Екатерина Пронина
Колесо года

Предисловие

В этой книге собраны мои фантастические рассказы – очень разные и очень любимые, от магического реализма до фэнтези и даже хоррора. Здесь не будет сквозного сюжета и постоянных героев. Каждый текст – это отдельная маленькая история. Но их объединяет общая тема: в каждом рассказе герой столкнется с чем-то, что выбивается из привычной картины мира и переворачивает жизнь с ног на голову.

Всего в сборнике двенадцать рассказов, как месяцев в году.

Лето – пора сильных чувств и смелых поступков. Первая любовь нарушает все правила, в том числе законы магии ("Дневник желаний"). Подростки, которые родились и выросли в бункере, хотят выйти наружу и заново познакомиться с Землёй ("Кости старого мира"). Капитан крошечной крепости на границе страны готовится дать бой чудовищам из легенд ("Граница, что начертана кровью").

Осень – время перехода. Удлиняются тени, раньше садится солнце, оборотни бродят по дорожкам из жёлтых листьев. Что-то нехорошее завелось в автобусном парке – скрежет доносится из-под днища машин, а вчера, говорят, пропал механик ("Ржа"). К деревенской повитухе пришла за помощью лесная колдунья ("Ведьмино дитя"). Успешный бизнесмен видит в кошмарах, как рушится башня: скоро сбудется дурная примета ("Башня – аркан разрушения").

Зимой рассказывают сказки, холодные, как осколки льда. Хитрая ведьма ворует души влюблённых в неё мужчин ("Мастерица"). Вампиры, которые вместо крови питаются чувствами других людей, ходят по улицам, прячась в толпе ("Голод"). Злой мальчишка, убежав ночью из дома, натыкается на "неправильную" ёлочку, вокруг которой водят хоровод дети-зверята ("Мандарины").

Весна – обманчивая пора. Привычная реальность хрустит, как тонкий лёд под сапогами. Любопытная девочка спускается в секретную лабораторию, чтобы посмотреть, над каким проектом работает её мать ("Сто тысяч братиков"). Гуляя с собакой, студент натыкается на кладбище манекенов и его странного хозяина ("Химера"). Добрая старушка подбирает раненого бандита, который оказывается не тем, за кого себя выдаёт ("Турист").

"Колесо года" – это двенадцать дверей, за каждой из которых прячется интересная история.

Часть 1. Лето. Дневник желаний

Отец никогда не ходил на мои утренники. Танки из спичечных коробок, которые в детском саду клеят на 23 февраля, я отдавала дедушке или нашему соседу по даче. В первый класс меня вела одна мама. Она дергала меня за рукав пиджачка, сердилась и ругала цветочницу, которая продала нам плохой букет. Я давилась тихими слезами, прижимая к груди гладиолусы. Мама думала, я расстроена, потому что остальные дети, в отличие от меня, идут с обоими родителями, но я просто боялась её окриков и замечаний, сыпавшихся в тот день, как из рога изобилия.

Когда одноклассники расспрашивали меня про семью, я не знала, что говорить об отце. Дома даже не было его фотографий. У некоторых моих подруг родители развелись, но папы хотя бы забирали их на выходные или проводили с ними каникулы. Мой так не делал. Он не водил меня в кино, не учил кататься на роликах, не видел, как я выиграла математический конкурс для законченных ботаников. Даже выпускной прошел без него.

Мой отец вообще не был человеком.

Что я могу рассказать о нём? Он носит светло-серые костюмы в мелкую полоску. У него всегда аккуратно выбриты виски и безупречно завязан галстук. Он таскает с собой портфель-дипломат из чёрной кожи. Отец не курит. Не ест яичницу-глазунью, только омлет или болтушку. Чай пьет без сахара.

Он врывался в нашу с мамой жизнь раз в несколько лет. Задерживался на пару дней, а то и на целый месяц. Спал на раскладушке на кухне – мама не хотела стелить ему рядом с собой. Я его побаивалась, как какого-то неведомого зверя, повадки которого мне незнакомы. Смотрела в щель кухонной двери, как он копается в дипломате, с кем-то говорит по телефону или готовит себе гренки на газовой плите. Мама со временем смягчалась, оттаивала, начинала ужинать с ним за одним столом, звала вечером вместе смотреть сериал. Потом, когда он снова куда-то проваливался, она рыдала, или злилась, или затевала яростную уборку. Раскладушка отправлялась на балкон. Но я не огорчалась. Я знала, чтоотец в нашем доме гость, а не постоянный жилец, и не стремилась с ним познакомиться.

На мой двенадцатый день рождения он спросил, что я хотела бы получить в подарок.

– Всё, что захочешь. Конечно, в рамках разумного, – сказал он, усмехнувшись сухими, как у ящерицы, губами.

– Хочу какую-нибудь штуку, чтобы всегда понимать, правильно ли я поступаю. Чтобы знать, лучший ли я выбрала вариант.

Папа выглядел озадаченным.

– Правильно с позиции христианской морали? Или гуманизма?

Я опустила глаза. Я имела в виду совсем не это. Мой отец засмеялся.

– Ну, конечно, ты не про этические нормы. Как я сразу не догадался? Тебе хочется, чтобы жизнь складывалась самым выгодным и удобным образом, солнышко? Не упустить шанс, не потратить зря время?

– Вроде того, – неловко сказала я. В моей голове это звучало гораздо лучше.

– Думаю, у меня есть кое-что для тебя.

Папа щёлкнул замком дипломата и достал записную книжку. Обычный ежедневник с осенним пейзажем на обложке. Мне почти такой же подарили в школе за отличное окончание пятого класса.

– Безделушка, я такими пользуюсь, чтобы случайно не назначить встречу в дождь и не опоздать на поезд, – небрежно сказал отец, расписывая ручку на бумажной салфетке. – Напиши решение, в котором сомневаешься, так, будто это уже случилось. Как если бы ты вела дневник. Потом перелистни страницу, чтобы увидеть, к чему это приведёт.

Он протянул мне ручку и требовательно постучал пальцем по чистой странице ежедневника. Я замялась. У меня были планы, в которых я сомневалась, но я долго выбирала из них тот, которым готова поделиться с папой. Наконец, я поставила дату и коряво вывела: «Сегодня я покрасила волосы в чёрный цвет».

Это выглядело безобидно. Отец пожал плечами.

– Почему бы нет? Теперь пролистай книгу.

Я перевернула страницу и увидела несколько строк, написанных моим собственным почерком. Число стояло завтрашнее.

«Не хочу смотреть на себя в зеркало! Я теперь совсем уродка! Из-за чёрного цвета один придурок в столовой назвал меня готом, и все смеялись. Даже Игорь смеялся. А еще врал, что ему нравятся брюнетки. Ненавижу черный цвет! Ненавижу придурков! Ненавижу Игоря!»

– Здесь любое решение в какую-то гадость переворачивается? – мрачно спросила я. У меня от стыда горела шея.

– Нет, малышка. Просто тебе не пойдет черный цвет. Всё ещё хочешь краситься?

Если нет, зачеркивай.

Я стала торопливо закрашивать записи, пока вместо строк не остался чернильный квадрат. Мне не хотелось ничего объяснять отцу, но, к счастью, ему не пришло в голову спросить, кто такой Игорь и почему меня могут расстроить его слова.

– Есть несколько правил, – предупредил отец. – Учти, когда страницы закончатся, узнавать будущее ты уже не сможешь, даже если подошьешь новые листы. Не предсказывай судьбы других людей. Не мошенничай с лотерейными билетами – это не для обогащения придумано. Не пытайся просчитать и предотвратить катастрофы и войны. Используй ежедневник, чтобы жизнь была проще и веселее, но самые важные решения принимай без этой книжицы.

– Почему?

– Нехорошо, если твою судьбу будет решать кусок картона, верно?

Мне показалось, папа сейчас обнимет меня или поцелует в волосы, но он так этого и не сделал. Он просто прокашлялся, захлопнул дипломат и убрал его под раскладушку.

На следующий день отец, как всегда рано или поздно случалось, ушёл. Осталась его чашка с недопитым несладким чаем, аккуратно заправленная постель, бритвенный станок в ванной, мамины слёзы. Любить моего папу было всё равно, что любить снегопад.

***

С тех пор я всегда знала, как поступить. Тягостный вопрос, правильно ли я проживаю жизнь, меня не мучил: если я колебалась, я просто доставала из сумки книгу, записывала и зачеркивала одно решение за другим, до тех пор, пока не находилось нужное. В первый год я потратила немало страниц на всякую чепуху, когда выбирала идеальный подарок на дни рождения подругам или отпадное платье к дискотеке. Только исписав этой ерундой четверть ежедневника, я стала сдержаннее. Подростковые неловкости, неизбежные для моих ровесников, проходили мимо меня. Никаких провальных вечеринок!

Долой неудачные свидания! Я вписывала в судьбу лишь лучшие варианты. У меня не будет мучительных воспоминаний, от одной мысли о которых я буду еще долгие годы ворочаться ночами без сна.

В восемнадцать я поступила на журналиста – разумеется, с первого раза. В двадцать один вместе с подругой съехала от матери на съемную квартиру – и выбрала для этого лучший момент. Хозяйка по знакомству требовала чисто символическую плату. На третьем курсе мне предложили стажировку в толстом глянцевом журнале. Мне не нравилось выдумывать поддельные советы астролога и однотипные предсказания на странице с гороскопами. Ради этого пришлось отказаться от мечты стать корреспондентом в серьезном издании и надолго отложить в стол недописанный роман. Я не сожалела. Газету, в которой я по-настоящему хотела работать, закрыли бы через полгода. Мою рукопись отклонил бы редактор как «вторичную и недостаточно оригинальную, хоть и с потенциалом». Благодаря папиному подарку я знала, что сделала правильный выбор.

Отец больше не появлялся в моей жизни. Я не сердилась на него за это, ведь он и так дал мне в руки всё, чтобы быть счастливой.

Особенно ежедневник облегчал свидания. Каждый раз, надевая чулки и рисуя стрелки, я точно знала, будет ли это вежливый ужин без продолжения, одна яркая ночь или короткий ненавязчивый роман. Большой любовью там и не пахло, но меня это устраивало. Одна из моих подруг к тому времени залетела от подонка, вторая безнадежно сохла по женатому, третья замазывала тональником синяки от кулаков супруга.

Зная будущее наперед, я стала менее требовательна к реальности и почти разучилась мечтать. Волшебный ежедневник показал мне, как мало в жизни по-настоящему хороших решений и как редко сбываются смелые планы.

***

Я не собиралась влюбляться в тот вечер. Я шла на посиделки к школьному приятелю в честь его новоселья. Среди гостей даже не должно было быть свободных мужчин.

Если бы я знала заранее, я надела бы какое-нибудь стильное платье с юбкой-колокольчиком, а не толстовку и джинсы. И накрасила бы губы – мне говорили, у меня красивый, чувственный рот. Уложила бы лаком волосы. Заранее просчитала бы несколько удачных вариантов разговора с помощью ежедневника. Но я ничего не знала, поэтому пришла к другу в потёртых джинсах и мешковатой кофте с капюшоном. Снимая куртку в прихожей, машинально посчитала по ботинкам, сколько уже собралось гостей. Я пришла одной из последних, и мне не хватило вешалки. Я промочила ноги, от волос в тепле поднимался пар. Стоял зябкий, ветреный февраль с его капризной, изменчивой погодой. Мне никогда не везло в феврале.

На столе виднелись бутылки с алкоголем разнообразной крепости и чайные кружки вместо фужеров. Некрасивая голенастая девушка, чья-то новая подружка, резала торт, улыбаясь зубастым ртом. Мужчины по очереди играли на гитаре. Хозяин квартиры ругался на гостей, которые протопали в комнату, не разувшись, и развезли грязь. Я нашла чистый бокал, плеснула медовухи и нашла свободное место на диване.

Так я оказалась рядом с Андреем.

Я немного знала его, потому что мы пересекались в общих компаниях и раньше. При первой встрече он показался мне высокомерным козлом: он был похож на парней, которые в школе хвастаются тем, как виртуозно курят, и смеются над заучками вроде меня. Неудивительно, что я смотрела на него, как кролик на удава. Потом мы, впрочем, несколько раз говорили по-человечески. Я ужасно удивилась тому, что он не только знал, что Эрих Мария Ремарк – один человек, а не муж и жена, но еще и читал его.

Я знала не всех здесь, и знакомое лицо меня обрадовало. Андрей улыбнулся, как мне показалось, искренне, и подвинулся, давая место рядом. Я предложила ему медовухи, но он молча показал кружку, полную чего-то слишком крепкого для меня. Я заметила, что у него под глазами темные круги. И еще заметила, что глаза красивые.

– Лиза тоже здесь? – спросила я с улыбкой. Лиза была его девушкой и одной из немногих общих тем для разговора, а мне всегда становилось неловко, если с человеком не о чем поболтать.

– Не-а, – сказал он, прихлебывая из кружки. – То есть, не знаю.

Разговор клеился плохо – еще бы, мы были чужими друг другу и непохожими людьми. Мы обменялись парой ничего не значащих фраз. Потом он спросил, как у меня дела на работе, и посмеялся над рассказом о выдуманных гороскопах. Я согласилась попробовать крепкое пойло из его кружки. Оказалось, это был ром. Когда гитара дошла до Андрея, он спросил, что мне сыграть. Для меня никто никогда раньше не играл, и это было приятно.

Он перебирал струны, а я смотрела на его профиль. На линию челюсти, на упрямый подбородок и правильный нос, на невозможно-синие глаза и золотисто-светлые ресницы. Он был красивым, но не смазливым, как голливудские мальчики в боевиках. Я встречала многих, кого могли бы печатать в глянце, но его будто рисовали акварелью. Тонкие черты, белый лоб, улыбка уголками рта. Раньше я думала, что он похож на самовлюбленного козла. Сейчас заметила, что он напоминает незнакомого офицера с черно-белой фотографии в бабушкином альбоме.

"У него хороший голос. И хорошее лицо, – думала я, прихлёбывая медовуху. – И еще он почему-то пришёл один".

Андрей закончил песню, передал гитару следующему и остановил взгляд на мне. У некоторых людей глаза от алкоголя мутнеют, но у него, наоборот, стали ясными, как стекло. Молчание смущало, и я снова попыталась заговорить о его девушке:

– Лиза…

– Мы расстались, – перебил Андрей. – Уже две недели назад.

– Я не знала, – быстро сказала я. – Извини. Я не подумала. По тебе не скажешь…

Мы продолжали смотреть друг на друга. Рядом заиграли на гитаре знакомую мне песню, но я не стала подпевать и не обернулась.

– Ну, а что мне, траур что ли носить? – Андрей усмехнулся уголком рта. – Не планирую. Спьяну плакать на твоем плече тоже не стану, не бойся.

В тот вечер мы целовались. На холодном балконе, куда Андрей вышел покурить, он прижимал меня к перилам, царапая шею небритым подбородком. Я дрожала от холода, он, обнимая, прятал меня под свою куртку. Мне нравилось, что поцелуи от табака немного горчат.

– Я совсем недавно расстался с Лизой. Я не собираюсь заводить серьёзные отношения, – говорил Андрей, словно извинялся.

– Я понимаю. Мне сейчас этого тоже не надо, – соглашалась я. – Не влюбимся же мы, в самом деле, только оттого, что обжимались пьяными?

Он затыкал меня поцелуем горячих губ. Перилла балкона больно упирались в поясницу, мокрый февральский снег сыпал хлопьями. Мне было хорошо и радостно. Ни один из нас не хотел думать, что будет потом.

***

Я разумно подходила к таким случайным поцелуям. Я знала, что за ними не следует продолжения с нормальными свиданиями, цветами и кафе. Скорее уж неловкие встречи и отведенные взгляды. Но с Андреем были потом и букеты, и прогулки, и картонные открытки на День влюбленных. Перед первым свиданием он спросил, какие цветы я люблю.

Оказавшись рядом с ним, я так нервничала, что могла только поддакивать и глупо смеяться. Весь мой хваленый интеллект куда-то улетучился. Немножко обидно было, что Андрей-то не отупел, в отличие от меня, поэтому говорил об умных вещах: политике, истории, литературе. А я, хотя всегда сетовала, что мне не с кем обсудить серьезные темы, вела себя, как идиотка. Зато я была идиоткой с букетом роз, с размазанной от поцелуев помадой и рядом с умным мужчиной, за локоть которого можно уцепиться на скользкой дороге.

В конце концов, мы опоздали на автобус и долго шли по заснеженным улицам, увязая в сугробах. Он рассказывал мне смешные истории о своих неудачных свиданиях и неловких случаях. Я хохотала, но ничем не могла поделиться в ответ – у меня-то таких историй быть не могло. Мне нравилось даже то, что Андрей курит, причем не модные вейпы с противными сладким паром. Когда он пожевывал сигарету и лихо сдвигал на затылок шапку, он был похож на пацана с района. А говорил о реформах Петра Великого. Этот контраст мне ужасно нравился. Так было даже лучше: блюдо с необычным сочетанием вкуснее.

– Надеюсь, ты не сбежишь, когда увидишь мой дом, – пошутил он, закрывая за мной на гвоздик покосившуюся калитку. – Это родительский. Я съехал от Лизы, как ты понимаешь.

Мне было плевать, что внутри холодно, несмотря на камин, а вода только в вёдрах, принесённая с колонки. Я смотрела на книги на полках. Толстой, Дюма и Агата Кристи вперемешку с отечественной фантастикой в мягких обложках.

Такие же, как у меня. Когда мы были подростками, то читали одно и то же.

В тот вечер Андрей снова пел, но уже только для меня. И «сердце остановилось», и «как на войне», и что-то из Пилота.

– Спи, братишка, я не знаю, почему мы все такие…

Я сидела на краю постели в его свитере, он – напротив меня, без одежды, с гитарой в руках. На его голом плече расцветали синяки, следы от моих зубов. Я любовалась им украдкой, жадно, как будто мне нельзя было смотреть. Жужжал электрический камин, от чашек чая на столе поднимался пар.

– Хочу, чтобы так было всегда, – сказала я.

– Сначала выдержи меня хоть месяц, – фыркнул Андрей, склоняясь к гитаре. – А, в общем, клёво, что так вышло…

Это он не про нас говорил. Это были уже строки песни.

***

Первое, что я сделала, когда вернулась домой, это достала ежедневник, поставила число и вывела торопливым почерком: "Я решила встречаться с Андреем".

Перелистав вперед пожелтевшие от времени страницы, я прочитала: "Сегодня Андрей признался мне в любви. Наши отношения кажутся мне длинным счастливым сном. Я думала, таких не бывает. Мы даже ни разу не ссорились. Кажется, я встретила человека, который мне идеально подходит".

***

Ежедневник не врал мне. Он никогда не врёт. Всё шло благополучно. Чем больше я узнавала Андрея, тем глубже и ярче становились чувства. Я стеснялась говорить нежности, зато он был щедрым на слова за нас обоих. Даже в любви он признался первым. У Андрея за спиной был длиннющий хвост историй: он перепробовал дюжину мест работы, поступал учиться и отчислялся, легко заводил друзей и ещё легче ссорился, влюблялся в девчонок, с которыми потом расставался со скандалом. Мне было интересно слушать, о чём бы он ни рассказывал. Как сладкая парочка из ромкомов, мы брали билеты на последний ряд в кино и обжимались, пропуская половину сюжета. Я познакомилась с его друзьями, он – с моими, и все говорили, как рады за нас.

Мне, кажется, всё время не хватало лишней минуты, чтобы побыть вместе: я никак не могла уйти со свидания, даже если опаздывала на важную встречу, улыбалась всякий раз, заметив сообщение от Андрея, и засыпала с телефоном под подушкой. Я превратилась в отвратительную работницу и чудовищную подругу. Мне было уже не до составления гороскопов для журнала, а говорить о новом романе я могла часами, пока меня не заткнут. Не понимаю, как люди меня терпели.

Я снова полезла в ежедневник за предсказаниями не потому, что сомневалась в нашей любви. Совсем нет! Мне лишь хотелось одним глазком взглянуть, что ещё меня ждёт впереди.

"Я не вижу будущего для наших отношений, – гласили записи моим почерком, датированные месяцем вперёд. – Андрей ко мне остыл. Я чувствую от наших встреч разочарование. Мы оба не верим, что всё вернётся на круги своя. Андрей говорит о расставании, и я понимаю, что он прав".

***

Я пыталась вести себя, как обычно. Улыбалась, не подавала вида. Выбирала Андрею книгу в подарок – скоро его день рождения. Продолжала рассказывать подружкам, что у нас «ну вот просто отношения мечты». Как будто, если я стану достаточно хорошо стараться и буду вести себя, как обычно, ничего не изменится, несмотря на запись в ежедневнике. Червячок сомнений пожирал меня изнутри.

Мы не поссорились ни в тот день, ни назавтра. Раздражение не нарастает мгновенно. Что-то творилось между нами, но я долго закрывала на это глаза. Я не чувствовала, что мы друг к другу остываем: скорее, наоборот, наши отношения накалялись. Напряжение росло, как в сжатой в ладонях пружине.

Мы стали цепляться по пустякам. Сначала только в мыслях – первый уколы разочарования я проглатывала молча.

Однажды Андрей не ответил ни на одно моё сообщение за вечер, и я подумала:

«Ему неинтересно со мной говорить».

В другой раз он отказался встретить меня, сказав:

– Мне сегодня неудобно. Возьмешь такси?

И я подумала: «Ему наплевать, как я доберусь».

Мы начали видеться реже. Андрей брал подработки домой, и уже не каждое воскресенье стал находить время, чтобы прогуляться со мной по весенним улочкам. Я бродила одна. В городе ремонтировали дороги, поэтому тяжёлый запах асфальта висел в воздухе и, казалось, поскрипывал на зубах. «Я для него не на первом месте», – прокручивала я в голове, привыкала к новой мысли, пробовала её на вкус.

Я снова стала замечать, когда Андрей вел себя, как самовлюбленный баран. Взгляды, которые он бросал на официанток, обслуживающих нас в кафе. Многозначительные шутки с коллегами. Хуже всего бывало, когда он брал гитару на посиделки у друзей, и вокруг него обязательно оказывалось две-три девчонки, поющих куда лучше, чем я. Я видела, как от Андрея искрит радостью и самодовольством, и мне ужасно хотелось выплеснуть ему в лицо напиток, который я в тот момент держала в руках, или закатить пощёчину. Пусть он и не делал ничего плохого. Но это было бы глупо и театрально.

– Мне нравится, когда на меня обращают внимание, – оправдывался он. – Я всегда таким был. Раньше тебя это не раздражало.

– Теперь раздражает. А если я буду делать так же?

– Флиртуй, если хочешь. Я не ревнивый. Только ночевать приходи ко мне.

Андрей притянул меня к себе, чтобы поцеловать. Я прикусила ему губу до крови, но он не обиделся. Нам всё ещё нравилось обниматься на остановках, раздражая случайных прохожих, и в одной постели мы засыпали лучше, чем порознь.

Впервые мы серьезно поссорились в конце мая. Мы в тот день болтали о моей работе. Я ела мороженое, облизывая ложку, и жаловалась, как меня тошнит от гороскопов, начальства в журнале и коллег. Андрей возился с гитарой, заменяя порванную струну на новенькую.

– Так уходи оттуда. Ты хорошо пишешь. Зачем оставаться там, где тебе тошно? Найдешь другую работу, хотя бы временную.

– Мне не нужно ничего временного, – я аккуратно вытерла сладкий от мороженого рот. – Я не хочу принимать решение, о котором потом буду жалеть.

– Я же почему-то ни о чем не жалею.

– Именно поэтому ты до сих пор выплачиваешь компенсацию тому парню, которому дал по лицу, – заметила я.

– Серьезно? – Андрей поднял голову от гитары. – Ты меня этим попрекаешь?

Я знала, что он по решению суда перечисляет деньги одному уроду за то, что выбил ему зуб. Андрей считал, что за дело и абсолютно справедливо. По той же причине его бывшая девушка, Лиза, до сих пор с ним не говорила, а вот с уродом – ещё как.

– Тебе не пришлось бы работать по выходным, если бы ты думал прежде, чем махать кулаками, – заметила я.

Андрей послал мне воздушный поцелуй и язвительно сказал:

– Я тоже тебя люблю.

– Я просто хочу нормальных отношений. Чтобы ты мог по выходным сводить меня в кафе и купил цветы. И встретил бы меня заранее, а не предложил добираться на такси.

– Ну, прости, что не вписываюсь в твою идеальную жизнь. Может тогда найдешь того, кто впишется лучше?

В тот момент мне это показалось настолько серьёзной ссорой, что я ночью, вспоминая наш разговор, разревелась в подушку. Я пыталась плакать тихо, но Андрей спал слишком чутко. Проснувшись, он долго обнимал меня, поцелуями снимал с щёк слёзы и извинялся за то, что ляпнул лишнего.

Это потом мы стали скандалить столько, что я уже перестала удивляться, а он – успокаивать мои рыдания.

«Всё становится хуже и хуже. Я понимаю, что чувства, которые были между нами в начале отношений, уже не вернутся. Ему плевать, если я плачу.

Наверное, он считает меня истеричкой, которая льет слёзы по любому поводу, но я никогда не была такой. А, главное, я не понимаю, что сделала не так, в какой момент всё покатилось к концу».

***

Устав от ссор, я стала использовать ежедневник, чтобы не допускать их. Перед каждым свиданием я просчитывала два десятка вариантов, исписывала страницу за страницей. Иногда это помогало, и между периодами скандалов выдавались затишья. Но и тогда я чувствовала себя так, будто танцую на тонком льду. Один неверный шаг – и провалюсь.

Бывало, что отцовский подарок не спасал. Похоже, какие-то ссоры были неизбежны.

– Значит, ты всё равно пойдёшь на корпоратив, где будет твоя бывшая?

– Почему тебя стало задевать, что у меня есть своя жизнь?

«Почему тебя стало задевать, что у меня есть своя жизнь?» – прозвучало в моей голове за миг до того, как Андрей это сказал. Я знала, чем закончится наш очередной скандал. Накануне я несколько часов писала и зачеркивала один вариант за другим. Среди них не было ни единого хорошего.

– Слушай, может, возьмем перерыв? – Андрей устало помассировал переносицу. Взгляд его синих глаз оставался таким же сапфирово-ярким, как в тот февральский вечер, когда мы целовались на балконе.

– Предлагаешь расстаться? – сухо спросила я. Стало жалко, что я не курю.

Было бы круто достать сигарету вместо того, чтобы снова начать давиться слезами.

– Пока нет. Но, вообще-то, расставание – это тоже выход. И не самый плохой.

– Зачем ты вообще всё это начал? – в голосе у меня задребезжало, как всегда, когда подступали рыдания. – Зачем ты мне врал, что любишь?

– Я же не мог знать, сколько это продлится, – Андрей стоял, скрестив руки на груди, такой спокойный, что меня тошнило. – Тогда любил. Сейчас – не знаю. Дай мне перерыв, чтобы разобраться в этом, пожалуйста.

– А потом? Вдруг мы совсем расстанемся?

– Ну и что? Значит, у нас с тобой были отличные несколько месяцев. Я никогда не пожалею об этом. Да снова бы повторил.

Он попытался улыбнуться, но получилось криво. Я не могла больше смотреть ему в глаза – я вообще не хотела на него смотреть. Это означало запоминать его, как в последний раз перед разрывом, что было бы совсем невыносимо. Если бы Андрей предложил взять гитару и спеть для меня, мне стало бы немножко легче. Но он не предложил, а гордость не позволила мне попросить его об этом.

Я вернулась в свою квартиру, разбитая и несчастная. Сначала не придала значения тому, что дверь открыта, хотя моей подруги не могло быть дома – лето она проводила на море. Мне потребовалось время, чтобы почувствовать запах гренок с кухни. Услышать звук кофеварки. Заметить на вешалке серый пиджак в мелкую полоску. Даже осознав, я долго не могла заставить себя сделать несколько шагов вперед или подать голос. Так и стояла на пороге, ошеломленная и все еще опухшая от недавних слёз, когда отец сам вышел ко мне.

– Привет, солнышко. Решил тебя проведать.

Из-за летнего зноя он развязал галстук и расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки. Рукава её были закатаны до локтей. Папа вытер руки полотенцем, а потом обнял меня, как будто так и должно было быть. Я стояла, заледенев, и не знала, что сказать ему. Кроме того, что он подонок и что я не хочу его видеть, разумеется.

– Проходи на кухню, доча. Я как раз приготовил омлет и поджарил гренки.

Конечно, он заметил, что у меня физиономия в красных пятнах от плача, но ничего не спросил. И на том спасибо.

– Надеюсь, к маме ты не пойдешь? – выдавила я, левой ногой стягивая с правой босоножку. – Не будешь снова мучить её своими играми в прятки?

– Маму я навещу потом, – пообещал отец. – Тебе я сейчас, кажется, нужнее.

Я вымыла руки и села на табурет в углу стола, подобрав в груди ноги с коричневыми от пыли ступнями. Папа разлил кофе по двум кружкам. Добавил в мою две ложки сахара. Разложил по тарелкам омлет и гренки с золотистой корочкой. На краю тарелки он изобразил рожицу из кетчупа, как делал, чтобы повеселить меня лет в пять. Меня при виде этого пробрала дрожь ужаса.

– Я чувствую, что страницы в ежедневнике, который я тебе дал, почти закончились.

– Ага. Всего одна осталась.

– Расскажи, как ты использовала мой подарок?

Глаза отца были чёрными, словно крепкий кофе. Кетчупная рожица ухмылялась кровавым ртом. Я могла бы соврать папе или отказаться говорить, но мне позарез нужна была новая записная книжка. Жизнь, развалившаяся на кусочки, снова нуждалась в чётком плане и хоть какой-то определенности. Поэтому я рассказала всё. А, когда закончила, заметила, что отец разочарован.

– Думаешь, я использовала ежедневник неправильно? – хмуро спросила я. – Если люблю, должна была строить отношения без таких вот костылей?

– Плевать мне на твои романтические фанаберии. Жаль, что ты так и не научилась замечать чудеса. Знаки судьбы открываются тебе, а ты не видишь. Даже волшебный предмет ты всегда использовала формально.

– А мне плевать на твои чудеса, – вяло огрызнулась я. – Мне хочется вернуть отношения с Андреем. Мне кажется, я всё испортила.

Отец засмеялся. Негромко, шелестяще. С таким звуком летят по асфальту осенние листья. Кажется, я никогда до этого не слышала, как папа смеётся.

– Я ничего не понимаю в любви, малышка. Когда мне захотелось, чтобы кто-то встречал меня с дороги, я нашёл женщину с мягкими руками. Когда захотел продолжится в ком-то, дал жизнь тебе. Любовь это или эгоизм?

– Просто подари мне ещё один ежедневник. Я хочу знать, что будет дальше.

– Зачем? Твой юношеский романчик или продолжится, или нет. Может, затянется на год. Может, лет на пять. Или ты подашь на развод в двадцатую годовщину. У тебя правда хватит воли вычеркнуть человека из своей судьбы, если ты узнаешь, что вы будете вместе не до гроба?

– Хочу хотя бы знать, буду ли я счастлива. Имеет ли это всё смысл?

– А какой смысл должно иметь? Ни мессию, ни антихриста вы не родите, век сейчас не тот. Любовь может научить тебя видеть суть вещей, но это только на твоей совести. Точно скажу, что мальчик твой не изменится. Без предсказаний знаю, что дрессировать людей – дело глупое, хоть и увлекательное.

– Значит, твои подарки для меня закончились? – спросила я, вилкой размазывая омлет по тарелке.

Отец покачал головой.

– Нельзя слишком много рычагов судьбы отдавать в одни руки. Я знал людей, которые, вместо того, чтобы проживать жизнь, исписывали кипы бумаги, пытаясь просчитать идеальную судьбу. Они сморщивались, скрючивались и седели, не разгибая спины над своей писаниной. Ещё страшнее глядеть на бедолаг, которым открылась книга судеб: они прочитали тысячи биографий своих двойников и уже никогда не могли быть счастливы в той единственной реальности, что им досталась. Видел я даже одного идиота, который настолько зачитался книгой прошлого, что не добрался до книги будущего…

Папа увидел, что мне это неинтересно, и прервал сам себя печальным вздохом.

– Одна страница у тебя осталась, верно? Доставай ежедневник.

Я прошлёпала в коридор босыми ногами. Долго копалась в сумке, дёргала молнии, перетряхивала карманы. Отец пил кофе, прислонившись плечом к косяку.

– Забыла у Андрея, кажется. Чёрт. Что, если он прочитает?

– Подумает, что ты ведёшь дневник, – папа наклонил чашку, вглядываясь в кофейную гущу. – Вот тебе и повод вернуться… Подумай пока, что ты настолько сильно хочешь спросить.

Я долго ехала на тряском автобусе, в котором не работал кондиционер. Потом шла пешком, иногда останавливаясь, чтобы выбить из босоножек песок. Сарафан у меня взмок на спине. Лучи закатного солнца жарили плечи и слепили взгляд. Я перебирала в голове один вопрос за другим, отбрасывая неважные, недостаточно точные или очевидные.

«Он любит меня сейчас?»

«Он сможет любить меня когда-нибудь?»

«Будет ли он без меня счастливее?»

«Что мы друг с другом делаем?»

Я проскользнула во двор тихо, даже калитка не скрипнула. Андрей дал мне ключи, и дверь поддалась легко. Судя по долетающим изнутри звукам стало понятно, что он где-то на втором этаже мучает гитару. Я не хотела пересекаться с ним, только забрать мой ежедневник. Накануне я ведь исписала несколько листов… Где-то здесь, в прихожей, у трюмо…

Потрепанная книжка лежала там, где я ее и оставила, раскрытая в самом конце. Только последней, единственной чистой страницы не было. Я перелистала подарок отца несколько раз, натыкаясь на старые записи, размазанные и перечеркнутые, не понимая, как это возможно.

Чуда не случилось. Последний чистый лист, аккуратно вырванный, я заметила здесь же, на магнит пришпиленный к холодильнику. Андрей сложил из него аккуратное сердце и что-то написал внутри. Слова я разобрать не могла, потому что в глазах всё поплыло от слёз. Мой последний шанс на ответ исчез. Окошко в будущее для меня захлопнулось.

– Можешь не читать. Я оставил записку, потому что думал, что ты придёшь, когда меня здесь не будет. Ты не брала телефон.

Андрей уже спускался по лестнице. Слишком занятая поисками, я упустила момент, когда замолчала гитара и раздались его шаги. Он не понимал, что натворил с моим будущим, и не знал, отчего я сейчас реву.

– Можешь не читать, – повторил Андрей. – Просто спроси. Я тебе так скажу.

Лучи закатного солнца били из окна ему в спину. Андрей остановился рядом со мной. Высокий, тонкий и золотисто-светлый, как пшеничный колос.

– Я что, снова что-то не так сделал?

Я плакала, сминая в руках бумажное сердечко, и ничего не могла сказать.

Кости старого мира

Рассказ вошёл в ТОП-10 конкурса “Коллекция фантазий”

Мы встречаемся у выхода из Лабиринта. Гек приходит первым и зажигает керосиновую лампу. В этом коридоре электричество давно уже не включают, чтобы поберечь наш бедный старенький генератор, благодаря которому в теплицах зреют яблоки, а фильтры в баках с утробным хрипом очищают воду. Ма и Па говорят, что скоро световой день в Лабиринте сократят, иначе энергии не хватит на ещё один урожай. Каждый выращенный здесь кустик картошки – это победа, очередная маленькая отсрочка. Пока еды хватает, мы можем оставаться под землёй, сколько угодно.

Я часто думаю о том дне, когда генератор отключится. Иногда в тревожном мигании электрических ламп на потолке мне чудится пульс. Вот оно, механическое сердце Лабиринта! Что будет, если оно остановится? Растения в теплицах погибнут в кромешной темноте. Я больше никогда не услышу хрипа фильтров, сколько бы ни прижимала щёку к холодной стенке водяного бака. А нам всем, наверное, придётся навсегда покинуть дома. Мне будет ужасно грустно!

С другой стороны, в этот день люди, наконец, выйдут на поверхность. Разобьют грядки под настоящим солнцем, наберут воды в реке, построят новый дом среди зелёного леса. А нам не придётся больше скрывать свои вылазки от взрослых.

Итак, Гек всегда приходит первым. Он жжёт лампу для меня, потому что я ненавижу ходить по Лабиринту в темноте. Для Инго и Лоры-Лин это не проблема: они ориентируются в запутанных переходах, как мыши в собственных норах. Иногда, когда мы гуляем по заброшенным коридорам, кому-то из них приходится взять меня за руку, чтобы я не потерялась. На тощих плечах Инго болтается рюкзак, Лора-Лин шагает налегке. Издалека увидев тёплый огонёк лампы, я благодарно улыбаюсь.

– Зачем ты взял сумку? – ворчит Гек на Инго. – Нам сегодня далеко идти, ты устанешь и будешь ныть.

Тот обижается. Подтягивая лямку рюкзака, он надувает губы и смотрит себе под ноги.

– Я никогда не ною, – бурчит Инго. – Скорее уж Кейди, как обычно, разревётся.

Это он про меня. Неприятно, на правдиво: довести меня до слёз – раз плюнуть. До смеха, впрочем, тоже. Я не плакса, просто эмоций во мне бывает так много, что я готова взорваться, как газовый баллон.

– И я не собираюсь пить воду на поверхности, – добавляет Инго. – Я взял фляжку очищенной.

– Ну, ладно, ладно! – успокаивает его Лора-Лин. – Пригодится нам твой рюкзак.

А Гек уже цепляет лампу на крюк в стене и гремит цепью. Этот выход распечатали ещё до нашего рождения, навесной замок насквозь проржавел. На металлической двери видны потускневшие картинки, оставленные старшим поколением: восклицательный знак в жёлтом треугольнике, кричащий уродливый человечек и несколько непонятных нам цифр. Вокруг нацарапаны перочинными ножами имена детей, приходивших сюда в разные годы. Моё здесь тоже есть.

Гек ослабляет цепь, но не снимает полностью, чтобы никто не знал, что мы выходим на поверхность. Вдвоём с Инго они толкают тяжёлую створку дверей.

Сквозь щель бьёт свет, такой яркий, что слепит глаза. Это солнце.

***

С солнцем у меня вышла смешная история. Мы тогда только начинали наши вылазки и, конечно, боялись всего подряд. Страшно было впервые сделать шаг с твёрдого бетонного пола Лабиринта на мягкую чёрную землю. Нас пугали крики птиц в ветвях и стрекотание насекомых в траве. Гек сначала подумал, что это растения на поверхности стали хищными и готовы броситься на нас. Лора-Лин однажды наступила на жгучий побег с резными листочками и визжала так, будто умирает. А я была осторожна. Пока мои друзья лазали по деревьям или продирались через кусты, я сидела на бетонных плитах у входа в Лабиринт и грелась на солнышке.

К вечеру моя кожа покрылась странной аллергией. Покраснели руки, щиколотки, шея и даже лицо. Я сразу же разревелась, поэтому стала совсем малиновой. Я решила, что теперь, наверное, умру. Лора-Лин едва смогла меня успокоить и кое-как уболтала ничего не говорить взрослым. Отец запер бы её навсегда, если бы узнал, что его принцесса, закатав брюки до колен, лазает по лесу на поверхности и ловит в траве скользких пятнистых зверьков.

Так что я просто забралась в постель, забилась в спальник с головой и сказала, что плохо себя чувствую. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. Я ощупывала лицо и руки, проверяя, не покрылась ли волдырями. Утром, посмотрев в зеркало, я удивилась, не найдя на щеках и шее гноящихся язв. Но моя кожа вместо этого всего лишь немного потемнела и стала золотистой.

– Это загар, – объяснил дедушка Бенни, когда я помогала ему в теплицах.

– Я заболела?

– Нет, это не вредно. Так бывает от яркого света. От солнца, например. Но я никогда бы не подумал, что можно получить загар под лампами в теплице.

Он хитро улыбнулся. Я смущённо потупилась и стала вдвое усерднее поливать помидорную рассаду из тяжёлой лейки. Я была рада, что, по крайней мере, не умираю, и стыдилась собственного страха. А Гек-то несколько дней подряд отдавал мне свою порцию яблок, как будто я болела!

Иногда мне казалось, что дедушка Бенни и другие взрослые давно знают о наших вылазках, но закрывают на это глаза. Всем известно, что генератору отпущено, в лучшем случае, ещё несколько лет. Нашему поколению рано или поздно предстоит выйти на поверхность и жить вне защищенных стен родного Лабиринта. А пока мы играем со взрослыми в странную игру, когда они притворяются, что не знают, куда мы пропадаем на несколько часов.

***

Снаружи дверь в Лабиринт бурая от разводов ржавчины, а замка вовсе нет. Гек подкладывает камешек, чтобы мы легко смогли вернуться, и маскирует вход густым ковром мха. Отсюда виден только небольшой холмик неправильной формы, но под землёй Лабиринт огромен. Нужны целые сутки, чтобы обойти хотя бы один из его уровней. Прощаясь, мы по очереди кладём ладони на холодную железную дверь. Это наша традиция: обещание, что с нами всё будет в порядке и мы скоро вернёмся домой. С нами никогда не происходит плохого.

– Может, как обычно, просто погуляем по лесу? – робко предлагает Инго. – Что мы не видели на “коробках”?

Около “коробок” ему всегда не по себе. Когда мы забредаем туда, чтобы погулять и порыться в мусоре, Инго обычно ждёт нас у кромки луга, не заходя на асфальт.

– Ты такой трус! – Лора-Лин морщит нос. – Кейди и то не боится!

Я смущённо улыбаюсь. Приятно в чём-то быть не хуже всех! Я самая маленькая и слабая из них, при рождении моя капсула инкубатора дозрела последней. Но это не значит, что я самая трусливая.

– Я покажу кое-что интересное, – говорит Гек. – И там уже ВСЕ побывали.

Он выделяет это “все” голосом и округляет глаза. Значит, три десятка подростков из нашего поколения сходили туда, и с ними ничего не случилось. Чем мы хуже других?

Мы идём через светлый лесок. Небо сегодня ярко-синее, как ткань моего спального мешка, а в кронах оглушительно кричат птицы. Я люблю птиц. Мы в Лабиринте держим волнистых попугайчиков и канареек, потому что они чувствуют, какие коридоры безопасны, а какие наполнены вредным газом. Я знаю, что люди на поверхности держали в домах разных зверей просто веселья ради. Одни были им друзьями и компаньонами, другие приносили пользу. У нас есть только немного кормовых животных и птицы. Иногда из отдалённых коридоров приходят кошки: Ма считает, что они лезут с поверхности. Это добрый знак. Когда первая кошка пробралась в птичник и передушила почти всех канареек, в Лабиринте устроили праздник. Значит, наружность стала безопасна, там есть хищники и травоядные, а природа жива.

Все праздновали, а я горевала. Сидя на полу птичника, я плакала над безжизненными жёлтыми тушками, свёрнутыми хрупкими шейками, раскрытыми в немом крике клювами. Я не радовалась приходу кошек. Я жалела канареек.

У попугайчиков, которых мы держим в клетках, цветные перья и мелодичное пение. На поверхности же у всех птиц серые, тёмно-коричневые или чёрные крылья. У одних голоса тонкие, будто мышиным писк, а у других хриплые и грубые, как у работающих с углём стариков. Я однажды видела, как чёрные птицы клюют мохнатого зверя гораздо больше них самих. Он был уже мёртвый, и на жаре от его тушки исходил сладковатый запах. Скорее всего, он не был убит клювами, а лежал тут уже давно, но меня всё равно затошнило от ужаса. С тех пор я всегда вздрагиваю, если слышу над головой птичьи крики, похожие на смех простуженного человека.

Мы выходим на луг. Тень леса больше не защищает нас, солнце печёт затылки и плечи. Здесь трава доходит нам почти до пояса, а над незнакомыми цветами, звеня, вьются насекомые с длинными блестящими телами и прозрачными крылышками. Я срываю с шеи платок и повязываю на голову.

Инго предлагает всем воды, и мы с радостью соглашаемся. Теперь мы понимаем, что он был прав, прихватив сумку. Мы благодарим его, хвалим, хлопаем по плечам. Вода в фляге невкусная и отдаёт металлом, но от неё становится свежее.

Инго то и дело поправляет лямку неудобного потрепанного рюкзака, который сшили для него родители. Ему, по-хорошему, не стоит шататься с нами. Его мама и папа – “помнящие”. Они должны беречь знания о старом мире и передавать их потомкам. Инго, то есть. Он и сам станет “помнящим” и будет рассказывать детям важные неинтересные вещи, а ещё будет следить за генератором, если тот не выключится раньше. Мне жалко, что эту скучную, но необходимую работу придётся взять на себя Инго. Друг достаёт нас правилами, но мы всё равно его любим. Он – нянька и наседка, наш дорогой зануда, который следит, чтобы мы не пили из ручьёв и не брали в руки незнакомые ягоды.

Лора-Лин срывает цветок с синими лепестками и вплетает в волосы. Ей очень идёт, потому что глаза у неё как раз голубые. Я тоже хочу цветок, но в моих жидких рыжих косичках он не удержится. Лора-Лин набирает целую охапку растений, с лепестками и без, и мы на ходу плетём венок.

Среди трав попадается жгучая, я шиплю от боли и трясу рукой в воздухе. Ай! Инго ворчит, а Гек дует на мои пальцы.

Гек старше всех нас на два года, поэтому чувствует себя главным и частенько командует. До рождения его не растили в капсуле инкубатора, как нас, а вынашивала в животе мама. Мне всегда становится не по себе, когда я думаю об этом. Человек не должен появляться на свет, как кормовое животное, разве нет?

Гек огрызается: мол, вырасти из эмбриона, замороженного семьдесят лет назад, тоже жутковато. Я могла бы быть его бабушкой. На этом моменте я каждый раз прекращаю спор и начинаю хохотать. Я – бабушка Гека? Он просто огромный, а кожа у него тёмная, как у спелой сливы. Я же маленькая, бледная, с рыжими косичками. Мы – два самых непохожих человека на свете!

Луг кончается, а за ним бежит дорога. Асфальт весь изломан, будто стекло, по которому лупили молотком. Из трещин пучками торчит свежая трава. Иногда на обочине встречаются ржавые остовы машин, похожие на скелеты. Я знаю, что такое автомобиль, хотя никогда не видела настоящих. Я даже марки смогу различить: у деда хранится журнал с цветными наклейками. Это единственное, что он смог взять с собой в убежище, когда начался Грибной дождь, поэтому он очень дорожит журналом. Я всегда мою руки, если хочу его полистать.

– Кейди, что это была за машина? – спрашивает Лора-Лин, ткнув пальцем в груду металла, обросшую ржавчиной.

Я прищуриваюсь. Я в этом эксперт! Кабина квадратная, колёса большие – я не смогу обхватить их, даже если широко разведу руки.

– Грузовик! – говорю я с видом знатока.

Марок всего пять: Грузовик, Гоночная, Легковушка, Тачка и Супер-пупер-тачка. Все они бережно подписаны печатными буквами в дедовом журнале. Судя по наклейкам, Супер-пупер-тачек было больше всего, но на дороге я их не вижу.

В следующей машине нет стёкол. Лора-Лин просит Гека её подсадить и забирается внутрь, но тут же выкатывается наружу с визгом. Обивка автомобильного кресла пищит и пучится. Внутри свили гнездо мыши. Мы вчетвером так хохочем, что чуть не падаем на землю.

Я чувствую, что устала, а ремешок сандалий натёр мне ногу. Как и предсказывал Инго, скоро я начинаю ныть. Тогда Гек со вздохом садится на корточки, чтобы я смогла забраться к нему на спину, и подхватывает меня под коленки. Теперь я, довольная, еду верхом.

– Как он тебя только терпит, – ворчит Инго.

Но я знаю, что Гек не терпит, а даже рад меня катать. Я слышу, как учащённо бьётся в широкой груди сердце, когда обхватываю его торс, чтобы удобнее было держаться. Пока мы идём, я то пою ему в ухо дурацкие песни, то издаю смешные звуки губами, чтобы поразвлечься. Гек несколько раз грозится скинуть меня в кусты, но всё равно несёт очень бережно. Я знаю, что он меня обожает.

Мы приходим к “коробкам”. Многие из них разрушены, но встречаются и целые. Со столбов гигантской паутиной свисают оборванные провода. Асфальт здесь совсем дрянной, под ногами хрустят обломки кирпича и битые стёкла. Инго снова нервно подёргивает рюкзак за лямки.

Среди “коробок” я чувствую себя чужой и странной. Прежний мир мёртв, а мы ползаем по его костям и изучаем строение скелета. Жутковато!

Гек ссаживает меня на землю. Он почти не запыхался. Он сильнее любого из нас, потому что старше и потому что помогает родителям в их деле. Его мама растит кормовых животных, а отец рубит туши и относит на ледник. Гек тоже таскает мешки с мясом на нижние уровни Лабиринта, где всегда холодно и не портится пища. От работы мускулы у него сделались крепкими, как сталь. Удивительно, что такими грубыми большими руками он может ловить насекомых с цветными крылышками и отпускать, не навредив им.

Гек ведёт нас к одной из “коробок”. Дерево под ней так разрослось, что крупные ветви оплетают козырёк над металлической дверью и заглядывают в окна.

– Внутрь полезем? – неуверенно спрашивает Инго, закатывая рукава.

– Ага. Туда уже ходили, пол внутри крепкий, – успокаивает нас Гек.

Мне радостно и тревожно. Мы не раз гуляли рядом с "коробками", но ещё никогда не забирались внутрь. Лора-Лин карабкается первой, а Гек подсаживает нас одного за другим. Подпрыгнув, он хватается за нижнюю ветку и подтягивается на руках. Хорошо, что ему приходилось столько упражняться в перетаскивании туш на ледник!

Кора у дерева шершавая, чёрная и морщинистая, а листья резные. Я срываю один, чтобы забрать с собой. Иногда я приношу трофеи с поверхности домой и прячу во внутреннем кармане спального мешка. Жаль, что цветы быстро скукоживаются, а ягоды легко раздавить.

На некоторых окнах, мимо которых мы карабкаемся, видны лотки с остатками земли. Наши предки растили здесь овощи, чтобы не спускаться в огород? Когда я неосторожно ставлю ногу на такой лоток, решётка под ним ломается. Геку приходится схватить меня за ремень на брюках и усадить на крупную ветку. Я с любопытством смотрю вниз. Лоток треснул, земля рассыпалась по асфальту.

– Вот так может разбиться твоя башка, – упрекает меня Инго.

Дальше я карабкаюсь осторожнее.

Мы забираемся на одну из огороженных смотровых площадок, которую наши предки, похоже, использовали как склад. В углу стоит ржавое сооружение с двумя колёсами, двумя педалями и цепью. Я вижу несколько пластиковых кресел, поставленных одно на другое: в верхнем свила гнездо какая-то птица.

Лора-Лин забирается на перила и болтает ногами. Ветер треплет её длинные светлые волосы, вырывает из косички цветок и уносит прочь. Инго вытирает со лба пот. Я сажусь на корточки перед ржавым уродом и пытаюсь покрутить педали. Верхнее колесо начинает вращаться, жутко лязгая.

– Что это такое? – спрашиваю я у Инго.

– Не знаю, – неохотно признаётся он. Ему нравится казаться всезнайкой.

– Может, спортивный тренажёр? – Гек тоже садится на корточки рядом со мной.

– Крутишь за эти рычаги и качаешь руки?

– Нет же, – вмешивается Лора-Лин. – Я знаю! Это такие колёса, в которых бегали ручные мышки.

Я с сомнением смотрю на ржавые спицы. Мне кажется, они могут перемолоть мышку в один миг. Тем более, ручную!

Со смотровой площадки в комнаты ведёт дверь, верхняя часть которой сделана из плексигласа, как в теплицах. Гек просит мой платок и, обернув кулак, разбивает стекло в один миг, а потом поворачивает ручку изнутри.

Внутри пыльно и сумрачно. Пускай во время Грибного дождя этот дом почти не пострадал, сразу заметно, что хозяева собирались в спешке. На полу застыли развороченные чемоданы. Ящики стола выпотрошены: внутри в беспорядке видны какие-то пожелтевшие бумаги и фотокарточки. Шкафы растворены, одежда внутри изъедена молью.

Я смотрю на это с благоговением. Мне кажется, тени людей ещё бродят здесь. Что случилось с хозяевами? Смогли они спастись? Может, на дороге мы видели в том числе их брошенную машину? Или у них не было транспорта, поэтому они оставили уже собранные чемоданы и побежали налегке?

Лора-Лин, беспечно насвистывая песенку, стягивает с вешалки длинный пыльный шарф и наматывает на шею. Целое облако насекомых с белыми крылышками вырывается из шкафа. Моль я ни с чем не спутаю: в Лабиринте она тоже водится. Лора-Лин ладонью стирает пыль с мутного зеркала и долго рассматривает себя, вздёрнув носик.

Гек подходит к ящику с кнопками, одну стенку которого украшает огромная линза. Он так и эдак стучит по нему и даже переворачивает набок, но ничего не происходит.

– Что это, Инго? – спрашивает он требовательно.

– Откуда мне знать? – бурчит наш умник, уже раздражённый.

– Может, ультрафиолетовая лампа? – неуверенно предполагаю я. – Как в теплице.

Мы перебираем одну вещь за другой, вслух рассуждая, зачем они могли потребоваться людям. Какие-то легко узнать: часы есть и в Лабиринте, только те, что здесь, навсегда застыли на четырёх тридцати. Назначение других остаётся секретом. Я долго изучаю громадный металлический шкаф с двумя дверцами. К верхней части прилеплено несколько магнитов с выцветшими картинками. На обратной стороне решётка. К розетке, как длинный голый хвост, тянется шнур.

– Что это? – спрашиваю я, ни к кому не обращаясь.

– Книжный шкаф, – сердито говорит Инго. Ему надоели наши вопросы.

На шкаф действительно похоже. В библиотеке “помнящих” самые важные книги, которые описывают устройство мира, карту Лабиринта и схему работы генератора, тоже хранятся в металлических сейфах. На найдя замок, я тяну на себя верхнюю дверцу. После небольшого усилия она поддаётся.

Внутри всего лишь два отделения, верхняя полка представляет из себя обычную решётку. Книг здесь нет – да вообще ничего нет. Друзья с любопытством заглядывают мне через плечо. Запах неприятный, затхлый. Я кашляю, ком тошноты подкатывает к горлу. Инго протягивает мне флягу, но я качаю головой – нам же ещё идти обратно по жаре.

– Наверное, хозяева увезли книги с собой, – говорит Гек.

Мы открываем нижнюю дверцу. На верхней полке в стеклянном блюде лежат кости. Вскрикнув от ужаса, я инстинктивно отступаю и налетаю спиной на Лору-Лин. Гек тем временем бесстрашно достаёт маленький трупик. Его рука всё ещё обмотана моим платком, и я сразу решаю, что больше никогда не повяжу эту тряпицу на шею.

Сначала мне кажется, что в блюде, свернувшись в клубочек, лежит мёртвый младенец. Гек, брезгливо держа находку двумя пальцами, выносит её на свет, и я понимаю, что это всего лишь безголовая тушка крупного попугая. Я вспоминаю птичник и мёртвых канареек на полу. Слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Ну, вот, опять разнылась! Этот попугай умер лет семьдесят назад, поздно о нём сожалеть. Я быстро тру щёки и улыбаюсь.

– Ему голову отрубили, – шёпотом говорит Лора-Лин и озирается, будто её могли услышать. Ветер гремит металлическими пластинами на крыше, заставляя нас четверых испуганно вздрогнуть.

– Может, его просто хотели съесть? – предполагает Инго. – Люди тогда ели всякое. Лизали подслащённый лёд. Пили сок испорченных фруктов, чтобы затуманить разум. Втягивали горький дым высушенных трав.

– Съесть попугая?! – изумляется Гек. – Кормовые животные должны быть большими. Сколько семей накормит попугай?

– А, может, он просто там спрятался и сам умер? – с надеждой говорю я.

– Ага, сам себя ощипал, сам себе голову снёс, – язвит Лора-Лин.

– Наверное, это что-то ритуальное, – голос Инго звучит неуверенно. – Шаманы убили птицу особым образом, чтобы получить её способность летать.

Гек аккуратно крутит тельце попугая, держа его за одну лапку. С некоторых костей подчистую срезано мясо, на других осталось немного плоти, но, конечно, тушка давно ссохлась и превратилась в мумию. Не придумав ничего лучше, мы возвращаем несчастную жертву в ритуальное блюдо и ставим обратно в книжный шкаф.

– Айда смотреть другие дома внутри этой “коробки”? – предлагает Гек.

Друзья уходят, а я медлю, чтобы подтянуть ремешки на сандалиях. Вдруг мне приходит в голову по-настоящему здоровская мысль. Я могу спрятаться в шкафу и, когда ребята вернутся, выпрыгнуть из него с ужасающим воем. Тогда они подумают, что это скелет попугая ожил. Или вернулся призрак шамана, недовольного, что его дух потревожили. Лора-Лин будет так визжать, что у всех заболят уши!

Сияя улыбкой, я открываю нижнюю створку шкафа, достаю из него несколько полочек-решёток, чтобы мне хватило места, и забираюсь внутрь. Я зажимаю нос и, уже не чувствуя противный запах затхлости, тяну дверь на себя. Шкаф захлопывается мгновенно.

***

Точное назначение всех вещей, оставшихся от прежнего мира, знало только самое старшее поколение. Мы называем их Сильными. Они построили Лабиринт, запустили генератор, разбили теплицы и оставили чёткие инструкции для нас. Когда начался Грибной дождь, они взяли с собой столько детей, сколько смогли, и запечатали выходы наружу. Это был великий подвиг, и мы помним имена каждого. На самом деле, это не сложно, ведь Сильных всего-то десять человек.

Вторым поколением стали Напуганные. Деда Бенни из них. Они были достаточно взрослыми, чтобы помнить Грибной дождь, но слишком маленькими, чтобы осознать, что происходит. Но и того, что они тогда поняли, оказалось достаточно: страх навсегда поселился в их душах. Всю жизнь Напуганные тяжело трудились и много болели. Когда пришло время, они запустили инкубатор, чтобы воспитать новое поколение. Так появились

Ответственные: мои любимые Ма и Па, родители Гека, Инго и Лоры-Лин и другие взрослые Лабиринта. Когда Ответственные повзрослели, генератор начал барахлить. Одна за другой отключались теплицы. Но инструкции Сильных предписывали ни за что не выходить на поверхность, пока не пройдёт оговоренный срок. Я не знаю, какой именно. Нам не говорят, чтобы, наверное, не пугать нас зря. Тогда было решено перевести генератор в экономный режим. Ответственным пришлось научиться обогревать дома без электричества и готовить на огне. Но и этого оказалось мало.

Шестнадцать лет назад, вопреки последней воле Сильных, выход из Лабиринта был распечатан раньше срока. Два десятка взрослых из поколения Ответственных вышли наружу с одной на всех бумажной картой и отчаянным желанием: найти другое убежище, людей, запасной генератор и помощь.

Через месяц они вернулись. Ближайшее убежище – единственное убежище, кроме нашего, которое было отмечено на карте! – пустовало. Под землёй, за железной дверью, запечатанной, как полагается, Ответственные нашли только иссохшие мумии, которые от прикосновения сразу рассыпались в прах. Этим людям не повезло. Их генератор вовсе не запустился, Лабиринт не ожил, так и не забилось его механическое сердце. Бежавшие туда умерли от голода и жажды, в темноте прижимаясь друг к другу.

Бумаги, которые вынесли из того, другого, мёртвого Лабиринта, хранятся у “помнящих” в сейфах. Там чьи-то документы с именами, дневники, рисунки, фотокарточки и журналы с наклейками. Мы всегда будем их помнить, как помним своих Сильных. Это меньшее, что можно сделать.

Тогда Ответственные решили, пока есть время, воспитать новое поколение. Пожертвовав несколькими годами бесперебойной работы генератора, они снова запустили инкубатор. Так появились мы, Беспечные. Нас всего лишь тридцать шесть, если считать тех, кто, как Гек, не выращен в капсуле, а рождён матерью. Нам предстоит выйти из Лабиринта и жить на поверхности. Нас растили так, чтобы мы этого не боялись.

Я точно знаю, как всё было, потому что мои Ма и Па – одни из тех двадцати Ответственных, выходивших на поверхность. Как награду и величайшую честь им позволили вырастить ребёнка. Мало у кого из этого поколения есть дети. Так появилась я. Наклейка на пробирке гласила: “Эмбрион мужского пола. Раса негроидная. 2 положительная группа крови”. Ма и Па хотели мальчишку, похожего на них: у них обоих курчавые волосы и карие глаза, а кожа почти такая же тёмная, как у Гека. Но, как оказалось, наклейки давным-давно перепутались. И появилась я.

Ма частенько рассказывает, как приходила к инкубатору, сидела около моей капсулы, положив руку на стекло, пела колыбельные и рассказывала сказки.

Генератор барахлил, свет то и дело мигал, а вместе с ним гасла ломаная линия моего сердцебиения на мониторе. Ма боялась, что энергия закончится раньше, чем дозреет моя капсула. Но всё обошлось. Наше поколение вообще ужасно везучее!

Па не любит рассказывать, что они видели под землёй в том, другом, убежище. А Ма, вспоминая, даже может заплакать. Но от деда Бенни я знаю, что имя “Кейди” было детской рукой написано на одном из дневников, который Па вынес из мёртвой копии нашего Лабиринта и не захотел отдавать “помнящим”. Он сказал, что будет помнить сам.

***

Не будь я из поколения Беспечных, я никогда бы не застряла в книжном шкафу! Я слишком поздно понимаю, что открыть дверцу изнутри невозможно. Друзья гуляют далеко по коридорам и лестницам “коробки” и не слышат, как я кричу и бьюсь в стенки. От затхлого запаха мне трудно дышать. Кромешная темнота давит на глаза. Я ненавижу темноту! Я колочу кулаками в железный бок кошмарного книжного шкафа, пока костяшки не становятся мокрыми от крови, и ору так, что садится голос.

Горячие слёзы катятся по щекам. Сейчас я реву не от горя, а от страха. Почему-то я представляю себя на месте другой девочки – маленькой Кейди, которая умирала в темноте, прижимая к груди свой дневник. Почему меня не вырастили Испуганной? Лучше бы я сидела в Лабиринте и никогда не выходила наружу!

Чудовищный мёртвый попугай на ритуальном блюде лежит у меня на коленях. Я держала его под мышкой, чтобы вовремя выскочить с жутким воем и кинуть обезглавленную тушку прямо в Лору-Лин. Это глупая и жестокая шутка, теперь я понимаю. Наверное, я навсегда застряла в шкафу, потому что собиралась поступить плохо с лучшей подругой. Теперь меня ждёт ужасная участь, совсем как эту птицу.

Я вдруг отчётливо понимаю, что случилось с бедным попугаем. Ну, конечно! Это специальная пыточная камера для птиц, которую построили люди из “коробок”! Они оказались достаточно безумны, чтобы взорвать мир, так почему бы им не придумать ещё одно ужасное устройство?

Мой собственный крик, отражаясь от металлических стенок шкафа, эхом звенит в ушах. Выбившись из сил, я подтягиваю колени к подбородку и плачу навзрыд. Воздуха становится всё меньше, но я не могу заставить себя выровнять дыхание.

***

Я отчего-то вспоминаю единственные похороны ребёнка, которые происходили на моих глазах. Мне тогда было лет семь. Он был “живорождённым”, как Гек, очень много болел, плохо ходил и никогда не играл с нами. Вся община Лабиринта оплакивала его. Ма и Па даже не дружили с его семьёй, но выглядели совсем потерянными. Когда людей осталось так мало, любая утрата невосполнима, но смерть ребёнка – горе вдвойне.

“Вместе с каждым Беспечным гибнет надежда, – говорил дедушка Бенни, предостерегая меня. – Береги себя, Кейди. Будь осторожна и живи долго ради всех нас!”

Мне так жаль, что я не следовала его советам!

***

Всё, конечно, заканчивается хорошо. С Беспечными никогда не происходит дурного. Тем более, я пообещала вернуться, положив ладонь на двери Лабиринта. Даже если бывает страшно, я знаю, что ничего по-настоящему ужасного со мной произойти не может.

Через четверть часа, не дождавшись меня, друзья возвращаются, и Гек, услышав странные всхлипы из белого металлического шкафа, распахивает дверцу. Ему стоило немалой смелости сделать это! Звучало так, будто внутри стенает призрак. Я так напугана, что даже не слышу шагов друзей. Теперь уже не бедного попугая, а меня достают на свет. Инго брызжет мне в лицо из фляжки и заставляет попить. Вода невкусная и тёплая. От обиды я начинаю плакать ещё громче, стыжусь себя и смущённо смеюсь, размазывая слёзы по щекам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.