Наталья Ильюшенкова
Укус анаконды

Действие романа основано лишь частично на реальных событиях, черты некоторых героев списаны с реальных людей. Многие совпадения случайны, и потому роман не следует воспринимать за документальную повесть.

Роман в трех частях

Часть 1. Загадки «Гермеса»

Анна приоткрыла окно автомобиля, в салон впорхнул теплый мягкий ветерок и обдал запахом поздней августовской листвы… Сидевший на переднем сиденье рядом с водителем Николай Евгеньевич чихнул, и Анна испугалась, что он проснется и опять заговорит, и тогда пиши- пропало, весь обратный путь будет испорчен трескотней не в меру болтливого мэра города. Она и так устала, был серьезный разговор с главным редактором, ей попало за то, что до сих пор не заключен договор об оказании информационных услуг с фирмой «Гермес».

Хотя она исправно уже дважды привозила в редакцию наличку из «Гермеса», передаваемую ей в каждую последнюю пятницу месяца юристом фирмы из рук в руки в конвертике, главный был не доволен. Наличка скапливалась, а оприходовать ее «Гермес» почему-то не спешил. Вот и сегодня уже понедельник, а с пятницы она все ждет, что юрист Вася-Промокашка привезет договор, подписанный главой «Гермеса» господином Борисом Иосифовичем Литровским, и оставшиеся десять тысяч денег.

Васю Кириллов из-за несколько инфантильной, хотя и смазливой, внешности и каких-то слишком угодливых манер, несмотря на уважаемую профессию и депутатский мандат в кругу общих знакомых прозвали Промокашкой, приклеив ему прозвище воровского «шестерки» из популярного фильма «Место встречи изменить нельзя. Вася – Промокашка обещал в пятницу, потом звонил несколько раз и говорил, что шеф в отъезде, просил перенести встречу на понедельник… Она уже позвонила главному редактору и сказала, что в понедельник в первой половине дня выезжает из Рыбацкого в редакцию, но Вася опять дал отбой. Что-то там у них опять было не готово, просил перенести встречу на вечер. Однако ехать ей все равно было надо. Во-первых, она должна была привезти зарплату всем сотрудникам – собственным корреспондентам «Золотого слова» в Рыбацком, во-вторых, сдать отчеты по опубликованным материалам за месяц, ведь их полагалось сдавать с 25 по 28 число каждого месяца, а сегодня было уже 29 августа, и трое коллег – собственных корреспондентов грозились убить за то, что она так все затянула… В-третьих, ей самой позарез нужны были деньги, ведь 1 сентября сын пойдет в первый класс. Она прождала звонка от Промокашки до обеда, потом стала звонить сама, юрист извинялся, просил подождать до вечера… Анна пропустила уже все утренние автобусы, и теперь если ехать на послеобеденном, то она уже может не застать бухгалтерию, а, значит, не получит зарплату. К тому же вернется поздно, а муж, строитель, на загородном объекте, и некому будет забрать малыша из садика… В общем, она уже металась и нервничала из-за этого проклятого «Гермеса», как вдруг вспомнила, что в пятницу в городской администрации случайно услышала, что глава города Чумнов в понедельник собирается в областной центр.

С главой Рыбацкого Николаем Евгеньевичем Чумновым у Анны сложились хорошие, хотя и несколько взбалмошные, отношения. В этом году его выбрали главой Рыбацкого, а Анна была тогда главным редактором городской муниципальной газеты «Рыбацкие вести». В первый же день он нанес визит в редакцию в совершенно нетрезвом виде, наговорил с три короба, все путано и невнятно, наобещал, что скоро в Рыбацком будут золотые горы, и привел всех своим поведением в недоумение… Но потом велел своей свите сбегать за тортом и шампанским, потом еще и за водкой, всех напоил, чуть не сорвав выпуск газеты, и кончилось все тем, что он, в конце концов, всем понравился, все с ним обнимались и целовались. Женская половина называла его душкой, а мужская – настоящим мужиком… Окончание этого импровизированного банкета оказалось совершенно сногсшибательным. Он вызвал к редакции все имеющие в администрации легковые авто и развез всех двадцать сотрудников по домам. Анну же решил почему-то отвезти сам, причем, отправил шофера домой и сел за руль. Анна страшно сдрейфила, но отказать главе не посмела и села в машину с пьяным Чумой за рулем… Всю дорогу от травил байки о себе, своей семье, которую очень любил, о своем детстве в деревне Митрофаново Воронежской области, о бурной молодости в Воронежском инженерно-строительном институте, о красавице-жене, из-за которой он дрался чуть не со всем институтом, о прибытии по направлению в Рыбацкое СМУ, о карьере, о дружбе с губернатором и о том, наконец, как друг -губернатор велел ему баллотироваться в прошлом году на главу второго по величине города области с несколько сельским названием Рыбацкий… Анну он все-таки довез до дому живой и невредимой, но в течение этого весьма недолгого, но тяжкого пути она поняла, что ни в коем случае не сработается с таким мэром города. Она сама имеет такой же импульсивный и эмоциональный характер, так же уверена в себе и в своих способностях, как и он, так же может любому начистить физиономию, если посчитает нужным… Короче, все это вместе взятое значило, что два медведя в одной берлоге не уживутся. А на следующий день Анна Кондратьева отправилась к главе на прием и подала заявление об увольнении по собственному желанию.

Николай Евгеньевич был в шоке и все пытался выяснить причину. Притча о двух медведях в одной берлоге его не устраивала, из чего Анна сделала вывод, что он плюс ко всем проблемам характера еще и лишен чувства юмора, что окончательно укрепило ее в правильности принятого решения. Чума просил подождать, подумать, она согласилась повременить, но не больше месяца. В течение месяца они разругались еще раз десять, причем, дважды Анна швыряла в нового шефа (а ведь именно глава города был по уставу ее непосредственным начальником) газетные статьи, которые она публиковала без его ведома (при бывшем главе Анна привыкла к свободе, тот вообще никогда не вмешивался в газетные дела) и которые по каким-то нелепым причинам и самодурству ему не нравились…

Через месяц Алексей Михайлович Новацкий, главный редактор ведущей областной газеты «Золотое слово», в которой Анна работала до «Рыбацких вестей» простым корреспондентом и который очень ее любил и постоянно звал обратно, посоветовал ей не ссориться больше с Чумой, а уволиться тихо и спокойно, сославшись на то, что ребенок пойдет в первый класс, бабушка старая и больная, а муж имеет собственную строительную фирму и потому постоянно в разъездах… На том и порешили. Чумнов отпустил ее после этого тихо и мирно и даже разрешил ей присутствовать на секретных оперативках администрации. А через месяц после того как она уже возглавляла рыбацкий корпункт «Золотого слова», после двух критических публикаций в адрес Рыбацкой администрации и конкретно мэра Чумнова, Николай Евгеньевич пригласил ее к себе и предложил заключить договор об информационном обслуживании и выпуске при «Золотом слове» какого-нибудь приложения о Рыбацком. Это значило, что рыбацкий мэр как огня боится критики и таким образом «покупает» хорошее отношение «Золотого слова».

«Золотого слова» в области боялись практически все. Начальники, чиновники, депутаты, коммерсанты и прочие влиятельные люди. Ведь это была единственная более-менее независимая газета. То есть, конечно, она не плющила губернатора, но вовсе не из чувства страха, а более, во-первых, из чувства уважения, а, во-вторых, из чувства благодарности за то, что ежегодно губернатор заключал договор на информационное обслуживание на приличную сумму, а губернаторский департамент финансов старательно и без задержек перечислял указанную сумму.

Однако даже такие договоры не спасали чиновников и прочих важных особ от критики, они лишь смягчали ее и делали без так называемых «наездов». А поскольку чиновники, депутаты и коммерсанты вообще всегда в поле зрения прессы, а читатели любят читать о них именно что-нибудь критическое, то «Золотое слово» пользовалось огромной популярностью. Остальные газеты в области давно уже были кем-нибудь куплены или ангажированы…

Вскоре после предложения рыбацкого мэра в Рыбацкое приехал главный редактор «Золотого слова» Новацкий, сумму установили, договор подписали, и в тот вечер Новацкий с Чумновым выпили столько водки на брудершафт, что присутствовавшая при этом Анна, старательно делавшая вид, что пьет тоже и выливавшая водку в горшок с пальмой, поняла, что мэра, который может выпить больше, чем ее редактор, свалить очень трудно!

Приложение назвали «Рыбацкая слободка» (в память о бывшей до 18 века на месте Рыбацкого всем известной Рыбацкой слободке), и на плечи Анны Кондратьевой легла дополнительная нагрузка в виде ежемесячного выпуска четырехстраничной газеты с абсолютно положительными материалами о родном городе и абсолютно хвалебными одами в адрес рыбацких чиновников. Анну это раздражало, ведь она слыла непревзойденным во всей области мастером критических публикаций, собственных журналистских расследований, граничащих порой с настоящими детективами. Анне Кондратьевой коллеги из «Золотого слова» даже дали кличку Анаконда – как бы по первым двум слогам имени и фамилии. Главному редактору это так понравилось, что вскоре он принял решение всем заиметь подобные псевдонимы – не вымышленные имена-отчества типа Иван Иванов, а именно нечто оригинальное, названия каких-то животных, насекомых, природных стихий, героев хорошо известных художественных произведений. Условие одно – псевдоним должен соответствовать стилю журналиста. Так специалистка по убийственным разоблачительным публикациям Анна Кондратьева почти официально стала Анакондой, добрая и мягкая Лариса Смышляева -Тишиной, мускулистый качок Дима Рыбаков, пишущий о спорте и преимущественно о борцах и боксерах – Ван Даммом…

Анна привыкла, что ее острого пера боялись, а тут – слащавая «Рыбацкая слободка». Но постепенно она успокоилась, ведь в Рыбацком на самом деле было много хорошего, жили и трудились чудесные люди, к тому же подключились к выпуску трое других коллег, и все пошло как по маслу.

Критические статьи в адрес Чумнова-Чумы и его чиновников смягчились, но не исчезли совсем. Это служило причиной скандалов между Анной и Чумновым, но, имея сходные характеры и относясь друг к другу с достаточной долей уважения, оппоненты быстро утихомиривались. И Анна сто раз благодарила Бога за то, что во время приняла решение оставить пост главного редактора муниципальных «Рыбацких вестей». Она понимала, что Чума относится к ней все-таки хорошо, и не только потому, что побаивается как журналиста, но и потому, что уважает профессионала высокого класса.

Она и сама уважала в нем сильную упрямую личность, и профессионала тоже (до поста мэра он превосходно возглавлял департамент дорожного строительства при администрации области, куда был взят с поста начальника СМУ самим губернатором). Но общаться с ним долго было для нее утомительно! Разговор почти каждый раз заканчивался полным раздором, если не сказать больше… Но мирились они с Чумой быстро, и обиды друг на друга никогда не таили. Кроме того, с легкой руки мэра Анна подвязалась садиться на хвост кому-нибудь из подчиненных мэра, когда нужно было ехать в областной центр в редакцию. Это избавляло от утомительных трехчасовых дорог в душных автобусах, ее доставляли прямо до редакции, а потом заезжали за ней и в Рыбацком довозили до самого дома.

Вот и сейчас она ехала на чиновничьей машине, везшей самого мэра. Всю дорогу в областной центр Чума болтал без умолку и все ругал Анну за недавнюю критическую статью о депутате Борисе Иосифовиче Литровском, генеральном директоре и единоличном владельце фирмы «Гермес», занимающейся оптовымыи поставками алкогольной продукции, имеющей сеть ресторанов и баров и контролирующей нелегальный бизнес по предоставлению услуг девочек по вызову.

Дело в том, в нынешнем совете депутатов Рыбацкого произошел раскол, депутаты поделились почти пополам, одни на стороне мэра, другие – против мэра. И виной всему как раз и оказался строптивый характер Чумнова – Чумы. Он совершенно не умел договариваться и идти на компромиссы! На тех, кто по какой-либо причине выражал несогласие с его позицией, он начинал, говоря попросту, наезжать. Сначала вызывал к себе и предупреждал, потом пугал, потом увольнял, если имел такую возможность и депутат каким-то образом подчинялся либо ему, либо тому, на кого Чумнов имел влияние. А с бизнесменами обходился вообще просто: насылал налоговые проверки, полицию, писал в прокуратуру, отключал в фирмах и магазинах за малейшую задержку в оплате электроэнергию или тепло… В общем, меры были слишком репрессивными. И поскольку в Рыбацком таких наездов отродясь не бывало, а все бывшие мэры города были абсолютно демократичными, даже если это шло во вред великому делу процветания Рыбацкого, общественность изумилась, а депутаты восприняли репрессии с непривычки совсем не так, как надеялся Чумнов-Чума.

Половина, конечно, сломалась и безоговорочно капитулировала, полностью перейдя на строну мэра. Среди них был и хозяин «Гермеса» Боря Литровский. Собственно говоря, он и возглавил группу верных мэру депутатов, поскольку финансировал практически все их предвыборные кампании. Правда, таким сговорчивым Литровский стал далеко не сразу, первое время он еще ерепенился и показывал мэру зубы. Но после двух-трех проверок полиции и налоговиков угомонился и очень быстро сделал вид, что всегда любил и уважал Чумнова. С ним же в прочумновскую группировку отошли еще несколько депутатов- бизнесменов, якобы независимый адвокат Вася Кириллов, по совместительству юрист фирмы «Гермес», и несколько «независимых» учителей и врачей, которым Боря Литровский давал деньги на выборы и которые голосовали, глядя, как он поднимает или не поднимает руку.

Анна следила за всем этим очень бдительно, и это ей не нравилось. Неоднозначная колоритная фигура мэра должна была предполагать, по ее мнению, споры и дискуссии, в ходе которых, как правило, рождается какая-нибудь истина. Но Чумнов просто переломил депутатов-бизнесменов и их прихвостней через колено. Анаконда решила об этом написать. Ей добыли верные люди из УВД материалы проверок по фирме «Гермес». А потом она раскопала, что примерно за полгода до выборов в отношении хозяина «Гермеса» господина Литровского было возбуждено два уголовных дела. Инкриминировались ему укрывательство от налогов и торговля нелицензионным товаром. Удивительным было то, что такие дела редко проходят мимо прессы, а тут – полное молчание!

Потом Анна поняла, что Литровский все хорошо замял, заплатив всем, кому только можно, в том числе прессе. А поскольку она, кусачая Анаконда, тогда работала главным редактором муниципальных «Рыбацких вестей» и областные скандалы проходили в основном мимо нее, а больше в Рыбацком не было журналиста, который выискал бы среди засекреченных УВД и прокуратурой материалов эти сведения, в прессу не просочилось ничего об уголовных делах винно-водочного олигарха, носящего по странному стечению обстоятельств столь говорящую фамилию!

Потом начались выборы, и Литровский, подобрав теплую кампанию, пошел в Рыбацкий совет депутатов, видимо, за депутатской неприкосновенностью… Разведав все это и присовокупив материалы проверок УВД, где «Гермес» снова выглядел в, мягко скажем, в не совсем красивом виде, она раскатала в «Золотом слове» деяния Литровского и вскрыла причины его внезапной дружбы с мэром Чумновым. Кроме того, в статью Анаконда включила еще одно обстоятельство, вроде бы не имеющее ничего общего с винно-водочными аферами «Гермеса», но, однако же характеризующее Литровского, по мнению Анны, не с лучшей стороны.

Литровский недавно предложил Совету депутатов на обсуждение проект программы размещения детей сирот и оставшихся без попечения родителей в зарубежные семьи. На первый взгляд программа выглядела гуманной. Детские дома и интернаты росли как грибы после дождя, детей, оставшихся без попечения родителей, становилось все больше и больше, но детдома и интернаты не обеспечивали их нормального воспитания. По статистике, которую Анна и сама знала, и депутат Литровский приводил в своей программе, только пятнадцать-двадцать процентов детей из детских домов выходят адаптированными к жизни. Остальные либо погибают, либо становятся алкоголиками и наркоманами, либо проводят свою жизнь за колючкой… Литровский предлагал облегчить (хотя бы в качестве эксперимента сначала в одном Рыбацком) условия размещения обездоленных детей за границей. Причем, делал упор на том, что следует преимущественно отдавать в зарубежные семьи тяжело больных детей, на лечение которых требуются огромные средства, а их наше государство не выделяет, а за границей есть возможность полного излечения.

Но Анна хорошо знала, что представляет собой Литровский, и понимала, что где-то в этой программе закопана бомба. Скорее всего, Литровский собирался зарубежное усыновление превратить в свой очередной бизнес. За рубежом за возможность усыновления платят огромные деньги. В России падкие на валюту чиновники знают это, и уже в прессе была не одна публикация об усыновлении за взятки. И это бы еще ничего, пусть берут на лапу тети и дяди из департаментов образования, было бы детям хорошо. Но, к сожалению, когда усыновление становится одним из видов бизнеса для российских чиновников, оно очень скоро ставится на поток, и алчным чинушам уже некогда отслеживать, в какие семьи попадают дети. Пресса пестрит страшными рассказами о том, как заграничные приемные родители с психическими отклонениями истезают русских детей, и даже о том, как якобы под предлогом усыновления детей увозят за границу, где их следы теряются, а потом выясняется, что наших малышей продают как товар для извлечения органов для тяжело больных, и для прочих нужд оздоровления разных импортных наций и даже для омоложения престарелых фотомоделей и кинозвезд…

По всем этим причинам Анна была категорически против предложенной Литровским программы ускорения размещения детей из Рыбацкого в зарубежных семьях. Программа дурно пахла скоропостижностью и криминалом. Скорее всего, Литровский планирует стать каким-нибудь руководителем комиссии по такому усыновлению, и это станет для него еще одним источником дохода. После винно-водочной торговли, ресторанов и досуговых агентств (проще говоря, сутенерского бизнеса). Именно на этой ноте Анаконда заканчивала свой материал.

Статья вышла в «Золотом слове» в конце мая, называлась она «Загадки «Гермеса». Чумнов как всегда закатил скандал, и, опять же, как всегда, быстро успокоился. Литровский перестал здороваться, но зато очень уж угодливо стал здороваться смазливый юрист «Гермеса» Вася Кириллов по прозвищу Промокашка.

Недели через две после выхода статьи Вася позвонил Анне и предложил встретиться. Разговор был простым и коротким – Литровский в лице Васи-Промокашки предлагал газете деньги. За молчание. Проще говоря, за то, чтобы ни Анна, ни кто-либо другой в «Золотом слове» в течение всего договора (пока по каким-либо причинам договор не будет расторгнут) ничего плохого ни про «Гермес», ни про Бориса Иосифовича Литровского не писали.

Анна съездила в редакцию и передала предложение шефу. Новацкий немного подумал и видоизменил предложение. Поскольку брать деньги за некое молчание неэтично, да и непонятно, как это оформлять документально, да и связываться с такой одиозной личностью и такими скользкими обязательствами как-то не хотелось, он предложил «Гермесу» заказать коммерческий материал на определенную сумму – тысяч на сорок-пятьдесят, а за это редакция по обыкновению берет на себя обязательство смягчать удары по «Гермесу», если таковые будут (нельзя же, например, будет умолчать о каком-нибудь громком уголовном деле, если такое возникнет) и без причины плохо о «Гермесе» и Литровском не писать. В общем, примерно такой же договор, какой был заключен с мэрией Рыбацкого в лице мэра Николая Евгеньевича Чумнова, за исключением приложения «Рыбацкая слободка».

Анна передала предложение шефа Васе Кириллову, тот поехал к Литровскому, потом вернулся, уточнил кое-что, опять уехал, и так ездил туда-сюда чуть ли не целый день.

Наконец Вася привез от имени Литровского в устной форме следующее предложение. «Гермес» не располагает на данный момент такой суммой, однако не отказывается от предложения, просто желает видоизменить его. «Гермес» будет перечислять каждый месяц в редакцию по десять тысяч рублей, а «Золотое слово» все это время не будет плохо писать о Литровском и его команде. Когда же наберется пятьдесят тысяч, то журналисты совместно с Литровским напишут рекламно -иммиджевую статью о Литровском как депутате и руководителе «Гермеса».

Анна передала предложение Новацкому, тот согласился, но потребовал письменного договора. Вася начал его готовить, но готовил медленно, так медленно, что вытрепал Анне все нервы. Она чуть не каждый день звонила, напоминала, требовала, но Вася все тянул и тянул. Меж тем в конце июня он вдруг привез десять тысяч как первый взнос согласно пока еще устному договору. Анна повезла их в редакцию и передала шефу. Шеф велел главбуху запереть деньги в сейф, а Анну отругал за то, что до сих пор нет договора.

Анна, вернувшись, встретилась с Кирилловым и отругала его. Промокашка поклялся, что сделает все в два-три дня, но неожиданно уехал в какую-то дальнюю командировку. А когда вернулся, оказался в отпуске Литровский, и так прошел месяц, а договора все не было… В конце июля Вася – Промокашка прикатил к Анне и с большими извинениями всучил ей еще десять тысяч в конвертике (мол, Вы видите, что в денежной части мы договор соблюдаем) и заверил, что теперь все в сборе, и договор будет готов со дня на день. Анна снова повезла деньги шефу, и снова ей попало. Новацкий сказал, что в следующий раз деньги не примет, а, напротив, вернет и остальные, если не будет договора. Была вызвана на консультацию главный бухгалтер, совместными усилиями решили оприходовать деньги, выписали на Анну приходный ордер и пробили чек, который она должна была из рук в руки вручить лично Литровскому, но ни в коем случае не Кириллову.

Анна стала вызванивать Литровского, но в фирме усиленно отвечали, что его или нет, или он занят, или только что выехал и вот-вот будет… Анне это нравилось все меньше и меньше. Она снова вытащила на встречу Кириллова, он показал ей договор, правда, не подписанный, и поклялся, что сам не может последнее время выловить шефа и поговорить с ним.

Потом Анна ушла в отпуск и на время выпустила это из-под контроля. А перед последней пятницей августа снова набрала сотовый Васи-Промокашки. Вася был особенно учтив и поклялся, что на следующую встречу привезет и договор, и деньги. Анна решила, что если снова не будет договора и Литровский не покажется для того, чтобы передать ему чек, она вышлет ему в «Гермес» чек заказным письмом.

Наступила последняя пятница, Анна прозвонила кучу денег на сотовый Васе, а он все извинялся и говорил, что никак не может увидеться с Борисом Иосифовичем… Решили отложить до понедельника. А в понедельник Анна уже собралась ехать, будучи уверенной, что с утра все будет в порядке, и деньги, и документы, но снова вышел облом. Но ехать ей все равно было надо, пусть без денег и договора, однако по иной служебной надобности. Опаздывая, она вспомнила, что Чумнов собирался в областной центр, и напросилась с ним. 0

Чумнов по дороге изрядно утомил Анну. Он все ругал ее за «Загадки Гермеса».

– Что ты придираешься к Литровскому, ведь он порядочнейший человек! А сколько благотворительных акций делает в городе! А как о детях сиротах беспокоится! Зачем ты на его программу размещения сирот в иностранные семьи наезжаешь? Что здесь-то, в наших детдомах хорошего? Выходят одни воры да проститутки…

Анну прорвало. Она высказал Чумнову все и о бизнесе Литровского, попавшегося на неуплате налогов и торговле левой водкой, и досуговом бизнесе по вовлечению девушек в проституцию и поставке их для развлечения так называемым «состоятельным джентльменам», и о программе по размещению тяжело больных сирот в зарубежные семьи.

– Во-первых, сразу начнутся злоупотребления, и здоровых детей будут выдавать за больных. А во-вторых (тут уж она по обыкновению съязвила) чем плохо для Литровского, что детские дома выпускают проституток? Это как раз пополнение для его досуговых агентств.

Слово за слово, и они разругались с Чумновым в пух и прах. Чумнов начал обосновывать непревзойденные положительные качества Литровского, и сообщил кое-что совершенно новое для Анны. Литровский, оказывается, не так давно выкупил какую-то лабораторию НИИ «Гюйс», бывшего при советской власти одним из немногих в Рыбацком секретным предприятием военно-промышленного комплекса. И теперь откроет там небольшой цех по производству лекарственных препаратов.

Анну это заинтересовало, и она решила повыведать у разошедшегося главы побольше. Чумнов делал на эти новые разработки Литровского большие ставки. «Гюйс» в советские времена был весьма любопытным объектом – там занимались так называемым промышленным шпионажем. То есть, туда привозили различные украденные у вражеских империй чудеса военной техники, разбирали их на части и тщательно изучали. Чтобы, ежели вражеская держава в данном направлении нас обогнала, тут же модернизировать и усовершенствовать их чудо техники. Для себя, разумеется… Анна знала, что была там и лаборатория по изучению биологического и бактериального оружия, видимо, именно ее и выкупил Литровский.

«Гюйс» довольно долго держался после обвала перестройки и конверсии и обанкротился лишь в прошлом году. Цеха и оборудования за долги выкупали разные частники-капиталисты, на лабораторию тоже было много желающих. Но в дело вмешался губернатор – он понимал, что такое тонкое дело, пусть и обанкроченную, но все же лабораторию по изучению и экспериментальному производству биологического оружия нельзя продавать с молотка. К тому же в Рыбацком сохранились несколько специалистов по этой теме, любовно выпестованных при советской власти в застенках тайных суперзасекреченных НИИ под строгим оком КГБ и специально направленных в Рыбацкое… Губернатор стал искать инвесторов, чтобы на базе лаборатории сделать что-нибудь полезное. Еще в прошлом году Президент России собирал всех губернаторов по этому вопросу и призывал во всех обанкроченных бывших секретных НИИ постараться сохранить редкие производственные мощности и научный потенциал. Губернатор как мог препятствовал банкротству НИИ «ГЮЙС», удалось спасти некоторые засекреченные темы и вывезти их в Москву. Но, к сожалению, его вмешательство длилось лишь до той поры, пока в Рыбацком не победил на выборах его же друг господин Чумнов. Он практически сразу перестал слушаться губернатора, и законсервированная с таким трудом лаборатория тут же была выставлена на аукцион.

И вот Анна только сейчас узнала, что, оказывается, аукцион уже прошел и лабораторию купил Литровский, который после выборов вдруг как-то очень быстро, а, главное, незаметно для других, стал другом Чумнова.

Анна про себя отметила, что надо будет в ближайшее время начать журналистское расследование на тему, как проходил аукцион. Наверняка с нарушениями, тайно, и наверняка было только два покупателя – Литровский и его друг Вася Кириллов по прозвищу Промокашка, как было уже не раз во время аукционов, когда продавалась выгодная недвижимость…

Чумнов же бурно делился своими соображениями по поводу того, какой рай будет в Рыбацком благодаря тому, что Литровский купил лабораторию.

– Но ведь лекарственные препараты он все равно не сможет делать, на это нужна лицензия, которую Вашему Литровскому ни за что не получить! – не унималась Анна. – Для получения лицензии нужно настоящее фармацевтическое производство, а не заброшенная после конверсии лаборатория!

– А «Гермес» и не будет пока стремиться к этому. Начнет с детского питания, заготовки и продажи лекарственных трав и настоек и так далее. Глядишь, со временем разовьется, расстроится, и можно будет подумать о настоящей лицензии… Представляешь, у нас в Рыбацком будет своя фармацевтическая фабрика! Это ж какие деньги, какие налоги! Да мы больше не будем стоять перед губернатором с протянутой рукой, а, наоборот, он будет стоять к нам за подаянием!..

«Ну вот, понесла его нелегкая!» – с раздражением подумала Анна и снова пожалела о том, что открыла окно и сквозняком разбудила Чумнова. Он совсем недавно начал расходиться во мнениях с губернатором, почему-то очень гордился этим, считая, что он теперь сам с усам и напрочь забыв о том, что победил на выборах благодаря поддержке губернатора, и что если бы не авторитет губернатора, который родом из Рыбацкого и которого в Рыбацком любят, хрен бы выбрали этого чрезмерно темпераментного мэра…

– Лично я склонна думать, что логичнее предположить, что Ваш Литровский разместит в этой лаборатории производство наркотиков, чем лечебных травок и детского питания, – съязвила Анна.

Чумнов аж выгнулся дугой от возмущения и весь перевернулся с переднего сидения к Анне!

– Да ты что, что тебе вечно в голову взбредет! – заорал он. – Что ты вечно цепляешься к Литровскому, говорю тебе – порядочнейший человек, о будущем города думает, о детях! – и Чумнова снова запел дифирамбы Литровскому, своеобразно перемежая их ругательствами в адрес губернатора.

Анна, чтобы не слушать надоевшего за дорогу мэра, раскрыла только что купленную в книжном магазине около редакции книгу «Мифы Древней Греции». Она купила ее в подарок семилетнему сыну на 1 сентября, поскольку малыш должен был пойти в школу. Мифы Древней Греции, а равно и греческие трагедии, и бессмертные «Илиаду» и «Одиссею» она хорошо знала, изучив еще во время учебы на факультете журналистики МГУ. Анна углубилась в изучение словаря мифических и исторических понятий Древней Греции, который была напечатан в конце книги… Словарь был очень интересным, многие термины Анна узнавала впервые, а кое-какие подзабыла и теперь с удовольствием вспоминала.

Буквально через десять минут она наткнулась на Гермеса. «Тьфу ты, вот ведь пропасть какая! И здесь этот злосчастный Гермес!» – но, тем не менее, она с интересом стала изучать личность и особенности этого древнегреческого бога. Она раньше не задумывалась, почему местный олигарх Борис Литровский назвал свою фирму именем этого языческого божка. А вот теперь ей стало ясно. Гермес – покровитель не только путей и путников и посланник богов, который с быстротой молнии переносится с сообщениями от самого Зевса на самый дальний край света в крылатых сандалиях, но и бог – покровитель торговли. Именно он, считали в Древней Греции, дает торговле прибыль и посылает людям богатство.

Кроме того, считается, что именно он изобрел и меры, и числа, и азбуку… Особенно рассмешило Анну то, что Гермес считается также богом изворотливости и обмана, и даже покровительствует воровству… Она даже рассмеялась вслух, чем привела Чумнова в негодование, поскольку он, вероятно, в этот самый момент высказывал ей какие-то важные мысли.

– Вот, ты всегда надо мной смеешься! Вечно вы, журналисты, смеетесь! – разгневался глава.

Анне стало даже жало его. Николай Евгеньевич страдал сильными комплексами по отношению к журналистике. Он совершенно не переносил не только критических публикаций и выступлений в свой адрес, но и даже каких-либо невинных иронических высказываний. Хотя очень ценил профессиональных журналистов и профессионально сделанные газеты.

Он мог устроить жуткую выволочку своей пресс-службе, если в какой-то газете, с которой заключен договор об информационном обслуживании, появился хоть какой-то критический или иронический намек о нем или его деятельности. Девчонки из пресс-службы боялись его как огня. Они давно перестали объяснять главе, что договор об информационном обслуживании не застраховывает от критических статей, а лишь смягчает удары и позволяет спокойно публиковать то, что нужно главе… Объяснения были бесполезными, он лишь орал, зачатую матом, и лучший способ девчонками из пресс-службы мэрии был изобретен довольно быстро – молчать и не возражать, пройдет время, и он сам забудет об этой, как правило, малозначительной заметке…

В принципе Анне Чума как глава больше нравился, чем не нравился. Его сила была в том, что если он считал и говорил «нет» или «да», то так и действовал, и никакие походы к нему друзей и звонки родственников не меняли дела. Он почти не приближал к себе посторонних людей, особенно бизнесменов, тем удивительнее казалась Анне его какая-то слишком уж внезапная дружба с Литровским.

Хотя умом она прекрасно понимала, на чем основана эта дружба. Расколов своим поведением Рыбацкий совет депутатов на две части, антагонизирующие друг с другом, и потеряв из-за этого и своего неуживчивого амбициозного характера дружбу губернатора, Чумнов автоматически потерял поддержку промышленников. Промышленники осуждали его за то, что, став мэром исключительно благодаря авторитету губернатора, он сразу же полез поперед батьки в пекло и стал делать по-своему, нарушая договоренности с протеже. Часть депутатов, поддерживаемая промышленниками, отвернулась от него, безоговорочно встав на сторону губернатора. Этим быстро воспользовался Литровский. Он прибыл в кабинет к Чумнову и заявил о своей преданности и поддержке. Чума был до того рад хоть какой-нибудь поддержке, что без излишних размышлений и угрызений совести принял предложение. А поскольку почти половина депутатов баллотировалась на деньги Литровского, эта половина и стала оказывать поддержку Чумнову.

Литровский не замедлил тем не менее предъявить счет. Он очень быстро и почти тайно прикупил по дешевке на аукционе дорогостоящую недвижимость. С помощью так называемого административного ресурса (а вернее, по приказу Чумнова) дело обстряпали так, что на аукционе было только два покупателя – Литровский и его друг Промокашка. Этот факт Анна тоже отразила в статье «Загадки «Гермеса», после которой Вася от имени Литровского предложил газете дружбу.

Был описан в статье еще один факт. Литровский якобы взялся благотворительно восстановить один из заброшенных парков Рыбацкого, поставил посреди парка табличку, гласящую, что реставрационно-восстановительные работы парка осуществляет фирма «Гермес», потом в один прекрасный день к парку подогнали погрузчик, и какие-то люди демонтировали и погрузили на него старинную витую чугунную ограду. Погрузчик уехал в неизвестном направлении, Литровский же вскоре публично объявил, что ограду украли, и потому он считает себя свободным от обязательств и уведомляет администрацию о расторжении договора. Анна раздобыла «оперативным путем» документы о том, что ограда была администрацией продана «Гермесу» по цене 100 рублей погонный метр – как самый дешевый лом… К сожалению, Анне не удалось установить, куда исчезла ограда, но после статьи делом занялась прокуратура и, по сведениям Анны, уже напала на след. Якобы ограду увезли в Москву – там старинное витое чугунное литье стоит бешеные деньги.

Чумнов, по всей вероятности, в знак благодарности и за поддержку на совете депутатов, не мог отказать Литровскому в его просьбах. Тем более что он наверняка считал и исчезнувшую ограду, и проданный с аукциона дом мелочевками. А вот вопросы, которые приходилось решать на совете с помощью поднятых рук Литровского и прикормленных им депутатов, по его мнению, были гораздо важнее. Анна не осуждала за это главу. Действительно, участь его была незавидной. Оппозиционные депутаты порой просто издевались над ним своими решениями. Однажды вдруг чуть не приняли решение о том, что всех директоров муниципальных предприятий и учреждений будет назначать не глава Рыбацкого, а совет депутатов. Это был полный абсурд! Если бы не группировка Литровского, то решение было бы принято, и был бы в Рыбацком полный бардак: глава не мог бы назначить ни одного руководителя муниципальной службы, а как работать с теми, кого ему назначил бы оппозиционный совет?

Беда Чумнова была в том, что он как-то очень тесно съякшался с Литровским и стал ему доверять. Оппозиционные депутаты, среди которых было как раз немало честных и принципиальных людей, расценили факт дружбы мэра с хозяином «Гермеса» как прямую заинтересованность мэра в бизнесе Литровского. Впрочем, такое же мнение стало складываться у народа. Народ вообще расценил по-простому: дружит мэр с местным олигархом, стало быть, олигарх ему за это платит. Чумнов никак не мог понять этой Ильфо-Петровской «великой сермяжной правды» и ужасно злился, когда до него доходили такие слухи. Он даже не верил, что Литровского в народе не любят, как не любят в России олигархов вообще, да еще с такой ярко выраженной по- Гоголевски или по-Чеховски «говорящей» фамилией. Литровского не любили и бизнесмены за то, что они мучаются со своим строительным или производственным бизнесом, а этот «шинкарь» прибрал к рукам оптовую торговлю вином и водкой, контролирует сутенерский бизнес и зарабатывает на спаивании народа. Тем более что Рыбацкое – город маленький, каждая собака в нем знала, как начинал свой бизнес будущий винно-водочный король. Разбавлял в подвале с приятелем технический спирт и разливал по водочным бутылкам, которые им поставляли бомжи, собирая по подворотням…

Конец восьмидесятых – начало девяностых – время было совершенно бесконтрольное, можно было делать вообще все, что угодно…Потом, когда пришло время акцизных марок, в том же подвале клеили эти марки на бутылки с левой водкой… А потом Литровский кинул приятеля. Правда, предварительно споил и подсадил на наркотики. Приятель некоторое время болтался по Рыбацкому и каждому встречному -поперечному рассказывал, что знает все про Литровского и что когда-нибудь с ним разберется.

Но «разобрались» как раз не с Литровским, а с ним. В один прекрасный день бывшего партнера и соучредителя ООО «Гермес» нашли мертвым в крапиве под забором на окраине Рыбацкого. Причина смерти, установленная судмедэкспертами, оказалась совершенно банальной – скончался от побоев, кроме того, был в состоянии сильного алкогольного и наркотического опьянения. Виновных, естественно, не нашли, да особенно и не искали, возбужденное было уголовное дело закрыли по причине отсутствия подозреваемого. Но в Рыбацком не только полиция, каждый ребенок знал, кто подозреваемый! Да что толку от таких знаний!

Потом были эти два уголовные дела по уклонению от уплаты налогов и торговлю «левой» водкой, которые обошла стороной пресса, потому что Литровский совершенно откровенно «выкупал» у редакций статьи и видеосюжеты. Впрочем, тогда он, рядовой провинциальный олигарх, еще не настолько интересовал журналистов… По тогдашнему законодательству достаточно было возместить государству причиненный ущерб, и уголовное дело закрывали. А потом изменились и законодательство, и, после известного выступления Президента по поводу необходимости усиления борьбы с экономическими преступлениями, взгляд правоохранительных органов на проделки олигархов стал строже. И тогда Литровский решил обзавестись депутатской неприкосновенностью.

Депутатство дало ему не только неприкосновенность, но и дружбу с новым мэром, чего избегали старые мэры, слишком информированные о его проделках.

Местные подконтрольные Чумнову СМИ не трогали Литровского. Только вездесущее «Золотое слово» в лице журналистки с псевдонимом Анаконда разразилось статьей про загадки «Гермеса». Сама Анна считала, что статья не представляла собой ничего особенного, упоминание о закрытых уголовных делах ничего существенно не меняло в биографии Литровского. Правда, умыкнутой чугунной оградой заинтересовалась прокуратура, остальное же (приобретение дорогостоящей недвижимости не совсем законным путем и ее предположения относительно выдвинутой Литровским программы размещения детей-сирот в зарубежные семьи) не представляло для Литровского опасности.

Тем не менее, тотчас же со стороны Литровского из уст угодливого юриста Васи-Промокашки зазвучали предложения о дружбе и взаимопонимании. Литровский, как все коммерсанты такого уровня, сразу стал платить деньги, несмотря на то, что коммерческая статья еще не была готова и договор не только не подписан, но и не составлен…

…Чумнов меж тем все говорил и говорил. Анна все же прервала свои размышления и прислушалась. Тема монолога неуемного главы была все та же: как тяжело бедному мэру с этими оппозиционными депутатами, как они мешают ему работать и как здорово помогает ему Литровский со своими депутатами, и что если бы не Литровский, то его, бедного мэра, давно бы стерли с лица земли губернатор и его кампания…

Размышления Анны по поводу монолога Чумнова прервал звонок. На мобильнике высветился телефон Промокашки. Анна ответила.

– Анна Сергеевна, это Кириллов, – заговорил елейным голосом Вася. – У меня все готово, и деньги я Вам сегодня передам…

– Да запретил шеф брать у вас деньги! – повысила голос Анна, начиная опять нервничать из-за этого проклятого «Гермеса». – Договор, договор давайте!

– Я же Вам сказал, Анна Сергеевна, – опять замямлил Промокашка, – что все готово, все, что нужно, у меня на руках. Я все Вам сегодня же передам!

– Хорошо! – резко ответила Анна. – Сегодня – последний срок! Иначе пеняйте на себя!

– Да-да-да! – заюлил Вася. – Где мы сможем с Вами встретиться?

Анна взглянула на часы, соображая, через сколько они подъедут к Рыбацкому.

– Я еду сейчас из областного центра в Рыбацкое, буду примерно через тридцать-сорок минут.

– Где Вы будете?

– Поеду прямо домой.

– Очень хорошо! – Анне показалось, что Вася чему-то обрадовался. – Через полчаса я на своей машине подъеду к Вашему дому и буду Вас ждать… Только у меня один вопрос, – голос Васи немного напрягся. – В связи с тем, что мы вовремя все не сделали, нас не замочат, ну, например, в завтрашнем номере «Золотого слова»?

Анна со злостью сплюнула и отключила мобильник. У Васи вечно торчал на языке этот дурацкий вопрос: а не замочат ли нас (он так называл и себя, и Литровского, и компанию «Гермес») еще разок в «Золотом слове»? Анну это поначалу забавляло. Вася был суетлив и, похоже, это случалось из-за трусости и чрезмерной преданности шефу. На его вечные вопросы о «замочке» Анна сначала успокоительно отвечала, что нет, раз договоренность, хоть и устная, достигнута, то до тех пор, пока не выйдет заказанная статься о «Гермесе» или Литровском никаких критических публикаций быть не должно… Вася беспокойно спрашивал, а как же дальше?

– А дальше, – Анна уже начинала издеваться, так надоели ей угодливые манеры Васи и неисполнение им обязательств по поводу письменного договора, – будет зависеть от информационного повода!

При этих словах Васю начинала бить нервная дрожь. Он вообще был всегда какой-то нервный, не собранный, дерганный. Все время потел. Видимо, немалые деньги, которые платил ему олигарх Литровский, давались все-таки нелегко. Анна при знакомстве всегда обращала внимание на руки человека, с которым приходилось иметь какое-то серьезное дело. Руки о многом говорили. У Васи они были вялыми, но даже не это главное. Поражали Анну его ногти – совершенно обкусанные, с кусками запекшейся крови по краям. Видимо, Вася, нервничая, с мясом выдергивал заусеницы… Ей по-человечески было Васю порой жалко, но она глубоко презирала людей, готовых за большие деньги выполнять любую работу. Особенно презирала прислужников олигархов. Что касается ее характера, то она без сожаления оставляла любую работу, даже проигрывая в деньгах, и переходила на другую, если ее пытались заставить делать что-то наперекор совести и убеждениям.

Еще весной Вася как-то обратился к Анне с предложением «замочить» за деньги, или, говоря на интеллигентном языке, написать критическую статью об одном депутате из оппозиции, с которым Анна много лет дружила. Анна наотрез отказалась. Кирюша удивился и сказал, что шеф (то бишь Литровский) готов надбавить цену. Но она ответила резко отрицательно.

– Почему? – не унимался Кирюша.

– Да потому что, во-первых, он порядочный человек, а, во-вторых, он мой друг!

– Но ведь я же тоже порой вынужден делать то, что мне не нравится! – почти с гордостью заявил Вася.

Анна расхохоталась ему в лицо и чуть было не сказала без обиняков, дескать, вы, Вася Кириллов, шестерка, а я, Анна Кондратьева, профессиональный журналист с нормальным имиджем … Но пожалела Васю и ответила иронично, не удержавшись, однако, от презрительной усмешки:

– Вы принадлежите к другому поколению, Вася, а я воспитана на идеалах коммунизма.

На самом деле разница в возрасте между Васей и Анной была мизерной. Анне было тридцать семь, Васе тридцать три. И насчет воспитания она лукавила: идеалы коммунизма хоть и были ей хорошо знакомы со школьной и университетской скамей, однако вовсе не на них строила Анна свою жизненную позицию. Она была верующим человеком, прихожанкой местного православного храма. В этом же храме она познакомилась с мужем, в этом же храме они венчались и крестили сына. И ни одного серьезного дела не начинали без совета с настоятелем храма, считавшимся по старой православной традиции их духовником.

…Вася же, однако, на ее ответ долго моргал глазами, так ничего и не поняв насчет идеалов коммунизма, а потом извинился и отчалил, и больше с подобными просьбами к Анне не обращался.

Когда же Вася от имени Литровского обратился к ней с предложением о сотрудничестве на коммерческой основе, и они начали общаться на эту тему, Вася все беспокоился, а не может ли получиться так, что «Гермес» будет платить деньги, а ненароком (ну, например, во время отсутствия главного редактора) кто-нибудь напишет что-нибудь плохое про «Гермес» или Литровского, и это опубликуют? Короче, Анне он так надоел, что она стала откровенно издеваться над ним.

– Ну что Вы! – заявила она Васе. – У нас в главной редакции на стенде висят два списка – «черный», то есть, тех, кого нужно «мочить», и «белый» – тех, кого ни в коем случае трогать. С тех пора как вы предложили сотрудничество на коммерческой основе, вашу фирму тотчас же внесли в «белый список».

Вася воспринял ее слова за чистую монету и все просил (опять же, предлагая деньги) снять для него копию обеих списков.

Мобильник зазвонил снова. Анна глянула – опять Кириллов.

– Вот, – сказала она Чумнову, демонстрируя номер на мобильнике, – шестерка Вашего приятеля все названивает. Все беспокоятся, чтобы о них плохо не писали, деньги навязывают, а сами до сих пор договор подготовить не могут. Ей-Богу, как дети малые!

– Ну ответь, – почти просительным тоном сказал Чумнов.

Ему, видимо, тоже очень хотелось, чтобы между «Золотым словом» и Литровским с компанией установились дипломатические отношения. Анна ответила. Промокашка уточнил, во сколько конкретно будет она около подъезда дома и сказал, что деньги при нем.

– Да зачем мне ваши деньги! – взъелась Анна. – У меня их все равно больше не примут, пока не будет договора и пока я не вручу под расписку вашему Литровскому чек на ту сумму, что получила!

Но в трубке уже раздались торопливые гудки.

– Вот чудной человек! – прокомментировала Анна не столько для себя, сколько для мэра. – Ему про Фому, а он про Ерему! Я ему говорю: договор давай, а он мне: нате вам деньги.

– Ладно, не переживай, – успокоил ее мэр. – Все будет нормально. Пусть платят, в конце концов, все видные коммерсанты платят газетам, особенно если участвуют в политике… И я ведь плачу!

– Ну, не из своего же кармана, а из бюджета! – не удержалась от очередной язвы Анна.

– Ну так и Литровский, если мыслить твоими категориями, не из своего кармана, а из карманов спившихся мужиков.

Анна так и подпрыгнула в машине.

– Что?! Я не ослышалась, Вы столь нелестно отозвались о своем приятеле?

Чумнов расхохотался. Вот что Анне всегда нравилось в Чумнове, так это его смех! Открытый, раскатистый, что называется, от всей души. Поэтому ее удивляло, как человек с таким искренним чистым смехом может быть напрочь лишен чувства юмора?

– Ну вот ты ж меня все время дразнишь, – хохоча, пояснил он. – Вот и я решил тебя немножко поддразнить… А вообще, Аня, я от всего устал, и мне все эти войны надоели. Ну почему вы, журналисты, такие злые?

– А почему вы, политики, такие бесстыжие? Почему не желаете выполнять свое прямое предназначение – заботиться о вверенном вам народе? Почему, прежде всего, удовлетворяете свои личные амбиции и сводите счеты с оппонентами, а потом уже – все остальное?

Ответить мэр не успел – они уже приехали. Машина затормозила у здания администрации, Чумнов велел водителю отвезти Анну домой и вышел.

Еще за полквартала до дома Анна высмотрела около подъезда «девятку» Васи Кириллова. Поблагодарив чумновского водителя, она вышла, и Вася тут же услужливо распахнул перед ней переднюю дверцу. Анна села в Васину машину и подивилась: ну и видок же был у Васи! Он и так-то почти всегда был на взводе, но сегодня вообще дрожал как осиновый листок. Даже на лице выступила испарина.

– Что с Вами, Василий Евгеньевич? – изумилась Анна. – Вы так дрожите!

– А?! Что?! – Вася, кажется, задрожал еще больше. – Нет, ничего, мне просто не здоровится, вот возьмите деньги, – и он протянул Анне пачку тысячерублевых купюр. – Здесь десять тысяч, как договаривались.

– Как договаривались! – заорала Анна. – Мы с Вами вовсе не так договаривались! Мне нужен договор, Вы обещали, что сегодня привезете мне договор!

– Да, да, я все помню, но, знаете ли, так получилось… В общем, Литровский неожиданно куда-то уехал и просил меня передать Вам деньги. Вы уж возьмите…

Анна машинально взяла деньги, с недоверием глядя на Васю. Деньги были липкие от Васиного пота. Странно, почему он сунул ей на этот раз скомканные купюры, ведь всегда же приносил в конвертике?.. «Фу, ну надо же быть таким шестеркой! – брезгливо подумала она. – Вот велели ему отдать мне деньги, так он их держит пока они аж потом не пропитались!!»

– Знаете что, – строгим голосом произнесла она. – Я отправлю вам по почте заказным письмом чек на ту сумму, что мы уже получили, а с этими деньгами даже не знаю, что делать… Пожалуй, вы уж возьмите их назад, а то мне все равно придется их держать дома, шеф больше, сказал, не примет без договора. А зачем мне рисковать – держать дома чужие деньги?

Вася вдруг начал заводить машину.

– Вы знаете, я очень тороплюсь, Вы уж пару дней подождите, а мне нельзя брать эти деньги, я сейчас… В общем, я уезжаю в командировку, и мне нужно срочно…

– Что, прямо сейчас уезжаете? Вы же заболели! – с недоверием спросила Анна.

Вася покрылся испариной еще больше и, кроме того, покраснел как рак.

– Да, приходится, видите, и больным ездить… Но, сами знаете, работа есть работа, не откажешься.

«Особенно если ты – такая потная шестерка!» – брезгливо подумала Анна, но вслух произносить этого не стала.

– Ладно, поезжайте с Богом, разберемся потом, – Анна вдруг почувствовала такую усталость от общения с этим вечно суетящимся и пресмыкающимся человеком, такое омерзение, что решила все оставить на потом. В конце концов, ничего страшного не случится, если деньги пару дней полежат у нее, а потом, если Литровский и дальше будет тянуть с договором, она просто отправит их ему по почте…

Анна вышла из машины, а Вася вдруг дал газу и со всего маху рванул с места так, что от асфальта взлетели искры.

Анна потянулась, распрямляя затекшую в долгом сидении спину и сжимая потную пачку тысячных купюр… И вдруг на ее плечо легла чья-то тяжелая рука.

– Гражданка, Вам придется пройти со мной! – раздался хорошо поставленный, но несколько взволнованный голос.

Анна обернулась. Рука незнакомца не соскользнула с плеча, даже напротив, как бы сжала его, но пальцы сжимающего дрожали. Незнакомый мужчина держал ее плечо правой рукой, а левой совал ей в лицо красную книжечку.

– Я заместитель начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями рыбацкого УВД, – голос молодого человека (мужчина, державший Анну за плечо, оказался молодым человеком лет двадцати семи – тридцати) слегка дрожал.

«Да что они все дрожат-то!» – Мелькнула в Аннином подсознании глупая и совершенно нелепая для данного момента мысль. Она все еще ничего не понимала.

– Гражданка Кондратьева! – чеканил дрожью голос словно заученную фразу. – Только что Вы получили от гражданина Кириллова деньги в количестве десяти тысяч рублей. Мы предлагаем сейчас Вам выдать деньги добровольно!

«Какая чушь! – у Анны в голове все начало путаться. – Ничего не понимаю! При чем тут этот парень с корочками? Я получила деньги, ну и что из этого? Почему мне велят их отдавать?..» Анна почувствовала, как начинает кружиться голова – у нее в минуты волнения резко падало давление. Видимо, она то ли пошатнулась, то ли стала падать, потому что парень с корочками поддержал ее, спешно засовывая свое удостоверение в нагрудный карман и высвобождая таким образом вторую руку… Анна набрала в рот побольше воздуха, продышалась, и сердце и голову вроде отпустило. Она огляделась и только сейчас заметила во дворе две машины, битком набитые людьми. Из одной начали выходить люди, два парня и девушка с видеокамерой. Видеокамеру направили на нее.

«Этого еще только не хватало! – Внутренне возмутилась Анна. – Они, что, действительно меня задерживают? За что? За эти потные деньги, сунутые мне Васей Кирилловым? Но почему? Я же их не украла, он сам мне их всучил, и он должен это подтвердить… Разве это преступление – брать деньги? Нет, надо сообразить, что к чему. Наверно, это подстава. Хорошо, что Вася смылся, а то и его бы задержали, а он, по всему видно, такой трус, что тут же бы раскололся… Что за чушь я несу! В чем раскололся? Нет, наверно, это все-таки подстава. Кто же нас подставил? За что? Наверно, это за ту мою статью про губернатора, которую меня попросил написать Чумнов, когда он отменил бесплатный проезд в общественном транспорте для пенсионеров, а губернатор заставлял его ввести… Да, я тогда тоже считала, что нецелесообразно всем пенсионерам ездить бесплатно, лучше ввести для них льготные проездные билеты… Там, в статье, были еще цифры убытков, которые терпят транспортники из-за пенсионеров… Потом была пресс-конференция с губернатором по этому вопросу, и он говорил про эту статью, был недоволен и еще назвал меня заказным журналистом… Да, точно, это, наверно, за это! Он сейчас в состоянии войны с нашим мэром, и ему надо убрать журналиста, защищающего мэра! Он знает, что Чумнов дружит с Литровским и его шестерками, и сам ненавидит Литровского, вот ему и нужно нас всех связать в одну связку и устранить!.. Тогда мне нужно как можно дольше тянуть время, чтобы Вася уехал в свою командировку, а потом уж Литровский со своими связями подключится и все уладит…»

Анна чувствовала, что в своих умозаключениях находится на ложном пути, но ничего другого просто не лезло в голову. «Молчать, главное – как можно больше молчать! И – обязательно найти адвоката! И еще сообщить мужу… Вот черт, у меня же в сумке подарок для малыша, а меня сейчас промурыжат тут несколько часов… Интересно, Володя забрал Ванюшку из садика?»

В сумке зазвонил мобильник. Анна взглянула на обэпника – у того в глазах мелькнула растерянность, мол, разрешить, не разрешить… «Раз растерян, значит, никуда не денется, – решила Анна, – не будет же вырывать телефон из рук, да еще перед видеокамерой. Небось знает, что я журналист…»

Звонил муж. Анна выпалила ему все сразу:

– Володя, я около дома, меня задержала полиция. Требуют выдать какие-то деньги (мужу Анна еще с утра сказала, что едет в областной центр в редакцию и что будет решаться вопрос о деньгах, так что она не сомневалась, что он все поймет).

– Так, все понятно. Что сделать?

– Позвони Чумнову и адвокату Пименову, оба телефона дома в нашей общей телефонной книжке. Все, целую.

В жизни Анны Кондратьевой было много неприятностей. И все из-за того, что она не то что писать, она и говорить-то неправду не могла! За что и нажила себе множество врагов… Это сказывалось негативно в том числе и на бизнесе мужа. Местные чиновники, ставшие героями ее нелестных публикаций, с удовольствием вставляли ему палки в колеса. Но в одном она была счастлива безупречно – это в семейной жизни! Они с мужем любили друг друга – в этом не было никаких сомнений ни у нее, ни у него, ни у тех, кто их хорошо знал. С годами их чувства не притупились, только обрели более устойчивую форму – стали мене страстными, но более уважительными. И еще одно важное обстоятельство их семейный жизни – маленький сын, которого оба обожали всей душой и который никогда их не огорчал. Мальчик рос здоровым, веселым, правда, баловником и не послушным, но зато очень способным. Он уже два года проучился в музыкальной школе, закончив на одни пятерки, посещал секцию борьбы, где уже несколько раз выступал на соревнованиях в малышовых подгруппах и получил даже синий пояс по кудо. Сейчас Ваня должен был пойти в первый класс, и Анна с мужем трепетно готовились к этому дню. Все было куплено самое лучшее и самое дорогое – и портфель, и костюм, и ботиночки, и кроссовки на физкультуру… Они все время экономили деньги, потому что у них не было собственного жилья, все восемь лет супружеской жизни они жили на съемной квартире и строили собственный дом. Так уж они и решили сразу после венчания: будут строить дом недалеко от церкви, и вскоре действительно удалось дешево купить рядом с храмом развалюху, которую они сломали и начали строительство нового дома… Но на сына не экономили никогда. Его ограничивали в сладостях и жвачках, поскольку, во-первых, считали эти вещи вредными для здоровья, а, во-вторых, в этом имелся особый воспитательный смысл. Но в необходимом его не ограничивали. Например, кимоно для занятий спортом и боксерские перчатки Володя купил сыну самые дорогие…

Анна поймала себя на мысли, что улыбается. Да, она улыбалась воспоминаниям о своей счастливой супружеской жизни, о муже и сыне… Она заметила, что вышедшие из двух машин и обступившие ее люди смотрят на нее с недоумением: мол, без пяти минут в наручниках дамочка, а улыбается… Анне от этих мыслей стало вообще смешно, она расхохоталась. К ее удивлению, из всех окруживших ее, по всей вероятности, работников полиции разозлилась только одна девица. Девица была тощей и невзрачной. Даже какой-то слегка потасканной, измученной и поэтому, видимо, злой.

– Что Вы смеетесь! – злобно рявкнула девица! – Вы даже не представляете, насколько это серьезно!

– Да что Вы говорите! – Анна перешла на иронию, девица явно ее забавляла. – И насколько же это серьезно? Я, что, совершила какое-то преступление?

– Да! – снова рявкнула девица. – Вы совершили вымогательство!

Самый пожилой из полицейских (на вид ему было около пятидесяти, остальные казались совсем юнцами) ткнул девицу в бок, и она затихла.

– Итак, – громким голосом повторил молодой человек, все еще продолжая держать Аннино плечо. – Я повторяю, что Вы только что получили в машине от гражданина Кириллова десять тысяч, и мы предлагаем Вам их добровольно выдать.

Анна стала с любопытством оглядывать присутствующих. Две девицы, одна с видеокамерой, ничего выглядит, только без конца жует жвачку, как корова на лугу, другая – та самая противная и злая. Этот заместитель начальника ОБЭП, пытающийся убедить ее добровольно выдать потные Васины деньги… Так, он у них здесь наверняка главный, раз заместитель начальника. Да, ведь она видела пару раз начальника ОБЭП, он такой рыженький, маленького роста, здесь его нет… Остальные – почти мальчишки, и даже как будто на одно лицо, их все равно не запомнить…А вот этот, что постарше, кажется, с ним Анна где-то пересекалась.

– Скажите, – вежливо обратилась она к мужчине постарше, – можно узнать Ваши фамилию, имя, отчество?

– Конечно! – тот с широкой улыбкой шагнул к ней навстречу и распахнул корочки.

Она внимательно прочитала «Коробков Григорий Николаевич, старший оперуполномоченный ОБЭП, майор». «Да, елки-палки,– задумалась Анна, лихорадочно вспоминая, где и как могла она встречаться с этим человеком, – Надо бы вспомнить… Вспоминай, вспоминай быстрее! Ага, есть! Гена Славин, первый оперативник, с которым она как журналист начала сотрудничать, теперь уже давно на пенсии, как-то встретился ей в городе и позвал поболтать и попить кофейку в кафе. Очень хороший, честный парень Гена Славин, лучший когда-то опер области, но ушел из полиции (тогда еще милиции) сразу, как только стукнул пенсионный возраст, потому что был именно слишком честным. Он частенько рассказывал Анне о взятках, злоупотреблениях и прочих фактах коррупции, творимых в Рыбацком УВД, но она никак не могла его убедить «сдать» коллег. Гена говорил, что все это бесполезно, во-первых, ничего не доказать, во-вторых, коррупция – это гидра, и если посадить или убрать кого-то, то тут же его место займет новый, который непременно будет брать больше и наглее. И, в-третьих, он хоть и ненавидит все это, но сам из этой системы, и если сдавать, то сдавать придется «своих», а это в любом случае «не по понятиям».

В кафе «Фаэтон», где они пили тогда кофе, фасадная часть была из специального стекла, и с их места хорошо просматривалась улица… Вдруг Гена встрепенулся:

– Вон! – брезгливо ткнул он в сторону улицы. – Идет один из наших, Гриша Коробков. Другие хоть на большие деньги разводят, а этот по мелочевке работает. Поймает кого-нибудь на торговле левыми кассетами, потом намекает: «Дельце-то можно и закрыть, но, сами понимаете…» И берет две-три тысячи…

– Баксов? – спросила Анна.

– Какие там баксы! – Чуть не вскрикнул Гена Славин, – По две-три штуки баксов этот наш начальник УВД господин Баранов берет! А этот Гриша – в рублях. Боится по много-то.

Анна как следует показанного Геной оперативника не запомнила, лишь приметила, что ему на вид за сорок, и телом он слегка кругленький. «Как корбочка, – подумалось ей тогда, вспомнились Гоголевские «Мертвые души», – и фамилия говорящая…» Вот потому и запомнила фамилию, что говорящая. И вот это Гриша Коробков, продажный мент, закрывающий уголовные дела за две-три тысячи рублей, стоял перед ней собственной персоной… Анне стало вдруг так весело, так задорно, что она, сама того от себя не ожидая, загадочно подмигнула кругленькому Грише Коробкову. Тот, поймав ее подмигивание, аж вытянулся весь и часто-часто заморгал глазами… И тут зазвонил мобильник. Анна, не давая оперативникам опомниться, схватила трубку. Это был адвокат Сергей Пименов. Муж уже разыскал его, и вот он звонил..

– Аня, ну что там у тебя?

– Не знаю, Сергей, я в полном неведении! Задержали, требуют выдать какие-то деньги!

– Аня, слушай меня внимательно. Если деньги какие-то брала, то выдай, они наверняка тебя пасли и все записали, так что отпираться – только время тянуть. Но ничего, слышишь, ничего не говори! Поняла меня? Тебе сейчас еще дадут позвонить туда-сюда, потому что наверняка тебя пишут и надеются получить таким образом дополнительную информацию… А потом прекратят. Но, думаю, мы еще успеем созвониться. Теперь скажи, как фамилия тех, кто тебя задержал?

– Один Коробков, а другой, – Анна обратилась к плотно стоявшему к ней молодому человеку, – да не бойтесь Вы, не побегу я никуда! Покажите еще раз, пожалуйста, Ваше удостоверение.

Молодой человек, все еще дрожа, снова сунул ей в глаза развернутые корочки.

– Силаев Андрей Анатольевич! – прочитала она вслух для адвоката.

Пименов неожиданно засмеялся.

– Я так и думал! Слушай, Аня, один мой клиент сейчас с ним судится, возбуждено уголовное дело, это Силаев женщину избил… Выбери удобный момент и намекни ему на это. А сейчас делай, что я тебе сказал, я перезвоню.

Анна поглядела в глаза Силаеву. Ее откровенно раздражала видеокамера, она вообще не любила ни фотографироваться, ни сниматься на видеокамеру, но делать было нечего… Она молча сунула сумку Силаеву в руки, и тот, растерявшись от неожиданности, выронил ее. Тут все стоявшие на улице бросились ее поднимать, а девица с видеокамерой заметалась, не зная, что снимать, то ли упавшую сумку, то ли улыбающуюся Анну… Наконец Силаев взял себя в руки.

– Если я правильно Вас понял, Анна Сергеевна, Вы добровольно выдаете сумку с деньгами?

Анна ничего не ответила и отвернулась от камеры. Девица все равно подскочила и сунула камеру ей в лицо. Силаев громко и четко произнес:

– Мы предлагаем Вам пройти с нами в отделение милиции, где будет сделан досмотр сумки при понятых и составлен протокол.

– У меня есть выбор? – спросила Анна.

Силаев не мог ей ответить, поскольку все снималось на видеокамеру, и ответ превышал бы его полномочия. Но по глазам его Анна поняла, что выбора у нее нет.

Отделение полиции Заволжского микрорайона находилось в двух шагах от дома, где жила Анна. Из второй машины вывели понятых. Именно вывели, потому что одна понятая была такого постпохмельного бомжового вида, что еле держалась на ногах. А вторая, размалеванная девица, явно имевшая самое непосредственное отношение к древнейшей профессии, кажется, не совсем четко представляла, для чего ее приволокли сюда полицейские и имела по этому поводу собственное мнение: все похихикивала и кокетничала с ними … Ее то и дело дергал за рукав белокурый юный оперативник, а один раз, Анна заметила, даже слегонца дал тычка в зубы…

Расположились в каком-то грязном кабинете. Стали составлять протокол описания места происшествия. Писать его взялась противная ощипанная девица, которая сразу так не понравилась Анне и которая грозилась, что здесь, дескать, все очень серьезно. Анна официально, как задержанная, поинтересовалась, кто эта девица, и девица оказалась дознавателем, чем немало удивила Анну. На ее взгляд, дознаватели и следователи стояли на довольно высокой ступени милицейской иерархии и должны, по крайней мере, иметь юридическое или хотя бы высшее образование. А у противной девицы на лбу едва ли вырисовывались десять классов…

Протокол писали долго, девица все переспрашивала то у Силаева, то у Коробкова, как и что правильно писать. Два раза Анна даже не выдержала и сама подсказала ей кое-что из правил русского языка, поскольку девица-дознаватель не могла правильно сложить слова в предложения. На второй раз Анна даже не удержалась от очередной язвы и сказала:

– А если, сударыня, будете писать слово «облигация», то не повторяйте ошибок известной Маньки – облигации и не пытайтесь писать с буквы «а», – и тут же прикусила язык, поскольку девица-дознаватель так злобно сверкнула на нее глазами, что Анна поняла сразу: если посадить или не посадить ее в тюрьму будет зависеть от этой ощипанной девицы, то посадят как дважды два!

Наконец ей прочитали протокол, где ее назвали женщиной возраста тридцати пяти-сорока лет (это, решила Анна, злобная дознавательница специально прибавила ей лет) и среднего телосложения (тут, слава Богу, переврать было трудно, ни на тощую, ни на полную Анна явно не тянула)… Протокол она подписывать отказалась, подписали обе понятые, их паспорта почему-то однако же оказались в кармане у одного из оперативников… Все это Анна подмечала цепким взглядом журналиста и уже в уме составляла план статьи о своем задержании.

Потом начался осмотр сумочки. И в это время зазвенел мобильник. Это был муж.

– Ну что там у тебя?

– Не знаю, вот осматривают сумку. Деньги вытряхнули. Сергей звонил…

– Я знаю. Ничего не говори и ничего не подписывай!.. Да-а-а, дела… Кто же тебя сдал-то? Ну ладно, скоро узнаем.

– Как Ваня?

– Ваня волнуется, он понял из нашего разговора, что ты в полиции и заплакал.

При упоминании о сыне, да еще заплакавшем, у Анны на глаза стали наворачиваться слезы. «Сволочи! Скоты! Вот выберусь отсюда, я вам всем покажу! За слезы моего сына!» Анна все еще была уверена, что произошло какое-то недоразумение и что ее задержали вместо, например, Кириллова, провернувшего какую-нибудь сделку с Литровским, а деньги ей Вася зачем-то спешно спихнул, может, чтобы спрятать… Но говорить об этом оперативникам она не стала, поскольку никогда в своей жизни не заложила и не предала ни одного человека, даже такого противного, как смазливый Вася – Промокашка, который, между прочим, тоже не сделал ей ничего плохого.

– Успокой его, скажи, что я скоро приду… Да, ты Чумнову позвонил?

– Конечно, сразу! Он в шоке, сказал, будет звонить начальнику полиции…

– Хорошо, давай еще потом созвонимся…

Анна видела по лицам присутствующих, что им не нравится, что она вот так свободно при собственном задержании разговаривает по телефону, но сделать они ничего не могут: как-никак, а она журналист, и вырвать у нее из рук телефон никто не решался…

Наконец из сумки достали пачку потных купюр, которые Анна просто пихнула в боковой кармашек, выходя из машины, и она вдруг увидела совершенно не понравившуюся ей картину. Вторая девица, которая не показалась ей противной и которая была с видеокамерой, достала из какой-то сумки штуку с лампочками и шнуром и стала пристраивать шнур в розетку… Эта штуковина чем-то напомнила ей специальную лампу, которой ей в детстве, когда она лежала в больнице с гайморитом, водили вокруг головы в поисках стригущего лишая. Кажется, лампочка, если лишай действительно есть, должна была загореться каким-то особым светом… У нее тогда от плохой воды в больнице пошло страшное раздражение по всей голове, кожа шелушилась и отваливалась целыми кусками, и вот врачи заподозрили лишай и направили ее на обследование этой лампой… Лишая никакого не было, но Анниной маме это стоило множества седых волос…

И вот подобная лампа была направлена на аккуратно расправленные и разложенные по всему столу голубенькие тысячные купюры. И Анна начала понимать, что сейчас произойдет. Она неоднократно писала об уголовных делах по взяткам, взяточные деньги метили особой краской, и потом просвещали особой лампой, похожей на ту, «лишайную», из ее болезненного детства… И всегда на деньгах высвечивалось одно и то же слово – «взятка»! Как будто все милиционеры всей страны не могли проявить больше никакой фантазии!

«Интересно, – подумала Анна, – у меня тоже будет написано «взятка»? Но не успела она додумать мысль до конца, как «лишайная» лампа заработала вовсю, а на всех десяти голубеньких купюрах высветилось в нежно-голубом цвете слово… «Гермес»!

Вот тебе раз! У Анны снова защемило в левой стороне груди и потемнело в глазах, как тогда, пару часов назад, когда заместитель начальника Рыбацкого ОБЭПа положил ей на плечо руку. «Так это подстава! Самая обыкновенная и даже примитивная подстава! Так вот почему этот Вася так долго мурыжил с договором, но так и не сделал его, а все всучивал и всучивал мне деньги!» Кажется, она снова стала терять сознание и даже падать со стула, ее подхватил опять Силаев…

– Анна Сергеевна, Вам плохо? Может, вызвать «скорую»?

Анна глубоко вздохнула и стала сосредотачиваться. «Только не показывать слабость, только не теряться и не расслабляться!.. Так, тебя подставили, они оказались подлецами, но это вовсе не означает, что ты должна сейчас же рассказать всю правду. Помни, что сказал адвокат: ничего не говорить и ничего не подписывать… Так, теперь, чтобы набраться моральных сил, надо на что-то опереться. На что-то сильное и духовное…»

– Ребята, принесите мне, пожалуйста, корвалол, – попросила она.

– У меня есть в багажнике, в аптечке! – вызвался белокурый парнишка, который дал по зубам размалеванной понятой за несоответствующее обстановке поведение, и выбежал из кабинета.

Воцарилась тишина. Все ждали, поняла Анна, что будет с ней. За это время она, чуть шевеля губами, чтобы было не так заметно, прочитала молитвы: «Отче наш», «Псалом девяностый» и «Царице моя Преблагая», и ей стало вдруг легко-легко на душе, как будто бы ничего не случилось…

Белокурый принес корвалол, потом в отделении искали ложку, чтобы его накапать, потом кипяченую воду, чтобы запить, а она за это время вспомнила одну историю, пришедшую ей на память тотчас после молитв. Пару месяцев назад она писала об одной женщине, старой учительнице, ее отец был директором одного секретного завода и, как водилось в те времена, был репрессирован… Героиня Анниной статьи рассказала журналистке, как спасся отец от расстрела и лагерей. Оказывается, это было не так уж сложно даже в те кровавые времена. В камере с отцом сидел старый генерал, прошедший не только Гражданскую войну, но и Первую Мировую… Он сказал отцу:

– Запомни: что бы ни случилось, как бы тебя не пытали, никогда и ничего не подписывай на себя! Только в этом случае останешься жив!

Отец этой женщины послушался мудрого совета, и через несколько месяцев оказался на свободе. Дела-то, что тогда, что теперь основываются все равно в основном на признательных показаниях! Еще на ум ей пришло изречение одного очень старого следователя, о котором она еще лет десять назад писала очерк и который недавно умер. Он сказал ей:

– В нашей системе если сам себя не посадишь, то никто тебя не посадит.

… Все это ясно и четко за несколько минут, прошедшие после молитв, всплыло в Аннином мозгу, и она поняла, что именно этих двух правил ей и следует придерживаться.

– Теперь скажите, – окончательно успокоившись, попросила Анна, – в чем меня обвиняют?

– Вас пока еще не обвиняют, а только подозревают. В совершении преступления, именуемого в Уголовном Кодекса Российской Федерации вымогательством, – отчеканил как заученное Силаев.

– Чем-чем? – Анне даже показалось, что она ослышалась. – Вымогательством? И что же я вымогала, позвольте спросить? И у кого?

– Деньги! – бодро и радостно заявила противная девица-дознаватель, только что закончившая писать протокол. – У гражданина Литровского! Под угрозой распространения порочащих его сведений!.. Между прочим, – девица все больше и больше радостно возбуждалась, – Вам грозит до пяти лет лишения свободы!

– Да Вы в своем уме! – Анна даже подскочила, забыв про сердце и давление, но тут же рухнула обратно. – Какие-такие порочащие сведения я грозилась распространить про Литровского? Да я разговаривала-то с ним один-два раза в жизни, и то все время при нескольких свидетелях!

Силаев, поняв, что вредная девица просто накаляет обстановку, схватил ее за локоть и бесцеремонно вытолкнул в коридор… Тут опять зазвонил мобильник, и Анна быстро схватила его, понимая, что совсем скоро ей при таком раскладе запретят общение…

– Володя! – быстро затараторила она, – деньги мне подсунули меченые, говорят, что будет статья за вымогательство!

Муж был совершенно спокоен, казалось, он чего-то подобного и ждал.

– Так, понятно… Я так и думал. Это обыкновенная подстава, а я ведь тебя предупреждал! – (он действительно много рассказывал ей о Литровском и предупреждал, что нормальные люди в городе стараются не иметь с ним дела). – Сейчас я попрошу Сергея перезвонить тебе и еще раз позвоню Чумнову – пусть разбирается со своим дружком Литровским.

Через минуту телефон зазвонил снова. На этот раз был адвокат Сергей Пименов. Анна быстро выпалила ему все и про меченые деньги, и про вымогательство, и про пять лет лишения свободы.

– Успокойся и слушай меня внимательно. Сейчас тебя отвезут в УВД и постараются упрятать в камеру на двое суток. Даже если я приеду сейчас, это не поможет. Ничего, как мы договорились, не говори и не подписывай. Постарайся найти успокоительного и выспаться в камере. Думаю, тебя все же не рискнут поместить в бомжатник, так что шанс выспаться у тебя есть. А завтра утром я приеду, и будем думать.

Но выспаться Анне не удалось, несмотря на то, что белокурый оперативник разрешил ей оставить себе корвалол, и на то, что она выпила его почти полный пузырек, успокоилась полностью и страшно хотела спать… Ее посадили в машину, за руль сел Силаев. Анна выбрала подходящий момент и спросила:

– Андрей Анатольевич, а Вы-то почему под уголовной статьей оказались?

От неожиданности Силаев чуть не выпустил руль, машину повело, и они едва не заехали в канаву с водой. Сидевший рядом с Силаевым Коробков крякнул, а сидевшая рядом Анной девушка с видеокамерой и «лишайной» лампой, уронила сумку на пол… Силаев справился с управлением, вывел автомобиль на ровный асфальт, помолчал немного, собираясь с мыслями, и, наконец, спросил:

– А Вы откуда знаете, Анна Сергеевна?

– Вы забыли, кто я по профессии! – не без гордости заявила Анна.

Она уже полностью овладела собой и взяла инициативу в свои руки.

– Вы будете обо мне писать? – Анна могла побиться об заклад, что выражение лица у заместителя начальника ОБЭП в данный момент самое несчастное, но ей была видна только спина.

– Это зависит от Вашего ко мне отношения, – ответила она несколько иронично и с улыбкой.

Силаев с Коробковым засмеялись.

– Разве мы плохо к Вам относимся? – первым справился с ситуацией Коробков.

– Пока нет, – так же иронично ответила Анна. – Но мне бы хотелось, чтобы Вы продолжали в том же духе… Вообще-то я с дороги, и у меня низкое давление. Поэтому мне хотелось бы перекусить или хотя бы выпить горячего крепкого чая…

– Это мы устроим, как только прибудем на место, – заверил Силаев.

«На месте» они прошли в кабинет начальника отдела дознания, расселись по местам и стали чего-то ждать. Анна позвонила мужу и поговорила подольше – ОБЭПники отнеслись к этому спокойно. Силаеву, похоже, вообще теперь было важнее, насколько серьезно Анна знает о его уголовном деле и что собирается делать с этими знаниями. Анна решила немного расслабить его. Для начала попросила приготовить чаю и послать кого-нибудь в магазин. Вызвалась девушка, которая снимала на видеокамеру. Противная девица, к счастью, куда-то исчезла…

За чаем Анна потихонечку-помаленечку повыпытала у оперов, что и как. Силаев и Коробков стали гнать обыкновенную полицейскую туфту. Что, дескать, им все равно, Борис Литровский или Анна Кондратьева, что они выполняют свой полицейский долг, что они люди подчиненные, что поступило заявление от гражданина Литровского о том, что журналистка газеты «Золотое слово» Анна Кондратьева вымогает у него деньги под угрозой распространения порочащих сведений, и что они обязаны отреагировать…

Но Анна была не новичок в оперативных хитростях рыбацкой полиции, чай, не один пуд соли вместе со Славиным и его друзьями съели, да и вообще, она много читала, много наблюдала и к тридцати семи годам накопила немаловажный жизненный опыт.

Она прекрасно знала, что само по себе заявление такого рода абсолютно не играет никакой роли! То, что она взяла в машине деньги у Кириллова – тоже. Мало ли за что и какие это были деньги! Даже при учете, что целый день велась запись ее телефонных разговоров с Кирилловым и видеосъемка момента разговора в машине и передачи денег, это само по себе тоже не доказательства: Анна прекрасно помнила разговор с Кирилловым, там не было никакого намека на вымогательство. Наоборот, трепещущий вспотевший Промокашка (теперь понятно, почему от так дрожал и так потел, когда передавал деньги) сам без конца просил, чтобы приняли деньги чтобы «нас не мочили».

По этому поводу не собралось бы так много народа во главе с заместителем начальника ОБЭП, целой бригады оперативников, девицы с видеокамерой, противной дознавательши и специально подготовленных понятых.

Значит, дело в другом! В чем? Да в том, что все три раза (включая сегодняшний) ее пасли, записывали все разговоры с подставным шестеркой Васей, возможно, не только на диктофон, но и на видео, а Вася-Промокашка все пытался (теперь она может объяснить его вечное волнение и пугливые просьбы «вы только нас не мочите») построить разговор так, чтобы каким-нибудь образом натянуть на вымогательство. Но она-то точно знала, что ни разу, никаким образом ничего не вымогала!

Оперативники, какими бы стражами закона они себя не представляли, в данной ситуации такие же шестерки, как смазливый юрист Вася Кириллов. Конечно, им неплохо бы включить в арсенал своих достижений раскрытие вымогательства, да еще и совершенного такой известной журналисткой… Но, скорее всего, за это им хорошо заплатили. Пусть не этим двоим, не Силаеву с Коробковым, и не их начальнику, тому рыженькому невысокому пареньку, фамилию которого она никак не может запомнить по причине ее простоты – как говорится, то ли Петров, то ли Иванов, то ли Сидоров…

Анна прекрасно понимала, что оперативники – мелкие сошки, и что все делалось с благословения начальника Рыбацкого УВД Сергея Баранова. Скорее всего, друг Литровский забашлял начальнику Сергею Баранову. Этот Баранов – редкостная сволочь, взяточник и хапуга еще тот! Об этом в Рыбацком говорят в открытую. И Анна об этом писала неоднократно. Правда, прямых доказательств, разумеется, нет, если бы были, то Баранова давно посадили бы или хотя бы сняли с работы, но вот доказательства, так сказать, косвенные она неоднократно приводила в своих статьях.

Недавно Баранов купил новую квартиру. На какие шиши? Уж не на зарплату ли начальника УВД? Служба собственной безопасности УВД области проводила тогда проверку, но Баранов представил расписки, что он взял деньги в долг у друзей, и, кроме того, предоставил договор с банком, где взял кредит. Дело повисло в воздухе.

На Новый год начальник УВД подарил сыну-школьнику сотовый телефон стоимостью триста долларов. Потом у мальчишки этот телефон украли прямо в школе, так Баранов направил на раскрытие данного преступления чуть не весь личный состав Рыбацкого УВД, в школе в тот день даже пришлось отменить уроки – так скрупулезно шерстили всех менты… Телефон нашли, его украл школьный приятель Барановского сына, его, говорят, менты отдубасили прямо в школе и дело закрыли. Но по городу пошли слухи, что родителей пацана, мелких предпринимателей, Баранов «поставил на деньги» или, иными словами, обязал платить дань…

Анна и об этом писала. Правда, многое опять же пришлось описывать намеками, в форме слухов… И по этому поводу приезжала проверка, но опять все замяли.

Весной самое большое в Рыбацком промышленное предприятие выделило УВД крупную сумму денег в качестве спонсорской помощи. Хотели купить машину для оперативной работы. Но Баранов отделал себе на эти деньги по евростандарту кабинет, причем, расширился, забрав два соседние кабинета, где сидели следователи. Следователей уплотнил, посадив не по двое, а уже по трое в кабинеты, а из их двух кабинетов сделал себе гостиную с кухней и душевую… Анна и об этом писала, и опять приезжала проверка, на этот раз Баранову объявили выговор за нецелевое использование денежных средств, но через два месяца он отпраздновал свое 50-летие, и в связи с юбилеем выговор сняли…

Баранов был начальником Рыбацкого УВД всего два года, но натворил столько наглых дел, что все предыдущие начальники вместе взятые не натворили за все сложенные вместе годы своей службы! Но он был другом начальника областного УВД, они вместе когда-то начинали, и даже имели какие-то родственные связи… Поэтому его не снимали, хотя генералу он стоил седых волос. Да если бы и сняли, то ставить все равно было некого – все остальные начальники в Рыбацком УВД либо были еще хуже, либо не подходили по возрасту. Поэтому ждали, что вот-вот выйдет в отставку генерал, пришлют нового, откуда-нибудь из дальних краев, и тот поставит везде своих. Так недавно в области отправили в отставку прокурора, назначили нового, и тот начал такие крутые перестановки, что послетала со своих мест половина прокурорских начальников области… Теперь все ждали, что примерно тоже самое будет с начальником УВД области, но пока ничего не происходило: видимо, Президент никак не мог подобрать подходящую кандидатуру.

Баранова в городе просто ненавидели! Поэтому Анне его запросто «сдавали» знакомые оперативники. Однажды даже втихоря ее провели в его еврокабинет, после чего она и написала статью… Баранов рвал и метал, все пытался вычислить, кто сливает Анне информацию, но ничего не смог узнать. И Анна уже была ученой, знала и соблюдала правила конспирации при общении с оперативниками, и оперативники, конечно, не лыком шиты. Хотя в основном информацию передавали через Гену Славина, с которым Анна тоже на всякий случай поддерживала связь абсолютно консперативно.

Все складывалось воедино, связывалось в один узел. Лютая ненависть Баранова, желание убрать ее накануне снятия с должности старого начальника областного УВД и назначения нового, который, конечно же, избавится от Баранова как можно быстрее, лютая ненависть Литровского после статьи, дружба Литровского с Барановым, как и подобает в коррумпированном городе… Все это и создало сегодняшнюю ситуацию… Анна была в Рыбацком единственной журналисткой такого уровня. Купить ее было невозможно, это пытались сделать разные коммерсанты еще задолго до Литровского, но все безуспешно. Запугать тоже не могли – Анна жила открыто и честно, ни в чем порочащем не была замечена, так что прихватить ее просто было не за что. Единственное, где была слабинка – это бизнес мужа. Там порой местные менты и чиновники вставляли ему палки в колеса. Но весьма осторожно – во-первых, Анны все-таки побаивались, а, во-вторых, бизнес Володя вел честно.

Анна за чаем поделилась своими соображениями с обэпниками. Они пожали плечами: мол, все может быть, из чего Анна сделала вывод, что именно так и есть, и Силаеву с Коробковым все это прекрасно известно…

Однако шло время, а с Анной никто не предпринимал никаких действий. После пузырька корвалола она очень хотела спать, и ее беспокоила такая тянучка. Хотя ей и сказали, что ее будет допрашивать самолично начальник отдела дознания (надо же, какая Анна оказалась важная персона!), начальник, вернее, начальница, которую Анна знала в лицо, несколько раз заглядывала в кабинет, но допрашивать, кажется, не собиралась.

– Почему меня не допрашивают? – наконец рассердилась Анна.

Силаев с Коробковым переглянулись, и Силаев вышел из кабинета. Его не было довольно долго, из чего Анна сделала вывод, что все идет не так уж плохо – скорее всего, начальница отдела дознания не решается ее допрашивать, а это значит, она не уверена в правильности проведенного мероприятия.

Наконец пришел Силаев с девушкой, очень молоденькой, беленькой и хорошенькой, сразу напомнившей Анне Снегурочку со школьной елки…

– Вас, Анна Сергеевна, будет допрашивать дознаватель Корнева, – торжественно и печально, явно огорчившись, что не вышло убедить начальницу, сообщил Силаев, – пропуская вперед девушку-Снегурочку.

«Хм, – подумала Анна, – могли бы не трудиться упрашивать начальницу, будто бы не понимают, что я все равно не скажу ни слова, ни ей, ни этой Снегурочке, ни кому другому, пока не поговорю с адвокатом…»

Девушка-Снегурочка разложила бумажки и принялась что-то писать. Писанина давалась ей тяжело. Она, как и та противная дознавательша, что составляла протокол на месте так называемого происшествия, почти ничего не соображала не только в юриспруденции, но и в русском языке. Она все обращалась к обэпникам за подсказками, тем даже пришлось несколько раз выходить из кабинета, чтобы что-то уточнять.

«Да, – печально думала Анна, – детский сад, а не полиция. Не мудрено, что у них такой начальник: как говорится, достойный своих подчиненных…» Но девушка-Снегурочка ей нравилась, и поэтому она по-доброму помогла ей составить несколько сложноподчиненных предложений… Подписывать составленное Снегурочкой она тем не менее отказалась.

Наконец Снегурочка объявила, что она едет к прокурору города за санкцией на содержание подозреваемой под стражей. Анна переспросила, что это значит? Силаев пояснил, что если прокурор даст санкцию, то ее поместят на двое суток в изолятор временного содержания, который находится здесь на первом этаже.

Силаев, Коробков и Снегурочка уехали, и Анна поняла, что обэпники будут убеждать прокурора в необходимости выполнить их просьбу – поместить Анну в ИВС на двое суток. Эти фишки оперативников были ей хорошо знакомы: почти всегда задержать или не задержать человека зависело о того, сумеют или нет оперативники, проводившие мероприятие, убедить прокурора.

«Интересно, подпишет или не подпишет им «прошение» прокурор? – размышляла Анна в дежурке, куда ее отвели и посадили на скамеечку рядом с бомжами и пьяными проститутками. – Наверно, все-таки подпишет, я и его достала своими статьями… Господи, это ж надо нажить столько врагов! Живут же другие журналисты тихо и мирно. Одни пишут про цветочки, другие делают коммерческие материалы и зарабатывают на этом деньги, а я вечно на передовой, вечно кусаюсь и жалюсь… Да, не зря главный припаял мне псевдоним Анаконда!»

Прокурора Рыбацкого Михаила Толина Анна знала отлично – выросла с ним в одном дворе и училась в одной школе. Мальчик он был хороший, послушный, но способности имел весьма средние, в школе учился на нетвердые «четверки». Никто не замечал в дворовом пацане Мишке Толине никаких амбиций, и если бы кому-то из их беспечного детства тогда сказали бы, что тихий большеглазый мальчик Миша станет городским прокурором, весь двор рассмеялся бы в лицо этому человеку! Да, может, амбиций у него в ту пору и не было.

Миша Толин поехал поступать после школы в Ивановский университет на юридический факультет, тогда из всех юридических факультетов страны именно туда мальчикам было поступить проще всего – в городе невест не хватало парней, поэтому в вузы брали почти всех, даже «троечников».

Миша был красивый юноша. В городе невест он стал нарасхват, поэтому сумел весьма удачно жениться – на дочке секретаря обкома. И именно молодая жена стала развивать в будущем прокуроре амбициозные наклонности… Однако началась перестройка, корабль коммунизма пошел ко дну, и отец Мишкиной супруги уже не мог обеспечить молодым достойную карьеру. Тогда Мишка с женой вернулись в Рыбацкое. В то время профессия юриста не считалась столь престижной, зарплаты у прокурорских были маленькие, и Мишку легко взяли в городскую прокуратуру. Там уже он, подстрекаемый избалованной дочерью обкомовского секретаря, начал делать карьеру. И сделал ее довольно быстро.

Анна стала перебирать в уме все статьи о рыбацкой прокуратуре и поняла, что ей нынче несдобровать – только жестких критических набралось около десятка, а все заметки, подколы и приколы было даже не вспомнить!

Хотя нет, последний она помнила хорошо. Нынешним летом около входа в прокуратуру как-то утром появилась куча человеческих экскрементов. Ничего в этом факте особенного не было, прокуратура находилась в центре города, в старом здании, кругом были ветхие дома, где в подъездах и подворотнях пьяницы и бомжи пили и тут же испражнялись… Странным было другое: куча лежала несколько дней, гнила на солнцепеке, жужжание навозных мух над ней было слышно за квартал, они разжирели до величины наперстка, а прокурор почему-то не обращал на сей факт никакого внимания! Анна написала заметку-реплику, и ей потом рассказывали, как здорово попало прокурору от областного начальника, как раз только что начавшего шерстить в провинции подчиненных…

…Анна посмотрела на часы – ничего себе, уже полночь! Схватила телефон – экран блестел матовым серым светом, сели батарейки. Попросила позвонить из дежурки – не дали. Стала ждать. В дежурке дурно пахло от бомжей, да и сами дежурившие менты выглядели ненамного лучше задержанных. От одного несло водкой, а другой был жирный и потный, блестел, как отменный кусок сала, и источал какое-то неопрятное зловоние… «Боже мой! – думала Анна, глядя на него.– До чего же и вправду деградировала наша полиция! Да какой из этого куска сала мент? Он не то, что преступника задержать, он и на турнике-то подтянуться ни разу не сумеет, будет висеть, как мешок с жирным дерьмом…»

Прошло еще часа полтора томительного ожидания, и именно они дались Анне наиболее тяжело. Она вообще привыкла рано ложиться спать, а тут еще такие нервные перегрузки, да флакон корвалола, да полная неизвестность: что дома? Удалось ли успокоить сынишку? Будет ли он, такой впечатлительный, вообще спать эту ночь?.. Еще она очень боялась за мужа. Муж был спортсмен, физически очень сильный, в молодости был чемпионом области по самбо, да и теперь в отличной форме. А по характеру – очень вспыльчивый и неуравновешенный. Анна очень опасалась, что он, поддавшись эмоциональной нагрузке, просто пойдет и прибьет этого Литровского, или Кириллова, или кого-нибудь еще из их окружения. Она очень надеялась, что, во-первых, его остановит необходимость быть рядом с сыном, во-вторых, адвокат, а, в-третьих, время… Ведь в любом случае он сможет сделать это только завтра (вернее, уже сегодня), и за это время остынет…

Наконец появилась Снегурочка. Без сопровождения. Из этого Анна сделала вывод, что обэпники Силаев и Коробков добились-таки у прокурора санкции на ее содержание под стражей и, спокойные, уехали домой. Девушка Снегурочка согласно инструкции позвонила Анниному мужу, сообщила о том, что супругу задерживают на сорок восемь часов, чтобы ей принесли теплую одежду и еду. А потом Анну привели в ИВС. Она сразу успокоилась: в ИВС было тепло, работники были трезвые и с приятными лицами, не то, что в дежурке…

– А я Вас знаю! – вдруг широко улыбнулся один, самый молодой, с большими и широко распахнутыми как у мальчишки глазами. – Моя бабушка вашу газету выписывает, и я читаю, и там иногда вместе со статьями печатают фотографии авторов! Вы – Анна Кондратьева?

– Да, – Анне стало очень приятно, – вот уж не думала, что меня узнают, я все же не телевизионная журналистка.

– А скажите, вот все хочу спросить, почему у Вас такой псевдоним – Анаконда?

– Это очень просто! – улыбнулась Анна. – Как бы сложили первые слоги имени и фамилии, вот и получилось слово, похожее на «анаконда»

– А-а-а…– несколько разочарованно протянул полицейский. – А я думал, из-за того, что такие статьи пишите…

– Ну и из-за этого тоже.

– Вот здорово! – не унимался полицейский со старшинскими погонами, улыбаясь во весь рот и показывая крепкие молодые зубы, – вот уж не думал, что выпадет такое счастье – сажать в камеру такую журналистку!

– Ты тут потише! – осадил его полицейский постарше с погонами капитана. – У человека, можно сказать, несчастье, а ты радуешься… Так за что же Вас, – обратился он к Анне, – вроде приличная на вид женщина.

– Рассказывать это долго, – стала объяснять Анна, – но вот ваш сотрудник наверняка читал мои статьи. И про депутата Литровского, и про вашего начальника Баранова, и про прокуратуру…

– Я же Вам приносил, товарищ капитан!

– А-а-а, вспомнил! – протянул капитан. – Ну, давайте оформляться, вон на стенке прежде всего прочитайте правила внутреннего распорядка и распишитесь, что ознакомлены…

Оформление длилось долго, опять понадобились понятые для описи изъятых у Анны вещей, полицейские привезли с улицы каких-то девиц, которые все хихикали и были страшно довольны, что «побывали в настоящей тюрьме». Анна, поскольку ее тут, как оказалось, знали и даже уважали, стала проводить разведку боем… Здесь ничего нельзя, чай дают в шесть утра и в шесть вечера, но ей дали сейчас, и она посчитала это добрым знаком… В туалет тоже не выводят, в камере есть параша, но ей сказали, что в эту смену будут выводить, не мучить же приличного человека запахом тюремной параши. Но сказали, что завтра придет другая смена, и послаблений от нее не будет…

Наконец молодой старшина повел ее за матрасом, потом в камеру.

– Я сейчас продиктую Вам номер телефона, запомните его, и Вас отблагодарят, – шепотом попросила Анна. – Мужа моего зовут Владимир. Чтобы он поверил Вам, то есть, что Вы действуете от моего имени, скажите, что у Анаконды есть зубы. Запомнили: «У Анаконды есть зубы»!

– Какие зубы? – захлопал глазами старшина.

– Неважно, если захотите, я вам потом объясню… Это наш с ним пароль, придуманный почти случайно, когда мне дали этот псевдоним… Слушайте внимательно. Скажите, чтобы к восьми утра с завтрашнего дня и все время, пока я буду здесь находиться, приносил бутылку хорошего коньяку и отдавал дежурной смене. Завтра пусть принесет две – одну Вам или Вашей смене, другую – следующей. Помогите ему уговорить смену принять коньяк, я ведь не олигарх, не преступник, меня бояться нечего, я не выдам и не подведу. Но у меня слабое здоровье, и мне нужно, чтобы ко мне здесь хорошо относились… Вы поймите, вокруг меня просто сплелся заговор, меня подставили, и так просто это не кончится… Мне нужно держаться!.. Передачу пусть пока не приносит, утром придет адвокат, и я до утра еще подумаю, что мне нужно, и с адвокатом передам… Все поняли?

Старшина-читатель газеты «Золотое слово» с готовностью закивал:

– Не беспокойтесь, я все сделаю, комар носа не подточит! Я верю, что Вы не виноваты!

Анну поместили в самую теплую камеру, но одеяла не дали – не положено, оказывается. Она закуталась в простыню и наконец-то уснула, как убитая. Было уже три часа ночи.

В шесть утра заорало радио. Анна, протирая глаза, вспомнила, что ночью на стене читала инструкцию, и там было написано, что подъем в шесть утра. Она встала и забарабанила в двери камеры. Подошел тот самый старшина, открыл дверь и сказал ей, что все сделал, а она попросила в порядке исключения убавить звук радио и дать ей еще хоть немного поспать… Он кивнул и запер дверь, и радио тут же притихло.

Около восьми старшина отпер дверь и принес ей пайку – чай в железной кружке и полбуханки черного хлеба. Потом вынул втихоря из кармана несколько печенинок:

– Возьмите, это от меня. Вообще-то чай приносим сразу после подъема, около семи часов, но Вам дали поспать. И чай я Вам заварил свой, положил два пакетика, и вот еще возьмите про запас, – он сунул ей в руку еще два пакетика. – Потому что смена сейчас придет вредная, ничего Вам не дадут, а чай принесут только вечером, так что в тот чай бросите эти два пакетика…

– Спасибо Вам, – Анна растрогалась и чуть не расплакалась. – Когда придет муж, скажите ему еще, чтобы он сообщил адвокату, взяла ли эта самая вредная смена коньяк или нет.

– Обязательно… До свидания, когда моя смена кончится, Вас уже, наверно, не будет здесь…

– Это почему же?

– Здесь держат только сорок восемь часов. Потом по решению прокурора могут продлить еще на семьдесят два часа. Или отправят в следственный изолятор, или домой. Только три варианта! Если не домой, то лучше побыть у нас семьдесят два часа. Но я все же надеюсь на лучшее… Прощайте и не падайте духом!

Анна с удовольствием напилась крепкого ароматного чая с печеньем, и на душе как-то полегчало. Оставалось ждать недолго, скоро должен придти адвокат, и тогда кое-что прояснится… Она постелила на нары свой шелковый пиджак и растянулась. Стало холодновато, но матрас и белье пришлось сдать – таков порядок. Настроение у нее стало улучшаться, наверное, это оттого, что давление стабилизировалось. Анна принялась думать. А подумать было над чем.

Все, в принципе, складывалось в одну ясную картину. Она достала в этом городе слишком многих из верхушки. И прокурора, и начальника милиции, и даже частично мэра города. Ну и, конечно, депутата – винно-водочного олигарха Литровского. По ее мнению, мэр Чумнов вряд ли играл в этой истории какую-то роль. Скорее всего, Литровский с Барановым не ставили его в известность, когда затевали это грязное дело – он был бы против и только стал бы им мешать. Но если муж вчера дозвонился Чумнову, то события могли бы круто измениться. Чумнов, узнав о происшедшем, нашел бы Литровского и Баранова и заставил бы Литровского забрать заявление, а Баранова срочно закрыть дело. Это первый вариант развития событий. Он уже не удался, поскольку Анна все еще находится в ИВС. Значит, либо муж не дозвонился до Чумнова (что маловероятно, потому что Чумнов отвечает на все мобильные звонки), либо, что более вероятно, Чумнов не смог заставить Литровского забрать заявление. Баранов-то послушался бы Чумнова и дело бы прикрыл, куда ему деваться с такой зависимостью от всех и вся! Но как закрыть дело, если Литровский не забирает заявление?!

А если Литровский не забирает заявление, то его поступок – не просто месть за статью, в которой, в принципе, не было ничего особенного, во всяком случае, Анна размазала этого местного олигарха нисколько не больше, чем остальных своих героев за все годы работы. Если бы просто месть, то было бы обыкновенное «пугалово» – состряпали дельце, взяли под белы руки, в милиции припугнули, мадам журналистка, изнеженная и не привыкшая к такому обращению, поплакала бы в дежурке, поумоляла бы отпустить, и стала бы как шелковая… Да еще и благодарила бы Литровского всю оставшуюся жизнь за милосердие. А уж он-то бы разорялся во всех купленных средствах массовой информации, какой он добрый, какой милосердный, как у него вымогали деньги, но он пожалел мать малолетнего ребенка и заявление забрал… Нет, его поступок- это попытка (и, похоже, весьма удачная) устранить ее на какое-то время. Она ему мешает что-то делать! Что-то серьезное, что наверняка стоит больших денег, иначе бы Литровский не пошел на такой рискованный шаг… Но вот что именно? Над этим вопросом следовало подумать серьезно.

О чем там в статье она писала? Об уголовном деле двухгодовой давности, когда на складах фирмы «Гермес» налоговые инспекторы обнаружили тонны левой водки… Эко дело, нашел, по поводу чего обижаться! Да такие склады находят сейчас чуть не каждый день чуть не в каждом городе, тем более что тут дело прошлое, он тогда еще и депутатом-то не был… Нет, это явно отпадает, тут почитали и забыли, до новой предвыборной кампании еще долго, это не должно его беспокоить…

Может, из-за чугунной ограды, которая после того как фирма «Гермес» неудачно взялась реставрировать парк, исчезла в неизвестном направлении? Прокуратура где-то в Москве нашла ее следы. Но даже если Литровский действительно продал купленное за копейки как лом чугунное литье за бешеные деньги москвичам, то это в его винно-водочном и сутенерском бизнесе – копейки! Да и нарушения здесь допустил не он, а чиновники, оценившие ограду как лом и продавшие ее Литровскому. Так что это вряд ли нанесло ощутимый урон Литровскому, ну разве что неприятности при общении с прокуратурой.

Еще там было о том, как они втихоря с другом Васей покупали дорогостоящую недвижимость в центре Рыбацкого. Согласно установленному порядку здание выставлялось на аукцион, оценивалось так называемой независимой комиссией, которая состояла почти полностью из зависимых от Чумнова чиновников, делалось объявление в газете, и здание продавалось. В «Рыбацких вестях» такие объявления об аукционах как правило публиковались в номерах с телевизионной программой, где большой тираж, чтобы побольше читателей было и чтобы желающих участвовать в аукционе было как можно больше, тогда и продать можно подороже, деньги-то ведь для казны не лишние… Но вот почему-то объявления об аукционах, где выставлялись здания, понравившиеся Литровскому, печатались в номерах с самым маленьким тиражом. И здания оценивались в копейки. Так, здание в двух шагах от центральной площади города департамент недвижимости первоначально оценил в один миллион рублей. Но потом начались заседания комиссии с разными представителями, на которые стал приходить Чумнов и давить на членов комиссии, что, дескать, миллион – это слишком дорого, никто не купит… Предлагал тысяч за сто, но комиссия бастовала, говоря, что это копейки. В конце концов, сошлись на двухстах тысяч. Аукцион провели так, что никто не заметил, было всего два покупателя, Литровский и вечно существующий при нем Вася Кириллов. Вася робко сделал всего один «шаг», и здание ушло фирме «Гермес» за двести двадцать тысяч рублей.

Анна, узнав про это, не поленилась провести журналистское расследование, нашла коммерсантов, которые желали бы купить это здание даже и за миллион рублей, но ничего об аукционе не знали, поскольку именно из-за того, что объявления об аукционах печатают в газете с ТВ-программой, выписывают только номера с ТВ-программой.

По данному факту проводилась прокурорская проверка, но ничего незаконного в этом, в принципе, не обнаружилось. Как показала главный редактор муниципальной газеты (подчиняющаяся напрямую Чумнову), в газете с ТВ-программой просто не было на тот момент места, вот и напечатали в газете с маленьким тиражом… Ну а что касается цены, то это дело относительное. Одни считают, что миллион – мало, а другие, что и сто тысяч – много…

Не из-за этого ли так рассвирепел Литровский? Конечно, из-за этой статьи аукционы станут проводить строже, да и прокуратура будет следить, но, в принципе, это для Литровского вовсе не смертельно. Хотя, кто знает, может, Литровский хотел купить на аукционе втихоря что-нибудь такое, на чем потом озолотился бы, а Анна тут на него таких собак навешала, что теперь за аукционами следит прокуратура…

Стоп! Ведь вчера она ехала из областного центра с Чумновым, и он ей рассказал про последнюю покупку Литровского, и она еще зафиксировала в своей памяти, что надо бы ей заняться… Так, что же он купил? Ага, какие-то площади обанкротившегося бывшего секретного НИИ «ГЮИС». Да не какие-то, а, кажется, ту самую засекреченную лабораторию со всем оборудованием, которую губернатор много лет держал, как мог, которая считалась стратегически важным объектом и которую в рамках договоренности с президентом должен был продержать законсервированной до лучших времен. Но лучшие времена так и не настали, а выбравшийся глава Рыбацкого Николай Евгеньевич Чумнов недавно, как оказалось, выставил лабораторию на аукцион, конечно же тайно и, как подозревает Анна, конечно же, за копейки. Поскольку купил ее именно Литровский… А, может, статья «Загадки «Гермеса», после которой смазливый юрист Литровского начал так навязчиво обихаживать «Золотое слово», и вовсе не при чем? Может, Литровский решил устранить Анну вовсе не за то, что она написала, а за то, что еще не написала, но может написать? Тогда первое, что приходит в голову, это лаборатория «Гюйса». Что, бишь, говорил о ней Чумнов? Какой -такой проект века собираются они с Литровским развить в этой лаборатории? Кажется, выпускать какие-то лекарственные препараты. Но для этого нужна специальная лицензия, нужно оборудование, огромные деньги. Вроде бы Чумнов проговорился, что пока обойдутся изготовлением так называемых народных средств, специальных настоек и сборов из лекарственных трав, а также наладят линию консервов детского питания…

Детское питание… Дети – вот что еще было в статье! Она не придавала этому особенного значения, просто выразила в статье свое отношение к предложенной Литровским программе размещения детей, оставшихся без попечения родителей, в зарубежные семьи. Но никакой программы еще не было, Литровский лишь готовил ее и пытался разрекламировать, а она делала в статье, опираясь на информацию из различных СМИ, предположения, к чему может привести такое размещение. Над детьми в зарубежных семьях издевались, они попадали к психически неполноценным родителям, девочек раздавали по публичным домам, а некоторых детей просто сдавали на бойню – для извлечения органов для пересадки тяжело больным…Могло и это напугать Литровского. Его программу она развенчивала в статье, и это могло подготовить негативно общественное мнение, и тогда депутаты не решатся принимать ее… Но если действительно Литровский решился устранить Анну из-за того, что она могла своими дальнейшими публикациями (а она писала в статье, что еще вернется к этой теме, как только добудет новые факты) помешать воплощению в жизнь этой программы, то программа действительно должна была принести Литровскому огромные барыши…

…Охранник забренчал ключами, повозился с замком и отпер дверь. Анне была уже готова к тому, что смена эта, как ей сказали, вредная, но этот охранник превзошел все ожидания. Был он маленький, толстый, весь какой-то круглый, с круглым, как и тело, и необыкновенно тупым лицом.

– Кондратьева! На выход! – скомандовал он точь-в-точь как в фильмах про тюремную жизнь.

Анна хотела съязвить: «С вещами?», – но вовремя прикусила язык, вспомнив, что смена, в обществе которой ей предстояло провести ближайшие полсуток, вредная.

Все утро, чуть не через каждые полчаса, ее вызывали. Она все надеялась, что, наконец, придет адвокат, но он почему-то не приходил. А ее вызывали для разных дурацких формальностей. То брали отпечатки пальцев, то фотографировали, то осматривала тюремная фельдшерица – молодая, но уже совершенно потасканная особа с грубыми как у мужика манерами… «Господи, – думала Анна, глядя на нее, – почему женщины здесь почти все такие грубые и противные? Вроде среди мужиков работают, должны, наоборот, как розы цвести, а они… Неужели и та девочка-Снегурочка, что выписывала мне возбуждение уголовного дела, через пару лет станет таким же размужичьем с явными признаками древнейшей профессии на лице и манерах?..» Потом какой-то старшина в очках чуть не полчаса расспрашивал ее о размере обуви, одежды, измерял объем головы, чуть не мерки снимал, как портной… тут уже Анна не выдержала:

– Вы что, спецодежду для меня, что ли, шьете? Думаете, я всю оставшуюся жизнь здесь просижу?

Старшина хотел улыбнуться, но не решился и снова стянул губы в строгую гримасу:

– Здесь Вы всю жизнь никак не просидите, только сорок восемь часов, ну в крайнем, еще семьдесят два… А если будете сидеть, то в другом месте…

– Хорошее утешение!

Наконец пришел адвокат Сергей Пименов. Анна даже предположить не могла, как она может обрадоваться этому в общем-то чужому человеку – словно самому близкому и родному после долгой разлуки! Она даже бросилась ему на шею. Сергей приобнял ее, успокоил, тихо рассмеялся.

– Ну, что натворила?

Они сели в специальной комнате за стол, он с одной стороны, она – с другой. Адвокат Сергей Пименов не был изнеженным, холеным и высокомерным, как большинство адвокатов даже в их провинциальном Рыбацком. Но здесь, уже пропитанная запахом тюремной параши, помятая и измученная, она почувствовала себя рядом с ним помойной бомжихой…

– Слушай, Сергей, скажи сначала, как мой муж, как сын?

– Все в порядке. Сын успокоился, ему объяснили, что ты просто срочно уехала в командировку. Володя твое ночное послание получил, ты молодец, что догадалась, и мент молодец… Все в порядке, коньяк им передали, понаблюдаешь сама, как вечером повеселеют…

– Сергей, а нас здесь не прослушивают?

– Нет, это противозаконно. Могут, конечно, но вряд ли рискнут. Да и потом, что им тебя слушать, они тебя три месяца слушали, и больше, чем услышали, уже не услышат.

– Три месяца?

– Да. Я с утра тут походил и кое-что разузнал. Все, конечно, делают вид, что молчат, но друзья-то ведь у меня тут есть! (Сергей до адвокатуры работал здесь следователем по особо важным делам). Дело твое – фуфло, и они это, в принципе, знают. Вчера Силаев с Корбоковым пытались отдать дело в следственный отдел, но начальник следствия посмотрел и отдал им назад. Так и сказал: «Я с таким фуфлом и связываться не буду!» Потом они пошли к начальнице отдела дознания, стали уговаривать ее лично вести твое дело. Долго уговаривали, но она отказалась тоже, потому что не видит перспективы…

– Да, да! – подхватила Анна. – Я примерно так и поняла, они несколько часов меня все в ее кабинете держали, а она заходила и выходила все зачем-то…

– Вот-вот… Потом, когда она все же решила, что связываться не будет, отдала какой-то девчонке-соплячке, и та под нажимом обэпников возбудила уголовное дело, а потом ее повезли к прокурору. Прокурор даже дверь не открывал, жене велел сказать, что его нет дома, так они по заместителям стали кататься, а те – ни в какую, пусть Толин возбуждает… Так они полночи катались, пока опять к Толину не приехали, и уж ему неповадно было делать вид, что дома не ночует, пришлось открывать… Долго они его убеждали, а девчонка эта – ни в зуб ногой, ни слова, ни полслова не может молвить – она всего-то два месяца здесь…

– А-а-а! – обрадовалась Анна.– А я-то все думаю, почему она такая нежненькая да хорошенькая, а она, оказывается, просто еще не успела испортиться!

– Да, вот именно, да еще и образования юридического нет… Но ты слушай дальше. Я уж не знаю, насколько это правда, но Толина обэпники стали обрабатывать по твоему поводу, вот, мол, она про прокуратуру плохо все пишет, статьи твои стали пересказывать, а он легко заводится, вот и подмахнул твое задержание и возбуждение уголовного дела.

– И что теперь со мной будет?

– Теперь тебя придет допрашивать дознаватель, которому передали дело, фамилия его Горемыкин. Он немножко юридически неграмотный, это для нас хорошо, но он дотошный, исполнительный и карьерист, это для нас плохо. Дело ему поручил лично твой «друг» – начальник нашей полиции Баранов, не зря ты два года над ним издеваешься, чуть погоны с него не сняла…

– Правда, что ли? – удивилась Анна. – А я и не знала, пишу да и пишу…

– Да, у него тут из-за твоих статей проверки за проверками были… Даже генерал, хоть ему и друг, рассвирепел и чуть не уволил. Но рассудил, что самому скоро все равно на пенсию, все одно этому Баранову идти на дно, так хоть не своими руками топить… Так вот, Баранов, скорее всего, будет все сам контролировать, так что дознание пойдет на полную катушку и, скорее всего, через сорок восемь часов они будут добиваться твоего ареста.

– Это как? – не поняла Анна.

– Чтобы в следственный изолятор тебя отправить на время следствия! На два, а то и на три месяца!

Анна почувствовала, как от страха на голове зашевелились волосы.

– Да ты что, Сергей, это невозможно! Мне не выйти оттуда живой! Ты же помнишь этот последний скандал с начальником следственного изолятора, когда его жена – бизнесменша деньги у субарендаторов в наглую забирала, я писала тогда! Он меня прикончит!

– Да брось ты! – Сергей встал и походил по комнате. – Во-первых, скандал громкий был, писала не ты одна, а все газеты. Уголовное дело возбуждено в отношении его супруги, а самого начальника СИЗО как бы отстранили. Ну, то есть, совсем его отстранить не могут, ведь не он деньги вымогал, а жена, да и дело еще не понятно, чем кончится… Он просто ушел в отпуск, потом пойдет на больничные, и так далее. Да и мужик он хороший, не злопамятный, так что не бойся.

– Но я не хочу на три месяца в СИЗО! Сергей, у меня ребенку послезавтра в школу, у мужа все время командировки, ему или работу бросать, тогда они голодать будут, или ребенка кому-то отдавать! Сергей, это невозможно, моя мать старая и больная, инвалид, она этого не переживет, и с Ваней она тоже долго сидеть не может, ей плохо становится!.. – Анна была просто в отчаянии.

– Да успокойся ты! – Сергей взял ее за руку. – Это я тебе описываю на всякий случай самый худший вариант. Но, я думаю, этого все-таки не произойдет. Раз дело такое хлипкое, значит, вряд ли его воспримут всерьез… Подумаешь, взяла журналистка деньги! Ведь не себе же, и не так уж много. В нашей стране ежедневно деньги тысячи человек друг другу передают, это же не преступление…

– Сергей, от кого зависит, буду я в СИЗО или нет?

– От судьи. Раньше это решал прокурор, и, к сожалению, многие из тех, кому не надо бы сидеть в СИЗО, сидели. Просто из-за непрофессионализма ментов, которые, вместо того чтобы дела грамотно раскрывать, гноили людей в СИЗО, чтобы те сломались морально и признались даже в том, чего не совершали… А сейчас, слава Богу, это решает суд. Завтра твое дело будут рассматривать в суде, дознание будет выходить в прокуратуру с ходатайством о твоем аресте, а прокурор или отклонит, или поддержит. Думаю, что все-таки отклонит, ты же не бандитка, не маньячка, ни по каким параметрам на арест не тянешь… Дело, скорее всего, попадет судье Тишиновой, она нормальная, справедливая, на нее трудно надавить…

– Трудно или невозможно?

– Почти невозможно… Если только…

– Если только что?

– Если дело это не инициировано в самых верхах.

– В каких верхах? Что за дело каким-то там верхам до меня, простой журналистки?

– Ты не поняла меня? Я говорю о губернаторе. Ты писала о нем что-нибудь плохое?

– Кончено, писала! И не я одна, а многие журналисты… И что из этого? На то он и губернатор, чтобы о нем периодически что-нибудь плохое писать. Про всех губернаторов пишут плохо. Даже про Президента… Это же государственные мужи, а не мелочь какая-нибудь вроде нашего Баранова, который себе в кабинете унитаз на спонсорские деньги установил, сидит и радуется, и думает, что добился самых лучших благ жизни и самой высшей власти! И не прокурор Мишка Толин, который под окнами своего кабинета кучу дерьма не может заставить убрать, а с легкой руки своей супруги мечтает стать прокурором области!

– Да успокойся ты, Аня! Нам еще об очень многом надо с тобой поговорить, так что береги силы… Одно дело, когда про губернатора пишет в какой-нибудь газетенке какая-то купленная тем же Литровским журналистка, а другое дело – ты, журналист с именем и возможностями, да еще в газете «Золотое слово» – единственной, которой народ еще как-то доверяет… Подумай хорошенько и вспомни, когда и как ты могла обидеть губернатора?

– Да это было совсем недавно. Они тогда все бодались с нашим мэром Чумновым из-за бесплатного проезда пенсионеров. Я лично была на стороне Чумнова и считала, что бесплатный проезд наносит огромный убыток общественному транспорту Рыбацкого, у транспортников и так все автобусы на ладан дышат… Пусть льготный, но проездной, это все же доход, а губернатор принимает популистские меры, чтобы казаться хорошим пенсионерам – вот, собственно, и вся «плохая статья»…

Сергей задумался.

– Н-да… Не похоже, чтобы губернатор «заказал» тебя из-за такого пустяка.

– Да нет, конечно, я знаю его достаточно хорошо, он не станет обижаться из-за этого. Да и вообще, он не склонен ссориться с прессой!

– Тогда легче. Тогда, значит, тебя заказал сам Литровский. Он дружит с Барановым, оказывает так называемую спонсорскую помощь ментам, да и самому Баранову хорошо башляет. Это легче. Если даже он купит прокурора, до судьи Тишиновой он не доберется… Теперь слушай дальше. Сегодня с утра твоему главному редактору я уже позвонил. Он сегодня на всякий случай смылся из редакции, потому что наверняка к нему сейчас приедет Горемыкин, может даже, с оперативниками, потому что я узнал, что он еще с утра уехал в областной центр. К гадалке не ходи – в вашу редакцию! Пока мы тут с тобой не обговорим, как и что, там никто показаний давать не будет. Видишь, они, скорее всего, будут попытаться натянуть не только вымогательство, а вымогательство, совершенное группой лиц, ну, например, ты с главным редактором. А это уже – совсем другой срок!

– Я знаю, знаю, меня дознавательша еще у подъезда пугала – до пяти лет лишения свободы.

– Ну, это глупости, конечно, но все равно осторожность не помешает. Самое плохое, что договора с «Гермесом» у вас нет.

– Ну, так ведь я же пыталась их заставить его написать, они сами виноваты!

– Это понятно. Думаю, это есть и на аудиозаписи, которую они вели, и это в любом случае в твою пользу… Сейчас, Аня, я уйду, приду вечером, к этому времени что-нибудь разузнаю, дадим еще показания… Без меня ни слова, ты поняла?

– Да, конечно!

– И еще. Муж твой в тот день, когда тебя задержали, сразу дозвонился до Чумнова. Тот был в гневе, орал, что Литровский не мог так поступить, грозился, что заставит его забрать заявление, и так далее. Потом Володя перезвонил ему, Чумнов был в еще большем гневе, орал, что убьет этого Литровского, потому что тот ни в какую не хочет забирать заявление, что он поделать с ним ничего не может, ну и так далее. Подумай, что это может означать…Твой муж меня ждет у входа, что тебе принести?

– Джинсы, свитер, теплые носки, кроссовки и куртку какую-нибудь. Есть не хочется, но надо, так что пусть принесет что-нибудь повкуснее и посытнее! И еще икону Пресвятой Богородицы и фотографию, где мы всей семьей. И чаю хорошего в пакетиках.

Они расстались, как договорились, до вечера.

Вскоре принесли передачку от мужа. Там было копченое мясо, белый хлеб, печенье, одежда, и икона с фотографией. Сначала Анна долго молилась, потом поцеловала фотографию, а потом приступила к еде. Она наелась, только вот очень хотелось чаю, а до чая было еще ждать и ждать, смена-то нынче вредная! Интересно, какая будет завтра?

Анна переоделась, согрелась, после еды стало совсем тепло и хорошо. И она снова стала думать. Подтвердились худшие предположения: Чумнов не смог заставить Литровского забрать заявление, а это значит то, что и предполагала Анна: Литровскому нужно не воспитать и сломать ее морально, а именно изолировать. Тогда нужно хорошенько просчитать, чего именно боится этот олигарх, владелец винно-водочных складов, ресторанов и контролер проститутского бизнеса? Просчитать, сидя здесь, трудно. Если завтра суд решит освободить ее из-под ареста, то план Литровского сорвется. И она вычислит, чего именно он так боится. Обязательно вычислит! Землю вокруг Литровского изроет, но непременно вычислит!

А если он так боится, то, конечно, сделает все, чтобы ее отправили в СИЗО. Может даже, поменяют судью на более сговорчивого. А что? Поговорит с председателем суда Севой Долгоруким (считает себя потомком аристократов, мать его, а сам трус из трусов и взяточник из взяточников), и все у них будет о, кэй! У таких, как Литровский, долгое время все о, кэй, и в этом их главная ошибка – они считают, что так будет всегда.

Но вот, видно, сорвала она что-то из его «о, кэй». Да-а-а, знать бы, что именно? Так, надо сказать адвокату, чтобы они с мужем разыскали Генку Славина, он обязательно что-нибудь узнает, он не может не узнать, он лучший оперативник в области был, он не оперативник, а зверь! И потом, он так ее всегда уважал как журналистку, он постарается все для нее сделать… Если только… Если только поверит в ее невиновность. А если не поверит, то ничего делать не станет – слишком честный.

После еды, в тепле и сытости Анна вздремнула. И проспала до самого вечернего чая. Круглый охранник, принесший ужин и чай, был слегка навеселе и немного добрее, чем утром. Похоже, от Анниного коньяка вредная смена, как она и рассчитывала, стала немножечко менее вредной. Потому как круглый разрешил положить в чай несколько пакетиков из передачки. А так бы не дал – он еще в обед заявил, что положен один грамм чая в сутки…

Она напилась крепкого сладкого чая с печеньем, почитала газеты, в которые была упакована передачка. Пока еще о ее приключениях в «Золотом слове» не написали, прошло ведь всего несколько часов, завтра наверняка напишут. Или, скорее всего, послезавтра, когда что-то прояснится…

Звякнуло в коридоре, дверь открыл круглый охранник:

– Кондратьева, на выход!

Это уже на допрос, решила Анна. Но в комнате для допросов ее ждал адвокат.

– Слушая, Сергей, ты знаешь бывшего опера Гену Славина? – сразу начала Анна. – Ну, того, что был лучшим опером области и сразу ушел на пенсию, ни дня не работая больше?

– Помню, есть такой, я его даже недавно видел. Он, кажется, в каком-то охранном агентстве работает…

– Найдите с Володей его срочно! В домашней телефонной книжке есть его сотовый. Но только не звони ни ты со своего, ни Володя со своего…

– Это ежу понятно… Так что ему сказать?

– Просто расскажи все, что знаешь, и скажи, что я прошу его в как можно более короткий срок, ну, положим, до завтрашнего утра, то есть, до того времени, когда ты опять придешь, узнать о Литровском и Кириллове как можно больше. И вообще, пусть у своих знакомых в ментовке выяснит как можно больше обо всем этом.

– Ладно, сделаем… Теперь слушай. Говори всю правду, но без подробностей. Иначе дознаватель будет пытаться тебя поймать на каких-то случайностях. Дело в том, что единственное слабое место – это деньги, которые ты брала. Дознаватель наверняка будет пытаться построить разговор так, чтобы ты каким-то образом подставилась, будто сама спрашивала с них деньги. Ну, например, сама звонила в назначенный срок, то есть, инициатива исходила от тебя…

– Ну да, я сама звонила, требовала договор, меня ведь шеф ругал!

– Этого не говори! Потому что они наверняка подделали диктофонную запись.

– Как! – Анна в ужасе схватилась за голову. – Что же мне теперь делать?!

– Не беспокойся, запись в любом случае будет отправлена на экспертизу, там подделка будет обнаружена. Но это – время, экспертизу делают месяца два, а то и больше. А нам надо отсюда выбираться как можно скорее… Горемыкин только что приехал из вашей редакции, редактора он не допросил, как мы и задумали, но допросил бухгалтеров. Они показали, что ты денег не сдавала в кассу, но что такое практикуется – деньги журналист получает наличными, бывает и частями, а сдает потом. Этого придерживайся и сейчас…Ты все поняла? Заучи как молитву: все, что связано с этим делом, исходило только от них! И никаких: я упорно звонила, я требовала денег… И все время смотри на меня. Если я тебе киваю, значит, ты ведешь себя правильно, если качаю головой, значит, остановись и соберись с духом!

В коридоре послышались шаги. «Идет! – решила Анна, – тот самый дознаватель, который малограмотный юридически, но исполнительный и карьерист. А это значит – полная шестерка! Такая же, как незабвенный Вася Кириллов, который тоже, говорят, работал здесь то ли следователем, то ли дознавателем…»

В комнату вошел дознаватель в голубой форменной рубашке. Вот уж действительно соответствовал фамилии: длинный, тощий, руки как плети, ни дать, ни взять – Антон Горемыка! Примерно такого типа мужичок, только с бородой, был нарисован на обложке книги «Антон Горемыка» Погорельского, которую она читала в университете по программе курса истории русской литературы…

Мужичок однако же оказался парнем лет тридцати, только каким-то не по годам заморенным. «И этот, поди, тоже не сумеет подтянуться на перекладине, – с горечью подумала Анна, – только тот жирный из дежурки будет висеть как мешок, а этот – как плеть…». И ей стало смешно, она заулыбалась, представляя, как два мента – мешок и плеть – висят на перекладине. Горемыкин беспокойно посмотрел на нее: дескать, что-то ты, девочка, до сих пор улыбаешься…

Горемыкин представился, все чин чинарем, даже удостоверение показал, на которое Анна и не взглянула: что за чушь в ИВС представляться и демонстрировать удостоверение, если все равно сюда кроме адвокатов, следователей и дознавателей к задержанным никто не приходит?

Допрос проходил четко и слаженно. Анне не пришлось ни врать, ни выкручиваться, ведь все было ясно с этими проклятыми деньгами как Божий день. Адвокат оказался прав: несколько раз Горемыкин пытался склонить ее к тому, что она сама звонила Кириллову и настаивала на встрече. Да, звонила, но исключительно для того, чтобы очередной раз напомнить Кириллову о необходимости составить договор, от чего он по неизвестным тогда ей причинам упорно отклонялся… Анна посмотрела на Сергея: адвокат одобрительно кивнул.

Зачем брала деньги? Клиент, то бишь Кириллов, все время их буквально всучивал, говорил, что им, фирме «Гермес», так будет спокойнее, они будут уверены, что оговоренные условия соблюдаются… Есть ли у нее доверенность на получение денег? Есть где-то дома, но ее никто никогда не спрашивает, и она даже не знает, где она валяется. Если бы Кириллов спросил, то непременно бы нашла и показала, но он не спросил… Как другие сотрудники поступают в подобных случаях? Да точно так же! Кассового аппарата в корреспондентском пункте Рыбацкого нет, деньги за коммерческие материалы берем от клиентов напрямую и везем в главную редакцию. Бывает, что неделями таскаем по сорок-пятьдесят тысяч в карманах, рискуем, конечно, но некогда съездить…

И в конце: что скажете, Анна Сергеевна, по поводу того, что вот господин Литровский написал заявление, будто Вы у него вымогали на протяжении некоторого времени деньги? Да то и скажу, уважаемый дознаватель Михаил Викторович Горемыкин-Горемыка! Врет ваш Литровский, и вообще, общалась я с ним всего три раза, и все три раза могу вспомнить подробно, и ни о каких деньгах мы с ним вообще не говорили…

Где-то в соседней комнате, видно, там, где располагается охрана ИВС, зазвонил телефон. Было слышно, как дежурный рявкнул в трубку «Есть!», и он тут же материализовался на пороге.

– Михаил Викторович, Вас срочно вызывает начальник!

Горемыкин подхватил свои бумажки и пустился чуть не бегом… Анна с Сергеем расхохотались: это ж надо так выслуживаться!

– Баранов позвал, – сказал Сергей.– Невтерпеж узнать, что ты тут говоришь и дала ли уже признательные показания. Если не дала, то сейчас накрутит этого Горемыкина, чтобы дала.

– А если не дам? Пытать, что ли, он меня будет?

Анне вдруг стало весело. Она чувствовала, что все делается правильно, что никакого, ни малейшего состава преступления в ее деле нет, и что все по правде должно кончиться хорошо…

Сергей посмеялся и сказал, что те времена, когда пытали, уже прошли. А сейчас если и пытают, то в основном опера бьют по зубам, но только тех, кого можно.

– А кого можно?

Сергей опять засмеялся.

– Никого нельзя. Но они знают, что пьяный, например, вряд ли вспомнит после допроса, кто его бил. А если и вспомнит, то ему не поверят… Сильно разбушевавшимся попадает, а еще тем, кто сам им дает по зубам… Тебе точно не дадут: во-первых, женщина, во-вторых, журналист.

– В общем, все, как в кино про ментов?

– Все, как в кино про ментов… Ты обязательно обрати внимание, каким сейчас вернется Горемыкин.

Горемыкин вскоре вернулся. Красный, потный, ни дать ни взять – Вася Кириллов, только тот смазливый и угодливый, а этот – несчастный и какой-то весь повисший. Словно однажды его повесили повисеть некоторое время в этой жизни, и вот он все и висит с тех пор, и никто его не снимет, а жить-то надо как-то, хоть и в висячем состоянии…

– Что, начальство накрутило? – как бы беспечно спросил Сергей.

Горемыкин тяжело вздохнул и продолжил допрос. Вернее, закончил, потому что Анна ничего больше говорить не стала. Перечитала показания, перечитал их и адвокат, Анна подписала, и Горемыкин ушел.

Было уже поздно, около восьми вечера. Анна слышала, как меняется смена, и вредная уходит. Интересно, какая придет? Она напомнила Сергею, чтобы утром Володя также принес бутылку хорошего коньяку и уговорил смену принять. Адвокат посидел еще немного, просто так, чтобы Анне не было грустно, но вечно же он не будет с ней сидеть! Больше всего Анне хотелось, конечно, увидеть мужа и сына, но хоть адвокат весточку от них передал, и то слава Богу!

Вернувшись в камеру, она поела посытнее, долго молилась, потом ей выдали матрас и она крепко уснула. Засыпая, вспомнила почему-то как заученные три фразы: «спокойно спят только люди с чистой совестью», «никогда ничего не подписывай на себя» и «в нашей системе если сам себя не посадишь, то никто тебя не посадит»… На этих последних словах она провалилась в сон…

Она спала так крепко, что даже не слышала, как в шесть утра заорало радио, и проснулась только тогда, когда новый охранник пришел отбирать матрас и принес кипяток. Был он немного навеселе, видимо, успел тяпнуть принесенного Анниным мужем коньячку, не такой вредный, как круглый, но и не слишком добрый – какой-то не разговорчивый. Однако положить два пакетика чая в кипяток все же разрешил… После чая Анне стало как всегда намного лучше, даже совсем хорошо. Она все уже продумала, и теперь нужна была только дополнительная информация. Ее должен был добыть к сегодняшнему утру Гена Славин и передать через адвоката.

Наконец пришел адвокат. Он был в настроении:

– Я уже всех твоих успокоил, тут все в панике, ничего у ментов не клеится, тебя придется отпускать… Сегодня после обеда суд будет рассматривать твое дело судья не Тининова, как я предполагал, а Светлана Киселева. Она очень справедливая. Так что вечером будешь дома. Сразу иди на больничный, есть ведь у тебя знакомые врачи?

– Есть, конечно… Сергей, ты сумел встретиться с Геной Славиным?

– Конечно! Еще вчера его озадачил, а сегодня в восемь утра он уже приехал ко мне с информацией. На, читай! – и он протянул Анне листок бумаги, где крупным шрифтом на компьютере была напечатана целая оперативная справка!

Ай да Генка, ай да лучший областной опер! Он и тут проявил чудеса оперативной работы. Во-первых, законспирировался – даже если бы адвоката случайно задержали с текстом, никто бы не смог выяснить, кто его автор, ведь напечатано на обыкновенном персональном компьютере. Кроме того, Анна могла побиться об заклад, что Гена и печатал-то не на своем компьютере, а на каком-нибудь совершенно «левом», который в случае чего ментовка никогда не найдет…

Текст был составлен как настоящая оперативная справка. Анне приходилось читать такие, и Гена, и другие оперативники иногда ей давали, нарушая инструкции и приказы начальства, но желая, чтобы информация попала в газеты…

Итак, вот сведения, добытые Геной. Сначала шло все подробно о Литровском, но это Анна, в принципе, знала и сама, тут было почти все, что вошло в ее статью «Загадки «Гермеса»… А вот про Васю Кириллова было много интересного. Как оказалось, она об этом человеке, считая его недалекой и ничего не значащей шестеркой Литровского, ничего не знала.

Отца у Васи то ли не было, то ли они с матерью разошлись давно – об этом славинская справка умалчивала. Но мать Лидия Кириллова работала, как оказалось, лаборантом в НИИ «Гюйс», как раз именно в лаборатории, ведущей промышленный шпионаж по поводу бактериального оружия. Вася юристом, оказывается, стал не сразу, а после восьмилетки закончил Рыбацкое СПТУ, выпускающее специалистов как раз для этого НИИ, и имел, вероятно, намерение после службы в армии устроиться туда на работу. При советской власти в «Гюйс» брали по большому блату… По всей вероятности, Вася с детства проявил послушание и рос правильным мальчиком, потому что в училище был комсоргом и имел только положительные характеристики. Наверно, именно поэтому военкомат определил его служить на Краснознаменный Черноморский флот.

Там Вася приобрел специальность судового электрика. А когда вернулся в Рыбацкое, то увидел, что мечтам о работе в секретном НИИ с большой зарплатой и огромными льготами не суждено осуществиться. По стране уже вовсю шагала перестройка, засекреченные военизированные предприятия государство бросало на произвол судьбы. И в «Гюйсе» начались сокращения. Мать хоть пока и не сократили, но и зарплату практически не платили. И тогда Вася после армии завербовался на Камчатку – стал простым матросом на судах, добывающих рыбу в Беринговом море. Два года Вася зарабатывал деньги, в том числе себе на учебу. Он понял, что чтобы хорошо зарабатывать в жизни, нужно получить хорошую специальность…

Далее было еще интереснее. На Камчатке в те времена правил бал известный вор в законе по кличке Шалый. Он контролировал весь рыбный промысел в тех краях. Гена Славин располагал сведениями о том, что Шалый и Вася Кириллов были знакомы, но вот насколько близко – сказать не мог. Потом Шалого убили при очередном разделе сфер влияния, и его место занял другой…Любопытным оказался тот факт, что Вася проработал на Камчатке именно до того времени, как убили Шалого. Ровно через месяц он смылся и вернулся в Рыбацкое.

Мать к тому времени уже сократили в «Гюйсе», но Вася, видимо, уже заработал столько денег, что смог позволить матери не работать, а сам поступил на заочное отделение в Московскую государственную юридическую академию и пошел служить в милицию.

Через несколько месяцев его из оперативников перевели в следователи. Тут тоже было много интересных сведений, почерпнутых Славиным из самых что ни на есть первоисточников. Начальником следственного отдела был тогда хорошо знакомый Анне Карп Семенович Боярышников. Именно он рассказал Гене Славину, что следователь из Васи Кириллова был просто никакой! Он работал всего полгода и, представьте себе, за эти полгода не сумел написать ни одного обвинительного заключения! Дела складывал стопками, Карп Семенович ругал его, но толку не было никакого – Вася просто оказался неспособным быть следователем. А ведь есть для следствия установленные сроки! Карп Семенович вынужден был раскидывать дела по другим следователям, это создавало дополнительную нагрузку ребятам, и им это не нравилось – зарплату-то Вася-Кирюша (именно тогда его и прозвали Кирюшей) получал такую же, как они! И вот через полгода Боярышников велел Кирюше увольняться.

Кирюша уволился и пошел работать юристом на мукомольный завод. Там не требовалось от него ничего особенного, и он продержался довольно долго… В это время он съякшался с довольно известной криминальной группировкой, базирующейся в спортивном тяжелоатлетическом клубе «Геркулес». Поскольку свой юрист необходим, Васю с радостью приняли в спортклуб и разрешили заниматься бесплатно. В то время это был самый престижный клуб в городе, самый богатый, там были самые крутые современные спортивные снаряды и тренажеры…

Кирюше даже дали денег на адвокатскую лицензии, которую он и получил лет пять назад. Но адвокат из Кирюши тоже получился просто никакой! Уголовные дела членов клуба проигрывались одно за другим, и Васе в связи с этим дали от ворот поворот. Однако поступили по умному – подогнали его Литровскому в фирму «Гермес». Таким образом, члены криминальной «геркулесовской» группировки убили двух зайцев одновременно: и перевели на себя уплату дани «Гермесом», и получили важный источник информации о делах «Гермеса».

Именно в то время Вася перестал называться Кирюшей и получил прозвище Промокашка. В том, что Вася-Промокашка стучал бандитам на «Гермес», докладывая, когда и какие дополнительные средства получает фирма, чтобы, не дай Бог, Литровский недоплатил дань, Гена Славин не сомневался. Кирюша и ментам иногда постукивал одновременно и на Литровского, и на «геркулесовцев»… Анна даже недоумевала, почему Гена Славин рискнул слить ей эти весьма секретные сведения. Видимо, здорово разозлился из-за нее и на ментов, и на Литровского с Кирилловым.

Прочитав, Анна задумалась. Сведения, конечно, интересные, но что они дают?

– Ты читал? – спросила она у адвоката.

– Конечно, прочитал…

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Тут, Аня, два варианта. Либо тебя решил подставить Литровский все-таки из-за статьи, и тогда все, что написано про Кириллова просто не имеет значения. Либо Кириллов изобрел эту подставу из собственных соображений, использовав злость Литровского на тебя. Тогда нужно будет копать в его Камчатских связях. Не случайно же он смылся оттуда, как только убили того вора в законе! Он мог, например, испугаться, что ты узнаешь о его дружбе с «Геркулесом» и с тем вором в законе, не исключено, что это как-то связано…

– Чушь какая! Мне и в голову не пришло бы копать под Васю. Подумаешь, фигура! Все знают, что, что бы он ни делал, за ним стоит Литровский, поэтому я его и всерьез-то не воспринимаю.

– Кто знает, кто знает…

– А вообще, Сергей, расскажи об этом моему мужу и пусть он кое-кого порасспрашивает… Он тоже когда-то занимался в «Геркулесе», и у него много там знакомых.

– Вот выйдешь сегодня, и сама ему скажешь.

– А вдруг не выйду?

– Ну а куда же ты денешься?

В это время Сергею позвонили на мобильник. Он долго слушал, лицо его становилось мрачным… Наконец он сказал:

– Алексей, ты уж будь добр, выясни там, что и как, если сможешь, и позвони, я как раз с Анной сейчас разговариваю.

– Что-нибудь случилось? – встревожилась Анна.

– Да вот коллега позвонил, он в суде сейчас, видел там Литровского, тот зашел к председателю суда и никак не выходит… Видимо, по твоему поводу.

У Анны екнуло сердце. Так значит ее опасения все-таки не напрасны! Значит, Литровский предпринимает меры к тому, чтобы как-то надавить на суд. Интересно, что он предложит председателю суда, этому так называемому потомку князей Долгоруких, который не то что на аристократа не похож, но и на интеллигентного человека не тянет? Во времена партийно-советской власти, которая хотя бы внешне соблюдала морально-этические нормы, Севу Долгорукого ни за что на свете не назначили бы председателем суда. Дело в том, что он был уже трижды разведен. И все три раза именно жены покидали его, не выдерживая ни дурного амбициозно-капризного характера, ни бесконечных шляний по девицам легкого поведения… Анна знала, что Долгорукий труслив, что прямую взятку он, может быть, и не возьмет, но вот подвернувшимся случаем напакостить Анне, скорее всего, воспользуется…

Для того, чтобы ненавидеть журналистку Анну Кондратьеву, у Севы Долгорукого были серьезные причины. Дело было года четыре назад. Анна вела журналистское расследование по поводу расплодившихся так называемых досуговых агентств, которые предоставляли интимные услуги… Все в городе знали, что такие агентства существуют, местные желтые газеты пестрели объявлениями, но силовые структуры и правоохранительные органы делали вид, что ничего не происходит… Анна завела связи на телефонной станции, заплатила оператору деньги, и ей сделали трехмесячную распечатку входящих и исходящих звонков нескольких досуговых агентств. Картина получилась просто ошеломляющая! Кто только не звонил в эти агентства! Начиная от участковых милиционеров, и кончая… председателем суда. Правда, Анна не стала конкретно писать в статье, что в одно из агентств названивали с домашнего телефона Севы Долгорукого, а написала просто, что звонили с телефона одного из судей…

По Анниной статье о проститутских агентствах областная прокуратура назначила проверку, которая, естественно, ничем не кончилась. Была составлена отписка, что, дескать, это фирмы однодневки, и доказать, что они предоставляют услуги проституток, а тем паче втягивают в проституцию, практически невозможно… Новый областной прокурор такого, конечно бы, не позволил, но тогда еще был старый, которому все было по фигу… Правда, после статьи милиция сделала несколько рейдов-налетов на квартиры, где базировались диспетчеры, стайки проституток отловили, привезли в УВД, показали для отчета по местному телевидению, оштрафовали девушек на какие-то гроши, тем дело и кончилось. Но хоть что-то сделали, хоть какие-то мероприятия провели, Анна и этому была рада, ее труд все-таки не пропал даром…

Но самое интересное случилось с председателем Рыбацкого городского суда Севой Долгоруким. После того как все уже стихло он начал названивать в корреспондентский пункт и намекать на встречу. Из его полунамеков Анна поняла, что ему накрутил хвост председатель областного суда и потребовал объяснений и выяснений, кто же из судей конкретно пользовался услугами рыбацких проституток? Поскольку Сева очень хорошо знал, кто именно, выяснять этот вопрос ему не очень-то хотелось. Но пришлось! И вот он самолично приехал к Анне в корпункт и, заходя вокруг да около и считая себя, наверно, самым умным, попытался выяснить что-нибудь, не задавая, так сказать, прямых вопросов. Анна, стреляная волчица, все прекрасно поняла с полуслова и стала подыгрывать Севе, наслаждаясь игрой… Она сделала вид, что понятия не имеет, что за фамилия у судьи, который звонил однажды в одно из агентств. Просто назвала телефон. Сева побледнел, потом покраснел, потом сказал, что не помнит, чей это телефон, и ушел, даже не поблагодарив за то, что журналистка пощадила его и не стала ставить в неловкое положение…

Вместо этого он потом отыгрался на Анне. По обыкновению из-за какой-то статьи на нее и на газету подали иск о защите чести и достоинства. Анна прошла уже не один десяток таких судов, и здесь, в Рыбацком, и в областном центре, и нисколько не боялась. Тем более что с судьей, которая все время рассматривала эти исковые, у нее сложились хорошие отношения. Да и судья была и грамотная, и опытная, и без дури… И вдруг примерно через месяц после разговора с Севой Долгоруким, когда пришел очередной иск, Сева неожиданно распределил его не привычной судье, как положено, по месту жительства ответчика, а той, которую в Рыбацком терпеть не могли! Эта престарелая мадам, проработавшая до того, как стать судьей, не один десяток лет в торговле – юристом Рыбацкого универмага, а потом объединения «Продтовары», была безграмотна, злобна, и все процессы строила на эмоциях… Анна, почуяв подвох, отправилась к Долгорукому разбираться. Он долго крутил-вертел, говорил, что совсем не обязательно, чтобы иск рассматривал судья по микрорайону, он распределяет, дескать, дела по загруженности, и Анне при этом в глаза не смотрел… Ей надоели его выкручивания, и она спросила прямо:

– Всеволод Борисович, ведь Вы нарочно отправили этот иск к этой судье? Потому что после той статьи о проститутках меня невзлюбили?

Сева покраснел как рак, потом встал, закрыл плотно дверь и, злобно глядя Анне в глаза, вдруг сказал:

– Я вообще сомневаюсь, что Вас кто-нибудь любит!

Анна открыла рот удивления, да так и стояла несколько секунд с открытым ртом. Пока, наконец, не собрала разбежавшиеся было от удивления и тупого откровения председателя суда мысли воедино, и тогда расхохоталась ему прямо в лицо. Он не ожидал такой реакции на свое злобное хамство, выскочил из-за стола и уставился на нее полными ужаса глазами. А она, кончив хохотать, вышла из кабинета и громко хлопнула дверью.

Иск при рассмотрении противной старой судьей она, конечно, проиграла, но областной суд отменил это решение и, в конце концов, она выиграла. Зато Сева Долгорукий с той поры, увидев Анну, обходит ее за версту…

Вспомнив все это, Анна поняла, что если как следует настроить потомка великих русских князей, который не тянет внешне даже на простого советского интеллигента, то ничего хорошего ей ждать не приходится…

У Сергея снова зазвонил мобильный. Коллега-адвокат, взявшийся следить за Литровским с Долгоруким, сообщил, что Литровский вышел из кабинета Севы Долгорукого красный и потный, видимо, разговор был напряженный, а потом Долгорукий вызвал Киселеву… Пименова это сообщение, конечно же, расстроило.

– Ну ладно, Аня, будем надеяться на лучшее. Все-таки Светка Киселева – крепкая судья.

Сергей иногда называл судью Киселеву в кругу близких знакомых Светкой, так как знал ее хорошо: ее супруг, теперь милицейский пенсионер, тоже был следователем и работал в одно время с Сергеем. Вдруг послышался звонок в дверь ИВС, Анна услышала, как открыли дверь, раздались шаги, и в комнату для допросов вошел дознаватель Горемыкин, какой-то еще больше повисший и неуверенный в себе.

– Я узнал, что Вы, Сергей Андреевич, у подозреваемой, и решил воспользоваться этим и дополнительно допросить Анну Сергеевну.

– Я уже все сказала и больше мне добавить нечего… – резко ответила Анна, но в глубине души стал разрастаться страх.

Что-то за это время случилось. Что-то нехорошее.

– Дело в том, – немного волнительно, немного торжественно-радостно начал Горемыкин, – что возбуждено еще семь дел.

– Какие семь дел! Вы в своем уме?! – чуть было не набросилась на него Анна, но адвокат остановил ее, сжав плечо.

– Ну так объясните, что еще за семь дел?

– В деле фигурируют еще семь эпизодов вымогательства! – снова так же торжественно-радостно заявил Горемыкин.

– Что-о-о?!– Анна в ужасе вскочила, и Пименов снова сжал ей плечо и усадил на место.

Он, в отличие от Анны, уже полностью овладел собой. Горемыкин положил на стол талмуд с уголовным делом, и Анна в ужасе увидела, как за эти полсуток дело распухло… «Ну, Аня, суши сухари! – мысленно сказала она себе.

– Ну а потерпевшие-то кто? – насмешливо спросил адвокат. – Тот же самый, или еще какие олигархи?

– Пять эпизодов с Литровским, он дал показания, что Анна Сергеевна вымогала у него деньги с марта, и три – с депутатом областной Думы Сергеем Вадимовичем Морозовым.

– Это уже не смешно! – взорвалась Анна. – Каким образом я у него-то вымогала деньги? Да знаете ли Вы, что они с Литровским – одноклассники и друзья детства!

– Это не имеет значения! – с гордостью от осознания собственной значимости и оттого что удалось возбудить так много уголовных дел, заявил Горемыкин и как-то даже распрямился, перестал быть таким повисшим. – Если к нам поступили заявления, мы обязаны провести проверку и возбудить уголовные дела.

– Чем подтверждаются эти заявления? – спросил Сергей.

– Показаниями свидетелей, вернее, свидетеля.

– Одного? Я даже сейчас угадаю: Кириллова Василия Евгеньевича?

– Совершенно верно, – ответил дознаватель. – Но опять же это не имеет значения. – Гражданин Кириллов – такой же гражданин России, как и все остальные, и имеет полное право…К тому же не я, а прокурор подписывает возбуждение…

– Слушайте, хватит! – перебила дознавателя Анна, и, несмотря на то, что адвокат довольно сильно держал ее за плечо, с силой поднялась из-за стола.– Мне Ваше словоблудие уже надоело! Скажите лучше, сколько Вам заплатил Литровский за то, чтобы меня посадить?!

– Вряд ли Литровский станет размениваться на такие мелочи, как дознаватель Горемыкин! – в издевки пошел уже адвокат. – Он заплатил самому начальнику полиции Баранову, а господину Горемыкину досталась разве что бутылку коньяка! Такие как он – простые исполнители…

– Вернее, шестерки! – сорвалась на крик Анна. – Вы, господин дознаватель, обыкновенная шестерка, такая же, как Вася Кириллов! Убирайтесь вон, я не буду давать Вам никаких показаний по Вашим липовым оплаченным делам!

Горемыкин, похоже, испугался. Здесь, в изоляторе временного содержания, задержанные (если, конечно, они в здравом уме и не разухабисто-пьяные) испытывают перед дознавателями и следователями священный трепет. Но эта журналистка мало того, что явно показывает, что он ей активно не нравится, да еще и за что-то активно презирает его, давая понять, будто бы он находится на какой-то более низкой ступеньке интеллектуально-духовной лестницы, да еще и позволяет себе говорить ему такие слова как «убирайтесь!»… Что-то здесь не так, что-то срывается в этом хитроумном плане, который вкратце довел до него начальник полиции Баранов… Слишком уж не похожа эта красивая, несмотря на полуторасуточное выматывающее пребывание в ИВС, высокомерная мадам на сломленную духовно и физически (а в плане было именно так) женщину…

Адвокат взял постановления о возбуждении уголовных дел. Три было по известным Анне эпизодам: заявления о том, что ей господин Литровский через господина Кириллова под угрозой распространения порочащих сведений передал в июне и в июле по десять тысяч рублей, и третье – в августе, как раз то, за что она сейчас сидит в ИВС. Еще два – в апреле и марте. Май они почему-то пропустили. Но именно в мае вышла статья «Загадки «Гермеса». Видимо, они тоже не дураки, решил адвокат, дело стряпают так, что Анна вымогала деньги до мая, а потом они отказались якобы платить, так она написала статью и снова стала вымогать, так они испугались и опять стали платить… А еще три эпизода с депутатом областной Думы Сергеем Вадимовичем Морозовым – так это вообще смешно. Про Морозова среди областных журналистов не писал разве что ленивый! Такого депутата и директора завода (он был генеральным директором и держателем более чем половины акций Рыбацкого мясокомбината) в Рыбацком еще не было! Мало того, что он не ходил ни на заседания думы, ни на заседания комиссий, он еще и собственный-то завод сумел развалить дважды! Первый раз – лет семь назад, когда предприятие было объявлено банкротом, и все активы перекачали во вновь созданное. Кажется, трудись, гендиректор, в поте лица, вот тебе предприятие без долгов, к тому же мясокомбинат!.. Но Морозов умудрился еще раз разорить предприятие, почти год коллектив не получал заработную плату, и вот – снова процедура банкротства. Причем, в отношении Морозова возбуждено два уголовных дела, одно – по сокрытию налогов, второе – по невыплате заработной платы. И еще собирались возбудить по умышленному банкротству… Об этом писали абсолютно все, прошли сюжеты на ТВ, причем, даже на центральном, и Анна была просто в шоке от сообщения о том, что она якобы вымогала у Морозова деньги под угрозой распространения о нем порочащих сведений…

Сергей Андреевич задумался. Горемыкин сидел весь красный, а Анна взирала на него в полном недоумении.

– Интересно, – задумчиво произнес, наконец, адвокат. – Сегодня суд решает вопрос о мере пресечения моей подзащитной, а Вы тут возбуждаете несколько уголовных дел вдогонку, причем, два – по уже известным эпизодам, два – с тем же потерпевшим и тем же свидетелем, еще три – с другим потерпевшим, явно липовым, да еще другом первого потерпевшего, да еще с тем же свидетелем… Не кажется ли Вам, что это дурно пахнет фабрикацией и липой?

– Я бы Вас попросил, Сергей Андреевич, выбирать выражения! – батюшки- святы, откуда только у повисшего дознавателя появились такие гордые нотки в голосе!

– Ну ладно! – Пименов хлопнул в ладоши, как бы подводя итог. – Все ясно. К счастью, те времена, когда возбуждали уголовные дела по нескольким эпизодам одного дела и держали благодаря этому дополнительно людей в ИВС и СИЗО, уже прошли. Все решит сегодняшний суд. Никаких показаний мы давать сегодня не будем, пишите протокол, что мы отказываемся от дачи показаний.

Горемыкин быстро застрочил. Видно было, что ему стало все это неприятно, его уловки «клиенты» отгадали легко, и не очень-то удобно находиться в одном помещении с людьми, видящими тебя насквозь…Баранову хорошо, он сказал «фас», и ждет результатов, а бедному Горемыкину нужно за все отдуваться, да еще эта мадам, не дай Бог, выйдет на свободу, по глазам видно, что она уж так на нем отыграется в своей прессе!..

… Анну снова отвели в камеру. Смена была уже другая, не та, вредная, но и не такая хорошая, как в первый день. Но, однако же, в легком чуть веселом подпитии благодаря коньяку, с утра преподнесенному им Анниным супругом…Уже принесли обед, и Анна с удовольствием отметила плоды своего «коньячного» усердия: на дно миски с макаронами и жареной рыбой был запрятан еще один кусок рыбы, большой и, видимо, тщательно отобранный охранником специально для нее.

После обеда Анна снова стала думать. Ничего хорошего сегодняшние события ей не предвещали. Литровский, как и следовало ожидать, предпринимает все меры к тому, чтобы ее упрятать в СИЗО и изолировать не неопределенно долгий промежуток времени. Он все просчитал просто на «отлично»! Ненависть к журналистке Анне Кондратьевой со стороны прокурора, начальника милиции и даже председателя суда были очевидны, и рассчитывать на милость в такой ситуации не приходилось…

Что ж, осталось несколько часов. Надо привести себя по возможности в порядок, хотя у нее и отобрали вместе с сумкой косметичку и расческу, но хотя бы умыться и заплести волосы можно…

Едва Анна заплела косу, как дверь распахнулась:

– Кондратьева, на выход! – скомандовал не очень вредный охранник, которого Анна даже до сих пор не успела рассмотреть, так она была занята собственными грустными мыслями…

Из камеры ее на сей раз повели не налево, где находились охрана и комната для допросов, а направо, в конец коридора, где была комната с матрасами и бельем… Коридор упирался в массивную железную дверь. Охранник скомандовал совсем как в кино:

– Руки за голову, лицом к стене!

И Анна почему-то развеселилась от этих почти киношных слов и совершенно послушно, как опытная преступница, сложила руки за головой и повернулась лицом к стене… И боковым зрением увидела, как охранник снял с пояса связку ключей и самым большим, похожим на сувенирный, легко одним оборотом отпер массивную дверь… «Э-э-э, братцы, – подумала Анна, – да у вас тут все на соплях висит. – Ваше счастье, что ни у кого не возникает желания удрать отсюда, поскольку сидят здесь недолго… А так при вашей вечной готовности выпить вас развести как лохов ничего не стоит…» Подумала, и тут же осеклась, испугавшись собственных мыслей. А ведь и правда, если захотеть, то убежать отсюда не так уж сложно! Ну-ка, посмотрим, что там у вас за этой дверью?.. Ага, еще один коридор с дверями по бокам, похоже, какие-то подсобки, и коридор этот также упирается в железную массивную дверь… Ой, да эта дверь вообще закрывается на задвижку, вон как легко ее охранник отодвинул, и никаких ключей не применял… Правда, у двери Анну, гордо шедшую с руками за спиной, ждали несколько милиционеров, по всей вероятности, так называемый караул, сопровождающий задержанных в суд, в СИЗО и на какие-нибудь следственные действия… Ребята все молодые, очень приятные, видимо, парни, пришедшие из армии, крепкие здоровьем, но еще не определившиеся в своем жизненном пути и потому решившие пока временно послужить в Рыбацкой полиции. Вряд ли они пробудут здесь долго, судя по их довольно приятным лицам, надоест возить туда-сюда преступников, да и женятся, жены заставят зарабатывать, а не в карауле штаны протирать… Эх, бесперспективная это доля – провинциальная полиция! Тут или деградируешь окончательно, если пошел по недостатку ума, или, если умный и честный, семью потеряешь из-за маленькой зарплаты и больших нагрузок. Или начнешь откровенно брать мзду, и тогда через несколько лет из крепенького парнишки с открытым добродушным лицом превратишься либо в вечно как будто подвешенного и готового на исполнение любых приказов Горемыкина, либо в наглого сытого Коробкова, внешне вежливого и респектабельного, а в душе – гнилого и мелочного…

Итак, охрана по бокам, спереди и сзади, и дверь, которая запирается на задвижку. А за дверью – крыльцо, несколько ступенек вниз, и ждет машина, крытый фургончик для перевозки преступников… Анну, видимо, не одну погрузили в этот фургончик, потому что она слышал голоса явно не полицейские, вялые и полупьяные, а бодренькие рябята-патрульные их подгоняли: «Давай, давай поживее!»

Фургончик внутри был разделен на комнаты-клетушки, в каждой, везли, видимо, по одному -два человека. Анна была одна. Еще тот, самый первый охранник из самой хорошей смены, сообщил ей, что она в ИВС – единственная женщина, и больше, кажется, так и не привезли… В клетушке была привинченная к полу тубареточка, а на наружной стенке фургончика – глазок. Анна припала к нему, разглядывая через этот единственный источник связи с внешним и становящимся уже далеким миром улицу, увидела знакомую аптеку около здания милиции, небольшой сквер по дороге из милиции к зданию суда, даже краешек здания, где они арендовали комнатку для корреспондентского пункта…

Потом машина затормозила у каких-то дверей. «Обратный вход в здание суда! – смекнула Анна. – Скорей бы все это кончилось, уж на один конец! А там – посмотрим еще, кто кого…» У нее из головы не выходили две массивные железные двери, одна из которой запиралась самым большим ключом из связки, висевшей на поясе у подвыпившего охранника, а вторая – на простую щеколду -задвижку.

Но кончилось все очень даже нескоро! Анну провели в подвальное помещение суда, разделенное на клетки, и посадили в одну клетку с какой-то совершенно пьяной и размалеванной девицей усадили. Девица болтала без умолку, все рассказывала, что ее хотят лишить материнских прав, что она с каким-то Сашей безумно любят другу друга, а детей забрала мать и написала заявление в полицию, будто она скрывается и не выполняет родительские обязанности, а она совсем даже не скрывается, а просто живет с этим Сашей, с которым они безумно любят друг друга… И вот ее при какой-то облаве у подруги (в притоне, конечно же, решила Анна) поймали и привезли сюда, а теперь хотят отправить в СИЗО и припаять статью об уклонении от воспитания и даже избиения детей, а она совсем их никогда и не била, мать все врет, ну и так далее, тому подобное… Анне эта болтовня надоела, тем более что перегородки в клетушках были фанерные, и слева, и справа сидели такие же как эта девица полупьяные и наверняка что-то действительно совершившие девки и парни, стоял матюжный галдеж, все было слышно. А спереди галдели конвойные, в общем, здесь было в сто раз хуже, чем в ИВС, и Анна уже даже заскучала по своей теплой одинокой камере…

Анна стала абстрагироваться от окружающей обстановки и сосредотачиваться на своих недавних мыслях. Она немножко представляла себе план здания рыбацкого УВД, и, если она верно мыслит, то железная дверь со щеколдой выходит во внутренний двор. Когда-то, когда криминогенная обстановка в Рыбацком была средненькой, а о терроризме в России знали только из газет, печатавших репортажи о борьбе палестинцев с израильтянами, проход с улицы во внутренний двор был свободным. К зданию УВД, имеющему форму буквы «П» «палочками» назад, «перекладиной» вперед, был вплотную сзади приделан бетонный забор, окружающий здание с трех стороны, кроме фасада – «перекладины» буквы «П». Но между правым от фасада крылом и забором был когда-то широкий проход. Потом, когда боевики захватили здание налоговой полиции на Северном Кавказе, на этом проходе повесили огромные ворота, запиравшиеся на замок, и поставили дневную охрану. А вот была ли там ночная охрана? Анна решила, что вряд ли. Зачем, если вечером из ворот никто никуда не выходил, все задержанные мирно спали по своим клеткам в ИВС и в дежурке, а полицейский пост все равно есть на центральном входе? ИВС, как поняла Анна, находился в левом крыле здания, занимала левую «палочку» буквы «П», и крылечко, с которого она спускалась в фургончик для арестантов, находилось напротив милицейского гаража. Он, скорее всего, тоже запирался на ночь. И если спуститься с этого крылечка, повернуть направо и тихонечко скользить вплотную к стене, то можно незамеченной добраться до ворот. Но вот если они будут заперты, что тогда? Кончено, можно попытаться через них перелезть, уж в чем-в чем, а в ловкости Анне не откажешь… В детстве она брала штурмом любые преграды. Принцип прост: сначала забираешься на сам запор, ведь не ползти же по голой стене ворот, потом встаешь на запор (он, как правило, мощный, выдержит не только ее), дотягиваешься до верхнего края, подтягиваешься и перемахиваешь… Все это не так уж сложно, только бы не было охраны… А дальше – дело техники, здание милиции в самом центре города, так что затеряться там – пара пустяков, самый лучший сыщик не отыщет.

…Уже все соседние клетушки опустели, а Анна все ждала и ждала. Это не предвещало ничего хорошего. Судья явно оставляла ее напоследок, а напоследок, как известно, оставляют самое трудное и неприятное. Наконец позвали и ее. Под конвоем, руки за спиной она прошла по зданию суда и вошла в зал заседаний. Ее посадили за перегородку, конвой встал по бокам, как около убийц и маньяков в детективных фильмах… Сергей уже был в зале, он сразу бросился к ней и зашептал:

– Слушай, тут такое дело… Судью опять поменяли. Стал Миша Лунин, а он – приятель Долгорукого. Дело пахнет керосином. Дознание вышло с ходатайством поместить тебя под арест, ну, в следственный изолятор то есть, на два-три месяца, но прокурор испугался – это же незаконно, а ты как-никак не последнее лицо в городе, да и в области! Однако все равно пошел у них на поводу и написал на их ходатайстве «прошу продлить содержание под стражей на 72 часа», то есть, опять в ИВС. Это плохо, но это лучше, чем СИЗО. Честно говоря, после того как мне сообщили, что Литровский приходил к председателю суда и после того, как этот придурок Горемыкин возбудил еще семь уголовных дел, я предполагал, что будет жарко. Уголовные дела и возбуждались специально, чтобы поселить у судьи недоверие…Уж не знаю, на что решится Миша Лунин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.