздымалась частыми, сбивчивыми толчками, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. В глазах боролись два демона – первобытный страх смерти, сжимающий горло, и долг военного врача, тянущий к пропасти.

– Проклятье… – он тихо выругался, обнажая клыки. Кожа на запястье поддалась с тихим хрустом, будто ломалась тонкая ледяная корка. Острая боль пронзила израненное тело, заставив зажмуриться. Сердце отдавалось глухими толчками в висках. Но в следующую секунду уже прижимал кровоточащую рану к губам Фридриха. – Пей, – его голос звучал чужим, точно доносился из тоннеля.

Он не питал иллюзий. Кровь иного – не спасение, не эликсир бессмертия, не яд – всего лишь мост через пропасть, хрупкий, как паутина, но способный удержать жизнь на краю бездны. Если фортуна улыбнётся, у Фридриха будет несколько драгоценных часов, чтобы добраться до спасения.

А пока он вёл свою тихую битву со смертью, я приблизилась к убитому офицеру. Его лицо – восковая маска, губы исказила немая агония, но в остальном… ни рогов, венчающих череп, ни лишних пар глаз. Лишь клыки, слишком длинные, острые. Но сейчас, в мертвенном покое, даже они казались почти… естественными.

Я присела на корточки, обыскала труп. Пальцы наткнулись на смятый клочок бумаги в левом кармане. Рисунок издали напоминал не то древнее копьё, не то ритуальный кинжал. Но ни документов. Ни ценностей. И даже одежда осталась безмолвным свидетелем – обычная тёмно-синяя форма охраны, пропитанная мёртвой кровью.

Но главная загадка крылась – в сущности. Он сокрушил Авеля – опытного и опасного противника – с пугающей лёгкостью, едва не отправил меня следом за ним. И всё же я сомневалась, что это был генерал.

Обезумевший генерал – это берсеркер на поле боя. Охваченный слепой яростью, он не различает друзей и врагов. Не чувствует боль и даже страх смерти. Но когда контроль ещё сдерживает звериную сущность, они предпочитают холодный расчёт: наносят удар в спину, используют смертоносные когти фамильяра или цепь – проклятие, способное вывернуть врага наизнанку. Буквально.

Но офицер… Его атаки были, как шторм, но лишены стратегии – только звериная ярость. Имея возможность убить нас с помощью одной мысли, он был пленником собственной сущности – слепо бросался вперёд, точно одержимый безумием. А его кровь…

Я провела языком по губам, ощущая странный нектар: приторно-сладкий, с послевкусием горечи. Нечто одновременно знакомое и чуждое:

– «Ни человек, ни иной, ни генерал, но вобравшее в себя черты всех… троих. Что попросту… невозможно!» – за всю свою долгую жизнь я не встречала смертного, способного влиять на разум иных. Но сила этого существа превосходила возможности даже опытного иного. – «Господи…» – пальцы сжали клочок бумаги с рисунком копья, смяв его в дрожащем кулаке. – «Неужели этот офицер… творение чьих-то безумных экспериментов? А те тела в лазарете – лишь неудачные попытки?»

Мысли кружились в голове, как ядовитый туман. Тело охватила тяжесть, будто кто-то ворочал нож в моих внутренностях. Сама идея подобных игр в «Бога» шокировала: неужели кто-то опустился до такой мерзости, противоречащей самой природе? Это низко. Подло. Но если подумать…

Среди иных генералы, своего рода, «ошибки» – несчастные души, лишённые выбора, брошенные на потеху судьбе. Они проходят через те же муки обращения, что и все, но исход – лотерея. Умрёт смертный? Станет иным? Или на свет появится кровожадный зверь? Неизвестно.

Сердце пропустило удар, замерло на мгновение, будто пытаясь скрыться от ужасающей истины. Ноги подкосились. Слишком много смертей, слишком жестокие раны – один убийца, даже самый сильный, физически не мог навести столько шума.

– «А что, если нам уже некуда возвращаться?» – мысль леденила кровь, превращая её в вязкий поток страха. Я резко повернулась. В висках стучало – «Надо предупредить остальных».

Шаг. И вдруг – увидела бледное лицо Вальтера, а в его руках – пистолет, направленный прямо в лицо.

– Чудовища! – его голос дрожал от страха, но в нём слышалось и другое – решимость. Пальцы впились в рукоять, костяшки побелели, будто выточенные из мрамора. – Вы… вы такие же твари, как и тот офицер! – ствол резко дёрнулся в сторону Авеля. – Назад! Немедленно! Я не позволю убить его!

– Убить…? – Авель замер, медленно поднял окровавленные ладони. Брови сошлись в резкой складке. Губы дрогнули, едва не обнажив оскал. – Ты что несёшь? Я ему жизнь спасаю!

Сопротивление только подлило масла в огонь. После всех ужасов Вальтер был на грани. Он видел слишком много: длинные и острые клыки, кровь. Его разум метался в тисках противоречий: инстинкт велел бежать, но гордость полицейского приказывала защитить товарища.

– Я сказал отойти! – повторил он угрозу. Затвор щёлкнул с сухим металлическим звуком. Шаг вперёд. Зрачки сузились. – Прочь, демон!

В этот момент он напоминал паука, загнанного в угол – дрожащего, но с поднятыми в последней угрозе лапками. Стремление – похвально. Шансы на победу? Смешно. Даже с пистолетом – просто таракан, которого Авель раздавит и не заметит. Но если курок дрогнет…

✼✼✼

Воздух сгустился, словно пропитанный свинцовой тяжестью. Напряжение нарастало с непредсказуемой силой. Но вдруг – Фридрих заслонил собой дуло пистолета.

– Тише… Вальтер. Всё… хорошо… – он пришёл в себя, шатаясь, опёрся на стену, выставил ладонь. Рука дрожала, голос звучал хрипло, прерываясь тяжёлым дыханием. Попытался сделать шаг – едва не упал. Ещё один. Закрыл Авеля и меня спиной. – Опусти пистолет. Они… – глубокий вдох. – Ты всё… не так… понял.

Вальтер застыл, превратившись в мраморное изваяние с живыми глазами. Сердце забилось чаще. Глаза метались между нами, не находя опоры.

– Вы… – голос сорвался, как натянутая струна. Дрожащие пальцы сжали рукоять. Дуло пистолета описывало мелкие круги, словно компас, потерявший север. – Вы видели их! Они же…

Горло сжал спазм – не страх, нет, что-то хуже – ощущение, будто почва уходит из-под ног. Для него было непостижимо – как можно защищать таких чудовищ, как мы? Но главный кошмар ждал впереди.

Тень скользнула на краю зрения. Авель рванулся вперёд – движение резкое, как удар хлыста. Хруст запястья – звук, словно щелчок сломавшегося карандаша. Вальтер вскрикнул. Пистолет глухо стукнул о пол, отскочив в сторону.

Авель не дал опомниться. Его пальцы впились в китель, как когти хищника. Шаг – и Вальтер ударился спиной о стену. Ноги беспомощно повисли в воздухе.

– Жалкое ничтожество! – голос прозвучал как раскат грома. – Вздумал мне угрожать? – губы дрогнули, обнажив острые клыки, готовые разорвать горло. – Да кем ты себя возомнил?!

Вальтер сжался. Глаза расширились от ужаса, лицо – бледное, как мрамор. Казалось, ещё секунда – и он закричит.

– Авель, – шёпотом окликнула я. Рука легла ему на плечо. Мышцы под пальцами были напряжены, словно стальная пружина. – Отпусти. Ты… пугаешь его.

В ответ – тихое рычание. Он практически не слышал слов. В висках пульсировал ядовитый коктейль из усталости, ран и жажды крови. Руки сжались сильнее, мышцы напряглись, будто готовясь к последнему броску. Миг – и мы получим новый труп.

Как быть? Уговаривать – равносильно спорить с цунами. Альтернативные варианты? Пустая затея. Что оставалось? Грубая физическая сила.

Мы с Фридрихом переглянулись. Краткий кивок головой. Он рванулся вперёд, отвлекая взгляд Авеля. Секунда. Две. Я ударила ему под колени. Он рухнул, с глухим звуком ударился об пол. Мы скрутили ему руки за спиной. Наручники щёлкнули на запястьях.

А дальше началось настоящее «представление»: ругательства, гневные тирады, обещания разорвать нас на куски, если не отпустим.

– Отведи Вальтера в лагерь, – я посмотрела на Фридриха. Плечо Авеля под моими пальцами горело от напряжения. – Я разберусь с этим… «гением».

– Я не… – голос Авеля сорвался, словно он проглотил стекло. – Отпустите! Сейчас же!

– Уверены? – Фридрих неохотно привстал. – Вам… точно не нужна помощь?

– Я справлюсь, – твёрдо сказала, бросив взгляд на дрожащего Вальтера. Он беспомощно прижался к стене, дрожал, как лист под ледяным ветром. – Ты займись капитаном.

✼✼✼

Лагерь дышал призрачным подобием порядка. У ворот нас встретил заместитель коменданта – за его спиной тянулся вооружённый патруль. Резервисты из Кракова – недавно мобилизованные, ещё не привыкшие к лагерной дисциплине – стояли с оружием наперевес.

Утреннее солнце, бледное, как выцветшая акварель, скользило по их штыкам. В глазах – то особое напряжение, с каким сторожат дикого зверя в клетке.

Заключённые двигались между бараков с неестественной осторожностью, словно боялись разбить хрупкое перемирие. Ни вздохов, ни случайных стуков – только приглушённый шелест подошв по утрамбованной земле.

В лазарете пахло карболкой и свежими бинтами. Фридрих выглядел лучше – сидел на койке рядом с Вальтером, что-то тихо говорил. Тот кратко кивал, слушал, постепенно переставая напоминать затравленного зверька: плечи распрямились, дыхание выровнялось. Но руки всё ещё дрожали.

Убедившись, что худшее позади, мы направились к коменданту. Хёсс, увидев нас в дверях, вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся.

– Ради всего святого! – глаза округлились, будто перед ним стояли не люди, а выходцы с того света. – Вы что, пытались остановить ураган голыми руками?!

– Ну… – Авель, прихрамывая, подошёл к столу. Усмешка напоминала оскал. – В каком-то смысле можно сказать и так.

Мы опустили детали ночного кошмара, перейдя к главному: были ли новые жертвы? Слышал ли Хёсс о происшествии на границе? Его голова закачалась с механической точностью маятника:

– Нет, – протараторил он. – В пределах лагеря и окрестностях всё спокойно.

Авель тяжело оперся о край стола, дерево под его ладонью заскрипело.

– Понятно, – фраза далась с усилием, но в словах чувствовалась закалённая сталь. – Но не расслабляйтесь. Враг не дремлет.

Хёсс кивнул с неестественной быстротой. Страх перед Берлином читался в каждом жесте – бегающем взгляде, напряжённых плечах. Он был готов на всё, лишь бы мы не открыли рот перед начальством.

– Если позволите, – окликнул нас у дверей, – в северной части лагеря – баня, – взгляд скользнул по нашим мундирам. – Вам необходимо привести себя в… порядок.

Совет был как нельзя кстати. Статные офицеры? Идеал «великой» нации? Куда там… Скорее жертвы нападения бешеных собак.

Авель, продолжая злиться за «предательство», держался впереди. Усталость вцепилась мёртвой хваткой в мышцы – боль устроила шумный пир на израненном теле. Его ноги едва волочились по гравию, оставляя за собой противный шоркающий звук.

Внешний вид был особенно живописен: светлые волосы, – забранные в аккуратный хвост, – торчали в разные стороны, будто пытался перекусить электрический кабель под высоким напряжением. Лицо – мрачная палитра из синяков и ссадин: кровоподтёки под глазами, жёлтые пятна на скулах, перебитый нос. Мундир на помойку. Офицерский плащ – жалкие лоскуты, болтающиеся, как флаги на разгромленном поле боя.

Он напоминал побитого жизнью арлекина, который допил последнюю бутылку и понял – всё. Конец спектаклю.

– Ты похож на грустного клоуна, достигшего последней стадии алкоголизма, – я не удержалась от желания – опасно, опрометчиво, безрассудно – пошутить.

Он резко развернулся – в этот момент луч солнца отразился в его глазах. Они вспыхнули холодным блеском, точно отполированная сталь, предвещая бурю.

– На себя посмотри! – грозный голос прокатился ледяной волной по спине. – Ты вылитая лесная ведьма после неудачного шабаша!

– Не сомневаюсь! – я рассмеялась – слишком громко, резко, словно пытаясь заглушить абсурдность ситуации. В этот момент рядом проходил патруль. Солдаты замерли, переглянулись. В глазах – пятьдесят оттенков шока. – Мы друг друга стоим!

Мой вид был на порядок хуже: грязный мундир изорван в местах, где стыдно признаться. От пуговиц на кителе – одни нитки. Плащ и рукава – паутина из окровавленных лоскутов. Тело горело от ссадин, кровоподтёков и переломов. Волосы напоминали воронье гнездо.

Появись мы в таком виде перед берлинским начальством – прямая дорога в отдел нравов, лечебницу или на… кладбище. Но радовало, что есть время отдохнуть.

Фридрих оправился быстрее всех. Переливание крови и крепкий организм сделали своё дело – уже на следующий день он твёрдо стоял на ногах. Врачи, наложив повязки, скрипели зубами: «Без подвигов!».

Вальтер? Пережитое оставило глубокие трещины на его психике – вздрагивал от шелеста листьев, шарахался собственной тени. Даже сигарету не мог удержать – пальцы дрожали без остановки. Только Фридрих находил в себе силы подойти к нему. Остальные… предпочитали не встречаться с живым напоминанием о пережитом кошмаре.

Итог? Двойственный, как удар ножом в спину: на границе и в городе воцарилось зыбкое спокойствие – жестокие убийства прекратились. Но в лагере… продолжался тотальный геноцид.

Хёсс тогда избежал расплаты. Вернувшись в Берлин, мы не стали упоминать о его «ошибках». Но судьба оказалась не столь… снисходительна.

Правосудие настигло его после войны – по решению Польского Верховного Трибунала он был приговорён к повешению. Ирония? Его земной путь оборвался там же, где лично похоронил тысячи узников. А его жена, улыбаясь, называла жизнь в Аушвице – пристанище смерти и жестокости – «раем на земле».

ЭХО ПРОШЛОГО

Польские убийства остались в тени страха и бумажной волокиты. Улики против Аненербе, доказательства их бесчеловечных зверств – фотографии, отчёты, показания свидетелей – всё разбивалось в прах при упоминании одного имени: Генрих Гиммлер – второй по влиянию человек в государстве и бессменный руководитель института.

Тень рейхсфюрера накрывала все департаменты чёрным саваном, порождая только один вопрос: как обвинить тех, кто сам вершит правосудие? Мы знали истинные лица палачей. Но сказать вслух – подписать себе приговор. Кто поверит, что те, кто выдавал себя за спасителей, на деле – исчадия ада?

Но была и другая проблема – Вальтер. После возвращения его стали мучить ночные кошмары, выедающие изнутри, оставляя после себя только дрожащие руки и пустые глаза. Он вздрагивал от скрипа половиц. Стал подозрительным и замкнутым. И даже среди товарищей держался обособленно.

Кабинет тонул в янтарном свете настольной лампы. Бумаги шелестели под пальцами, чернила оставляли на них аккуратные следы – будто капли чёрной крови. Я чувствовала его взгляд – тяжёлый, как свинцовый плащ.

Вальтер стоял у стены, словно тень, прикованный невидимыми цепями. Дыхание слишком ровное – словно боялся, что даже этот звук выдаст его страх.

– Вам не нужен перерыв? – спросила, не оборачиваясь. Голос прозвучал намеренно тихо, без угрозы. – Вы с утра на ногах.

– Нет, – ответ последовал слишком быстро, резко. Голос сухой, с едва ощутимой дрожью.

Я отложила перо, медленно повернула голову. Краем глаза заметила, как его пальцы судорожно сжались, будто готовясь к удару.

– Вы сегодня особенно напряжены. Может, стакан… воды?

– Спасибо, мне ничего не нужно.

Он пытался сохранить хладнокровие, но веки дёрнулись, когда я поднялась со стула. Он не отпрянул – дисциплина не позволяла, – но мускулы шеи напряглись, как тросы.

Я налила воды из графина, зная, что он следит за каждым движением. Стекло звонко стукнуло о поднос. Повернулась. Подошла ближе.

– Вчера ночное дежурство, а сегодня целый день со мной. Тяжело, наверное? – протянула ему стакан. Он не взял. Плечи подались назад, прижимаясь к стене. Зрачки сузились – инстинкт.

– Нет. Я выполняю приказ.

– Приказ не запрещает вам дышать, – поставила стакан на край стола, ближе к нему. – Или говорить.

Он промолчал. Капля пота скатилась по виску, хотя в кабинете было прохладно.

– Вальтер… – тяжёлый вздох. Я понимала всю сложность ситуации. Он боялся меня. Мучился, находясь рядом. – Ты не обязан молчать. Если тебя что-то беспокоит, скажи. Я не причиню зла.

Он резко поднял голову, губы сжались в белую нить.

– Я не… – голос сорвался. Он сглотнул, взгляд скользнул на стену с картой. – Мне не о чем доложить.

Я кивнула, не настаивая. Его руки дрожали – едва заметно.

– Хорошо. Но если захочешь поговорить – я здесь.

Тишина. Он не ответил. Только сглотнул снова. Когда я села, его пальцы разжались – медленно, будто оттаивая после холода. Но взгляд так и остался прикованным к моей спине. Будто ждал, когда обернусь и покажу клыки.

С каждым днём ситуация ухудшалась. Он не был трусом, старался взять себя в руки. Но польский кошмар не отпускал. В конце концов я устала наблюдать за его отчаянным метанием между страхом и долгом и лично попросила рейхсфюрера освободить его от обязанностей.

– Конечно, – он улыбнулся с ледяным спокойствием, словно уже подписал приговор. – Мы заботимся о каждом, – пальцы сложились в замок, а в глазах читалось: ещё одна пешка убрана.

Но настоящее испытание ждало впереди. Авель – его начальник – принципиальный, эгоистичный – больше не пытался разорвать ему горло, действовал хитрее. Руководствуясь принципом: если подчинённому что-то не нравится, но это не нарушает субординацию – просто игнорировал. С ухмылкой наслаждался «спектаклем». Его пальцы постукивали по столу, словно отсчитывали секунды до очередного унижения.

А Вальтер? Его челюсти сжимались до хруста, кулаки белели, ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы боли. Но он молчал. Глотал слова, горькие, как желчь. Отводил взгляд, старался лишний раз не попадаться на пути.

✼✼✼

Уют кабинета и дома сменился на тусклые стены архивов. Бесконечные стеллажи тянулись вглубь – как коридоры забытого лабиринта. Холодный свет ламп дрожал над документами, отбрасывая на стол зыбкие тени.

Пальцы перебирали страницы, пытаясь найти в них ответ на вопрос: как обыграть институт? Каждый лист шелестел, как шёпот свидетеля, готового замолчать в любой момент. Часы превращались в дни, недели – в месяцы. А единственное, что копилось – бессонница.

Гиммлер – мастер сокрытия информации. Даже приближённые не знали, чем он на самом деле занимается.

И лишь одна нить вела по лабиринту запутанных интриг – восьмой исследовательский отдел, входящий в структуру института.

Чем он занимался? Рылся в проклятых некрополях, охотился за реликвиями, которые должны были остаться легендами. Но ни имён, ни отчётов – только пара пустых строк на сгоревшем клочке бумаги.

– Ищете информацию о восьмом отделе? – раздался за спиной знакомый мужской голос.

Я медленно обернулась. Фридрих стоял у окна с книгой в чёрно-красном переплёте. В глазах – странное, почти детское любопытство.

– Вам что-то известно? – мой голос прозвучал устало, почти безразлично.

– Возможно, – уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.

– Что ж, – папка с глухим шорохом опустилась на стол. Страницы зашуршали, словно опавшие листья. Шаг ближе. Холодный воздух между нами сгустился. – Я вас с радостью выслушаю.

– Прежде, мне любопытно… – книга легла на подоконник с глухим стуком. – Каково… это?

– Что? – голос выдал тревогу – на долю секунды став чуть выше, острее.

– Быть иным, который может контролировать других.

– О чём вы? – я приподняла бровь. Губы растянулись в холодной, выверенной улыбке. – Я такая же, как…

– Бросьте! – его рука взметнулась вверх, резко и решительно, словно прерывая разговор. – Я видел, что вы сделали с офицером. Жестокость, огонь гнева во взгляде… – пауза. Слишком неестественная. Гнетущая. – Вы наслаждались мучениями, – губы растянулись в ехидной улыбке. – Теперь ясно, за что вас прозвали… алым генералом.

Прозвище вонзилось в сознание острее лезвия. Я отвела взгляд – не из стыда, а чтобы скрыть ту тёмную искру, что вспыхнула внутри при этих словах.

Истязания, крики, смерть. Обращение стёрло в душе всё: мораль, жалость, вину. Оставило только – голод. Между жертвами не было разницы. Значение имела лишь тёплая кровь, стекающая по рукам, и страх – опьяняющий крепче алкоголя.

Но смертные – лишь часть моей коллекции. Иные… они становились особыми «экспонатами». В дни, когда чёрная меланхолия заползала под кожу, я специально выслеживала их в безликой толпе. Пытала, с наслаждением наблюдая за агонией – медленной, мучительной.

Шлейф смерти тянулся за мной столетиями. Вместо сострадания – садизм. Вместо раскаяния – жестокость. Я стала демоном в человеческом обличье. Мимолётное желание – и друг лежит с перерезанным горлом. А союзник, опрометчиво доверявший кровожадному убийце, отдан на растерзание врагам.

– Вы удивительно осведомлены… – мои губы растянулись в улыбке, но взгляд остался ледяным. – Признайтесь, кто снабжает вас… сплетнями? Авель проговорился?

– Это… секрет, – ответил он в игривом тоне.

– Вот как…

Фридрих вёл себя как «типичный нацист» – невыносимый, наглый, самоуверенный. Убеждённый в своей безнаказанности. Что ж… Вера его подвела.

Стремительный удар. Вдох свинцовой тяжестью застыл в лёгких. Он отлетел назад, как тряпичная кукла – справа стоящие стеллажи рухнули. Грохот смешался с пылью. Бумаги взметнулись в воздух, их страницы захлопали, словно крылья напуганных голубей.

Но, как и все паразиты, Фридрих оказался на редкость «живучим». Его сознание и тело не хотели сдаваться. Минута. Две. Веки дрогнули. Пальцы впились в полку, оставив алые следы. Он сжал зубы, с трудом поднялся, опираясь на стеллаж, который едва не рухнул вместе с ним.

– Прошу… подождите! – поднялся на ноги, пошатнулся. Дрожащая ладонь взметнулась в умиротворяющем жесте. – Мы с вами…

– Не враги, – я сделала шаг. Ещё один. Каблук раздавил протокол, оставив грязный след на гербовой печати. – Да, уже слышала.

Фридрих… Такой наивный. Непростительно. Даже когда клыки впились в его шею, он продолжал верить, что не посмею убить товарища «по службе».

В глубине души мелькнула тень сожаления – редкий отблеск человечности, который я давно позабыла. Ах, какая досада… А ведь он был красив: высокий, широкоплечий, статный. Голубые глаза, волосы цвета спелой пшеницы… Мне почти было жаль… Почти.

Но беспринципность шептала: «Враги уже выстроились в очередь – что значит ещё одна жертва в этом бесконечном списке?»

Он выгнулся в последнем отчаянном сопротивлении. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, оставляя на ладонях кровавые следы. Сознание ускользало, но тело продолжало бороться – мышцы напрягались до дрожи.

Стоны смешались с прерывистым дыханием, разжигая порочное желание. Непокорный, сильный. Кровь соответствовала хозяину – густая, с горьковатым послевкусием. Словно редкое выдержанное вино. Едва ощутив её на губах, я позабыла обо всём. Мир сузился до этого мгновения – пульсации в висках.

– А вы… – шёпот коснулся его уха, – полны сюрпризов, – язык провёл по алым губам. – В отличие от характера, ваша кровь… превосходна. Ваша смерть станет… приятным дополнением…

– Вы… не понимаете, что… делаете… – его голос сорвался в прерывистый шёпот. Грудь судорожно вздымалась. Взгляд, – мутный от боли, – всё ещё пытался найти во мне что-то человеческое. – Я вам… – судорожный вдох, – не… враг…

– Неважно, – воздух наполнился резким запахом железа и пыли, словно предвестник надвигающейся бури. – Вскоре наши отношения – закончатся.

Жажда требовала продолжения, но в этот момент здание – содрогнулось. С улицы донёсся грохот – сначала глухой, как отдалённый гром, затем перешёл в оглушительный рёв. Стены затряслись, с потолка осыпалась штукатурка, оседая на плечах мелкой пылью.

– Быстрее! – голоса охраны прорезали коридор, смешиваясь с лязгом оружия. – Они уже здесь!

Солдаты бросились навстречу хаосу, сапоги глухо стучали по полу. Я отпустила Фридриха. Он осел у стены. Шаг. Остановилась у окна. Внизу, в клубах чёрной гари, плясали языки пламени. Охрана металась в клубах густого дыма, словно призраки в хаосе. Солдаты махали руками, перекрикивались, пытались спасти уцелевшие бумаги.

Взгляд скользнул к пожарной лестнице в отделении. Силуэты. Чёрная форма. Охрана? Нет. Ни шевронов, ни погон. А движения… Слишком быстрые. Резкие. Агрессивные.

Авангард из нескольких полицейских преградил им путь. Во главе – Авель. Он пытался остановить нападавших, но враги напоминали живую стену. Щит. Прикрывали товарища с папкой в руках. Убивали всех, кто приблизится к нему.

– Проклятье! – Фридрих выругался. Глухой шаг. Другой. И вот он рядом. Рука прижала платок к окровавленной шее. Ткань мгновенно стала алой. Голос был хриплым, но взгляд… В нём читалась холодная ярость. – Я думал, они не осмелятся…

– А вы мне начинаете… нравиться, – я усмехнулась, проводя пальцем по губам, влажным от его крови. – Даже убежать не пытаетесь. Может, продолжим наше веселье в более… спокойном месте? Пусть солдаты сами разберутся.

– С радостью, – его губы дрогнули в ехидной улыбке, но свободная рука подозрительно лежала на рукояти кортика. – Только ваши угрозы убить меня… очень больно похожи на правду.

– Досадно, – мой взгляд упал на царящий внизу хаос. – Может, скажете, что происходит?

– Нет времени, – он резко повернулся, шагнул к выходу, – сейчас нужно помочь Авелю.

Мы поспешили на улицу. Нападавшие выглядели как обычные люди. Но смертные не двигаются так – без раздумий, пауз, словно их мышцы не знают усталости. Миг – и очередной полицейский падает, истекая кровью. Ещё удар – и Авель почти загнан в угол.

– Фридрих! – он резко обернулся в нашу сторону. Голос резал слух. – Сыворотка! Они забрали всё, что мы нашли по ней! Нельзя позволить им уйти!

– Сыворотка? – я с подозрением посмотрела на Фридриха, но вопрос предсказуемо остался висеть в воздухе.

Он рванул вперёд, его фигура мелькнула между солдатами. Я последовала за ним. Но мы потерпели – поражение. Враги действовали как безжалостный механизм – точные, слаженные, неумолимые. Последний выстрел, крик отчаяния – и они растворились в дыму. Оставили после себя лишь трупы и горький привкус поражения.

✼✼✼

Директорату пришлось нелегко – цифры потерь давили безжалостностью: тридцать семь убитых – двадцать восемь солдат, три офицера, шестеро гражданских, попавших под перекрёстный огонь.

Воздух был густым от едкого дыма – смесь пороха и горелой плоти. Под ногами хрустело битое стекло, перемешанное с обугленными документами и пожухлыми кленовыми листьями. Будто сама природа хоронила эту бойню.

Я стояла у покорёженной пожарной лестницы – и вдруг взгляд выхватил среди обломков потрёпанный клочок бумаги – фотография: пожелтевшая, с надломленным углом. На ней – Фридрих, но совсем другой: молодой, в советской форме, с искренней улыбкой. Она казалась почти чуждой ему сейчас. За спиной – нидерландский Фоккер, а вокруг – такие же молодые парни в гимнастёрках.

– «Тайная подготовка рейхсвера?» – промелькнула мысль.

Я вспомнила: после поражения в Первой мировой, Германии запрещалось иметь полноценную армию. Но СССР тайно нарушал Версальский договор, обучая немецких новобранцев. Призывник? Бегло говоришь на русском? Добро пожаловать в «специальные отряды».

Новобранцы служили на территории Советского Союза, носили его форму, пользовались его оружием. Советские командиры обучали их новым тактикам ведения войны. Инженеры и танкисты делились чертежами, схемами ремонта, планами постройки оборонительных сооружений.

Фридрих, как старший офицер в начале своей военной карьеры, вполне мог быть членом одного из таких отрядов. Но что-то было не так.

Сомнения исчезли, стоило перевернуть фотографию. На обороте – несколько надписей чёрной ручкой:

«Алексею.

От лучших друзей.

Смерть фашистским оккупантам!»

Последние слова привели в замешательство: зачем майору СС носить с собой подобную фотографию? И имя на обороте…

Авель и Фридрих сидели на ступенях у входа. Дрожащие пальцы с трудом держали тлеющие сигареты. В глазах – смесь холодной ярости и бессилия. А вокруг суетились фельдшеры экстренной помощи – простой протокол: осмотр тела, носилки, погрузка в машину и конечная станция – морг.

– Фридрих, да…? – я подняла и показала ему фотографию. – Не хотите объяснить?

Он медленно перевёл взгляд, зрачки расширились, мышцы напряглись. Затем – взрыв эмоций: сигарета упала на землю, резкий рывок на ноги. Дрожащие руки судорожно искали что-то в карманах.

– Откуда она у вас?! – голос сорвался на грозный рык. Губы застыли в гневном оскале, глаза налились кровью. – Отдайте! Немедленно!

– Прежде, – снимок исчез за спиной. – Ответьте на пару вопросов…

Фридрих подался вперёд – был готов кинуться, насильно отнять реликвию. Но вдруг перед его взором появилась рука.

– Угомонись, – Авель привстал, отряхнул плащ с холодной решимостью. Наши взгляды встретились. – Тише, Эл. Не здесь.

Мы вернулись в здание директората, поднялись на второй этаж. Ровно пять шагов по коридору.

Кабинет встретил тяжёлой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов. Дверь закрылась с глухим щелчком – словно отсекая внешний мир.

Я медленно провела взглядом: серые стены без украшений, лишь схема структуры директората в строгой чёрной рамке. Тяжёлые шторы плотно закрывали окна, пропуская лишь неуверенный луч. Рядом с окном – широкий дубовый стол с резными краями. Его полированная поверхность отражала свет единственной лампы с матовым абажуром.

Воздух был насыщен запахом кожи, металла и горького табака. Под ногами – тёмный дубовый паркет, сохранивший следы немногочисленных визитов: царапины от сапог.

Авель молча прошёл к своему чёрному кожаному креслу. На столе перед ним – аккуратные стопки документов, рассортированные по цветным меткам. Рядом чугунная пепельница, доверху заполненная окурками.

Фридрих прошёл следом, встал позади. Его силуэт сливался с книжным шкафом, за которым прятался сейф, искусно замаскированный под часть мебели.

Я опустилась на жёсткий гостевой стул, ощущая его неудобство – явный намёк: здесь не принято задерживаться.

– Итак, – фотография легла на стол, словно вызов. – Что вы оба скрываете?

– Всё… – Авель резко поднял голову. Его пальцы впились в подлокотники, оставляя белые царапины на мягкой обивке. – Не так, как ты думаешь…

– Не так? Интересно… – я подняла снимок, повернула его к свету, указала на надпись. – Герр Фридрих, объясните?

В ответ тишина – лишь демонстративная поза выдавала напряжение. Сказать ему было нечего.

– Повторяю вопрос, – ногти провели по столу, оставив длинные царапины на лакированной поверхности. Голос стал ниже, холоднее. – Кто вы? Почему на этой фотографии в советской форме? И имя… Алексей… – зрачки сузились. – Что-то подсказывает, вы не из директората…

Его молчание говорило больше, чем громкие марши. Может, в первый раз удалось всех обмануть – сыграть роль наглого офицера. Но теперь сомнений нет: Фридрих не тот, за кого пытался себя выдать.

– Вы правы, – он неожиданно шагнул вперёд, поправил фуражку и мундир. – Позвольте представиться, – голос звучал без привычной насмешки, чётко, по-военному. Рука резко поднялась к виску. – Майор НКВД Алексей Краснов. Специальный отдел.

В солнечное сплетение будто ударили молотом, и тело на мгновение парализовало. Я не сомневалась: у всех в СС есть мрачные секреты. Но офицер Комитета Государственной Безопасности Советского Союза? В рядах Вермахта? Вот так «сюрприз»!

– Офицер… контрразведки?! – голос почти сорвался на крик. Я посмотрела на Авеля, чувствуя, как адреналин разливается по венам. – Ты понимаешь, чем это грозит?

В ответ – краткий кивок. Лишь пальцы нервно постукивали по столу, выдавая внутреннее напряжение.

– Пришлось пойти на крайние… меры, – голос прозвучал слишком спокойно для человека, стоящего на краю пропасти.

– На крайние… меры? – я резко вскочила на ноги. Ладони обрушились на стол – документы съехали в сторону, пепельница подпрыгнула. – Авель, ты сошёл с ума?! – палец дрожал, указывая на Алексея. – Этот человек – враг! Возможно, он и есть причина сегодняшней бойни!

– Позвольте объяснить… – Алексей вклинился в разговор, плечи напряглись. – Понимаю ваше недовольство, но…

– Понимаете моё недовольство? – мой голос прозвучал резко, как хлыст. – Вы смеете открывать рот в присутствии старшего по званию? Без разрешения? Хотите продолжение того, что было в архиве?!

– Я такой же офицер, как и вы…

– Офицер? Знайте своё место! Я – генерал-инспектор Имперского Департамента Порядка. Вы – шпион! Одно моё слово, – острые клыки обнажились в холодном оскале, – и ваша миссия окончится пулей в затылок! Без суда. Без свидетелей!

Угроза полоснула, как нож по открытой ране. В его взгляде плескался гнев: кулаки сжались, костяшки побелели, ногти впились в ладони. Он хотел ответить, возразить… В своей стране, за тысячи километров от Берлина – пожалуйста. Но здесь, в этих коридорах, пропитанных страхом, правила устанавливала – я.

– Эл, – Авель осторожно протянул руку. Его губы дрогнули в подобии улыбки. – Я понимаю… – взгляд метнулся к Алексею, – он тебе… приглянулся. Но дай нам шанс всё объяснить. Его…

– Закрой рот, Авель! – моя рука потянулась к пистолету на поясе. Миг – и дуло взметнулось в воздух, глядя прямо ему в лицо. – Дёрнешься, и охрана быстро доставит тебя и твоего… – ствол резко развернулся в сторону Алексея, – «товарища» в камеру.

Дыхание сорвалось, пальцы дрожали от гнева, сжимая рукоять. Я тяжело опустилась на стул.

– «Как он мог пасть так… низко?» – крутилось в голове, не находя ответа. – «Авель – полковник полиции, опытный ищейка, способный учуять измену за версту, мог опуститься до такого гнусного предательства? Покрывать врага?!»

А предложения выслушать… В первое мгновение – абсурд. Алексей – не простой рядовой, а офицер вражеской армии. Больше – разведчик НКВД. Его место – в подвале директората, на допросах с «особыми методами». И Авеля отправить следом.

Но… Спешить было некуда.

– Хорошо, – я медленно положила пистолет на стол. Металл глухо стукнул о дерево. – Говорите. Но малейшая ложь… – взгляд впился в Авеля. – Ты умрёшь. Первым.

✼✼✼

Восьмой отдел родился из навязчивого кошмара рейхсфюрера – идеи «совершенного» солдата, – что мерещилась в душных кабинетах Берлина, – не люди – оружие: без страха, без боли, без человеческих слабостей. Настоящие машины для войны – сильные, выносливые, – способные переломить ход истории.

Эти больные фантазии обрели плоть в проекте «Возмездие». Учёных отбирали лично – не за гениальность, а готовность ступить за грань морали. Им дали неограниченный бюджет и полномочия, которые не снились отъявленным психопатам. «Мечта», а не работа.

Первые опыты оставили после себя тихие комнаты с запахом формалина и – жестокими, бесчеловечными – криками. Но дали поразительные результаты. Профессор Клаус Кёхлер – глава австрийских учёных, и мясник похлеще Менгеле – создал уникальную сыворотку.

Алексей, описывая её действие, говорил тот же бред, что и Карл: тела подопытных менялись. Они поднимали взрослых мужчин, как пустые пальто. Зрачки расширялись в темноте, поглощая свет, которого не было. В ушах звенело от биения чужих сердец за стеной.

Но думаете, это конец истории? Как же… Немцы не первые, кто продал душу за власть. За несколько лет до Берлина в подвалах Лубянки уже шептали о – Тринадцатом отделе.

«Нечистый» – так называли его те, кто боялся даже произносить это вслух. Место, где наука цепенела перед тем, чего не могла объяснить. Охотники за призраками. Их работа не знала границ: Вена – сегодня, Стамбул – завтра, к утру – Шанхай. В чемоданах – пожелтевшие манускрипты и «артефакты», купленные за пачку валюты у дрожащих антикваров.

Но большинство «находок» – подделки: искусные, ядовито красивые, созданные для кошельков богатых безумцев. Но однажды…

Они нашли их – «…не совсем обычных людей», которые не старели. Чьи пальцы сжимались в кулак быстрее, чем успевал щёлкнуть курок. Их жизнь измерялась столетиями, продлевая существование чужой кровью, словно вампиры из дешёвых романов. Только правда оказалась – страшнее.

Учёные Тринадцатого отдела не верили в сказки. Иные стали лабораторными крысами. Обречённых пытали, вскрывали без наркоза, погружали в ледяную воду, засекая время до последнего вздоха. Делали их живыми мишенями для оружия, и вводили большие дозы цианида.

Результаты? Трупы. Много трупов. Командование скрипело зубами: «Закроем этот цирк уродов!» Но судьба – эта любительница жестоких шуток – подбросила «подарок»: шпиона Аненербе.

На допросе, который длился неделю – или, правильнее, под пытками «бравых красных командиров» – он рассказал о достижениях немецких учёных: «неизвестной доселе науке сыворотке, дающей людям невероятные способности». Профессор Кёхлер создал её из крови тайного заключённого под кодовым именем «генерал».

– Сначала думали – бредит, – Алексей упёрся в край стола, достал из верхнего кармана кителя пачку сигарет, протянул одну Авелю. Миг и воздух наполнил горький привкус дыма. – Но приказ есть приказ.

Разведка постаралась на славу: самоотверженно бросившись в самое пекло, они нашли и освободили пленника. Но советские учёные поступили иначе. Немцы ломали – они предложили сделку. И только выиграли.

Тринадцатый отдел добился поразительного результата: воссоздал сыворотку и усилил эффект. Теперь она не просто повышала физические способности – силу, слух, реакцию. Подопытные – пленные, добровольцы, предатели – обретали дар, который делал самый жуткий кошмар реальностью.

Алексей оказался среди немногих «счастливчиков» – сыворотка текла в его венах, превращая кровь в продолжение воли. Мог сплести её в прочные нити или – больше – вскипятить чужую прямо в жилах врага.

Но за каждым даром – горы трупов. Кровь генерала – почти чистый яд для смертного. Из ста подопытных выживал один. И тот – ненадолго. Тела не выдерживали. Мышцы и органы рвались на части. Пульс учащался до предела – боль становилась невыносимой.

А потом начинался последний акт смертельного представления: появлялась жажда крови. Неестественная. Сжигающая вены и артерии. Люди становились одержимы тем, что организм не мог принять. Агония пугала: рвота, отравление, мышечная слабость, потеря рассудка. И это – лишь малая часть последствий чудовищных амбиций красного террора.

Только Алексей – исключение из череды провалов – не сошёл с ума. Не умер. Не стал чудовищем. Почему? Никто не знал.

И вот, учёные, дрожа от страха перед очередным расстрелом за некомпетентность, вновь приползли к новоиспечённому «союзнику».

– Как из смертного сделать хладнокровного убийцу с жаждой насилия? – генерал улыбнулся и рассказал про инициацию.

Как это происходит? О… больно. Очень больно. Вначале – острое прикосновение на шее, будто вогнали раскалённые иглы. Затем тело бросает в жар – но он быстро сменяется ледяным холодом, пробирающим до костей. Ноги и руки дрожат, разум поглощает страх и хаос. Мир перед глазами плывёт и мерцает – каждый вдох борьба за жизнь.

И вдруг… на губах обжигающий вкус крови мастера. На хрупкое мгновение она дарит блаженство, покой. Но через миг тишину разрывает – крик. Собственный. От боли – нестерпимой, мучительной агонии, рвущей каждый нерв. Повезёт, если обращение продлится пару часов, а не дней. И если жертва откроет глаза. Ах да… И не превратится в чудовище вроде меня. Но вернёмся к подопытным.

Выжившие после обращения и введения сыворотки становились на порядок сильнее, выносливее, опаснее обычных иных – не говоря о людях. Яды? Болезни? Пустяки. Раны затягивались за несколько часов – оставались лишь бледные шрамы. Сила? Трое таких могли перебить роту.

Казалось – вот она, победа! Но природа не прощает насилия над собой. В конечном счёте эгоистичные амбиции привели к резне в польском комплексе. Созданные учёными – монстры сорвались с цепи.

– Позвольте… угадать, – я перебила Алексея на полуслове. – Солдаты, как по приказу, начали убивать без разбора?

– Как вы… – его губы дрогнули, будто слова застряли в горле. Пальцы сжались в кулаки – на ладонях остались следы от ногтей. Он осознал паузу, резко выпрямился, солдатская выучка взяла верх над потрясением. – Да. Безумие… Они рвали всех подряд. Я едва выжил тогда…

– Вам удалось их остановить?

– Мы… – взгляд скользнул в сторону, словно пытался спрятать боль, – пытались, но многим удалось сбежать. Командование приказало…

– А генерал? – перебила я, не желая заострять внимание на мелочах. – Что произошло с ним?

– Он шёл… – его зрачки резко сузились, дыхание участилось, кулаки сжались до хруста. – По трупам. Наши же солдаты… – пауза. Глубокий вдох, будто готовился нырнуть в ледяную воду. – Они подчинялись каждому слову. А я был… – голова опустилась, веки дрожали, – бессилен. Просто смотрел, как убивают моих товарищей… друзей.

– Это они? – фотография хрустнула в моих пальцах. На снимке смеялись пятеро – молодые, глупые, бессмертные.

– Да, – горечь исказила лицо, будто проглотил стекло. – Мы были одним отрядом, знали друг друга с военной академии. Эти… – рык вырвался из сжатого горла, – чудовища… фашисты! Они забрали их жизни вместе с кровью, – кулак ударил в стену. – Я поклялся, что отомщу!

✼✼✼

Алексей пролил свет на самые тёмные уголки расследования – как луч фонаря в заброшенном подвале. Теперь стало ясно, откуда на телах жертв глубокие отметины, рваные раны, и почему все они – обескровлены.

А кровавая бойня, в которой ему «посчастливилось» выжить? Не удивила. Стоило услышать о «чудесном освобождении» – и правила игры стали ясны: почему генерал с такой лёгкостью заключил союз с врагом? Ответ прост: ему изначально было выгодно, чтобы проект увенчался успехом.

План сработал идеально. Учёные – фанатики науки – как послушные овцы следовали за пастухом. Создали оружие, даже не понимая, что воспитывают палачей для собственной казни.

А потом… Кровь связала их невидимыми узами. Один приказ – и солдаты превращались в безумных зверей, рвущих глотки по воле нового хозяина. А он? Покончив с одним врагом, решил поквитаться с прежними мучителями.

Генералы Энгельс и Лехнер. Их смерть была зверской, жестокой, но не случайной. Они знали о вагонах с «материалом» и криках, впитавшихся в толстые стены лабораторий. А что, если пленник, освобождённый советским отрядом, был подчинённым одного из них? Они узнали его секрет, лично сдали психам Аненербе и безразлично наблюдали, как бывшего товарища мучают, пытают.

– Теперь ты всё знаешь, – Авель сжал подлокотники. В глазах промелькнула редкая эмоция – страх. – Как… поступишь?

Мой взгляд медленно скользнул от него к Алексею. Как? Арестовать. Немедленно. Обоих. Авеля – за государственную измену, второго – на виселицу за шпионаж. Но…

Польша. Тела в коридорах, разорванные, будто их пропустили через мясорубку. Офицер, шагающий по лужам крови с жуткой улыбкой. И худшее – война. Она длилась уже два долгих года. Устроить конец света в хаосе, где каждый день забирает сотни и тысячи жизней, а артиллерия разрывает плоть на куски? Детская забава.

Границы между правдой и предательством размылись. Сегодняшний герой – завтрашний труп. А эти двое… знали, как остановить кошмар.

Я неспешно поднялась – стул с тихим скрипом отъехал назад. На плечи давила тяжесть невысказанных слов. Каждый шаг к двери отдавался в висках тяжёлым стуком – не сердце, а молоток палача. Замок щёлкнул с неестественной лёгкостью, словно насмехаясь.

Улица встретила резким, холодным светом фонарей. Здание Департамента Имперского Порядка казалось неестественно тёмным пятном – провалом в неизвестность.

Кабинет наполнился тяжёлым молчанием. Всё в нём казалось чужим и опасным. Шаг. Ещё. Я с шумом рухнула в кресло. Пальцы непроизвольно ослабили воротник – воздух казался густым, удушающим.

Случившееся за день окончательно лишило сил. В голове, словно киноплёнка, прокручивались моменты разговора: генерал, разрывающий плоть как бумагу. Учёные, создавшие монстров из тщеславия. Ужасные последствия эгоистичных амбиций.

И самое пугающее – ни одна из сторон не отказалась от своих планов. Эксперименты продолжились. Это доказывала резня в польском комплексе, нападение на директорат…

Те солдаты… Нет, существа – лишь на первый взгляд обычные люди – вознамерились положить конец спокойной жизни столицы. И кто знает – может, следующим будет мир?

Пальцы сжали край стола, оставив бледные отпечатки. Что делать с «товарищами»? Один рапорт – и собственные подчинённые станут врагами. Затем многочасовой допрос. В самом конце – вердикт чрезвычайной комиссии Верховного Военного Трибунала.

Итог этой истории предсказуем. Алексея, если останется в живых – что маловероятно – ждёт виселица. А Авеля приговорят к высшей мере, выведут во двор собственного департамента и расстреляют. Но…

Реальность сложнее. Авель не из тех, кто покорно склоняет голову перед ударом палача. Четыре века прожитой жизни научили его простой истине: каждый сам за себя.

Как старший следователь директората, он прекрасно знает все методы допросов. Сам использует их с удовольствием. Но стать безропотной игрушкой в руках садистов? Нет. На такую позорную смерть не согласится.

Если что-то – точнее, когда всё пойдёт не по плану – он исчезнет. Тихо. Быстро. Оставит всё: дом, карьеру, людей, которых успел полюбить. Начнёт с чистого листа: новое имя, новая жизнь…

Но такое предательство не прощается. После всех лишений и позора захочет отомстить. И поверьте – по жестокости ему сложно найти достойную замену.

А я? Промолчу – стану соучастницей государственной измены. И когда об этом узнает Шелленберг,¹³ на допросе окажемся мы оба. И тогда разверзнется – настоящий ад.

✼✼✼

Город медленно тонул в сумерках. Фонари – бледные стражи – боролись с наступающей тьмой, отбрасывая на тротуары длинные, дрожащие тени. Я шла по тихим улицам, пытаясь заглушить тягостные мысли, но тревога вилась – колючая проволока, впивающаяся в кожу.

Гражданские, чьи изувеченные тела нашли польские детективы – бесполезные куски мяса. Почти каждую ночь убивала таких – беззащитных, ничего не подозревающих. Генералы? Если начистоту – получили по заслугам. Авель – предатель… Крыса, недостойная холёного мундира.

Лишь одно беспокоило:

– «Как сохранить этот хрупкий мир? Уберечь самых дорогих?»

Мария, Феликс, Себастьян… Возможно, при первой мимолётной встрече на ночной улице не планировала оставаться с ними надолго. Не ожидала, что приведу домой двух детей – напуганных, совсем маленьких – и стану для них всем. Не могла представить, что буду жить под одной крышей с легендарным охотником, на чьих руках кровь двух генералов.

Себастьян заменил Марии и Феликсу отца, стал близок мне. Я хотела защитить их. Запомнить каждый смех, улыбку, печальный взгляд. Они – семья, – самое дорогое в жизни.

А ещё была служба – элегантная военная форма, статус генерала-инспектора и детектива. Своевольный и непреклонный шеф – у него был самый тяжёлый характер из всех, кого приходилось знать.

Это был мой мир – жестокий, мрачный. Но я любила его – свой город, страну, вставшую на неверный путь. Нельзя было позволить уничтожить это.

Я резко остановилась – поглощённая мыслями, даже не заметила, как дошла до городского парка.

Тенистая аллея, ещё не сбросившая осенний наряд, рассекалась узкой дорожкой. В глубине – на деревянной лавочке сидел молодой патрульный. Тусклый жёлтый свет одинокого фонаря освещал его юношеское лицо. Нога закинута на ногу, кончик грифеля нервно постукивал по блокноту – оставляя на бумаге резкие штрихи: то ли рисунок, или бессвязные линии тревоги.

По привычке оглянулась. Вокруг густела темнота, но поздние патрули давно перестали быть редкостью.

Германия выбралась из нищеты и кризиса – но Берлин оставался пороховой бочкой. Война бушевала за сотни километров, но её отголоски ползли по улицам – как чума. Дефицит, страх, тени на стенах – всё это питало криминальных гиен.

Имперский директорат был начеку. Банды и синдикаты рвали город на куски. Их клыки впивались в шеи друг друга, чужаков, не брезговали пополнять длинный список и полицейскими.

Берлинские следователи и детективы, оставшиеся в городе, вели свою войну. Стычки, драки и убийства блюстителей правопорядка стали обычной практикой. Даже рейхсфюрер и начальник полиции не могли это изменить – что уж говорить о простых гражданах, уставших жить в страхе.

Бандиты устанавливали свои законы. Запугивание и кровавый террор – их оружие. Стандартная схема: шаг на порог дома очередного «должника», дверь с петель без лишних слов. Затем – избиение хозяев, попутно погром и присвоение ценностей. А последствия? Да кого они волнуют.

Так продолжалось, пока правительство не приняло решение: усилить патрули. Полиции позволили принимать всех желающих на своё усмотрение. Думаете, помогло? Нет.

Набирали всех подряд. Обучение – два-три месяца. Обязанности – патрулирование улиц, «урегулирование» мелких гражданских конфликтов. Реже – участие в облавах и рейдах, которые оборачивались кровавой бойней.

Преступники не собирались сдаваться. Виселица или концлагерь? Они предпочитали третий вариант – старую «добрую» перестрелку в стиле Аль-Капоне и гангстеров двадцатых годов прошлого столетия. Но вернёмся к тишине парка.

Жёлтый свет выхватил из тьмы его шею – белую, с синими прожилками вен. Они пульсировали. Манили.

Я научилась убивать быстро, тихо – не давая шанса на спасение. Шаг. Ещё. Его прерывистый стон смешался с отчаянным сердцебиением. Ноги подкосились – охваченные слабостью. Солдат рухнул на брусчатку – судорожно задёргался, как подстреленный заяц. Пальцы скользнули по тёплой, липкой крови – сочащейся из раны. В глазах – ужас, губы что-то тихо прошептали – может молитву или имя любимой.

Почему именно он? Пустой вопрос. Случайная жертва. Просто не повезло. Всё равно, кто утолит жажду: полицейский, прохожий, бродяга – всех пожирает одинаковая тьма.

Но стоит отдать должное: парень боролся – отчаянно хотел жить. Но как ни пытайся – смерть не дано победить никому, даже нам. Ей безразличен статус, зло и добро, хороший человек или плохой, убийца или спаситель. Однажды она придёт. За каждым.

✼✼✼

Лучи утреннего солнца золотыми нитями пробивались сквозь плотные шторы – оставляли тонкие полосы на полу, ползли по одеялу. На прикроватном столике дымился свежезаваренный кофе. Горьковатый аромат смешивался с запахом типографской краски – утренняя газета.

На главной странице сиял кричащий заголовок:

«Жестокое убийство в центральном парке…

Новая жертва кукловода…»

Газетчики – с их вечной жаждой сенсаций – обсуждали убийство молодого полицейского прошлой ночью так, будто это было театральное представление. Их слова сочились ядом любопытства: ссылаясь на «тайного информатора», раскрывали шокирующие детали преступления и жертвы, похожей «на сломанную фарфоровую куклу, чья душа оказалась в руках ночного убийцы-кукловода.»

Главная «звезда» – «кукловод» – будоражил умы читателей уже несколько лет. Его тень скользила по улицам – появлялась и исчезала с первыми лучами солнца, оставляя после себя обескровленные тела.

Почему такое прозвище? Тусклый свет фонарей рисовал следователям жуткую картину: жертвы – бледные, застывшие в скрюченных позах, окоченевшие – напоминали больших сломанных кукол, которых намеренно «забыли» после мрачного представления.

Газета с тихим шелестом опустилась на стол – холодные руки обхватили чашку. Кофе был настоящим спасением. Приятное тепло разливалось по телу – бархатный аромат прогонял мрачные образы, оставшиеся ночным кошмаром: бледные лица, пустые глаза, безмолвные крики…

Я откинулась на подушку. В голове крутился вчерашний разговор в кабинете Авеля. Мысли мелькали, как назойливые мухи, жужжа:

– «У тебя нет времени. Нужно действовать быстро».

Быстро… Да, нужно. И по возможности избегая худшего. Но как? Уповать на благоразумие вышестоящего начальства? Нет. Это игра в одни ворота. Легче убить их самостоятельно.

Тихий стук в дверь вырвал из раздумий.

– Госпожа, – голос Марии звучал ласково. Я улыбнулась, поддавшись её заботливой интонации. – Вы проснулись? Я могу войти?

– Да.

Она почти бесшумно подошла к кровати. Лёгкий поклон – выпрямившись, сцепила руки за спиной.

– К вам… – уголки губ дрогнули в кокетливой улыбке, – пришли.

– Пришли…? – мои брови взметнулись вверх, кромка раздражения заструилась под кожей. – В такое… время? – взгляд сам сорвался к часам: стрелки, – сговорившись, – только перешагнули за восемь. – Кто?

– Господин Авель, – в голосе послышалось озорство, глаза странно блеснули. – Он хочет поговорить. Сказал, это важно.

– Он… один?

– Нет. С ним мужчина, но… – её пальцы сжали край платья, – он не счёл нужным представиться.

Губы сжались в тонкую нить – пытаясь сдержать волну раздражения. Не нужно быть великим детективом, чтобы понять, кто этот наглец.

– Хорошо… – я тяжело вздохнула. – Проводи их в мой кабинет.

✼✼✼

Камин тихо потрескивал – причудливые тени скользили по стенам, ласкали потрёпанные корешки книг на полках, отражались в лёгких шторах – будто старый кинопроектор наполнял комнату призрачным светом.

Алексей сидел в кресле – пальцы впились в подлокотники, пытаясь удержаться от падения в бездну собственных мыслей. Взгляд прикован к танцу пламени на поленьях.

Авель стоял у окна – спиной к стене, словно она – единственная опора в этом непредсказуемом мире. Голубые глаза – отражая серые утренние сумерки за стеклом – казались выцветшими и пустыми. Указательный палец глухо постукивал по локтю, выдавая тревогу.

– Зачем пожаловали, господа-предатели? – я остановилась в проёме. Руки скрещены на груди – пальцы впились в собственные локти, будто пытались сдержать не бурю, а землетрясение. – Жить надоело?

Неловкое молчание повисло раздражающей паузой. Последние слова заставили Авеля вздрогнуть. Алексей отвлёкся от огня – растерянность сменилась шоком.

– Кхм… – он закашлял, подавив нервный смешок. – Фрау Ерсель… – губы дёрнулись в неуверенной улыбке. – Прошу прощения… Я… Мы немного… – запнулся, ища слова, – обескуражены… – голос упал до шёпота. – Никогда бы не подумал, что встречу генерала в подобном виде…

Я наблюдала за их лицами со странным удовольствием – особенно за тем, как расширяются глаза Авеля. Губы дёрнулись в ехидной улыбке. Взгляд скользнул сверху вниз: чёрный кожаный плащ с красной подкладкой, накинутый на светло-кремовую атласную пижаму и бархатные тапочки на ногах – неподходящий наряд для деловой встречи.

– Не тратьте моё время! – голос прозвучал резко. Алексей вздрогнул – рука потянулась к кобуре, но остановилась на полпути. – Зачем пришли?

– Хотели убедиться, что с тобой всё в порядке, – Авель шумно выдохнул. – Вчера… Ты так резко ушла, ни слова не сказала. Утром я узнал об убийстве в парке. В паре кварталов отсюда.

– Убийство? – глаза ехидно прищурились. – А, молодого… полицейского? Несчастье. Видела статью в газете. Но… – шаг вперёд, губы растянулись в холодной улыбке, – сомневаюсь, что ты пришёл обсуждать смерть того… несчастного.

– Вы говорите об этом так… спокойно, – встрял Алексей. Пальцы отбивали по колену нервную дробь. – Такое впечатление, что вам всё равно. Имперский департамент разве не обязан расследовать такие вещи?

– Мы занимаемся только тем, что угрожает империи. Смерть одного патрульного… – плечи совершили лёгкое движение, словно сбрасывая невидимую тяжесть. – Это случается каждый день. А безразличие… – кончик языка провёл по губам, вспоминая сладкий привкус крови убитого юноши. – Никто не застрахован от… случайной смерти.

Алексей нахмурился – опытный следователь, – мгновенно уловил фальшь в интонации.

– Случайной… смерти? – смешок прозвучал сухо, как треск сломанной ветки. – Мне кажется, вы знаете о случившемся гораздо больше, чем говорите. Где вы были прошлой ночью?

В воздухе повисло напряжённое молчание. Алексей – циничный идеалист из комитета госбезопасности – был лицемером хуже Авеля. Кричал о силе закона, но с наслаждением вяз в теневых интригах, наивно веря, что его руки останутся чистыми…

– Вы бы о своей шкуре подумали, – голос прозвучал с преувеличенным раздражением. – Мои ночные прогулки – не вашего ума дело!

– Алексей… – Авель не хотел оставаться немым участником конфликта. Голос звучал мягко, но с подтекстом. – Не стоит разбрасываться обвинениями. Оставим это полиции. У нас есть более важные дела.

Алексей сжал губы – без улик он был беспомощен, словно молодой волк перед опытной охотницей. Но Авель… уже понял. След крови на рукаве плаща, пренебрежительный тон, и знакомый огонь в глазах – убийца стоял прямо перед ним. Но собственная шкура волновала его больше, чем очередной труп в подворотне.

– Вернёмся к вчерашнему разговору, – резко сменил тему. – Ты сдашь нас Шелленбергу?

Я молча посмотрела ему в глаза. Формально – да, это единственный разумный выход: доложить о предательстве, прежде чем контрразведка сама всё узнает. Но… разве можно всерьёз говорить о долге и чести, когда за плечами – столетия сменяющихся режимов?

Мы с Авелем пережили столько эпох, что политические игры смертных казались детской забавой. Были друзьями, любовниками, соперниками. Меняли амплуа, как перчатки.

– Нет, – покачала головой, чувствуя, как шелковистые пряди волос скользят по щеке. – Есть проблемы важнее, чем кровопролитная война двух идеологий.

Авель кивнул – губы дрогнули в едва заметной улыбке. Лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло облегчение. Он был рад, что нам не придётся становиться заклятыми врагами. И, несомненно, возможности остаться при своей «важной должности».

А Алексей? Этот жалкий предатель был единственным слабым звеном. Но сдавать его директорату – самоубийство. Гиммлер, словно паук, контролировал все сферы власти. Если он узнает о планах по разоблачению Аненербе, мы дружно окажемся – на плахе эшафота.

ГЛАВА II
БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ

Война разгоралась, словно пожар на пороховом складе. Вермахт и Советский Союз – два слепых колосса – методично перемалывали друг друга, заливая землю расплавленным свинцом и кровью. Каждый новый день приносил всё более чудовищные сводки с фронта: счёт убитых шёл уже не на тысячи, а на целые города.

Архивы превратились в бесконечные лабиринты – воздух густел от пыли и забытых секретов. Каждая папка, каждый пожелтевший лист – новая попытка разорвать кровавую завесу, скрывавшую истинные планы крыс института.

Мы поднимали старые, нераскрытые, кошмарные дела. Рискуя жизнью, тайно проникали в военные комплексы, лаборатории, лагеря, где тени прошлого сливались с кошмарами настоящего. Но каждый раз тонкая нить превращалась в шлейф из трупов и крови – враги оставались на шаг впереди.

– Это пустая трата сил! – Авель резко швырнул папку на пол. Листы разлетелись – осколки последней надежды. Его голос дрогнул. – Мы только зря тратим время на эти никчёмные бумаги!

Я подняла глаза от полицейского отчёта – чернильные строчки расплывались в кровавые подтёки.

– Тише, Авель. Гиммлер не мог уничтожить все следы, – пальцы сжали страницу, бумага затрещала по сгибам. – Нужно продолжать искать.

Мы проигрывали. После резни в Польше Аненербе затянули удавку. Лаборатории, архивы, даже крематории – всё теперь охранялось так, будто за стенами прятали самого дьявола. Генерал? Его имя исчезло даже из устных отчётов, будто никогда не существовало. Оставалось надеяться на Алексея с подачками от красного командования. И, редко – на осведомителей полиции, тайно завербованных Авелем.

Часы сливались в свинцовую тяжесть – она проникала в каждую клетку, словно холодный туман, затягивая разум. Мы переглянулись – в глазах отражалась та же усталость. Решение было обоюдным: пора отдохнуть.

Архив остался в тени за спиной. Шаги глухо отдавались по лестнице, смешиваясь с хаосом и беготнёй сотрудников. Кабинет встретил почти нереальной тишиной – единственный островок спокойствия, где можно насладиться покоем за чашкой кофе.

А куда пропал наш «союзник»? Уже три дня ни слуху, ни духу – рыскал по южным границам, проверяя наводки на «подозрительные инциденты». Но мы все знали: за этим словом скрывались расстрельные списки, сожжённые бумаги и безымянные могилы.

Передышка длилась недолго. Часы на стене едва пробили три, когда дверь с грохотом распахнулась. Без предупреждения, без церемоний. На пороге застыла статная фигура – пот, порох и что-то тревожное тянулось за ним шлейфом.

– Что у тебя? – голос Авеля прозвучал резко, как щелчок предохранителя.

Алексей молча подошёл к столу. Сумка с глухим стуком рухнула на дерево. Его пальцы, покрытые мелкими царапинами, развернули карту с почти ритуальной точностью.

– Где-то здесь, – ноготь упёрся в крест, нарисованный в одной из крупных областей, – укреплённый аванпост. В нём – документы, захваченные контрразведкой, – губы искривились в усмешке, но взгляд остался холодным. – Сведения о секретной операции Аненербе.

Воздух в комнате загустел. После сотен провалов и бесконечных тупиков – наконец-то реальный шанс. Но мы не разделяли «радость».

– Нет! Это переходит все границы! – Авель резко вскочил, кресло со скрипом откатилось назад. Лицо исказила ярость – ноздри раздулись, веки дрожали, пальцы сжались в кулаки. – Ты предлагаешь отправиться на фронт? Ради призрачной надежды?!

– Информация точна, – Алексей не моргнул, но скула дёрнулась. – Мой осведомитель не лжёт. В лагере – ценные документы. Нельзя позволить институту вернуть их.

– Это чистое самоубийство! – ладонь Авеля с грохотом обрушилась на стол, заставив вздрогнуть кофейные чашки. – На фронте сейчас – ожесточённые бои! Не хватало ещё попасть в плен!

– Что, испугался храбрых красноармейцев? – Алексей наклонился вперёд. Свет от окна отбросил резкие тени на лицо, язвительная улыбка обнажила зубы.

– Нет. Но и не стремлюсь на виселицу, – Авель ткнул пальцем ему в грудь. – Если тебя поймают, то просто отчитают. А нам, – взгляд метнулся ко мне, – светит расстрел на месте.

Алексей медленно кивнул, глаза стали холодными, как сталь. Рука скользнула во внутренний карман плаща. Мгновение – и в пальцах замерцал небольшой конверт с казённой печатью.

– Не волнуйся, трусишка, – нарочито растянул последнее слово. – Я позаботился о безопасности, – лениво развернул бумагу. – Этот приказ – щит. Вас не посмеют тронуть.

Авель сжал кулаки – в груди поднялся жар, – пытался сдержаться. Но слова Алексея были как искра, поджигающая порох. Секунда. Две. Он рванулся вперёд, минуя стол. Резкий удар под колени, глухой стон:

– Ты что… – Алексей рухнул на пол, скривился, пытаясь вдохнуть сквозь стиснутые зубы. Пальцы судорожно впились в паркет, оставляя белые царапины на тёмном дереве. – С ума сошёл?!

– С ума? – Авель обошёл его, пальцы впились в ворот. Резкий рывок. Алексей ощутил его горячее дыхание. – Знай своё место, русская свинья! – вырвал бумагу и демонстративно смял. – Думаешь, в этой мясорубке, где люди гибнут пачками, эта бумажка хоть что-то… значит?

Маска безразличия треснула. За ней показалось настоящее отношение – гнев и презрение. Авель желал Алексею смерти больше, чем я.

– Отпусти… – потребовал Алексей, голос стал низким, угрожающим.

– Или… что? – Авель ехидно оскалился, обнажая клыки. – Решил потягаться? Со… мной?

Между ними повисла тягучая тишина, наполненная угрозой. Взгляды встретились. Секунда. Алексей резко привстал, ударил его локтем в живот. Авель отшатнулся, тело накрыла холодная волна резкой боли. Выпустил хват, ноги подкосились, рухнул на колено.

Алексей сделал шаг, пальцы впились в ворот плаща. И следующее, что Авель почувствовал – стремительный полёт. Не долетев до стены жалких пару метров, с глухим шумом упал на пол.

Но триумф русского длился недолго. Авель зарычал, как загнанный зверь, – ярость пылала внутри неугасимым пожаром – вскочил на ноги. Клыки полностью обнажились, готовые рвать плоть. Молниеносный рывок. Его кулак врезался в челюсть с такой силой, что Алексей отлетел назад. Пошатнулся, теряя равновесие. Глухой звук удара о пол. Дрожащие руки обхватили голову, мир перед глазами превратился в калейдоскоп. Он отчаянно пытался прийти в себя.

– А ты полон сюрпризов! – Авель сделал шаг. Ещё. Его ухмылка напоминала неровное лезвие. – Что дальше? В дверь постучится… медведь с балалайкой?

Оскорбления сыпались, как осколки стекла, каждое острее предыдущего. Слова перестали иметь значение – они превратились в удары, вызов. И вот уже не ссора, а настоящая драка, где кулаки говорили громче любых аргументов.

Алексей оказался достойным противником. Каждый его удар был точным, движение – выверенным. Благодаря сыворотке, текущей по венам, он не уступал Авелю, чья жизнь растянулась на столетия, наполненные боями и кровью. Это было почти невероятно. Почти.

Наблюдать за дракой было забавно. Хотелось досмотреть, чем закончится «представление». Но… не в имперском директорате. Среди карт и секретных досье это выглядело вопиющим безумием. Один случайный свидетель – и скандал достигнет высшего командования. А эти драконы не любят шума.

Я сделала стремительный шаг – ворот Авеля хрустнул под сильным натиском. Резкий рывок – и его тело отлетело в сторону, подальше от «главной сцены». Левый бок встретился с углом стола. Хриплые стоны смешались с гулом крови в ушах. Руки схватились за живот, словно стараясь удержать внутренности. Колени резко ощутили холод паркета.

Алексей был следующим в очереди. Сильный удар. Подсечка – и вот он уже переваливается с боку на бок на спине. Пронзительные стоны смешались с острой болью. Я наклонилась, ткань ворота заскрипела под ледяными пальцами. Резкое движение – его ноги оторвались от пола. Он был словно провинившийся щенок, поднятый за шкирку.

– Прочь! – дыхание стало хриплым, прерывистым, но в глазах тлел огонь сопротивления. – Немедленно отпустите! – его рука вцепилась в моё запястье, пытаясь вырваться. – Я прикончу эту фашистскую тварь!

Авель перешёл границы дозволенного. Злость Алексея была почти осязаемой – она вибрировала в сжатых челюстях, дрожала в напряжённых плечах. Он не просто хотел проучить его – жаждал сломать, уничтожить, стереть в порошок. Каждое брошенное им слово било точнее пули.

Авель, – обычно холодный и расчётливый, – напоминал бочку с порохом. Его пальцы, белые от напряжения, вцепились в край стола, оставляя на полированной поверхности кровавые борозды – будто в последней попытке удержаться от рокового шага в бездну.

Он поднялся, движения медленные, неестественные, как у марионетки с перерезанными нитями. Но в глазах… О, в этих ледяных глазах пылал настоящий ад. Офицерская честь? Нет, это было глубже – первобытная ярость, требующая растерзать обидчика.

Два фанатика. Две религии, готовые сжечь мир ради своей правды. Они стояли друг против друга – бездны ненависти, готовые поглотить всё, даже самих себя. В их глазах читалась одна и та же мысль: «Дай мне только повод… любой…». Дуэль? Несчастный случай? Они бы продали душу за эту возможность.

Но этот цирк должен был закончиться. Авель оказался… умнее. Стоило встретиться с моим взглядом – покорно отступил. Не сразу. Плечи сотряслись в последнем резком протесте. Стычки? Да, были. Но утихали на уровне взаимных оскорблений. Драки? Он – не самоубийца, чтобы провоцировать генерала.

Алексей корчился от боли, тело дрожало, как в лихорадке, но всё ещё пытался вырваться. Пальцы царапали мою руку, оставляя кровавые дорожки. В глазах – слепая, бессмысленная ярость.

– Дёрнешься, – я сжала ворот сильнее, он захрипел, – умрёшь быстрее, чем секундная стрелка сделает полный оборот.

– Но я…! – не унимался. – Я лишь…

– Хватит! – осадила, голос звучал как пощёчина. – Ты на лезвии ножа! Ещё слово, и последнее, что услышишь – хруст собственной шеи.

Что-то дрогнуло в его взгляде – осознание поражения наконец пробилось сквозь пелену ярости.

– Ваша… взяла… – тихий выдох горечи. Слова вырвались через стиснутые зубы.

– Мудрое решение.

Я отпустила его. Алексей неуклюже поднялся на ноги, небрежно отряхнул плащ. Взгляд впился в Авеля, намекая: «Это ещё не конец!». В нём кипела злость и полное пренебрежение к последствиям.

А второй клоун? Ответил оскалом – губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли веселья— только обещание возмездия. Но ноги оставались на месте – умение вовремя остановиться всегда было его сильной стороной.

– Какого чёрта вы тут устроили? – мой голос звучал грозно, неумолимо. – Не хватает проблем? Захотели поднять на уши весь Берлин?! – резкий разворот к Авелю, он инстинктивно отпрянул. – Ты, кажется, забыл, что стоишь на краю пропасти? – палец указал на Алексея. – Хочешь составить ему компанию в ад? Я вас мигом туда отправлю!

Ответом стала цепенеющая тишина. Своими импульсивными выходками они порочили всю армию – и это касалось не только Авеля.

– Простите, фрау Розенкрофт… – Алексей виновато опустил голову. Взгляд метался по паркету, но в голосе тлели угли непокорности. – Я… не хотел доставлять вам проблем… но этот…

– Молись, – перебила я, – чтобы этого больше не повторилось, – палец, указывающий на Авеля, дрогнул от сдерживаемой ярости. – Ты, в отличие от него, почти на дне пропасти. Ещё один неверный шаг – и твоя жизнь оборвётся под залп расстрельной команды.

✼✼✼

Советский аванпост стоял как неприступная крепость: ряды колючей проволоки, оружие, военная техника, танки. Штурмовать эту цитадель без артиллерийской поддержки – чистейшее безумие.

Но в глазах Алексея мерцала хитрая искорка – та самая, что всегда появлялась перед рискованными авантюрами.

Последние недели лагерь напоминал раненого зверя – грозного снаружи, истекающего кровью внутри. Полевой госпиталь, где ещё недавно спасали жизни, превратился в склеп: тихий, пропитанный карболкой и йодом. Старшие врачи исчезли – не в дыму сражений, а тихо, будто их стёрли с этого участка фронта.

Каждый час приносил новые вызовы. Медсёстры с тёмными кругами под глазами метались между коек. Их руки дрожали от бессилия, а без опытных хирургов даже простые ранения становились смертными приговорами.

Но умирали не только от пуль и осколков, оставляющих глубокие раны. Солдат косил неведомый недуг – ползущий по лагерю, как туман над болотом.

– Неизвестная… болезнь? – Авель вскинул бровь. Пальцы сжали ручку кресла. – Ты… – комок в горле мешал говорить, – что имеешь в виду?

Алексей медленно провёл ладонью по лицу, словно стирая паутину усталости. Рассказ лился монотонно – заученный доклад:

– Начинается как сезонная хворь. Температура под сорок. Озноб – больные трясутся так, что зубы выбивают дробь по каскам, – пауза, взгляд уперся в потолок, где кружилась муха, застрявшая в паутине. – Потом… кожа. Будто кто-то изнутри рисует багровые карты неизвестных стран. Спазмы… – рука дернулась, изображая конвульсии, – будто током бьёт, только без перерыва.

Вскоре начиналась рвота – выворачивала наизнанку. Несчастные извивались в агонии, харкали сгустками почти чёрного цвета. Иногда захлёбывались собственной кровью.

А врачи? Командование бросило в лагерь лучших – тех, кто вытаскивал с того света даже самых безнадёжных. Но они подозрительно быстро заболели и отправились на тот свет, один за другим, в течение первой недели.

– Прислали троих из московского НИИ, – Алексей горько усмехнулся. – Первый сгорел за ночь. Второй успел написать полстраницы наблюдений, – показал размер пальцами, – прежде чем у него хлынула кровь из ушей. Третий… – голос сорвался, словно разум отказывался озвучивать ужасы.

Он выдержал паузу, позволив осмыслить сказанное, затем озвучил план: наш статус старших хирургов городского госпиталя должен был стать билетом в этот ад. Предлагал сыграть роль прибывших из главного штаба врачей – для оказания: «Посильной помощи и спасения защитников красного фронта». Благородно… и цинично.

– Вы прикинетесь светилами медицины, – голос приобрёл сладкие нотки партийного агитатора, – а я тем временем стащу документы из штаба.

Нервный смех разрезал тишину, как трещина в стекле, готовая разойтись в любой момент. Алексей моргнул, брови поползли вверх, словно пытались скрыться в волосах. В глазах читалось: это не входило в сценарий…

– Господи… – Авель выдавил между приступами, вытирая слёзы, не вызванные весельем. – Русские ещё глупее, чем я думал… Такими темпами война окончится до следующего урожая!

Насчет войны он, конечно, ошибался. Но остальное… Чистокровные немцы в роли московских профессоров медицины? Вот так цирк! Отвратительный акцент, манера поведения… Нас раскроют быстрее, чем успеют произнести: «Здравствуйте, товарищи!»

– Что смешного…? – голос Алексея дрогнул, пальцы сжали край стола, оставив влажные отпечатки на полированной поверхности. – План же… идеален. Прикрытие…

Авель резко поднялся, его тень накрыла Алексея, как крыло хищной птицы.

– Ты издеваешься? Всерьёз предлагаешь нам, – сжал кулаки, дыхание участилось, глаза блестели от гнева и отвращения. Каждое слово остро, как скальпель. Недоверие витало в воздухе, густое, как запах дезинфекции. Всё это казалось слишком удобным спектаклем. – лечить вражеских солдат?!

– Разве это не ваша… обязанность? – Алексей отступил на шаг, спина упёрлась в книжный шкаф. – Вы же врачи! – плечи дёрнулись в намёке на гнев. – Вы давали клятву спасать жизни!

– Клятву? – Авель откинулся в кресле с театральной медлительностью. – Твоя наивность – клинический случай, – ехидно прищурился. – Как тебя только взяли в разведку? – снисходительно покачал головой. – Ты же самых простых вещей не знаешь…

– А? – Алексей растерянно наклонил голову. – Ты о чём?

Глубокий вдох, Авель наклонился вперёд, свет от окна косой полосой упал на скулы:

– Наши «врачи», – изобразил ядовитые кавычки, подчеркивая иронию, голос стал тише, наглая ухмылка не сходила с лица, – проводят… эксперименты. В Дахау. Освенциме, – каждое название падало, как гильотина. – Ты, правда, веришь, они там… спасают?

Алексей замер. Зрачки расширились, вбирая ужас невысказанного.

– Но… – голос сорвался на полутоне, – наши медики… ваших раненых…

– Так! – мой кулак обрушился на стол с грохотом – в углу посыпались бумаги с полки. – Хватит бессмысленных дискуссий! Пусть этим занимаются политики на трибунах!

Они мгновенно замолчали, будто я перерезала невидимую нить. Головы опустились – как провинившиеся ученики перед строгим учителем.

Алексей – упрямый, как осёл в окопе, – всё ещё цеплялся за жалкую иллюзию – «медицинскую этику». Будто в мире, где дети горят заживо в бомбёжках, осталось место для таких понятий.

А Авель… Его злорадство было как ржавый гвоздь в ботинке – терпеть можно, но с каждым шагом боль становится невыносимее. Но он прав. Врачи СС и клятва – вещи несовместимые. Они были не спасителями, – бездушными садистами: резали без наркоза, стерилизовали, препарировали. Менгеле – «ангел смерти», – любил напевать оперные арии Моцарта, пока его «пациенты» захлёбывались отравленной кровью в лазарете Освенцима.

– Мы не будем играть в ангелов, спасая вражеский гарнизон, – я полностью поддержала Авеля. – Но и документы… – глаза сузились, выхватывая испуганный взгляд Алексея, – заберём.

✼✼✼

Предрассветную тишину разорвал грохот – земля содрогнулась, как живое существо. Артиллерийская канонада прокатилась волнами, раскрашивая небо алыми всполохами.

Сигнал командиров. Солдаты поднялись из окопов – бледные лица, глаза, красные от бессонницы и страха – на мгновение замерли перед прыжком в ад. А потом бросились вперёд под пронзительный визг пуль, будто сама смерть свистела им вслед.

Бой вспыхнул яростно, беспощадно. Люди падали, как скошенные колосья – их крики, – короткие, обрывистые, – тонули в рёве разрывов: кто-то звал мать, другие захлёбывались кровью. Но земля жадно впитывала все звуки, оставляя только глухой стон.

К полудню наступила тишина – не та, что была перед атакой, живая и напряжённая, – густая, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Орудия смолкли, оставив после себя лунный пейзаж: изрытые воронками поля, перепаханные снарядами, сотни тел, застывших в неестественных позах. Воздух пропитался сладковато-горьким запахом пороха и чем-то тёплым, металлическим – от чего сводило зубы.

В двух километрах за линией фронта, в уютно обустроенном немецком лагере, штабная палатка наполнялась ароматом кофе и дорогого табака. На столе – фарфоровая чашка с позолотой. В ней – тёмная жидкость, оставляющая на блюдце кольца, как следы от слёз.

– Почему остановили наступление?! – голос офицера прозвучал резко, как щелчок затвора. Его палец вдавился в карту, оставив вмятину там, где час назад погибла рота новобранцев. – Противник на грани! Продолжать атаку!

Он тыкал в аккуратные флажки, скрывающие изуродованные тела, и еще живых солдат, погребённых в окопах, сходивших с ума от боли. Но не видел этого. Не хотел видеть. Рядовые для таких – разменная монета. Потери – лишь цифры. Одна сотня здесь, другая там. Разве это катастрофа? Главное – не забывать печатать похоронки:

– «…погиб как герой!»

– «…был истинным патриотом своей страны!»

– «…пал смертью храбрых в неравной борьбе с беспощадным врагом…»

Слова. Пустые. Лицемерные. Не счесть, сколько таких «благодарностей» слышали безутешные матери. Их дрожащие руки сжимали эти бумажки, а глаза, полные слёз, спрашивали в тишине: «Почему их мальчишки остались гнить в изрытой снарядами холодной земле? В чужом и далёком от родного дома краю…»

Но в ответ – тишина, в которой всё теряет смысл. Идеалы? Убеждения? Пустое. Награды? Бесполезный кусок металла. Слова утешения, произнесённые лично главой государства? Лицемерная комедия. С последним ударом сердца – остается только непроглядная и холодная тьма могилы.

– Умерьте пыл, – голос Авеля звучал грозно, как приказ обученному псу. Он вошёл медленно, давая форме с шевронами особого отдела на петлицах произвести нужный эффект. – Солдаты устали. Им нужен отдых. Уверен, у нас еще будет… шанс.

Капитан резко обернулся. Глаза расширились, метнулись от нашивок к погонам.

– Генерал… Полковник… – голос сорвался в шёпот. Рука дрогнула у виска в нерешительном приветствии. – Приветствую!

Мы прошли мимо, оставив его в немом ужасе. На столе была развёрнута карта с множественными пометками – синие стрелы наших войск, красные – клинья врага.

– Скажите, – спросил Алексей, – где сосредоточены основные силы противника?

Капитан медленно перевёл взгляд. Его палец прыгал по карте. Раз. Два. Три. Как очаги болезни. Наконец остановился на крупной отметке.

– Здесь… предположительно в северной части леса, – голос дрожал, – укреплённый лагерь.

Алексей выпрямился во весь рост. Его тень покрывала половину карты, словно предвестник грядущей бури.

– Это он, – задумчиво постучал пальцем по знакомой метке. – Там документы. – Нужно идти туда.

– Вы… – капитан отшатнулся, щёки вспыхнули неестественным румянцем. – Это безумие! Там усиленная охрана! Мины!

– Отставить панику! – Авель ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть флаконы с чернилами. – У нас особый приказ, – пауза. – Сколько боеспособных в вашем лагере?

– Три… тридцать пять человек, – капитан проглотил комок в горле. Его зрачки сузились, будто уже видел в нас призраков. – Еще танковый взвод… и разведгруппа…

– Гарнизон врага втрое больше, – мои пальцы скользнули вдоль красной линии, пересекающей нужную местность. – Лес кишит патрулями. Большой отряд – самоубийство.

Алексей скрестил руки на груди, его пальцы впились в предплечья:

– Согласен, – в голосе прозвучал тот самый вызов, благодаря которому мы оказались здесь. – Как обманем судьбу?

– Налегке, – я повернулась к капитану, ловя его взгляд – ошеломлённый, как у человека, запертого в клетке с волком. – Прикажите диверсионному отряду ждать на границе. Пусть возьмут всё необходимое. Выступаем на закате.

Отряд состоял из пяти теней – самых опытных и бесстрашных. Пять призраков войны: трое разведчиков с глазами, научившимися видеть даже в кромешной тьме – их зрачки расширялись, как у ночных хищников, впитывая каждый лучик света. Инженер, чьи пальцы читали взрывчатку, как слепой Брайль – каждую зазубрину, каждый шов. И командир – живое оружие без лица, способное в мгновение стать кем угодно: снайпером, подрывником, палачом.

Эти солдаты из «Бранденбурга»¹⁴ – элитного подразделения разведки – ещё в первые недели войны научили красноармейцев бояться ночи. Их имена не значились в официальных отчётах. Но в штабах шептались: «Если эти призраки вышли на охоту – утром кто-то не досчитается целых отрядов».

Но сейчас тень недоверия – даже страха – ползла по лицам других офицеров: они перешёптывались, пальцы нервно барабанили по кобурам:

– Восемь человек против целого гарнизона? – донеслось из-за угла. – Они сумасшедшие… Это же…

Голос оборвался, словно сам воздух перерезал ему горло. Я невольно усмехнулась. Да, мы играли с огнём, шли, практически, на добровольное самоубийство. Но был ли выбор?

✼✼✼

Лес застыл кошмаром – чёрные стволы деревьев, скрюченные в предсмертном спазме, пронзали низкое небо. Их голые ветви смыкались над головой – мрачная паутина, сплетённая из страхов. Воздух пропитался запахом гниющей хвои и чем-то ещё – сладковатым, металлическим, будто земля впитывала не дождь, а кровь. Тени шевелились, не от ветра – его не было, лишь холодная тишина, давящая на барабанные перепонки.

Мы двигались по вражеской территории – как по тонкому весеннему льду – тихо, аккуратно. Каждый шаг отдавался хрустом под ногами – слишком тревожным, пугающим. Время от времени в глубине раздавался треск – или зверь, или чудовище, встретиться с которым не хотелось.

Впереди зашевелилась тьма. Из лесной мглы материализовались фигуры – вооружённый патруль. Двое. Мы задержали дыхание. Шаг. Ещё. Солдаты остановились в пяти метрах от нашего укрытия. Винтовки скользнули с плеч, упёрлись прикладом в мёрзлую землю.

Один – сгорбленный, как старик – потянулся в верхний карман кителя. Серебряный портсигар блеснул в полумраке. Спичка чиркнула. Пламя озарило бледные лица – измождённые: ввалившиеся щёки, синяки под глазами, потрескавшиеся губы. Они затянулись жадно – будто это был не никотин, а глоток жизни.

– Будьте осторожны… – Адриан сузил глаза, присмотрелся. Его голос звучал тише шуршания мёртвого листа на ветру. – С ними что-то… не так…

Солдаты напоминали живые трупы – измученные болезнью, что медленно пожирала их изнутри. Руки дрожали, как у заядлых пьяниц. Переминаясь с ноги на ногу, они обменивались короткими фразами. Взгляды метались. Плечи вздрагивали от малейшего шороха и звука.

Авель провёл языком по губам – рука медленно скользнула к рукояти кортика. Во взгляде вспыхнуло хищное свечение.

– Нам несказанно везёт, – тихо произнёс в предвкушении. – Ягнята добровольно пришли на заклание…

– Нет! – осадила я. Шёпот прозвучал резко, привлекая внимание. – Наша цель – впереди. Некогда тратить время на лишние жертвы.

– Лишние? – он ядовито усмехнулся, едва не обнажив клыки. – Тридцать секунд, максимум – и никто даже не заметит.

Он не слушал. Солдаты, подавленные и ослабленные нескончаемой борьбой за жизнь, были для него не людьми – просто источник крови – аккумуляторы, от которых можно «подзарядиться».

Но убийство не входило в планы. Не из-за жалости или внезапно «проснувшейся» совести – чушь. Обширная территория вокруг лагеря кишела патрулями. Даже если эти двое исчезнут бесследно, их отсутствие станет сигнальной ракетой для всего гарнизона. А мы уже балансировали на лезвии ножа – один неверный шаг, и операция превратится в кровавую баню.

– Посмотри на них! – я резко схватила Авеля за запястье, чувствуя, как под пальцами стучит пульс. – Они уже мертвы. Ты готов рискнуть всей операцией из-за… жажды? – взглянула на Адриана и его людей, замерших в ожидании. – Они пойдут за нами – в ад. Но стоит ли этот миг того?

Он замер – взгляд метался между мной и солдатами. Внутри разгоралась борьба – искушение и разум сталкивались в жестокой схватке. Их страх, кровь… Они были так близко – только протяни руку.

Ветер донёс обрывки их разговора:

– Снова повышение температуры…

– … запретили пить воду из колодца…

Один вдруг закашлялся – судорожно, с хрипотой, будто в лёгких – битое стекло.

– Чёрт… – Авель выдохнул сквозь стиснутые зубы. Губы искривились в гримасе раздражения. Рука на рукояти дрожала, всё ещё не отпуская. – Нет. Ты права.

Опасность миновала – но ненадолго. Патрульные, будто почувствовав незримую угрозу, резко вскинули винтовки. Их движения – нервные, порывистые. Один даже оглянулся через плечо, вглядываясь в темноту деревьев. Затем они развернулись и поспешили продолжить ночное патрулирование.

✼✼✼

Советский лагерь прятался в самой глубине лесной чащи – словно заразный нарыв, который боялись вскрыть.

Колючая проволока обвивала периметр, сверкая в лунном свете – нити гигантской паутины, уже впившиеся в плоть жертвы. За ней – силуэты. Часовые. Они раскачивались, будто пьяные матросы во время шторма. Винтовки висели на плечах ненужным грузом – стволы волочились по земле, оставляя змеевидные следы в грязи.

Но самое пугающее – танки, замершие в тени. Они напоминали спящих зверей. Но мы знали: одно тихое рычание двигателя – и охота начнётся.

Сердце лагеря – двухэтажный штаб – окружали палатки, чахлые, пропитанные влагой и страхом. Солдаты корчились в немых судорогах. Спины выгибались дугой, пальцы впивались в землю. Хриплый кровавый кашель разрывал тишину.

Один из часовых вдруг замер – руки судорожно обхватили живот. Винтовка с громким лязгом упала в грязь. Он скрючился – пальцы впились в виски, будто пытались вырвать невыносимую боль, сверлящую череп. Рот открылся в беззвучном крике.

– Генерал… – Адриан приглушил голос до шёпота. – Часовые… Они чем-то больны… – в его глазах читалось беспокойство. – Убить… их?

– Нет, – мой взгляд скользнул по периметру. – Неизвестно, сколько ещё таких. Безопаснее отвлечь внимание, – палец указал в дальний конец лагеря, где темнели склады. – Устройте им то, что умеете лучше всего.

– Так точно! – разведчики едва заметно усмехнулись и вскоре их тени растворились в ночной тишине.

Эти люди не зря носили прозвище призраков войны. Их методы – тоньше ножа и страшнее артобстрела. Химия, механика, инженерия и психология – они превращали сам воздух вокруг в оружие. Играли на человеческих страхах, словно дирижёры в оркестре.

Десять минут тишины – и ночь взорвалась алым пламенем. Огонь взметнулся к небу – языки лизали стены сарая с ненасытной жадностью. Дерево трещало, как кости под пытками, выбрасывая в воздух яркие искры.

Лагерь вздрогнул – испуганный дракон. Крики. Матерная ругань. Топот сапог. Крыша рухнула с оглушительным рёвом, погребая под обломками трёх солдат. Их последние вопли оборвались внезапно, будто кто-то выключил радио во время передачи.

Воспользовавшись суматохой, мы незаметно проскользнули мимо охраны в штаб. Но там…

Первый этаж был воплощением ада – запах гниения, стоны и кашель. Ряды коек, сбитых вплотную – гробы в братской могиле. На них – живые трупы. Кожа пациентов, натянутая на рёбра, отливала мертвенной синевой. Лица… Боже… Губы почернели, вокруг глаз – багровые узоры, похожие на паутину.

Густой воздух смешался с гнилым привкусом рвоты. Тишину разрывал громкий прерывистый кашель. Один из солдат судорожно сделал глоток воды – через секунду тело выгнулось в немой судороге. Жидкость хлынула обратно, смешиваясь с кровью.

Больные метались в горячечном бреду – запавшие глазницы отражали нечеловеческие муки. Тела, ещё сохранявшие признаки жизни, изгибались в неестественных позах. Пальцы скрючивались, впивались в матрасы, оставляя кровавые полосы на простынях. А те, кто ещё сохранил остатки рассудка, шептали одно слово:

– Смерть… – как молитву.

Медсёстры метались между кроватей – движения механические, в глазах пустота. Одна, – не старше двадцати, – безуспешно пыталась удержать бьющегося в конвульсиях солдата. Халат покрывали бурые подтёки, смесь лекарств и телесных жидкостей.

– Ого… – даже Авель, видевший ужасы, замер на пороге. Пальцы непроизвольно сжали дверной косяк. – Это… сплошной ад, – широко открытые глаза метнулись к Алексею. – К рассвету здесь не останется ни одного живого…

– Ты прав, – я провела ладонью по стене. Штукатурка крошилась под пальцами, оставляя на коже белый налёт. – Всё здесь заражено: воздух, вода, даже пыль. Слишком неестественные симптомы, быстрое распространение. Это не болезнь, а что-то тщательно спланированное.

Хаос. Муки. Даже Господь отвернулся от этого проклятого места. Солдаты… Нет. Это были даже не люди – мешки гнилой плоти, доживающие последние часы до рассвета.

– Идёмте, – повернулась в сторону лестницы. – Уверена… – голос сорвался, выдавая дрожь. – Медсёстры облегчат их последние минуты.

Деревянные ступеньки тихо скрипели под ногами, сливаясь с тревожными мыслями. Я думала о плане, который так наивно предлагал Алексей.

– «Врачи для спасения защитников фронта…» – вспомнились его слова.

Если отбросить незнание языка и прочие мелочи, можно было согласиться. Немцы? Да, и что? Сказать: «Предатели… перебежчики. С кем не бывает? Ведь главное – опыт!». Верно. Это ведь даже обманом не назовёшь…

Мы с Авелем видели разные случаи: солдат, разорванных артиллерией. Таких доставляли в палатку каждые пятнадцать минут. Жертв иприта,¹⁵ чья кожа гнила, слезая пластами до мяса, а лёгкие разъедало изнутри. Но в этом лазарете… только панихиду проводить.

✼✼✼

Второй этаж дышал затхлым воздухом – пыль, порох, металл. Длинные тени от ящиков, расставленных вдоль стен, тянулись по полу, будто призраки забытых солдат.

Мы вскрыли один. Внутри – аккуратно уложенные боеприпасы – патроны блестели свежей смазкой, словно их приготовили для особого случая. Рядом – коробки с медикаментами. Этикетки пожелтели от времени, но печати остались нетронутыми.

В дальнем углу, на самодельной стойке из сколоченных досок, стояло оружие: винтовки Мосина с прикладами, потёртыми от частого использования. Два ППШ – дисковые магазины пусты, но стволы ещё пахли пороховой гарью.

– Держу пари, – Авель остановился рядом с офицерской комнатой в самом конце. Его пальцы скользнули по косяку, оставляя следы в пыли. – Наши сокровища здесь.

Внутри царил хаос: бумаги, разбросанные по полу, шелестели под ногами. Алексей шагнул вперёд – хруст раздавленного стекла прозвучал неожиданно громко в гробовой тишине.

У дальней стены лежал молодой солдат. Его лицо сохранило последнее выражение – не страх, а удивление. Аккуратное входное отверстие в виске окружал ореол порохового нагара. Алексей присел, прикоснулся к синеющей коже – тело остыло, но мышцы ещё не закоченели. Смерть наступила не больше часа назад.

Но юнец – не единственный, кто расстался с жизнью. В центре, на столе, в неестественной позе лежал мужчина в советской форме. Лет сорока, не больше. Правая рука сжимала ТТ, указательный палец замер на спусковой скобе. На полу, в луже крови, блестели три гильзы.

– Кто-то нас опередил… – голос Авеля звучал сухо. Он осмотрел тело, пальцы в перчатках аккуратно отогнули воротник мундира, обнажив тревожные следы.

– Ты про этого? – я кивнула в сторону юнца. Его голова неестественно склонилась к плечу. В рассеянном свете от окна входная рана напоминала аккуратный чёрный цветок, распустившийся на виске.

Казалось, картина ясна: убитый солдат – шпион Аненербе, посланный вернуть документы. Пробрался через ослабленную охрану, проскользнул в штаб. Но не ожидал – советского офицера. А дальше… завязалась драка. Выстрелы. Пир смерти.

– Нет, – Авель покачал головой, подозвав ближе. – Убийца – иной.

– Что…? – Алексей приподнял бровь. – Он же весь в крови…

– Капля в море. Посмотри, – Авель приподнял голову офицера. На шее – два прокола, слишком аккуратных для штыка или ножа. – Ни кровоподтёков, ни следов борьбы. Его убили быстро, профессионально. А потом инсценировали самоубийство, – взгляд метнулся к юнцу. – Держу пари, он убил и этого.

– Думаешь, – я осмотрела тело юнца. Свет выхватил из темноты два аккуратных отверстия, как от шприца, только слишком большие, глубокие. Вены вокруг них странно почернели, словно кровь заменили чернилами. – Он охотился за нашими документами?

Авель кивнул. Его тень на стене дёрнулась – кошка, готовая к прыжку.

– Да… – голос прозвучал приглушённо, будто эхо из подземелья. Указательный палец, обведённый шрамом от старого ожога, указал на противоположный угол. Там, словно вырастая из самого мрака, темнел сейф. – Вот только что-то помешало убийце их забрать.

Мы шагнули вперёд почти синхронно. Пол под ногами скрипнул, будто предупреждая об опасности. Сейф был монолитом – тяжёлым, бронированным, с механическим замком.

– Неплохо… – я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Взгляд скользнул к Авелю. В его глазах, – обычно спокойных, как поверхность озера перед грозой, – мелькали искры азарта. – Теперь ясно, почему выбрали этот лагерь для хранения, – губы сами собой искривились в усмешке. – Справишься? Слышала, ты был лучшим в академии.

Он не ответил. Только кивнул – коротко, почти незаметно. Уголки губ дрогнули, будто проглотил ядовитую шутку. Присел на корточки, тень от его фигуры легла на пол, как пятно крови. Пальцы, – длинные и изящные, словно созданные для воровства секретов, – коснулись циферблата. Два оборота влево – тиканье шестерёнок напоминало счётчик на бомбе. Один вправо – замок ахнул, будто выпуская последний вздох. Щелчок.

Дверца отворилась с глухим стоном. Внутри, – словно внутренности распотрошённого зверя, – лежали оперативные карты с кроваво-красными пометками. Приказы Жукова – его подпись казалась шрамом на бумаге. Схемы передвижения войск, испещрённые чёрными стрелами. И среди этого богатства – бледная папка. Чёрный орёл на обложке смотрел пустыми глазами, а под ним – гриф: «Geheime Reichssache» (Совершенно секретно), перечёркнутый линией.

– Наконец-то, – Авель извлёк драгоценную папку. Его глаза блестели, как у алхимика, нашедшего философский камень. – Теперь мы…

Пронзительный вой заставил вздрогнуть. Сирена. Мы испуганно переглянулись, ринулись к окну. Глаза слепил свет прожекторов, но самое ужасное было внизу – наши диверсанты, окружённые со всех сторон штыками.

Из пятерых осталось двое – Адриан, прижимающий рану на боку, и Ганс – молодой разведчик. Его лицо было залито кровью из разбитого носа.

В шаге от них, – голодный волк перед ранеными овцами, – расхаживал офицер: тёмно-зелёная форма и чёрная куртка поверх плеч. Сапоги гулко стучали по мёрзлой земле.

– Где они?! – голос прогремел, заставляя даже ветеранов вздрогнуть. – Где эти крысы, что послали вас?! – он резко наклонился к Адриану. – Я знаю, что пожар – лишь приманка.

Молчание. Разведчики смотрели на него с холодной ненавистью. Адриан даже не дрогнул, когда тот рванул его за гимнастёрку. Тело с глухим стуком ударилось о землю. Сапог вдавил его лицо в грязь.

– Я дважды повторять не стану! – глаза офицера налились кровью, он был готов раскрошить ему череп. Но ответом было лишь хриплое: «Один… отряд…», вырвавшееся сквозь сломанные зубы. – Какие… храбрые, – он выпрямился. Рука взметнулась вверх, и тут же к нему подошёл солдат в форме младшего лейтенанта. – Илья, возьми с собой ребят из второго, и отведи этих упрямцев в рощу.

Лейтенант кивнул, и вскоре приглушённые шаги солдатских сапог растворились в темноте. Затем – хлопки выстрелов. Резкие, как ножевые удары. Один. Два. Тишина.

Офицер задержал взгляд на месте казни. Его плечи кратко дёрнулись – или от презрения, или усталости. Он позволил себе короткий смешок, будто хотел убедить себя в собственной жестокости.

– Обыскать каждый угол! – бросил остальным, поворачиваясь к штабу. Его тень, удлинённая прожекторами, скользила по стене, как предвестник смерти.

– Как… поступим? – Авель повернулся ко мне. Его взгляд и голос были ледяными, как морозная ночь. – Убьём их?

Я не ответила. Внутри полыхало пламя – гнев, ненависть. Хотелось спалить весь штаб дотла. Убить каждого, кто попадётся на пути: солдат, медсестёр. Война? Честь? Долг? Пустые слова перед ненасытной жаждой возмездия. Повернулась, каблуки сапог отбивали медленный марш по скрипучим половицам. Тук. Тук. Тук – отсчет последних секунд чьей-то жизни. Остановилась перед Алексеем, близко, слишком, слыша его прерывистое дыхание.

Считала ли его союзником? Риторический вопрос. Всего лишь полезным инструментом. Питал ли он наивные иллюзии? Нет. Его пальцы вцепились в дверной косяк, белея от напряжения. Сухожилия на шее натянулись, как струны. Под тонкой кожей пульсировала вена. Быстро. Предательски быстро.

Мне хотелось сорвать эту жалкую маску хладнокровия, вонзить клыки, разорвать на куски. Отомстить за Адриана, Ганса, тех, кто больше не увидит рассвет.

– Но почему Алексей? – спросите Вы. – Разве он причастен к их смерти?

Нет, не причастен. Не в ответе за лидеров, развязавших кровопролитный конфликт. Командиров, отдающих жестокие приказы на поле боя. Но война не оставляет места для справедливости. И всё же…

– Возьми, – я жестом приказала Авелю отдать ему папку с чёрным орлом. Голос дрожал – не от сомнений, а ярости, сжигающей изнутри. – Отнеси в наш лагерь, – вновь посмотрела на Авеля. – Пойдёшь с ним. Как вернётесь, сразу найди Леона. Пусть отправит танки. Мы сотрём этот аванпост с лица земли. И… Авель, – губы дрогнули в злобном оскале, от которого кровь стыла в жилах, – ни единого трупа по дороге. Солдаты – мои.

Он молча кивнул, прижал к груди остальные документы, найденные в сейфе, и медленно направился к выходу. Шаги тихие, как у кошки.

Алексей замер, как статуя, но я заметила, как по лицу пробежала тень сомнения. Его пальцы сжали папку так, что картон затрещал. Из сжатых губ не вырвалось ни единого слова. Но взгляд вспыхнул внутренним протестом.

Он ненавидел меня в этот момент – за то, что оказался в ловушке перед выбором: предать своих, позволив Авелю доставить ценные документы в стан врага, или умереть вместе с этим гниющим изнутри гарнизоном.

Но война – великий учитель цинизма. И его шаги… удалялись слишком быстро.

✼✼✼

Дверь захлопнулась с глухим стуком – внешний мир отрезало как ножом. Шаг. Второй. Третий. Тёплое тело офицера рухнуло на пол. Стул застонал под весом. Я закинула ноги на стол, лодыжки перекрестились. Сапоги, испачканные грязью и чем-то тёмным, оставили на поверхности змеевидные царапины.

Время, казалось, замедлилось. Веки сомкнулись – воображение рисовало яркие образы: перекошенные лица, багровую от крови форму, пронзительные крики боли. Эти тёмные фантазии доставляли удовольствие – странное, сладкое, почти физическое.

Минута. Две. Тишину разрезал хрип за стеной – кто-то кашлял, будто рвёт лёгкие на части. Шаги в коридоре были неровными: шаг – пауза – шарканье.

Дверь скрипнула не сразу – солдат трясущимися руками пытался ухватиться за ручку. Вошёл сгорбившись, будто нёс невидимый груз. Пистолет дрожал в руке – не от страха, а слабости. Глаза медленно скользили по комнате, не видя меня в тени.

– Тут… кто-нибудь? – голос сорвался хриплым шёпотом.

Он не закричал – не успел. Мои пальцы сомкнулись на его шее с хирургической точностью. Клыки вонзились в плоть с тихим хрустом – будто рвался шёлк.

Кровь хлынула тёплым потоком, пропитывая мундир тёмными пятнами. И вдруг – новый кашель за дверью. Раз. Два. В проёме замерли три фигуры, сливаясь в дрожащую массу.

– Господи… – прошептал самый молодой, голос сорвался на хрип. Пистолет в руке дрожал, как в лихорадке.

Они стояли, сгорбленные, еле держась на ногах. Один попытался что-то крикнуть – или приказ, или проклятие. Но голос оборвался, словно перетянутый невидимой удавкой.

Их медлительность стала подарком. Я отпустила обессиленную жертву. Тело шлёпнулось на пол с мокрым звуком. Рука молниеносно выхватила пистолет. Взвод курка. Выстрел. Второй.

Молодой солдат рухнул на колени, потом на бок. Он даже не успел испугаться – просто удивлённо моргнул. Будто не понял, откуда взялась дыра в гимнастёрке.

Второй сделал шаг назад, споткнулся о собственные ноги и сел, поднял на меня глаза – жёлтые, мутные, с красными прожилками. Пуля вошла ему в горло, оставив булькающие хрипы.

А третий… О, третий! Он кричал – пронзительно, по-детски. Попятился назад, споткнулся о порог, упал.

– Нет! Нет! Нет! – крики стали громче, истеричнее. Мои пальцы впились в его ворот. Рывок. Ноги оторвались от земли. – Пожалуйста… – голос сорвался на дрожащий шёпот. Зрачки расширились до предела, поглотив радужку.

Последнее, что он увидел – мою улыбку. Последнее, что услышал – собственный вопль, оборвавшийся, когда клыки вонзились в его дрожащее горло. Кровь была приторно-сладкой от страха, опьяняла. Но нужно было заканчивать спектакль и переходить к последнему акту трагедии.

Офицер стоял в конце коридора – неподвижный, как тень. Его спокойствие было почти пугающим: не дрогнул, когда крики его людей резали воздух. Не сделал ни шага, когда они истекали кровью на грязных половицах. Просто… наблюдал – немой зритель в зале.

– А вы просто так не сдаётесь, – его голос звучал спокойно, почти дружелюбно. Пальцы скользнули в карман куртки, достали пачку сигарет, протянули мне. – Будете?

– Нет, – я переступила через мёртвое тело последнего убитого солдата. Подошва оставила кровавые отпечатки на полу. Медленный шаг. Ещё. Между нами осталось около трех метров. – Не курю.

– Завидую, – он щёлкнул зажигалкой. Кончик сигареты на миг вспыхнул алым, превратив его лицо в тревожную маску из тени и света. Глубокая затяжка. Дым вырвался из уголка рта, закрутился в холодном воздухе. – Редко встретишь военных, не поддавшихся этой привычке.

Он стоял расслабленно, но пальцы слегка дёргались, выдавая напряжение. На вид – лет тридцать, может, тридцать пять. Чистый тёмно-зелёный мундир, чёрная кожаная куртка, чуть потёртая на локтях. Из-под фуражки с алой звездой выбивались светлые волосы – короткие, чуть вьющиеся.

Но больше всего цепляли глаза: зелёные, почти изумрудные, с любопытством хищника, изучающего новую добычу. На лице – ни единой эмоции: ни сожаления, ни страха, ни ненависти. Ему было плевать на убитых солдат. Они – пушечное мясо, которое легко заменить.

– Полковник контрразведки, Дмитрий Александрович Орлов, – бросил сигарету на пол и небрежно затушил ногой, затем поднял взгляд. – А как зовут вас, генерал-инспектор?

Дмитрий… Стоило отдать должное. Немецкий – безупречный, почти без акцента. Осведомлённость на высоте. Один взгляд – и тут же понял, кто перед ним. Но интуиция подсказывала: с ним что-то не так.

– Моё имя вам ни к чему, – губы растянулись в улыбке, обнажая клыки. Его зрачки резко сузились – инстинктивная реакция на угрозу. – Вы не проживёте достаточно долго, чтобы запомнить его.

– Вот как? – он усмехнулся, в глазах вспыхнул азарт, почти детский, словно вручили новую игрушку. – Ну что ж… Мне было приказано лишь наблюдать. Но раз выпал шанс… Посмотрим, на что способен знаменитый алый генерал.

✼✼✼

Воздух сгустился – тяжёлый, как ртуть. Каждая секунда тянулась, превращаясь в пытку. Сердце билось – пульсирующая боль разрывала тишину, отдаваясь в висках. Мгновение – и передо мной предстало чудовище: бледная кожа, прожилки багровых вен, губы, искаженные звериной гримасой. Клыки – длинные, острые. Ногти вытянулись в смертоносные когти. Красные глаза в глубоких глазницах – чистая агрессия.

– «Вурдалак?!» – мысль ударила, как ток. Я отпрянула, прижалась к стене. Шершавая штукатурка впилась в ладони. Но боль растворилась в ледяной волне оцепенения. Глаза распахнулись, губы онемели. Шёпот вырвался бессвязным – «Не может быть…», – разум метался, как загнанный зверь – «Генерал… Его мастер – генерал».

Логика трещала по швам. Наша кровь – яд для смертных. Попытаемся обратить – муки будут кошмарными. Тела рвутся, словно гнилая ткань, кости ломаются, внутренности выворачиваются. А если выживет? Уже не человек. Чудовище. Жаждет не только крови, но и плоти – медленно, методично пожирает тех, кто ещё вчера был товарищем.

Всё мгновенно обрело жуткую ясность. Чума в лагере, солдаты с чёрными прожилками на лицах… Не кара Господа. Не случайность. Это – Дмитрий. Его безразличие к убитым подчинённым и пленным, хладнокровные приказы… Он не офицер – крыса. Звание, власть, мундир – лишь фасад. Солдаты – не люди, а скот, обречённый стать пищей.

Укушенных вурдалаком ждёт не смерть, а медленное разложение. Тела гниют заживо, плоть отслаивается от костей, но разум остаётся ясен до последнего вздоха. Не зомби из старых ужастиков – живые трупы, осознающие каждую секунду агонии. Советское командование прислало в аванпост палача – холодного, расчётливого, не знающего жалости.

Дмитрий приподнял уголок губ – актёр, довольный реакцией зала. Ему нравилось быть в центре внимания. Все окружающие – куклы в его театре абсурда, он – режиссёр, наблюдающий, как марионетки дёргаются на окровавленных нитях.

Но вурдалаки опасны не только для людей. Встреча с ними для иного – растерзанное горло и пустота в глазах.

Они, как и генералы, почти бессмертны: яды – пряность в крови, болезни – лёгкий озноб. Выживают там, где другие не продержатся и минуты. Но в отличие от нас, эти твари – не безумцы. Каждое убийство – холодное, расчётливое, без жажды и ярости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Символ Берлина

Вернуться

2

Серебряная медаль «Вюртемберг» за храбрость.

Вернуться

3

Символ мира и сострадания

Вернуться

4

Стекло, выглядящее как зеркало с одной стороны и как затемнённое стекло – с противоположной.

Вернуться

5

Криминальная полиция

Вернуться

6

Итальянский врач и криминолог XIX века

Вернуться

7

В 1930-х немецкая марка сигарет премиум-класса. Выдавалась офицерам.

Вернуться

8

Небольшой район в окрестностях Кракова. Во время оккупации там находился центр эксгумации и идентификации жертв насильственных преступлений (прим. авт.)

Вернуться

9

От нем.: «Труд делает свободным» (прим. авт.)

Вернуться

10

Особое подразделение узников Освенцима (Аушвиц-Биркенау), которое было предназначено для сопровождения заключённых в газовую камеру, а затем – для обработки и уничтожения трупов.

Вернуться

11

Обергруппенфюрер СС, один из главных создателей системы нацистских концентрационных лагерей

Вернуться

12

Изречение из руководства «Молот ведьм»

Вернуться

13

Вальтер Шелленберг – начальник внешней разведки Главного Имперского Управления Безопасности (прим. авт.)

Вернуться

14

Разведывательно-диверсионное подразделение, которое подчинялось военной разведке

Вернуться

15

Горчичный газ – боевое отравляющее вещество.

Вернуться