И. А. Исаев

История России

Правовые традиции

Учебное пособие

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.15(470+571)(075.8)

ББК 67.3(2Рос)я73

И85

Автор:

Исаев И. А., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации, заведующий кафедрой истории государства и права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

Рецензенты:

Максимова О. Д., доктор юридических наук, доцент, заведующая кафедрой теории и истории государства и права Московского гуманитарного университета;

Овчинников А. И., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой теории и истории государства и права Южного федерального университета;

Сафронова Е. В., доктор юридических наук, профессор, руководитель Центра трансграничных правовых исследований, профессор кафедры теории и истории государства и права Белгородского государственного национального исследовательского университета.

Учебное пособие вводит читателя в пестрый и яркий круг юридических фактов, имевших место на всем протяжении правовой истории России, обрисовывает процесс формирования юридических идей и представлений. Осмысление этих фактов требует достаточно хорошего знания отечественной исторической картины многовекового существования нашей страны, на фоне которой строилась история права.

Издание предназначено для студентов и аспирантов юридических и исторических вузов и факультетов. Несомненную пользу оно принесет и всем, кто интересуется проблемами истории и теории государства и права, а также истории, политической и социальной философии.

УДК 340.15(470+571)(075.8)

ББК 67.3(2Рос)я73

© Исаев И. А., 2023

© ООО «Проспект», 2023

ПРЕДИСЛОВИЕ

Становление и развитие русского права проделало длительный и сложный тысячелетний путь. Изучающий историю русского права может с определенностью отметить некоторые общие закономерности и черты этого развития. Их не скроет даже огромное число особенностей и частных фактов. Знание этих закономерностей помогает в решении актуальных проблем и позволяет прогнозировать будущее.

В предлагаемом читателю учебном пособии «История России. Правовые традиции» излагается большой историко-правовой материал. Автор приводит факты, непосредственно относящиеся к истории правовых норм, институтов, кодификаций и идей, имевших место на территории Древней Руси, Московского государства, Российской империи, СССР и Российской Федерации. Значительное внимание уделяется процессам образования правовой системы в целом, а также ее отдельных отраслей.

Исторически складывающиеся правовые формы разнообразны — от правового обычая до различных видов законодательных актов. Важную роль при этом играла судебная практика, а также нормотворческая деятельность разного рода государственных органов, учреждений и других образований.

Представляется возможным выделить несколько наиболее важных этапов в становлении российского права и российского законодательства. На первом этапе (Древняя Русь) происходит зарождение отечественного права, намечаются его основные институты.

Формирование общерусского права, системы судебных органов и процедур осуществляется на втором этапе (Московское государство) российской истории.

Третий период (Империя) отмечен стремлением к созданию системы права. На этом этапе окончательно устанавливаются отдельные правовые отрасли, механизмы правотворчества и правоприменения, складывается юридическая техника, отрабатываются основные приемы оформления правового материала (кодификация, систематизация, инкорпорация и т. д.).

Четвертый период развития российского права — новейшая история. Это историческая драма создания, развития и кризиса советской правовой системы, системы, обладающей специфическими чертами и вместе с тем много заимствовавшей у мировой и российской правовой традиции.

Изложение заканчивается современным — пятым — периодом, когда происходит качественная перестройка всех правовых структур, институтов и принципов.

Древняя проблема соотношения закона и благодати, выдвинутая на заре русской государственности, подспудно сопровождала все процессы генезиса правовой системы, принимая различные формы. Это и столкновение принципов законности и целесообразности (в том числе революционной), личного и коллективного законотворчества, традиции и новаций и т. п. Амбивалентные тенденции постоянно боролись в недрах правовой системы, юридическая практика часто противоречила правовым принципам.

Любая правовая система в той или иной мере соответствует существующим социальным отношениям и общественному правосознанию. Последнее в значительной степени определяет все процессы, связанные с формированием права, составляет часть правовой реальности. Правовая надстройка в конечном счете отражает национальную психологию и менталитет, детерминирует путь юриспруденции как науки. Это с полным основанием относится и к правовой истории России, начиная с древнейших времен и кончая нашим временем.

Глава I. ДРЕВНЯЯ РУСЬ: ЗАРОЖДЕНИЕ ПРАВА

Становление княжеской администрации проходило на фоне первых административных и правовых реформ. В X в. княгиней Ольгой была проведена налоговая реформа: были установлены пункты (погосты) и сроки для сбора дани, регламентированы ее размеры (уроки). В начале XI в. князем Владимиром Святославичем устанавливается десятина — налог в пользу церкви, в XII в. князем Владимиром Всеволодовичем Мономахом вводится устав о закупничестве, регламентирующий кабально-долговые и заемные отношения.

После принятия христианства в качестве государственной религии на Руси складываются церковные организации и юрисдикция. Духовенство делилось на черное (монашеское) и белое (приходское). Организационными центрами стали епархии, приходы и монастыри. Церковь получила право на приобретение земель, на осуществление суда по специально выделенной юрисдикции (все дела в отношении церковных людей, дела о преступлениях против нравственности, брачно-семейные вопросы).

Устройство Ольгой погостов и обложение данью населения.
Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в.

Древнейшим источником права является обычай. Когда обычай санкционируется государственной властью (а не просто мнением, традицией), он становится нормой обычного права. Эти нормы могут существовать как в устной, так и в письменной форме.

Наиболее ранними письменными памятниками русского права являются тексты договоров Руси с Византией (911, 914 и 971 гг.). Тексты содержат нормы византийского и русского права, относящиеся к международному, торговому, процессуальному и уголовному праву. В них имеются ссылки на «закон русский», являющийся, по-видимому, сводом устных норм обычного права.

К числу древнейших источников права относятся также церковные уставы князей Владимира Святославовича и Ярослава Владимировича (X–XI вв.), содержащие нормы о брачно-семейных отношениях, преступлениях против церкви, нравственности и семьи. В уставах определялась юрисдикция церковных органов и судов.

Чтение Русской Правды. А. Д. Кившенко. 1880

Русская Правда. До наших дней дошло более ста списков Русской Правды. Все они распадаются на три основных редакции: Краткая, Пространная и Сокращенная (обозначаемые в литературе как КП, ПП и СП). Древнейшей редакцией (подготовлена не позднее 1054 г.) является Краткая Правда, состоящая из Правды Ярослава (ст. 1–18), Правды Ярославичей (ст. 19–41), Покона вирного (ст. 42), Урока мостников (ст. 43).

Пространная редакция, возникшая не ранее 1113 г. и связанная с именем Владимира Мономаха, разделяется на Суд Ярослава (ст. 1–52) и Устав Владимира Мономаха (ст. 53–121).

Сокращенная редакция появилась в середине XV в. из переработанной Пространной редакции.

Источники кодификации — нормы обычного права и княжеская судебная практика. К числу норм обычного права относятся прежде всего положения о кровной мести (ст. 1) и круговой поруке (ст. 19 КП). Законодатель по-разному относится к этим обычаям: кровную месть он стремится ограничивать (сужая круг мстителей) или вовсе убрать, заменив денежным штрафом (вирой). Круговая порука, напротив, сохраняется им как политическая мера, связывающая всех членов общины ответственностью за своего члена, совершившего преступление («дикая вира» налагалась на всю общину).

Нормы, выработанные княжеской судебной практикой, многочисленны в Русской Правде и связываются иногда с именами князей, принимавших их (Ярослава, сыновей Ярослава, Владимира Мономаха). Определенное влияние на Русскую Правду оказало византийское каноническое право.

В Русской Правде содержится ряд норм, устанавливающих правовое положение отдельных групп населения. По ее тексту достаточно трудно провести грань между правовым статусом правящего слоя и остальной массы населения.

Находим лишь два юридических критерия, особо выделяющих эти группы в составе общества: нормы о повышенной (двойной) уголовной ответственности за убийство представителя привилегированного слоя (ст. 1 ПП) и нормы об особом порядке наследования недвижимости (земли) для представителей этого слоя (ст. 91 ПП).

Скульптурный портрет крестьянина-смерда

Юридические привилегии распространялись на субъектов, поименованных в Русской Правде следующим образом: князья, бояре, княжьи мужи, княжеские тиуны, огнищане. В этом перечне не все лица могут быть названы феодалами, следует говорить лишь об их привилегиях, связанных с особым социальным статусом, приближенностью к княжескому двору и имущественным положением.

Основная масса населения разделялась на свободных и зависимых людей, существовали также промежуточные и переходные категории.

Юридически и экономически независимыми группами были посадские люди и смерды-общинники (они уплачивали налоги и выполняли повинности только в пользу государства). Городское население делилось на ряд социальных групп: боярство, духовенство, купечество, низы (ремесленники, мелкие торговцы, рабочие и проч.).

Кроме свободных смердов, существовали и другие их категории, о которых Русская Правда упоминает как о зависимых людях. В литературе есть несколько точек зрения на правовое положение этой группы населения, однако следует помнить, что она не была однородной: наряду со свободными были и зависимые (крепостные) смерды, находившиеся в кабале и услужении у феодалов.

Свободный смерд-общинник обладал определенным имуществом, которое он мог завещать детям (землю — только сыновьям). При отсутствии наследников его имущество переходило к общине. Закон защищал личность и имущество смерда. За совершенные проступки и преступления, а также по обязательствам и договорам он нес личную и имущественную ответственность. В судебном процессе смерд выступал полноправным участником.

Более сложной юридической фигурой является закуп. Краткая редакция Русской Правды не упоминает закупа, зато в Пространной редакции помещен специальный Устав о закупах.

Закуп — человек, работающий в хозяйстве феодала за купу — заем, в который могли включаться различные ценности: земля, скот, зерно, деньги и проч. Этот долг следовало отработать, причем установленных нормативов и эквивалентов не существовало. Объем работы определялся кредитом. Поэтому с нарастанием процентов на заем кабальная зависимость усиливалась и могла продолжаться долгое время.

Первое юридическое урегулирование долговых отношений закупов с кредиторами было произведено в Уставе Владимира Мономаха после восстания закупов в 1113 г. Были установлены предельные размеры процентов за долг.

Закон охранял личность и имущество закупа, запрещая господину беспричинно наказывать его и отнимать имущество. Если сам закуп совершал правонарушение, ответственность была двоякой: господин уплачивал за него штраф потерпевшему, но сам закуп мог быть «выдан головой», т. е. превращен в полного холопа. Его правовой статус резко менялся. За попытку уйти от господина, не расплатившись, закуп также обращался в холопа.

В качестве свидетеля в судебном процессе закуп мог выступать только в особых случаях: по малозначительным делам («в малых исках») или в случае отсутствия других свидетелей («по нужде»).

Закуп был той юридической фигурой, в которой больше всего отразился процесс феодализации, за- кабаления, закрепощения бывших свободных общинников.

Владимир Мономах на Киевском престоле.
Лицевой летописный свод. XVI в.

Холоп — наиболее бесправный субъект права. Его имущественное положение особое: все, чем он обладал, являлось собственностью господина. Все последствия, вытекающие из договоров и обязательств, которые заключал холоп (с ведома хозяина), также ложились на господина.

Личность холопа как субъекта права фактически не защищалась законом. За его убийство взимался штраф как за уничтожение имущества либо господину передавался в качестве компенсации другой холоп. Самого холопа, совершившего преступление, следовало выдать потерпевшему (в более ранний период его можно было просто убить на месте преступления), а штрафную ответственность всегда нес господин. В судебном процессе холоп не мог выступать в качестве стороны (истца, ответчика, свидетеля). Ссылаясь на его показания в суде, свободный человек должен был оговориться, что это — «слова холопа».

Закон регламентировал различные источники холопства. Русская Правда предусматривала следующие случаи: самопродажа в рабство (одного человека либо всей семьи), рождение от раба, женитьба на рабе, ключничество (поступление в услужение к господину, но без оговорки о сохранении статуса свободного человека), совершение преступления (такое название, как «поток и разграбление», предусматривало выдачу преступника «головой», превращение в холопа), бегство закупа от господина, злостное банкротство (купец проигрывает или транжирит чужое имущество). Наиболее распространенным источником холопства, не упомянутым, однако, в Русской Правде, был плен.

Русскую Правду можно определить как кодекс частного права — все ее субъекты являются физическими лицами, понятия юридического лица закон еще не знает. С этим связаны некоторые особенности кодификации. Среди видов преступлений, предусмотренных Русской Правдой, нет преступлений против государства. Личность самого князя как объекта преступного посягательства рассматривалась в качестве физического лица, отличающегося от других только более высоким положением и привилегиями.

Начало древнейшего известного списка
Русской Правды — Синодального списка Пространной редакции. Конец XIII в.

С конкретными субъектами связывалось содержание права собственности; оно могло быть различным в зависимости и от объекта собственности. В Русской Правде нет абстрактных понятий: «собственность», «владение», «преступление». Кодекс строился по казуальной системе, законодатель стремился предусмотреть все возможные жизненные ситуации.

Эти юридические особенности обусловлены источниковой базой Русской Правды. Включенные в нее нормы и принципы обычного права несовместимы с абстрактным понятием юридического лица. Для обычая все субъекты равны, и все они могут быть только физическими лицами.

Другой источник — княжеская судебная практика — вносит субъективный элемент в определение круга лиц и оценку юридических действий. Для княжеской судебной практики наиболее значительными субъектами являются такие, которые всего ближе стоят к княжескому двору. Поэтому правовые привилегии распространяются прежде всего на приближенных лиц.

Нормы Русской Правды защищают частную собственность (движимую и недвижимую), регламентируют порядок ее передачи по наследству, по обязательствам и договорам.

Обязательственные отношения могли возникать из причинения вреда или из договоров. За невыполнение обязательств должник отвечал имуществом, а иногда и своей свободой. Форма договора была устной, они заключались при свидетелях, на торгу или в присутствии мытника.

В Русской Правде упоминаются договоры: купли-продажи (людей, вещей, коней, самопродажи), займа (денег, вещей), кредитования (под проценты или без), личного найма (в услужение, для выполнения определенной работы), хранения, поручения (выполнять определенные действия) и проч.

Частный характер древнего права проявился в сфере уголовного права.

Преступление по Русской Правде определялось не как нарушение закона или княжеской воли, а как «обида», т. е. причинение морального или материального ущерба лицу или группе лиц. Уголовное правонарушение не отграничивалось в законе от гражданско-правового.

Объектами преступления были личность и имущество. Объективная сторона преступления распадалась на две стадии: покушение на преступление (например, наказывался человек, обнаживший меч, но не ударивший) и оконченное преступление.

Закон намечал понятие соучастия (упомянут случай разбойного нападения «скопом»), но еще не разделял ролей соучастников (подстрекатель, исполнитель, укрыватель и т. д.). В Русской Правде уже существует представление о превышении пределов необходимой обороны (если вора убьют после его задержания, спустя некоторое время, когда непосредственная опасность в его действиях уже отпала).

К смягчающим обстоятельствам закон относил состояние опьянения преступника, к отягчающим — корыстный умысел. Законодатель знал понятие рецидива, повторности преступления (в случае конокрадства).

Субъектами преступления были все физические лица, включая рабов. О возрастном цензе для субъектов преступления закон ничего не говорил. Субъективная сторона преступления — умысел и неосторожность. Четкого разграничения мотивов преступления и понятия виновности еще не существовало, но они уже намечались в законе. Статья 6 ПП упоминает убийство «на пиру явлено», а ст. 7 ПП — убийство «на разбое без всякой свады». В первом случае подразумевается неумышленное открыто совершенное убийство (а «на пиру» — значит еще и в состоянии опьянения), во втором — разбойное, корыстное, предумышленное убийство (хотя на практике умышленно можно убить и на пиру, а неумышленно — в разбое).

Тяжелым преступлением против личности были телесные повреждения (усечение руки, ноги и др.). От них следует отличать оскорбление действием (удар чашей, рогом, мечом в ножнах), которое наказывалось еще строже.

Имущественные преступления по Русской Правде включали: разбой (не отличимый от грабежа), кражу (татьбу), уничтожение чужого имущества, угон, повреждение межевых знаков, поджог, конокрадство (как особый вид кражи), злостную неуплату долга и проч.

Наиболее подробно регламентировалось понятие «татьба». Известны такие ее виды, как кража из закрытых помещений, конокрадство, кража холопа, сельскохозяйственных продуктов и проч. Закон допускал безнаказанное убийство вора, что толковалось как необходимая оборона.

Система наказаний по Русской Правде достаточно проста. Смертная казнь не упоминается в кодексе, хотя на практике она, несомненно, имела место. Умолчание может объясняться двумя факторами. Законодатель понимает смертную казнь как продолжение кровной мести, которую он стремится устранить. Другим обстоятельством является влияние христианской церкви, выступавшей против смертной казни в принципе.

Высшей мерой наказания в Русской Правде остается «поток и разграбление», назначаемое только в трех случаях: за убийство в разбое (ст. 7 ПП), поджог (ст. 83 ПП) и конокрадство (ст. 35 ПП). Наказание включало конфискацию имущества и выдачу преступника (вместе с семьей) «головой», т. е. в рабство.

Следующим по тяжести видом наказания была вира — штраф за убийство. Вира поступала в княжескую казну. Родственникам потерпевшего уплачивалось головничество (денежный выкуп), равное вире. Вира могла быть одинарная (за убийство простого свободного человека) или двойная (80 гривен за убийство привилегированного человека — ст. 19, 22 КП, ст. 3 ПП).

Существовал особый вид виры — дикая, или повальная, которая налагалась на всю общину. Для применения этого наказания необходимо, чтобы совершенное убийство было простым, не разбойным; община либо не выдавала своего подозреваемого в убийстве члена, либо не могла «отвести от себя след», подозрение. Община только в том случае платит за своего члена, если он ранее участвовал в вирных платежах за своих соседей. Институт дикой виры выполнял полицейскую функцию, связывая всех членов общины круговой порукой.

За нанесение увечий, тяжких телесных повреждений назначались полувиры (20 гривен — ст. 27, 88 ПП). Все остальные преступления (как против личности, так и имущественные) наказывались штрафом — продажей, размер которой дифференцировался в зависимости от тяжести преступления (1, 3 или 12 гривен). Продажа поступала в казну, потерпевший получал урок — денежное возмещение за причиненный ему ущерб.

В Русской Правде еще сохраняются древнейшие элементы обычая, связанные с принципом талиона («око за око, зуб за зуб») в случаях с кровной местью. Но главной целью наказания становится возмещение ущерба (материального и морального).

Суд во времена Русской Правды. И. Я. Билибин. 1909

Судебный процесс носил ярко выраженный состязательный характер: он начинался только по инициативе истца, стороны в нем (истец и ответчик) обладали равными правами, судопроизводство было гласным и устным, значительную роль в системе доказательств играли ордалии («суд божий»), присяга и жребий.

Процесс делился на три этапа (стадии).

Первая стадия процесса — заклич — объявление о совершившемся преступлении (например, о пропаже имущества), производился в людном месте, «на торгу». Объявлялось о пропаже вещи, обладавшей индивидуальными признаками, которую можно было опознать. Если пропажа обнаруживалась по истечении трех дней с момента заклича, тот, у кого она находилась, считался ответчиком (ст. 32, 34 ПП).

Вторая стадия процесса — свод (ст. 35–39 ПП), напоминающий очную ставку. Свод осуществлялся либо до заклича, либо в срок до истечения трех дней после заклича. Лицо, у которого обнаружили пропавшую вещь, должно было указать, у кого она приобретена. Свод шел до тех пор, пока не доходил до человека, не способного дать такое объяснение, который и признавался татем (вором). Если свод выходил за пределы населенного пункта, где пропала вещь, он продолжался до третьего лица. На того возлагалась обязанность уплатить собственнику стоимость вещи и право далее самому продолжать свод.

Гонение следа — третья стадия судебного процесса, заключавшаяся в поиске доказательств и преступника (ст. 77 ПП). При отсутствии в Древней Руси специальных розыскных органов и лиц гонение следа производили потерпевшие, их близкие, члены общины и все добровольцы.

Система доказательств по Русской Правде состояла из свидетельских показаний (видоков — очевидцев преступления и послухов — свидетелей доброй славы, поручителей); вещественных доказательств (поличное); ордалий (испытания огнем, водой, железом); присяги. На практике действовал также судебный поединок, не упоминавшийся в Русской Правде. В законе не говорится также о собственном признании и письменных доказательствах.

Глава II. МОСКОВСКОЕ ГОСУДАРСТВО: СТАНОВЛЕНИЕ ПРАВА

Основными источниками общерусского права в XV–XVII вв. были: великое княжеское (царское) законодательство (жалованные, указные, духовные грамоты и указы), приговоры Боярской думы, постановления Земских соборов, отраслевые распоряжения приказов.

Создаются новые сложные формы законодательства — общерусские кодексы: Судебники, Соборное Уложение, указные (уставные), в которых систематизировались нормы, не вошедшие в основной текст книги Судебников: Уставная книга Разбойного приказа, указные книги Поместного и Земского приказов. Новоуказные статьи стали промежуточным этапом кодификации русского права в период между Судебниками и Соборным Уложением (первая половина XVII в.).

Заседание Боярской думы. А. П. Рябушкин. 1893

Все большее место в системе источников права начинают занимать разного рода частные акты — духовные грамоты, договоры (ряды), акты, закрепляющие собственность на землю, и др.

В XV–XVI вв. гражданско-правовые отношения постепенно выделяются в особую сферу, и их регулирование осуществляется специальными нормами, включенными во всевозможные сборники (грамоты, судебники и проч.). Нормы гражданского права одновременно отражали и регламентировали процесс развития товарно-денежных и обменных отношений, а также отношений феодальной эксплуатации, основывающейся на различных формах земельной собственности (вотчинной и поместной). Субъектами этих отношений являлись как частные, так и коллективные (община, монастыри и др.) лица. Субъекты гражданского права должны были удовлетворять определенным требованиям, таким как достижение установленного возраста, социальное и имущественное положение.

Основными способами приобретения вещных прав считались захват (оккупация), давность, находка, договор и пожалование. Наиболее сложный характер имели имущественные права, связанные с приобретением и передачей недвижимой собственности. Так, пожалование земли представляло собой сложный комплекс юридических действий: выдача жалованной грамоты, запись в приказной книге, обыск, заключавшийся в публичном отмере земли. Раздачу земли осуществляли уполномоченные на то приказы.

Договор в XV–XVI вв. — один из самых распространенных способов приобретения прав на имущество. Широко используется письменная форма сделок, оттесняющая на второй план свидетельские показания. Договорные грамоты в сделках о недвижимости становятся законными после их прохождения в официальной инстанции, контроль государства за этой процедурой усиливается после введения писцовых книг.

Основными формами земельной собственности были вотчина (наследственное землевладение) и поместье (условное землевладение). Вотчины делились на несколько видов в соответствии с характером субъектов (дворцовые, государственные, церковные, частновладельческие) и способом их приобретения (родовые, выслуженные, купленные). Для родовых вотчин устанавливался особый порядок приобретения и отчуждения: эти сделки осуществлялись с согласия всего рода. Но к XVI в. родовые права на имущество стали ограничиваться правом родового выкупа и правом родового наследования. Первоначально право родового выкупа распространялось только на имущество, отчужденное посредством возмездных сделок (купли-продажи, залога, мены), и лишь позднее — на безвозмездные сделки с родовым имуществом (дарение, завещание и др.).

Что касается купленных вотчин, субъектом собственности здесь выступала семья (муж и жена). Предполагалось, что они приобретены супругами совместно и на их общие средства. Правовой статус жалованной вотчины зависел от ряда конкретных факторов. Чаще всего круг правомочий вотчинника определялся в жалованной грамоте. Она являлась и формальным подтверждением его законных прав на имущество. В целом же на практике пожалованные вотчины приравнивались к купленным.

Поместные наделы жаловались из княжеских (дворцовых) земель лицам, непосредственно связанным с княжеским дворцом и службой князю («слугам под дворским», княжим мужам, дворянам). Термин «поместье» впервые был использован в Судебнике 1497 г. и вошел в обиход для обозначения особого вида условного землевладения — награда за выполнение государственной службы. Поскольку поместье выдавалось за самые различные виды службы, возникла необходимость введения эквивалента для оценки этих заслуг. Размер поместного оклада, который пересчитывался в денежной форме, определялся прежде всего объемом возложенных на помещика государственных обязанностей. Объектом поместного землевладения являлись не только пахотные земли, но и рыбные, охотничьи угодья, городские дворы и т. п. Постепенное истощение земельного фонда, предназначенного для поместных задач, заставило государство, соответственно, увеличивать денежную долю поместного оклада за счет сокращения земельных наделов.

Первоначальным обязательным условием пользования поместьем была реальная служба, начинавшаяся для дворян с пятнадцатилетнего возраста. Поступивший на службу сын помещика «припускался» к пользованию землей, но при отставке отца поместье поступало к сыну же на оброк вплоть до совершеннолетия. С середины XVI в. этот порядок несколько меняется — поместье оставалось в пользовании отставника-помещика до тех пор, пока его сыновья не достигали нужного возраста; вместе с тем к наследованию поместья стали допускаться и родственники по боковой линии. Женщины не участвовали в наследовании поместий, наделялись землей только в форме пенсионных выплат, размеры которых поначалу устанавливались государством произвольно, а с XVI в. — нормированно.

Обязательственное право XV–XVI вв. развивалось по линии постепенной замены личностной ответственности по договорам имущественной ответственностью. Так, при заключении договора займа закон запрещал должникам служить в хозяйстве кредиторов.

Прослеживаются попытки законодателя по-новому рассматривать и договор личного найма, долгое время бывший источником личной кабальной зависимости для нанимающихся. Однако недостаточно определенное положение физического лица в законодательстве сказалось на перенесении ответственности по обязательствам с конкретных лиц, принимающих их, на третьих лиц, прежде всего на членов семьи. Так, супруг отвечал по обязательствам другого супруга, отец — по обязательствам детей, дети — за отца.

В приказе московских времен. С. В. Иванов. 1908

Перенесение ответственности допускалось также от господина на его людей, слуг и крестьян. Закон предусматривал ситуации, когда третьи лица должны были вступать в обязательство, заменяя собой действительных участников отношения. Так, судья или дьяк, получившие взятку от ответчика при рассмотрении судебного дела, сами переходили в положение ответчиков по данному делу, и на них возлагались все соответствующие обязательства. Законодательству были известны случаи добровольной замены в обязательстве одного лица другим: кредитор имел право передать третьему лицу полученную от должника кабалу, пометив на ней акт передачи. Такая передача осуществлялась без согласия должника, но сам он мог передать свои обязательства третьим лицам только с согласия кредиторов.

Близким к сфере обязательственных отношений был институт залога (здесь, однако, происходила передача не обязательства, а прав на имущество). Залог по русскому праву XV–XVI вв. выражался в переходе на залогополучателя прав владения и пользования имуществом залогодателя, но без полного перехода права собственности на вещь. С процедурной точки зрения залог отличался от купли-продажи еще тем, что закладная могла превратиться в купчую не в момент заключения договора, а только в момент истечения его сроков, при просрочке. Само право налогополучателя пользоваться заложенной вещью также возникало не из существа залогового отношения, а из специально оговоренного условия о процентах. Одним из важнейших условий при заключении договора являлась свобода воли и волеизъявления договаривающихся сторон, однако это условие часто не выдерживалось как практикой, так и законодательством. Вместе с тем закон предоставлял стороне, воля которой была ущемлена, возможность оспорить такую сделку в течение короткого срока. Закон признавал недействительной сделку, заключенную в состоянии опьянения или под действием обмана. Само понятие обмана довольно подробно определялось в законе, причем преимущественно с уголовно-правовой точки зрения: мог быть установлен обман в отношении тождественности лица, заключившего сделку, права заключать эту сделку, относительно самого предмета сделки.

До середины XVI в. преобладающей формой заключения договоров оставалось устное соглашение. Допускалось судебное разбирательство по договорам, заключенным «без кабалы», т. е. письменно не зафиксированным и опиравшимся на свидетельские показания и ордалий (судебный поединок). К концу века все большее значение стала приобретать письменная форма сделок — кабала. Кабала подписывалась собственноручно обязующимися сторонами, а в случае их неграмотности — их духовными отцами или родственниками (братьями и племянниками, но не сыновьями). Постепенно возникала и крепостная (нотариальная) форма сделок, первоначально используемая только в договорах, включающих продажу некоторых вещей или кабальные служилые обязательства (ст. 20 Судебника 1497 г.).

Прекращение обязательства связывалось либо с его исполнителем, либо с неисполнением в установленные сроки, в некоторых случаях — со смертью одной из сторон. Как правило, срок исполнения оговаривался сторонами при заключении договора; при особых обстоятельствах он мог быть продлен распоряжением представителя власти. Лицам, пострадавшим от разбоя, выдавались полетные грамоты, где фиксировалась отсрочка платежей по долгам, причем для должников положение менялось и в том случае, если в числе пострадавших оказывался их кредитор.

Внешняя форма обязательства оказывала существенное влияние на его содержание. Договор мены, один из самых древних, стал широко использоваться в сделках с недвижимостью, когда наметилась тенденция к сближению вотчинного и поместного землевладения. Под видом этой сделки в XVI в. стали маскировать реальные сделки купли-продажи и дарения после того, как они были запрещены с целью ограничить процесс сосредоточения земель в руках церкви.

Купля-продажа недвижимости была связана с рядом условностей и ограничений. Так, лицо, владевшее имуществом на праве условного землевладения, могло отчуждать его не иначе как с согласия действительного собственника вещи («с докладу»). Право родового выкупа также существовало и в течение длительного времени ограничивало право собственности покупателя, приобретшего родовую вотчину: наследники продавца могли в течение 40 лет выкупить ее обратно в «род».

В сфере наследственного права в XV–XVI вв. наблюдается тенденция к постепенному расширению круга наследников и правомочий наследователя. Наследники по завещанию могли предъявлять иски и отвечать по обязательствам наследователя только при наличии оформленного завещания, подтверждающего эти обязательства (доклады и записи). Наследники же по закону искали и отвечали по таким обязательствам «без докладу» и «без записи».

По сравнению с предыдущим периодом в праве наследования стала намечаться большая свобода воли завещателя: завещание мог сделать любой член семьи. Такая индивидуализация воли наследователя требовала соблюдения письменной формы завещания. Эта форма становится обязательной при завещании имущества сторонним лицам, не наследующим по закону. Завещание утверждалось «коположительством» послухов и дьяка. В XV–XVI вв. основной круг наследников по закону включал сыновей вместе со вдовой. При этом в наследовании участвовали не все сыновья, а лишь те, которые оставались на момент смерти отца в его хозяйстве и доме. Братья получали равные доли наследства и имущества, отвечая по отцовским обязательствам (от лица всей семьи), и расплачивались по ним из общей наследственной массы.

При наличии сыновей дочери устранялись от наследования недвижимости (ст. 60 Судебника 1497 г.), однако в рассматриваемый период они постепенно начинают допускаться к законному наследованию вотчин. Прежде всего, приданое дочерям комплектовалось как «часть на прожиток» — выделялось из комплекса родовой недвижимости. Первоначально эта доля отрезалась только от государственных земель, находившихся во владении отца, т. е. поместий. Законодательство дифференцированно подходило к вопросам наследования женщинами недвижимого имущества. Строго проводился принцип недопущения вдов к наследованию родовых вотчин. При отсутствии у вдовы сыновей вотчины передавались родственникам умершего (по нисходящей и боковой линиям). С выслуженными вотчинами дело обстояло несколько иначе: в XV–XVI вв. практика приравнивала их к купленным, в связи с чем допускался их переход во владение пережившей супруги. В случае второго брака вдова теряла права на вотчину, зато ее новому мужу выделялась земля в поместье.

На купленные (в том числе и у казны) вотчины вдовы имели право собственности.

Распоряжение крестьянскими землями ограничивалось целым рядом факторов. Одним из важнейших была община, она осуществляла передел (обмен) земельных наделов, распределяла тяжесть налогообложения и повинностей, могла стать наследницей имущества, контролировала договорные и обязательственные отношения своих членов. Земельные наделы передавались по наследству сыновьям, но распоряжение ими было ограничено земельными правами общины.

Судебники XI–XVI вв. как памятники права. Судебник 1550 г.: источники, разработка. В первом общероссийском (великокняжеском) Судебнике 1497 г. нашли применение нормы Русской Правды, обычного права, судебной практики и литовского законодательства. Главной целью Судебника были распространение юрисдикции великого князя на всю территорию централизованного государства, ликвидация правовых суверенитетов отдельных земель, уделов и областей. К моменту принятия Судебника далеко не все отношения регулировались централизованно. Учреждая свои судебные инстанции, московская власть некоторое время вынуждена была идти на компромиссы: наряду с центральными судебными учреждениями и разъездными судами, создавались смешанные (смесные) суды, состоявшие из представителей центра и мест.

Иван III Васильевич, в годы княжения которого был принят Судебник 1497 года.
Гравюра из «Космографии» А. Теве. 1575

Если Русская Правда была сводом обычных норм и судебных прецедентов и своеобразным пособием для поиска нравственной и юридической истины («правды»), то Судебник стал «инструкцией» для организации судебного процесса («суда»). В Судебнике 1550 г. («царском») выражена социальная направленность наказания, а также усилены черты розыскного процесса. Регламентация охватывает сферы уголовно-правовых и имущественных отношений. Закрепляется сословный принцип наказаний и одновременно с этим расширяется круг субъектов преступлений — в него включаются холопы. Значительно определеннее устанавливаются в законе субъективные признаки преступления, разрабатываются формы вины.

Под преступлением судебники понимают не только нанесение материального или морального ущерба, «обиду». На первый план выдвигается защита существующего социального и правового порядка. Преступление — нарушение установленных норм, предписаний и вместе с тем воли государя, которая неразрывно связывалась с интересами государства.

Усиление центральной власти обусловило развитие форм внесудебной, внеплановой расправы. Практика выработала такую своеобразную форму судебного процесса, как облихование (ст. 52 Судебника 1550 г.): если подозреваемого обвиняли в том, что он «ведомо лихой человек», этого было достаточно для применения к нему пытки. Обвинение предъявляли 15–20 человек «лучших людей», детей боярских, дворян, представителей верхушки посада или крестьянской общины. Очевиден был внеплановый и социально ориентированный характер этой процедуры. Облихование порождало особого субъекта — лихого человека, его появление в деле придавало особую значимость данному составу преступления. К лихим, т. е. особо опасным, делам относились разбой, грабеж, поджог, убийство (душегубство), особые виды татьбы. Вводилось понятие «крамола», т. е. антигосударственного деяния. В него, кроме перечисленных видов особо тяжких преступлений, включались также заговоры и мятежи.

Таким образом, можно констатировать законодательное закрепление государственного преступления, ранее неизвестного Русской Правде. К этому виду примыкает группа должностных преступлений и преступлений несправедливого решения, казнокрадство. Развитие денежной системы породило такой состав преступления, как фальшивомонетничество (чеканка, подделка, фальсификация денег). Эти новые для законодателя составы связывались с ростом бюрократического аппарата.

В группе преступления против личности есть квалифицированные виды убийства («государский убийца», «разбойный убийца»), оскорбление действием и словом. В группе имущественных преступлений много внимания отводилось татьбе, в которой также выделялись квалифицированные виды: церковная, «головная» (похищение людей) татьба, не отграниченные юридически друг от друга грабеж и разбой (открытое хищение имущества).

Московский застенок. А. М. Васнецов. 1912

Система наказаний по судебникам усложняется, формируются новые цели наказания: устрашение и изоляция преступника. Целью властей становится демонстрация их всесилия над обвиняемым, над его душой и телом. Высшей мерой наказания была смертная казнь, которая могла быть отменена помилованием со стороны государя. Процедура казни превращается в своего рода спектакль, появляются новые виды казней и наказаний. Для наказаний стали характерными жестокость и неопределенность их формулировки (что также служило целям устрашения). Телесные наказания применялись как основной или дополнительный вид. Наиболее распространенным видом была торговая казнь, т. е. битье кнутом на торговой площади. Членовредительные наказания (урезания ушей, языка, клеймение) лишь начинали вводиться в период судебников. Кроме устрашения, эти виды наказаний выполняли важную символическую функцию — выделение преступника из общей массы, «обозначение» его.

Иван Грозный, в годы царствования которого был принят Судебник 1550 года. В. М. Васнецов. 1897

В качестве дополнительных наказаний часто назначались штрафы и денежные взыскания. Как самостоятельный вид имущественная санкция следовала в случаях оскорбления и бесчестья (ст. 26 Судебника 1550 г.), как дополнительный — при должностных преступлениях, нарушениях прав собственника, земельных спорах и т. д. Размер штрафа варьировался в зависимости от тяжести поступка и статуса потерпевшего.

В судебном процессе различаются две формы. Состязательный процесс используется при ведении гражданских и менее тяжких уголовных дел. Здесь широко применялись свидетельские показания, присяга, ордалии (в форме судебного поединка). В состязательном судебном процессе был задействован многообразный набор процессуальных документов: вызов в суд осуществлялся посредством челобитной, приставной или срочной грамоты. В судебном заседании стороны подавали ставочные челобитные, заявляя о своем присутствии. Суд завершался правовой грамотой и так иск прекращался.

Вторая процессуальная форма — розыскной процесс — применялась в наиболее серьезных уголовных делах (государственные преступления, убийства, разбой и др.), причем их круг постепенно расширялся. Розыскной (инквизиционный) процесс заключался в следующем: дело начиналось по инициативе государственного органа или должностного лица, в ходе разбирательства особую роль играли такие доказательства, как поимка с поличным или собственное признание, а для получения последнего практиковалась пытка. В качестве другой новой процессуальной меры использовался повальный обыск — массированный допрос местного населения с целью выявить очевидцев преступления и провести процедуру облихования. В розыскном процессе дело начиналось с издания зазывной грамоты или погонной грамоты, в которых содержалось предписание властям задержать и доставить в суд обвиняемого. Судоговорение здесь было свернуто, основными формами розыска стали: допросы, очные ставки, пытка. По приговору суда облихованный, но не признавший своей вины преступник, мог быть подвергнут тюремному заключению на неопределенный срок.

Решенное дело не могло вторично рассматриваться в том же суде. В высшую инстанцию дело переходило «по докладу» или «по жалобе», допускался только апелляционный характер пересмотра (т. е. дело рассматривалось заново). Судебная система состояла из ряда инстанций: 1) суд наместников (волостей, воевод), 2) приказной суд, 3) суд Боярской думы или великого князя.

Параллельно действовали церковные и вотчинные суды. Сохранялась практика смешанных судов.

Церковное право. Церковь в своей деятельности опиралась на целую систему норм церковного права, содержащихся в Кормчей книге, Правосудии митрополичьем и Стоглаве (сборник постановления Собора 1551 г.).

Семейное право в XV–XVI вв. в значительной мере основывалось на нормах обычного права и подвергалось сильному воздействию канонического (церковного) права. Юридические последствия мог иметь только церковный брак. Для его заключения требовалось два основания — согласие родителей и возраст брачующихся (пятнадцать лет для мужчин, двенадцать — для женщин). «Домострой» (свод этических правил и обычаев) и Стоглав закрепляли власть мужа над женой и отца над детьми.

Устанавливались общность имущества супругов, но закон запрещал мужу распоряжаться приданым жены без ее согласия. Влияние обычая сказывалось на такой особенности имущественных отношений супругов, как семейная общность имущества. При этом общее право супругов распространялось на имущество, предназначенное на общие цели семьи, а также совместно приобретенное супругами в браке. Независимо от источника (принесенное супругами в семью или совместно нажитое в браке) семейное имущество подлежало сохранению и последующей передаче детям-наследникам. Имущество, ранее принадлежавшее одному из супругов, будучи включенным в комплекс семейного имущества, меняло свой характер и становилось общим. В интересах общего семейного бюджета, чтобы гарантировать сохранность приданого, принесенного женой, муж вносил своеобразный залог — вено, обеспечивая его третьей частью своего имущества. После смерти мужа вдова владела веновым имуществом до тех пор, пока наследники мужа не выплачивали ей стоимость приданого.

После XV в. актом, обеспечивающим сохранность приданого, становится завещание, которое составлялось сразу же после заключения брака. Имущество, записанное в завещании, переходило к пережившей супруге, чем и компенсировалась принесенная ею сумма приданого. В случае смерти жены ее родственники получали право на восстановление приданого. При отсутствии завещания переживший супруг пожизненно или до вступления во второй брак пользовался недвижимостью, принадлежавшей покойному супругу.

В течение брака приданое оставалось в общем распоряжении супругов. Общность имущества подтверждал также установленный порядок распоряжения им, при котором все заключавшиеся с этим имуществом сделки подписывались одновременно обоими супругами.

Преступления против церкви до середины XVII в. составляли сферу церковной юрисдикции. Наиболее тяжкие религиозные преступления подвергались двойной каре со стороны государственных и церковных инстанций. Еретиков стегали по постановлению церковных органов, но силами государственной исполнительной власти (разбойный, сыскной приказы).

С середины XVI в. церковные органы своими предписаниями запрещают светские развлечения, скоморошество, азартные игры, волхование, чернокнижие и т. п. Церковное право предусматривало собственную систему наказаний: отлучение от церкви, наложение покаяния (епитимья), заточение в монастырь и др.

Скоморохи. А. М. Васнецов. 1904

Внутрицерковная деятельность регулировалась собственными правилами и нормами, круг субъектов, им подчиненных, был достаточно широким. Идея о двух властях (духовной и светской) делала церковную организацию сильным конкурентом для государственных органов: в церковном расколе особенно очевидно проявились стремления церкви стать над государством. Эта борьба продолжалась вплоть до начала XVIII в.

Уложение 1649 г. как свод феодального права. В 1648 г. вспыхнуло массовое восстание в Москве. В этой сложной ситуации был созван Земский собор, который продолжал свои заседания довольно долго. В 1649 г. на нем было принято знаменитое Соборное уложение. Составлением проекта занималась специальная комиссия, его целиком и по частям обсуждали члены Земского собора («по палатам») посословно. Напечатанный текст был разослан в приказы и на места. Была сделана попытка впервые создать свод всех действующих правовых норм, включая Судебники и Новоуказные статьи. Материал был сведен в 25 глав и 967 статей. Намечается разделение норм по отраслям и институтам, хотя казуальность в изложении сохраняется.

Источником Уложения стали Судебники, указные книги приказов, царские указы, думские приговоры, решения Земских соборов (большая часть статей была составлена по челобитным гласных собора), Стоглав, литовское и византийское законодательство. Уже после 1649 г. в комплекс правовых норм Уложения вошли Новоуказные статьи «о разбоях и душегубстве» 1677 г.

Алексей Михайлович, в годы царствования которого было принято Соборное Уложение.
Неизвестный художник. Вторая половина XVII в.

В Соборном уложении определялся статус главы государства — царя, самодержавного и наследного монарха. Утверждение (избрание) его на Земском соборе не колебало установленных принципов, на- против, обосновывало, легитимировало их. Даже преступный умысел (не говоря о действиях), направленный против персоны монарха, жестоко наказывался.

Уложение содержало комплекс норм, регулировавших важнейшие отрасли государственного управления. Эти нормы можно условно отнести к административным. Прикрепление крестьян к земле (гл. XI «Суд о крестьянах»), посадская реформа, изменившая положение белых слобод (гл. XIX), перемена статуса вотчины и поместья в новых условиях (гл. XVI, XVII), регламентация работы органа местного самоуправления (гл. XXI), режим въезда и выезда (гл. VI). Все эти меры — основа административно-полицейских преобразований.

Судебное право в Уложении — особый комплекс норм, регламентировавших организацию суда и процесса. Еще более определенно, чем в Судебниках, здесь происходила дифференциация на две формы процесса: суд и розыск.

Глава X Уложения подробно описывает различные процедуры суда: процесс распадался на собственно суд и вершение, т. е. вынесение приговора, решения. Суд начинался с вчинания — подачи челобитной жалобы. Затем происходил вызов приставом ответчика в суд. Ответчик мог представить поручителей (явный пережиток, идущий от послухов Русской Правды). У него было право дважды не являться в суд, если на то имелись веские причины (уважительное отсутствие, болезнь), но после третьей неявки он автоматически проигрывал процесс. Выигравшей стороне выдавалась соответствующая грамота.

Доказательства, которые использовались и принимались во внимание судом в состязательном процессе, были многообразны: свидетельские показания (практика требовала привлечения в процесс не менее десяти свидетелей), письменные доказательства (наиболее доверительными из них были официально заверенные документы), крестное целование (допускалось при спорах на сумму не свыше одного рубля), жребий.

Процессуальными мероприятиями, направленными на получение доказательств, были общий и повальный обыск: в первом случае опрос населения осуществлялся по поводу факта совершенного преступления, во втором — по поводу конкретного лица, подозреваемого в преступлении.

Особым видом свидетельских показаний были: «ссылка из виноватых» и общая ссылка. Первая заключалась в ссылке обвиняемого или ответчика на свидетеля, показания которого должны абсолютно совпасть с показаниями ссылающегося: при несовпадении дело проигрывалось. Подобных ссылок могло быть несколько, и в каждом случае требовалось полное подтверждение. Общая ссылка заключалась в обращении обеих спорящих сторон к одному и тому же свидетелю или нескольким свидетелям. Их показания становились решающими.

Соборное Уложение в виде свитка

Довольно своеобразным процессуальным действием в суде стал так называемый правеж. Ответчик (чаще всего неплатежеспособный должник) регулярно подвергался судом процедуре телесного наказания — его били розгами по обнаженным икрам. Число таких процедур должно было быть эквивалентным сумме задолженности (за долг в сто рублей пороли в течение месяца) — здесь явно звучит архаический принцип замены имущественной ответственности личностей. Правеж не был просто наказанием, это была мера, побуждающая ответчика выполнить обязательство: у него могли найтись поручители или он сам мог решиться на уплату долга.

Судоговорение в состязательном процессе было устным, но протоколировалось в судебном списке. Каждая стадия оформлялась особой грамотой.

Розыск, или сыск, применялся по наиболее серьезным уголовным делам. Особое место и внимание отводились преступлениям, о которых было заявлено: «слово и дело государево», т. е. в которых затрагивался государственный интерес. Дело в розыскном процессе могло начаться с заявления потерпевшего, с обнаружения факта преступления (поличного) или с обычного наговора, не подтвержденного фактами обвинения (язычная молва). После этого в дело вступали государственные органы. Потерпевший подавал явку (заявление), и пристав с понятыми отправлялся на место происшествия для проведения дознания. Процессуальным действием был обыск, т. е. допрос всех подозреваемых и свидетелей.

В главе XXI Соборного уложения впервые регламентируется такая процессуальная процедура, как пытка. Основанием для ее применения могли послужить результаты обыска, когда свидетельские показания разделялись: часть в пользу подозреваемого, часть против него. Когда результаты обыска были благоприятными для подозреваемого, он мог быть взят на поруки, т. е. освобожден под ответственность (личную и имущественную) его поручителей.

Порядок проведения пытки регламентировался. Пытку можно было применять не более трех раз с определенным перерывом. Показания, данные на пытке (оговор), должны были быть перепроверены посредством других процессуальных мер (допроса, присяги, обыска). Показания пытаемого протоколировались.

В области уголовного права Соборное уложение уточняет понятие «лихое дело», разработанное еще в Судебниках. Субъектами преступления могли быть как отдельные лица, так и группа лиц. Закон разделяет их на главных и второстепенных, понимая под последними соучастников. В свою очередь, соучастие может быть как физическим (содействие, практическая помощь, совершение тех же действий, что совершал главный субъект преступления), так и интеллектуальным (например, подстрекательство к убийству — гл. XXII). Субъектом стал признаваться даже раб, совершивший преступление по указанию своего господина. От второстепенных субъектов преступления (соучастников) закон отличал лиц, только причастных к совершению преступления: пособников (создававших условия для совершения преступления), попустителей (обязанных предотвратить преступление и не сделавших этого), недоносителей (не сообщивших о подготовке и совершении преступления), укрывателей (скрывших преступника и следы преступления).

Субъективная сторона преступления обусловливалась степенью вины: Уложение знает деление преступлений на умышленные, неосторожные и случайные. Характерно, что за неосторожные действия совершивший их наказывается так же, как за умышленные преступные действия. Здесь сохраняется архаический (и репрессивный) принцип объективного вменения: наказание следует не за мотив преступления, а за его результат. В признаках объективной стороны преступления закон выделяет смягчающие и отягчающие обстоятельства. К первым относятся состояние опьянения, неконтролируемость действий, вызванная оскорблением или угрозой (аффект), ко вторым — повторность преступления, размеры вреда, особый статус объекта и предмета преступления, совокупность нескольких преступлений.

В тереме московского времени. А. М. Васнецов. 1908

Закон выделяет отдельные стадии преступного деяния: умысел (который сам по себе уже может быть наказуемым), покушение на преступление и совершение преступления. Закон знает понятия рецидива (совпадающее в Уложении с понятием «лихой человек») и крайней необходимости, которая является ненаказуемой только при соблюдении соразмерности ее реальной опасности со стороны преступника. Нарушение соразмерности означало превышение пределов необходимой обороны и наказывалось.

Объектами преступления Соборное уложение считало церковь, государство, семью, личность, имущество и нравственность. Впервые в истории русского законодательства в светскую кодификацию были включены преступления против религии, ранее находившиеся в юрисдикции церкви. В системе преступлений они были поставлены на первое место. Подобный пересмотр системы имел двоякое значение: с одной стороны, церковь как основная идеологическая сила и ценность занимала в ней особое место, что свидетельствовало о росте ее влияния, с другой — принятие церкви под защиту государственных институтов и законов указывало на их приоритет в политической системе, развивающейся по пути к абсолютной монархии.

Система преступлений по Соборному уложению выглядела следующим образом:

а) преступления против церкви — богохульство, совращение православного в иную веру, прерывание хода литургии в храме;

б) государственные преступления — любые действия (и даже умысел), направленные против личности государя или его семьи, бунт, заговор, измена; по этим преступлениям ответственность несли не только лица, их совершившие, но и их родственники и близкие;

в) преступления против порядка управления — злостная неявка ответчика в суд и сопротивление приставу, изготовление фальшивых грамот, актов и печатей, самовольный выезд за границу, фальшивомонетничество, содержание без имеющегося разрешения питейных заведений и самогоноварение, принесение в суде ложной присяги, дача ложных свидетельских показаний, «ябедничество» или ложное обвинение (в последнем случае к «ябеде» применялось то наказание, которое было бы применено к человеку, ложно им обвиненному, — здесь явно действовал древний принцип талиона «око за око, зуб за зуб», т. е. модификация кровной мести);

г) преступления против благочиния — содержание притонов, укрывательство беглых, незаконная продажа имущества (краденого, чужого, неоформленного должным образом), недозволенная запись в заклад (к боярину, в монастырь, к помещику), обложение пошлинами освобожденных от них лиц;

д) должностные преступления — лихоимство (взяточничество, неправомерные поборы, вымогательство), неправосудие (заведомо несправедливое решение дела, обусловленное корыстью или личной неприязнью), подлоги по службе (фальсификация документов, сведений, искажения в денежных бумагах и проч.), воинские преступления (нанесение ущерба частным лицам, мародерство, побег из части);

е) преступления против личности — убийство, разделявшееся на простое и квалифицированное (убийство родителей детьми, убийство господина рабом), нанесение увечья (тяжелого телесного повреждения), побои, оскорбление чести (в виде обиды или клеветы), распространение порочащих слухов (не наказывалось убийство изменника или вора на месте преступления);

ж) имущественные преступления — татьба простая и квалифицированная (церковная, на службе, совершенная в государевом дворе, кража овощей из огорода или садка, конокрадство), разбой (совершаемый в виде промысла) и грабеж обыкновенный или квалифицированный (совершенный служилыми людьми в отношении родителей), мошенничество (хищение, связанное с обманом, но без насилия), поджог (пойманного поджигателя бросали в огонь), насильственное завладение чужим имуществом (землей, животными), порча чужого имущества;

з) преступления против нравственности — непочитание детьми родителей, отказ содержать престарелых родителей, сводничество, блуд жены (но не мужа), половая связь господина с рабой.

Целями наказания по Соборному уложению были устрашение и возмездие, изоляция преступника от общества составляла дополнительную и второстепенную цель.

Для системы наказаний были характерны следующие признаки:

1. Индивидуализация наказания. Жена и дети преступника не отвечали за совершенное им деяние. Однако пережитки архаической системы наказаний были еще живы и выразились в институте ответственности третьих лиц: помещик, убивший чужого крестьянина, должен был передать понесшему ущерб помещику другого крестьянина; сохранялась и процедура правежа, в значительной мере поручительство походило на ответственность поручителя за действия правонарушителя (за которого он поручался).

2. Сословный характер наказания. Он выражался в том, что за одни и те же преступления разные субъекты несли разную ответственность (так, за аналогичное деяние боярин наказывался лишением чести, а простолюдин — кнутом, гл. Х).

3. Неопределенность в установлении наказания. Этот признак был связан с целью наказания — устрашением. В приговоре мог быть указан не сам вид наказания, и использовались такие формулировки: «как государь укажет», «по вине» или «наказать жестоко». Если даже вид наказания был определен, неясным оставался способ его исполнения («наказать смертью») или мера (срок) наказания (бросить «в тюрьму до государева указа»). Принцип неопределенности дополнялся принципом множественности наказаний. За одно и то же преступление могло быть установлено сразу несколько наказаний: битье кнутом, урезание языка, ссылка, конфискация имущества. За кражу наказания устанавливались по нарастающей: за первую кражу — битье кнутом и урезание уха, два года тюрьмы и ссылка; за вторую — битье кнутом, урезание уха, четыре года тюрьмы; за третье — смертная казнь. Неопределенность в установлении наказания создавала дополнительное психологическое воздействие на преступника. Целям устрашения служила особая символика наказаний: преступнику заливали горло расплавленным металлом, к нему применяли то наказание, которое он желал бы для оклеветанного им человека (ябедничество), т. е. применяли архаический принцип талиона — «эквивалентного возмездия». Публичность казней имела социально-психологическое назначение: многие наказания (сожжение, утопление, колесование) служили как бы аналогами адских мук.

В Соборном уложении применение смертной казни предусматривалось почти в шестидесяти случаях (даже курение табака наказывалось смертью). Смертная казнь делилась на квалифицированную (колесование, четвертование, сожжение, залитие горла металлом, закапывание живьем в землю) и простую (отсечение головы, повешение).

Битье по пяткам. А. О. Орловский. 1819

Членовредительные наказания включали отсечение руки, ноги, урезание носа, уха, губы, вырывание глаза, ноздрей. Эти наказания могли применяться как дополнительные или как основные. Увечащие наказания, кроме устрашения, выполняли функцию означивания преступника, выделения его из окружающей массы людей.

К болезненным наказаниям относилось сечение кнутом или батогами в публичном месте (на торгу).

Тюремное заключение как специальный вид наказания могло устанавливаться сроком от трех дней до четырех лет или на неопределенный срок. Как дополнительный вид наказания (иногда как основной) назначалась ссылка (в отдаленные монастыри, остроги, крепости или боярские имения).

К представителям привилегированных сословий применялся такой вид наказания, как лишение чести и прав, варьирующийся от полной выдачи головой (т. е. превращение в холопа) до объявления опалы (изоляции, остракизма, государевой немилости). Обвиненного могли лишить чина, права заседать в Думе или приказе, а также права обращаться с иском в суд (условно говоря, это напоминало частичное объявление вне закона).

Широко применялись имущественные санкции (гл. Х Уложения в семидесяти четырех случаях устанавливала градацию штрафов «за бесчестье» в зависимости от социального положения потерпевшего). Высшей санкцией этого вида была полная конфискация имущества преступника.

Наконец, в систему санкций входили церковные наказания: покаяние, епитимья, отлучение от церкви, ссылка в монастырь, заточение в одиночную келью и др.

Вещное, обязательственное и наследственное право. Сфера гражданско-правовых отношений, регулируемых специальными нормами, может быть выделена в системе Соборного уложения с достаточной определенностью. К этому законодателя побуждали вполне реальные социально-экономические обстоятельства: развитие товарно-денежных отношений, формирование новых типов и форм собственности, рост гражданско-правовых сделок. Однако внутри системы Уложения нормы, регулирующие гражданско-правовые отношения, соприкасались со смежными. Так, положения о правомочиях собственников (вотчинников, помещиков) близко были связаны с нормами государственного и административного права (о службе), нормы обязательственного права смыкаются с уголовно-правовыми санкциями (выдача головой, постановка на правах).

Недифференцированность гражданско-правовых норм проявлялась в самом языке права: один и тот же правовой источник мог давать несколько не только альтернативных, но и взаимоисключающих решений по одному и тому же вопросу. Установленный законом срок приобретательной давности, доказывающий право собственности на недвижимость, оказывался только дополнительным условием, а законность владения вытекала из других оснований. Нечеткость определения той или иной категории часто создавала ситуацию, в которой происходило смещение разнородных норм и обязательств: на практике нередко договор купли-продажи, когда он осуществлялся не посредством денег, а других эквивалентов, сливался с меной, договор займа — с договором ссуды и т. п.

Субъектами гражданско-правовых отношений являлись как частные (физические), так и коллективные лица. В XVII в. определенно отмечался процесс постепенного расширения юридических прав частного лица за счет уступок со стороны прав лица коллективного.

Высвобождаясь из-под жесткого контроля родовых и семейных союзов, частное лицо в то же время подпадает под сильное влияние других коллективных субъектов, прежде всего государства (особенно в сфере вещного и наследственного права).

Для правового мышления данной эпохи было характерным рассмотрение устанавливаемых отношений как отношений вечных. В частности, с этим были связаны трудности перехода от фактически установленных имущественных отношений (признаки которых — давность, реальное обладание ими, обычай) к отношениям, юридически оформленным, когда их законность не могла быть установлена только на основании документа, а нуждалась в подтверждении фактом (в том числе свидетельскими показаниями, присягой).

В юридической интерпретации переход к абстрактным нормам проявился в своеобразном их толковании. На первый план выдвигалось не представление об их установленности, а идея о вечном существовании этих норм. Задача законодателя — их адекватное прочтение. Такой подход поднимал ценность обычая, традиции и камуфлировал под традицию даже совсем новые установления.

Для правоотношений, возникающих на основе норм, регламентирующих сферу имущественных отношений, характерной стала неустойчивость статуса самого субъекта прав и обязанностей. Прежде всего это выражалось в расчленении нескольких правомочий, связанных с одним субъектом и одним правом. Так, условное землевладение давало субъекту право владения и пользования, но не распоряжения предметом (последнее правомочие осуществлялось только через систему внешних и полуфиктивных мер: запись на службу несовершеннолетних сыновей, выдача дочери замуж за человека, принимающего служебные обязанности ее отца). Кроме того, «расщепленный» характер феодальной собственности делал затруднительным и ответ на вопрос, кто был ее полноправным субъектом.

Перенесение ответственности по обязательствам с одного субъекта (отца, помещика) на другого (детей, крестьян) также усложняло ситуацию и осознание субъектом права своего статуса.

Субъекты гражданского права должны были удовлетворять таким требованиям, как пол, возраст, социальное и имущественное положение. Возрастной ценз определялся в 15–20 лет: с пятнадцатилетнего возраста дети служилых людей могли наделяться поместьями, с этого же возраста у субъекта возникало право самостоятельного принятия на себя кабальных обязательств. За родителями сохранялось право записывать своих детей при достижении пятнадцатилетнего возраста в кабальное холопство. Двадцатилетний возраст требовался для приобретения права принимать крестное целование (присягу) на суде (гл. XIV Соборного уложения).

Семья купца в XVII веке. А. П. Рябушкин. 1896

Вместе с тем такие нормы, как брачный возраст, законодатель оставлял практике и обычаю. Вообще, факт достижения определенного срока (будь то возраст или давность) не рассматривался им как решающий для правового состояния субъекта. Известно, что даже по достижении совершеннолетия дети не выходили полностью из-под власти отца, а истекший срок давности в обязательстве еще не был его финальным моментом. В сфере уголовных санкций (применявшихся иногда за гражданские правонарушения) неопределенность сроков воспринималась как вполне обычное явление.

Что касается полового ценза, то в XVII в. наблюдалось существенное возрастание правоспособности женщины по сравнению с предыдущим периодом. Так, вдова наделяется по закону комплексом правомочий, процессуальными и обязательственными правами. Нужно отметить и значимые изменения в сфере и порядке наследования женщинами недвижимого имущества.

Взаимодействие различных субъектов гражданских отношений в одной сфере (особенно в области вещных прав) неизбежно порождало взаимное ограничение субъективных прав. При разделе родового имущества род как коллективный субъект передавал свои права коллективным субъектам, сохранял за собой право распоряжаться имуществом. Это имущество могло быть отчуждено только с согласия всех членов рода. Род же сохранял право выкупа проданного родового имущества в течение установленного законом срока.

Пожалование земли в поместье (акт передачи имущества государством помещику) принципиально не меняло субъекта собственности — им оставалось государство. За помещиком закреплялось только право пожизненного владения. Однако если земля попадала (при выполнении дополнительных действий) в наследственное владение и пользование, то землевладение по своему статусу приближалось уже к вотчинному, т. е. принимало форму полной собственности. Это приобретало особую значимость в случае превращения поместья в вотчину (при обмене или передаче по наследству). Разделение правомочий собственника и владельца отмечалось и при выделении земельного надела отдельной крестьянской семье, пользующейся им, из земель крестьянской общины, принадлежавшей право собственности на данный надел.

Дробление правомочий способствовало значительному усложнению той сети связей, складывающиеся между различными субъектами. Превращение одного правомочия в другое, вызванное волевым актом (пожалование, завещание) или фактом (смерть, поступление на службу), расшатывало границы правового статуса лица или вещи, обеспечивало внутренний динамизм гражданского оборота, одновременно приучая оперировать более четкими категориями, ранее неизвестные законодателю, т. е. совершенствовать юридическую технику.

Вещи по русскому праву XII в. были предметом ряда правомочий отношений и обязательств. Основными способами приобретения вещных прав считались: захват (оккупация), давность, находка и пожалование. Наиболее сложными были вещные имущественные права, связанные с приобретением и передачей недвижимой собственности. Впервые точное понятие об отвлеченном праве собственности, связанном с определенным субъектом, встречается уже в жалованных грамотах московских князей. В более поздний период в порядке закрепления субъективных имущественных прав отмечается постепенный переход от фактических норм завладения землей (основанных на захвате) к формально очерченному порядку, закрепляемому жалованными грамотами, зафиксированному межевыми знаками и проч. В высокой степени формализованный порядок установления вещных прав был знаком уже Псковской судной грамоте, откуда он постепенно проникает в московское законодательство XVI–XVII вв.

Конюшенный двор, Гербовые ворота и приказ Большого дворца.
Неизвестный художник школы Федора Алексеева. XIX в.

Пожалование земли представляло собой сложный комплекс юридических действий, включавший выдачу жалованной грамоты, составление справки, т. е. запись в приказной книге определенных сведений о наделяемом лице, на которых основывается его право на землю: обыск, проводимый по просьбе наделяемого землей и заключающийся в установлении факта действительной незанятости передаваемой земли (как фактического основания для просьбы на ее получение), ввод во владение, заключавшийся в публичном отмере земли, проводимом в присутствии местных жителей и сторонних людей. Раздачу земли в рассматриваемый период наряду с Поместным приказом осуществляли и другие органы — Разрядный приказ, Приказ Большого дворца, Малороссийский, Новгородский, Сибирский и другие приказы.

В акте пожалования субъективное волеизъявление вызывало объективные последствия — появление нового субъекта и объекта собственности, для их точной корректировки требовались дополнительные, достаточно формализованные действия (регистрация, обоснование нового правомочия, ритуализированные действия по фактическому наделению землей), с помощью которых новое право «вписывалось» в систему уже существующих отношений. Права на пожалованные земли впервые были сформулированы в Указе 1566 г. и сводились к праву менять земли, сдавать их внаем и передавать в приданое.

Давность (приобретательная) — юридическое основание для обладания правом собственности, в частности на землю, при условии, что данное имущество находилось в законном владении в течение срока, установленного законом: пятнадцать лет (по закону, принятому при сыне Дмитрия Донского великом князе Василии, начало XV в.), двадцать, тридцать или сорок лет (по церковным законам). Впервые законодательно срок давности владения недвижимостью был определен в Псковской грамоте (четыре и пять лет). Судебники установили трехлетний срок давности в отношениях между частными лицами и шестилетний в отношениях частных лиц с государством. Соборное уложение не дает общего срока давности и специально оговаривает сроки для выкупа родовых имуществ.

Как и справка при пожаловании, давность владения играла вспомогательную роль при установлении законных оснований для права собственности. Например, Судебник 1497 г. назначал трех-четырехгодовую давность по искам, связанным с земельной собственностью, тогда как в судебной практике учитывались более длительные давностные сроки — двадцать-тридцать лет. Законодатель постепенно уступал требованиям практики: в Судебнике 1550 г. при сохранении трех-четырехлетней давности по некоторым делам устанавливался сорокалетний срок для выкупа имений, а Соборное уложение распространило этот срок и на другие земельные сделки и отношения. Если в постановлениях начала XVII в. срок приобретательной давности формулировался достаточно неопределенно («многие лета»), то по Соборному уложению он уже фиксируется как сорокалетний.

Законодательная тенденция XVII в., связанная с установлением фиксированных сроков давности, совпадала с другими важными тенденциями в сфере регулирования поземельных отношений, а именно с оттеснением на второй план в спорах по этим делам свидетельских показаний (как доказательств права собственности) и выдвижением на первый план документальной обоснованности права землевладения.

Поскольку факт существования того или иного имущественного отношения стал терять свою правоустановительную силу (если он не был подтвержден соответствующими формальными актами), постольку давность меняла свой традиционный характер (давность как длительность, обычность, факт, «пошлость») на черты формализма, установленности, искусственного введения.

Наконец, нужно заметить, что категория давности была заимствована русским правом XVII в. из различных по характеру и времени возникновения правовых источников. Если в юго-западной Руси этот институт рецептируется из польских обычаев, западноевропейского законодательства и римского права, то в Москве и Пскове — из русского обычного права. Различия в источниках возникновения сказались и на сфере применения института: если в юго-западной Руси давность владения распространялась на движимое и недвижимое имущество и не только по сделкам купли-продажи, но и по долговым обязательствам и наследованию, то в северо-восточной и северо-западной Руси они применялась прежде всего к сделкам, предметом которых была возделанная земля.

Само качество предмета правоотношения определяло его формальные аспекты, в том числе пределы давности. В сравнении с пожалованием как правоустановительным актом, всегда идущим извне и нуждающимся поэтому в формальных подтверждениях, давность всегда шла изнутри правоотношения, от нормы, а внешние факторы (власть) только варьировали ее признаки (длительность, круг объектов).

Договор в XVII в. оставался основным способом приобретения прав собственности на имущество, и в частности на землю, он появился в таком качестве ранее института пожалования. Развитие этой формы проходило на фоне постепенной замены комплекса сопутствующих ей формализованных действий (участие свидетелей при заключении договора) письменными актами («рукоприкладством») свидетелей без их личного участия в процедуре сделки. Если еще вначале договорные грамоты подписывались покупателями и послухами, то позже все чаще в них стали встречаться подписи продавцов, и, наконец, грамоту стали подписывать одновременно и продавец, и покупатель. Само «рукоприкладство» чаще всего выражалось в том, что вместо подписей стороны ставили различные знаки и символы. Кроме того, теряли значение ритуальные атрибуты договора, связанные с произнесением определенных формул, присутствием послухов-поручителей и т. п. «Рукоприкладство» утрачивало символический характер и превращалось в простое свидетельство о соглашении сторон в договоре.

Договорная грамота, составленная заинтересованными лицами, приобретала законную силу только после ее заверения в официальной инстанции, что выражалось в постановке на грамоте печати. Контроль государства за этой процедурой значительно усилился после введения писцовых книг. Первым законом, в котором закреплялись обязательная явка и запись договора в регистрационную книгу, был Указ 1558 г., изданный в дополнение к Судебнику 1550 г. В XVII в. практиковалось составление договорных грамот площадными подьячими, чаще всего получавшими свою должность «на откуп» или «на поруку». Написанные ими грамоты заверялись печатями в приказной палате.

Но даже утвержденная договорная грамота создавала новое правоотношение только при условии его фактической законности. Иногда для обеспечения законности требовались дополнительные юридические действия, непосредственно не связанные с содержанием основного обязательства. К ним относились, например, передаточная запись на договоре, кабале, переводящая обязательство на третье лицо, составление справки и проч. Так, Соборное уложение предусматривало выдачу в дополнение к договорным грамотам, закрепляющим право на землю, также отказных грамот, которые направлялись в местности, где расположены земли, передаваемые по утвержденному договору. Процедура, связанная с выдачей «справки», была дополнительной гарантией при установлении факта законного перехода земли от отчуждателя к приобретателю. На «справку» законодатель смотрел как на административную меру (обеспечивающую службу владельца земли) и гарантию финансовых интересов государства, а также как на технический прием, необходимый для перераспределения государственного имущества (неправомерно оформленное землевладение могло быть передано государством другому служилому человеку).

Способы приобретения вещей, известные русскому праву XVI–XVII вв., указывают на то, что правовое мышление эпохи разграничивало в самом составе вещей фактическую, природную, хозяйственно-потребительскую стороны и признаки юридической, условной природы. Простой факт владения вещью, господства над нею противопоставлялся более формализованному, условно очерченному праву собственности. Захват как способ приобретения соседствовал с пожалованием и договором, потребительская функция вещей в значительной мере воздействовала на их юридическую сущность и юридическую судьбу.

Представление о юридической судьбе вещей допускало как бесконечно длящуюся принадлежность вещи определенному субъекту (даже при переходе вещи к другому лицу предполагалась возможность ее возврата бывшему владельцу в пределах все возрастающего срока выкупа), так и ее принадлежность сразу нескольким лицам (в рамках одного рода, семьи либо в системе феодальной иерархии как «расщепленная» собственность). Таким образом, представление об окончательном решении юридической судьбы вещей не было достаточно четким и как бы отодвигалось в будущее. В значительной мере даже акты и действия, подтверждающие сам переход вещи (послухи, присяга, судебный поединок), имели ритуально-символический характер, который придавался и более формализованным актам-доказательствам («рукоприкладство», пометка договора символами). Только государственное вмешательство в действия, связанные с решением юридической судьбе вещей (сделки), выразившееся в регистрации и заверении договоров, как и в действиях, связанных с пожалованием, делает эти договоры более определенными и придает им характер окончательности.

Факт регистрации в данном случае расценивается более высоко, чем субъективное право одной из сторон, нарушенное неправомерными действиями другой стороны. С подобными представлениями связывались такие качества, как интенсивность правового регулирования тех или иных отношений и объектов и детальность регламентации отдельных правомочий, принадлежащих частных и коллективным лицам.

Правовую регламентацию отдельных правомочий собственника (пользования, владения, распоряжения) в русском праве XVII в. все еще нельзя признать предельно выдержанной (как видно из примера с поместными владениями, передаваемыми по наследству и обмениваемыми на вотчину, что противоречило самому существу этой формы условного землевладения). Не случайно законодатель устанавливал определенный способ наделения правами собственника, предусматривая различные дополнительные способы утверждения данного права. Например, при захвате (как первоначальном способе приобретения права собственности) пожалование играло роль дополнительного средства, хотя и само по себе могло быть первичным источником установления права собственности.

При передаче земли одним лицом другому (через сделку), т. е. при вполне частном отношении, пожалование становилось закрепляющим сделку актом, свидетельствующим о неполном объеме права распоряжения землей, принадлежащего отчуждателю и приобретателю.

Сложный дифференцированный характер правомочий становится еще более ясным для анализа личных прав на различные объекты земельной собственности, такие как родовые, выслуженные, купленные вотчины и поместья.

Вотчины по праву XVI–XVII вв. делились на несколько видов в соответствии с характером субъекта и способом их приобретения: дворцовые, государственные, церковные и частновладельческие. Специфика этой формы землевладения (связанная, главным образом, с правом на наследственную передачу) дает основание полагать, что практически все категории свободного населения Руси владели вотчинами или черными землями на праве, максимально приближенном по характеру к вотчинному. И только в Московском государстве обладание вотчинами становится привилегией ограниченного класса служилых людей.

Особенности юридического взгляда на обладание вещами (в первую очередь недвижимостями), характерные для данной эпохи, с присущим ему предпочтением фактического обладания над «теоретической» правоспособностью, длящегося отношения над предполагаемым, постоянного над срочным действительно делали вотчинное землевладение своеобразной моделью, образцом для иных, близких ему форм. Присущие ему атрибуты (наследственный характер, сложный порядок отчуждения, особый режим эксплуатации) в ходе экономической и правовой эволюции различных форм землевладения (в том числе поместных) чувствительно воздействовали на правовой статус и режим этих смежных форм. Некоторые из них, возникнув как условные, приобретали черты наследственных и постоянных форм, составляющих стабильную хозяйственно-правовую основу феодальных отношений XVI–XVII вв. Об этом свидетельствует судьба такой формы, как поместное землевладение, которое в XVII в. постепенно становится объектом наследственных притязаний.

Смотр служилых людей. С. В. Иванов. 1907

Дворцовые вотчины формировались из еще не освоенных никем земель или из частных земельных фондов князей. Последние складывались из приобретений, осуществлявшихся в ходе и результате различных сделок: купли, получения в дар или по завещанию (исключение здесь составляло законодательство Новгорода, запрещавшее князьям приобретать землю в частную собственность в пределах новгородских территорий). При этом законодатель и практика различали правовой статус частновладельческих земель князя и земель государственных («казны»). Такое разделение сохранялось достаточно долго, пока в лице верховного субъекта собственности не слились государство и князь (как персона). Тогда на смену старому разделению пришло новое: государственные «черные» земли и дворцовые земли.

Коллизия публично-правового (государственные, «черные», дворцовые земли) и частноправового (частновладельческие земли) элементов, прослеживаемая на всем протяжении XVI–XVII вв., была внутренне присуща всей системе феодальной иерархии с ее «расщепленной» собственностью, с привязанностью имущественного объекта одновременно к нескольким собственникам, запутанностью правомочий, отношениями сюзеренитета-вассалитета. Она усложнялась вмешательством корпоративных начал (семейного, родового, профессионально-корпоративного, общинного), вступивших в конфликт с частным началом и правовым индивидуализмом, наряду с публичными элементами.

Правовой статус церковных вотчин, естественно, обусловлен особым характером субъекта собственности. Субъект здесь не был достаточно консолидирован, так как церковным имуществом (в том числе землей) в XVI–XVII вв. пользовались и распоряжались отдельные церковные учреждения: монастыри, епископаты, приходские церкви.

К числу источников, порождавших церковное землевладение, кроме пожалований и захвата пустошей, относились дарение и завещание со стороны частных лиц, игравшие важную роль как в процессе формирования церковного землевладения, так и в ходе идеологической борьбы, развернувшейся в XVI–XVII вв. по вопросу о принципиальной допустимости институтов церковной собственности. Специфическим способом передачи земли от частных лиц церкви были обязательные вклады в монастырские владения при поступлении самих бывших собственников в монахи.

Размеры церковного землевладения росли достаточно быстро, и этот факт не мог не сказаться на отношении к столь энергичному субъекту со стороны государства. Если государственные земельные владения подвергались постоянному дроблению в ходе земельных раздач (прежде всего в поместья), то церковь, не имевшая права отчуждать свои земли, только концентрировала их в своих руках, приобретая из различных источников — из пожалований государства («черные», публичные земли) и частных лиц (частновладельческие земли).

Уже в XVI в. государство приняло меры, направленные на сокращение церковного землевладения. На Стоглавом соборе был сформулирован принцип — все земельные приобретения церкви (прежде всего монастырские) нуждаются в обязательном санкционировании со стороны государства. На Соборе 1572 г. было запрещено богатым монастырям приобретать землю по дарственным от частных лиц. Собор 1580 г. запретил также приобретение по завещаниям, купчим и закладным грамотам. Собор 1584 г., подытожив все это, сформулировал общий вывод: церковь приобретала характер юридического субъекта, по своим качествам мало отличающего от частного лица и прямо поставленного в зависимость от волеизъявления государства. Законодатель также стремился создать условия, при которых затруднялся переход земельных имуществ из частновладельческого сектора в церковно-монастырский. Соборное уложение запретило «увод» земель лицами, уходящими в монастырь.

Процесс концентрации земель в руках церкви был нарушен мерами административно-правового вмешательства: с одной стороны, прямо запрещались определенные способы приобретения недвижимости, вполне допустимые для других субъектов, с другой — государство брало на себя право контролировать сформированный имущественный фонд церкви, мотивируя это своим сюзеренным правом.

Следующим этапом в процессе ограничения церковного землевладения стали прямые попытки секуляризации церковных земель, проводимые Иваном IV и Лжедмитрием I. Они основывались на концепции, рассматривавшей в качестве субъектов монастырской собственности не персонал монастырей, а сами учреждения, институты. Такая идеологическая установка отражала реальный процесс усиления государственного контроля над церковным имуществом, завершившийся в начале XVIII в. Вместе с тем различного рода ограничения церковной собственности идеологически связывались с принципом неотчуждаемости церковного имущества, т. е. его неотделимости от той или иной структурной единицы церкви, который формулировался обеими сторонами (государством и церковью) в правовых терминах, мало похожих на гражданско-правовой язык. Государство, чтобы не признавать частновладельческим церковное имущество, должно было рассматривать его в качестве корпоративного (групповая собственность). В глазах государства принцип неотчуждаемости казался достаточной гарантией для сдерживания роста церковного землевладения. В трактовке церкви тот же принцип служил оборонительным средством против политики секуляризации: утверждалось, что поскольку церковные земли неотчуждаемы, то к ним нельзя подходить с общими мерками как к частновладельческому имуществу и вообще рассматривать церковь в качестве ординарного субъекта имущественных правоотношений.

Лжедмитрий I.
Симон Богушович. XVII в.

На практике принцип неотчуждаемости церковного имущества не проводился столь последовательно, как в церковных декларациях: церковные земли раздавались на правах жалованных вотчин или поместного владения людям, выполнявшим служилые функции для церкви; на церковных землях располагались крестьянские общины, наделявшиеся такими же землевладельческими правами, как и общины, обосновавшиеся на «черных» государственных землях. В пределах церковного землевладения складывалась целая система различных условных прав, принадлежавших иным субъектам.

Общинные земли как объект вещных прав находились во владении, пользовании и распоряжении коллективного субъекта — волости или посада (городской общины). То, что община пользовалась не только правом владения, но и распоряжения землей, доказывалось фактом раздачи земли новым поселенцам. Однако чаще всего реализация общинных прав распоряжения землей носила внутренний (для общины) характер, проявляясь вовне преимущественно в сделках мены. Наиболее распространенной формой внутриобщинной реализации прав распоряжения землей были земельные переделы.

На право распоряжения общины своими землями указывало также наличие широких правомочий в исковой области и в сфере приобретения сторонних земель у белолистцев, т. е. лиц, купивших общинную землю, но не вступивших в члены общины. Законодатель же постоянно в XVI — первой половине XVII в. стремился создать правовой порядок, в котором община состояла бы исключительно из владельцев — местных жителей и не смешивалась с соседними общинами. В частности, на это было направлено и положение о предельном (трехлетнем) сроке пользования земельным наделом на территории чужой общины.

Практика пошла по пути дальнейшего расширения прав индивидов в сфере пользования и распоряжения общинными земельными наделами и вовлечения лично их в имущественный гражданский оборот. Возникшая на этой почве коллизия выразилась, прежде всего, в столкновении общинных, корпоративных начал и начал индивидуальных, носителями которых стали, однако, не члены данной общины, а чужаки, сторонние члены других общин. В середине XVII в. конфликт разрешился поглощением частных начал корпоративными: внедрение чужаков в общину компенсировалось переложением на них части тягла, ранее выполняемого выбывшими членами, а выход за пределы общины ее имущества (проданного на сторону) предупреждался установлением права общинного выкупа этого имущества. Достоинства обезличенного «общественного» подхода со стороны общины к решению данных вопросов сказывались в ее пользу.

Аналогичная картина наблюдалась и в городах, где коллективными земельными собственниками были сами посады (в уездах) и сотни (в Москве). Процесс разрушения коммунальных структур в городе, проходивший под напором частной хозяйственной инициативы, вызвал в начале XVII в. острую борьбу между общинными и внеобщинными (внетягловыми) элементами посада. Последние, как представители служилого, или «белого», сословия, не несли государственного тягла и вместе с тем стремились к распоряжению общинным имуществом, которое через различные формы отчуждения переходило к ним от посадских тяглецов.

Старая Москва. А. М. Васнецов. 1896

Чтобы ослабить натиск частного элемента на общинные права и имущество, законодатель установил порядок общинного выкупа отчужденного белолистцами городского имущества. Так как члены городских общин имели право распоряжаться только принадлежавшими им строениями в городах, то они могли отчуждать их по своему усмотрению. Однако вместе со строениями к белолистцам отходили и земельные участки, на которых были возведены постройки. Поэтому, чтобы сохранить за собой земли, городские общины были вынуждены выкупать такие участки у белолистцев. В 1627 г. была сделана законодательная попытка вывести землевладение белолистцев за черту посада, а в 1634 г. в развитие этого положения законодатель ввел для членов городской общины уголовные наказания за отчуждение городского имущества белолистцам. Вместе с тем посадские общинники лишались права распоряжаться по своему усмотрению городскими постройками. Тем самым за частными лицами сохранялось только право пользования городскими дворами.

Принадлежавшие тяглым людям дворы в случае наложения на них взыскания по долговым обязательствам могли продаваться с публичных торгов лишь членам городской общины. Наконец, Соборное уложение прямо предписывало белолистцам выселяться с территории городской общины (гл. XIX).

Борьба между коллективами (общинами) и частными собственниками возобновилась в конце XVII в., когда законодатель сделал ряд уступок частным лицам, вернув членам городской общины полное право собственности на строения и снова разрешив отчуждать посадские дворы белолистцам (правда, при условии принятия ими на себя тягла). В самом же начале XVII в. этот вопрос был снят: законодатель предоставил право сводного отчуждения городских имуществ белолистцам и иным посторонним (для общины) лицам.

С включением по Соборному уложению белых слобод в тягло началась унификация правового статуса городских имуществ, которая, однако, несколько позднее уступила место новой имущественной дифференциации, базирующейся уже на иных, сословных, основах.

По способам приобретения вотчинные земли делились на родовые, выслуженные и купленные.

В отношении родовых вотчин права рода в древнейшие времена включали общие для всех его членов правомочия по владению, пользованию и распоряжению. В XVI–XVII вв. единый комплекс родового имущества постепенно распадается на составные части, по отношению к которым отдельные представители рода наделяются только правом пользования и владения, а право распоряжения остается за родом. На это указывало, например, такое ограничение личных прав, как обязательность согласия всех родичей при отчуждении родового имущества членам рода.

Проданное имущество могло быть выкуплено членами рода, причем в качестве покупателей они имели явное преимущество перед другими лицами. Вместе с тем в праве и практике наметилась определенная дифференциация частных прав в рамках правового комплекса, которым регламентировались права всего рода. Так, приобретенное отдельным членом рода имущество становилось частной, а не родовой собственностью.

Права, связанные с родовыми вотчинами, составляли наиболее стабильную часть в комплексе имущественных прав их владельцев. Специально созданный затрудненный порядок распоряжения родовыми вотчинами (Судебник 1550 г., ст. 85) являлся таковым только для отдельных членов рода, но не для рода в целом. Как отчуждение, так и приобретение (также вторичное приобретение или родовой выкуп) родовой вотчины осуществлялось с учетом согласия всего рода. Некоторые лица могли быть устранены от сделки, когда та совершалась с частью родового имущества, находящегося во владении их семей. Такой порядок указывал на, несомненно, солидарный характер собственности в отношении родового имущества.

Уже к XVI в. родовые права на имущество ограничивались главным образом правом родового выкупа и правом родового наследования. Право родового выкупа впервые было официально закреплено в Судебнике 1550 г. (ст. 85), а затем подтверждено Соборным уложением 1649 г. (гл. XVII) и первоначально относилось к имуществу, отчужденному посредством возмездных сделок: купли-продажи, залога, мены. Только во второй половине XVII в. оно было распространено на безвозмездные сделки. Родовой выкуп технически осуществлялся одним лицом, но от имени рода в целом, а не выкупившего имущество лица. Цена выкупной сделки обычно совпадала с ценой продажи, на что прямо указывалось в Соборном уложении (гл. XVI). Особое внимание законодатель уделял регламентации круга лиц, которые допускались к выкупу проданной или заложенной вотчины: отстранялись от выкупа нисходящие родственники продавца, а также боковые, принимавшие участие в сделке.

Еще Судебник 1550 г. сформулировал условия, обеспечивающие покупателю вотчины определенные гарантии его имущественного интереса перед лицами, претендующими на выкуп у него вотчины (предполагался «полюбовный» выкуп, по цене, определенной владельцем). Выкупленная родичами вотчина подпадала под особый режим распоряжения. Отдельный член рода не мог распорядиться ею по своему произволу. Закон связывал это землевладение рядом ограничений и условностей: родовая вотчина не могла быть выкуплена для третьего лица и на его деньги (в этом случае она возвращалась владельцу безвозмездно), заложена без соблюдения определенных условий и т. п.

Субъектом права собственности на купленные вотчины была семья (муж и жена), этот вид вотчин приобретался супругами совместно на их общие средства, а потому переходил после смерти одного из супругов к пережившему его. Вместе с тем после смерти владевшей купленной вотчиной вдовы право на вотчину переходило не в род умершей, а в род мужа, что указывало на принадлежность этой формы землевладения не отдельному супругу, а именно супружеской паре.

Купленные вотчины, перешедшие по смерти приобретших их лиц родичам, получали статус родовых. Тем самым индивидуальная сделка частных лиц превращалась в один из способов формирования родового имущественного комплекса. Но при жизни супругов отчуждение таких вотчин не представляло особых сложностей и было ограничено лишь солидарной волей супругов.

Бояре XVII столетия.
Ф. Г. Солнцев. «Одежды Русского государства». 1869

Право родового выкупа не распространялось на купленные вотчины, отчужденные при жизни их владельца. Здесь индивидуальная воля получала определенное преимущество: «а до купель дела нет: кто куплю продаст, и детям и братьям и племянникам тое купли не выкупали» (ст. 85 Судебника 1550 г.).

Статус жалованной вотчины зависел от ряда конкретных фактов и не был однородным для разных видов этой формы землевладения. Чаще всего круг правомочий вотчинника прямо определялся в самой жалованной грамоте. Последняя являлась и формальным подтверждением законных прав вотчинника на его имущество. В случае отсутствия грамоты вотчина могла быть изъята у наследников государством. В целом же пожалованные вотчины приравнивались практикой к купленным, а в начале XVII в. законодатель прямо уравнял правовое положение жалованных вотчин с родовыми со всеми проистекающими отсюда последствиями. Наделение люда выслуженной (жалованной) вотчиной рассматривалось как средство поощрения вполне конкретных индивидов. В таком качестве она по своему статусу приближалась к поместному землевладению и отделялась от родовой вотчины. Связанные с этой формой юридические трудности распоряжения исходили уже не от рода, а от пожалователя, т. е. государства. Индивидуальный характер данной формы землевладения был, однако, преодолен солидаризмом рода в процессе уравнивания статуса вотчины и поместья, при сближении правомочий на выслуженные и родовые вотчины.

Поместное землевладение складывалось в качестве особой, но в правовом отношении недостаточно определившейся формы землевладения уже в XVI–XVII вв. В тот период поместные выделы осуществлялись из княжеских (дворцовых) земель в пользу лиц княжеского двора. Условность владения поместьем связывалась в правовом мышлении эпохи прежде всего с первоначальным моментом его образования: за службу давалась земля. Однако по отношению к уже полученному поместью складывалась иная презумпция: наделенный землей относился к ней как к своей собственности, чем были вызваны его ориентация в сферах эксплуатации и распоряжения поместьем. В системе хозяйственных отношений поместье ничем не выделялось из ряда других хозяйственно-правовых форм (например, вотчин), что вызывало подспудно, а позднее уже открыто тенденцию к их сближению. Определенно такое сближение наметилось в XVII в., выразившись в разрешении обменивать вотчины на поместья и приобретать (с особого дозволения) поместья в вотчину. Соборное уложение (гл. XVII, ст. 9) разрешило продавать поместья.

Поместья давались за самые различные виды государственной службы, поэтому необходимо было ввести определенные эквиваленты для оценки соответствующих заслуг. Нивелирующее влияние, которое оказала выработка практикой достаточно рутинного и стандартного порядка, связанного с регламентацией размеров и объектов, включенных в него, уже в XVI в. усиливается дополнительными факторами. Военная реформа середины века, уравнявшая порядок верстания военнослужащих с вотчины и поместья (независимо от вида землевладения, а в зависимости от его размеров), была существенным шагом в этом направлении.

Подошла очередь для правовой интерпретации статуса самого субъекта поместного землевладения, т. е. для определения, является ли таковым только лицо, получившее за свою службу поместье, или поместные права распространяются и на его близких. Большей четкости требовали регламентация всего комплекса прав по владению поместьем и решение вопроса о приобщении членов семьи помещика к этим правам. Для нужд экономической стабилизации поместного землевладения наиболее приемлемой оказалась линия хозяйственной преемственности в рамках одной семьи, а не частые переходы поместья из одних рук в другие.

Первоначальным обязательным условием пользования поместьем была реальная служба (с пятнадцати лет для дворян). По достижении этого возраста поступивший на службу сын помещика «припускался» к пользованию поместьем. Ушедший в отставку помещик получал поместье на оброк вплоть до достижения сыновьями совершеннолетия, с середины XVI в. поместье на тот же срок оставалось в его пользовании. К наследованию поместьем стали привлекаться боковые родственники, женщины получали с него «на прожиток». Пенсионные выдачи женщинам (вдовам помещиков и их дочерям) производились до момента нового замужества (вдовы) или до совершеннолетия (дочери), а с начала XVII в. — уже вплоть до смерти вдовы и детей. Такие выдачи рассматривались законом не как наследование, а лишь как пожалование. Поэтому распоряжение этим имуществом было связано с рядом специальных ограничений. Например, вплоть до Соборного уложения разрешался только обмен поместья на поместье, с 1649 г. был допущен обмен поместий на вотчины (при соблюдении необходимых обменных эквивалентов), но только с санкции государства (гл. XVII, ст. 2–7). К концу XVII в. устанавливается практика обмена поместий на денежные оклады («кормовые деньги»), что в скрытой форме означало уже фактическую куплю-продажу поместий. Официальная продажа поместий (за долги) была допущена в XVII в., тогда как сдача поместий в аренду за деньги разрешалась уже ст. 12 гл. XVI Соборного уложения.

Московский кавалерист.
С немецкой гравюры из собрания П. Я. Дашкова. XVI в.

Сближение правового статуса вотчины и поместья, завершившееся к середине XVII в. Это свидетельствует об консолидации имущественных прав, принадлежавших различным группам господствующего класса. Одним из признаков этого стало право обмена вотчины на поместье с соответствующей передачей прав и обязанностей, лежавших на обмениваемом объекте. Но не менее важным симптомом сближения данных форм землевладения стал трансформированный порядок передачи поместий по наследству, в сущности мало отличный от вотчинного наследования. Расширение круга наследников, отмеченное для обоих случаев (для вотчин и поместий), указывало на те же тенденции.

Обязательственное право XVII в. продолжало развиваться по линии постепенной замены личностной ответственности по договорам имущественно ответственного должника. Вырабатываются еще более широкие пределы для переноса взысканий по обязательствам — сначала на дворы и скот, затем на вотчины и поместья, на дворы и лавки посадских людей. Процесс эмансипации личности должника совпадал с общей тенденцией к возрастанию индивидуальности субъективных прав, вытекающих как из сферы вещных, так и обязательственных отношений. Вместе с тем перенос ответственности на имущество должника способствовал более интенсивному и широкому развитию оборота, параллельно усиливая чисто гражданско-правовые аспекты обязательственных отношений, отграничивая их от иных областей права (уголовного, «административного»).

Переход обязательств на имущество оказался связанным с их переходом по наследству. Соборное уложение допускало такой переход в случае наследования по закону, оговаривая при этом, что отказ от наследства снимает и обязательства по долгам (гл. X, ст. 245). Переход обязательства вместе с частями наследственной массы не только гарантировал имущественный интерес кредитора, но и сохранял в силе само обязательство (или его часть, учтенную в определенных эквивалентах и пропорциональную наследственной доле). Такой порядок явно способствовал стабилизации системы обязательственных отношений. Вместе с тем он открывал путь свободному волеизъявлению нового субъекта обязательства (наследника) в вопросе о принятии или об отказе от обязанности (в случае наследования по завещанию).

Закон и практика знали случаи принудительного и добровольного принятия обязательства третьим лицом. Переход права по обязательству к другому лицу (например, смена должника, произведенная со свободного согласия кредитора) означал фактически обезличивание обязательства и обеспечивал его сохранение. Для должника ситуация была иной: его личность одобрялась кредитором, т. е. персонифицирована. Кроме того, возможность регрессного иска создавала как бы своеобразную солидарную ответственность с первым должником (с которого переходило обязательство).

Одним из важнейших условий при заключении договора была свобода волеизъявления договаривающихся сторон. Однако это условие часто не выдерживалось ни в законе, ни на практике. В Соборном уложении (гл. X, ст. 190) делается намек на то, что хозяева квартир, где размещаются военные при исполнении своих обязанностей, становятся хранителями вещей этих военных при выступлении последних в поход. Вообще, условия о свободе воли часто нарушались на практике актами насилия одной из сторон, хотя закон и предоставлял другой стороне возможность оспорить такую сделку в течение недели (гл. X, ст. 251). В качестве гарантий против насилия и обмана законодатель предусматривал введение специальных процедурных моментов, таких как присутствие свидетелей при заключении сделки, ее письменная или «крепостная» (нотариальная) форма. Обязательной «крепостная» форма сделки была для договоров о передаче недвижимости. Впервые об этом говорится в указе 1558 г., при этом законодатель ссылается в самом тексте на установившийся в юридической практике обычай. Для вступления договора в законную силу договорный акт, составленный площадным подьячим, скреплялся рукоприкладством свидетелей (до шести человек), а затем регистрировался в приказной избе (ст. 39 гл. XVII Соборного уложения).

Впервые в Соборном уложении регламентировался институт сервитутов — юридическое ограничение права собственности одного субъекта в интересах права пользования другого или других. Законодатель знал личные сервитуты (ограничение в пользу определенных лиц, специально оговоренных в законе), например потрава лугов ратниками, находящимися на службе, право на их въезд в лесные угодья, принадлежащие частному лицу (гл. VII). Вещные сервитуты (ограничение права собственности в интересах неопределенного числа субъектов) включали: право владельца мельницы в производственных целях заливать нижележащий луг, принадлежавший другому лицу; возможность возводить печь у стены соседского дома или строить дом на меже чужого участка (гл. X).

Развитие сервитутного права свидетельствовало о формировании четких представлений о праве частной собственности, возникновении большого числа индивидуальных собственников и, как следствие этого, о столкновении их собственнических интересов.

Наряду с этим право собственности ограничивалось либо прямыми предписаниями закона (например, вдовам запрещалось закладывать выслуженные вотчины, служащим — принимать залог от иноземцев), либо установлением правового режима, который не гарантировал «вечной» собственности (сохранение срока в сорок лет для выкупа родовой общины). Таким образом, право частной собственности продолжало подвергаться ограничениям.

Ограничения и регламентация переходили и в сферу наследственного права. Степень свободы в распоряжении имуществом была различной в случае наследования по закону или по завещанию (во втором случае она была большей). Прежде всего воля завещателя ограничивалась сословными принципами: завещательные распоряжения касались лишь купленных вотчин, родовые и выслуженные вотчины переходили к наследникам по закону.

Родовые вотчины наследовали сыновья, при отсутствии сыновей — дочери. Вдова могла наследовать только часть выслуженной вотчины «на прожиток», т. е. в пожизненное пользование. Родовые и жалованные вотчины могли наследоваться только членами рода, к которому принадлежал завещатель.

Купленные вотчины могла наследовать вдова завещателя, которая, кроме того, получала четверть движимого имущества и собственное приданое, внесенное ею в семейный бюджет при вступлении в брак.

Боярышня XVII века. А. П. Рябушкин. 1903

Поместье переходило по наследству к сыновьям, каждый из которых получал из него «по окладу». Определенные доли выделялись «на прожиток» вдовам и дочерям, до 1684 г. в наследовании поместья участвовали боковые родственники.

В области семейного права продолжали действовать принципы домостроя — главенство мужа над женой и детьми, фактическая общность имущества и т. п. Они раскрывались и в законодательных положениях.

Юридически значимым признавался только церковный брак. Закон допускал заключение одним лицом не более трех брачных союзов в течение жизни. Брачный возраст был определен еще Стоглавом: для мужчин пятнадцать, для женщин — двенадцать лет. На заключение брака требовалось согласие родителей, а для крепостных крестьян — согласие помещиков.

Юридический статус мужа, как во времена Русской Правды, определял юридический статус жены: вышедшая замуж за дворянина становилась дворянкой, вышедшая за холопа — холопкой. Закон обязывал жену следовать за мужем — на поселение, в изгнание, при переезде.

В отношении детей отец сохранял права главы: он мог, когда ребенок достигал пятнадцатилетнего возраста, отдать его «в люди», «в услужение» или на работу. Отец мог наказывать детей, но не чрезмерно. За убийство ребенка грозило тюремное заключение (но не смертная казнь, как за убийство постороннего человека).

Закон знает понятие «незаконнорожденный», лица этой категории не могли усыновляться, а следовательно, принимать участие в наследовании недвижимого имущества.

Развод допускался в ограниченном числе случаев: при уходе одного из супругов в монастырь, при обвинении супруга в антигосударственной деятельности («в лихом деле»), при неспособности жены к деторождению.

Глава III. РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ: ФОРМИРОВАНИЕ ПРАВОВОЙ СИСТЕМЫ

Характерная черта абсолютизма — рациональная регламентация правового положения каждого из существующих сословий. Такое вмешательство могло носить как политический, так и правовой характер. Законодатель стремился определять правовой статус каждой социальной группы и регулировать ее социальные действия.

Правовой статус дворянства был существенно изменен принятием Указа о единонаследии в 1714 г. Этот акт имел несколько последствий:

1. Юридическое слияние таких форм земельной собственности, как вотчина и поместье, привело к возникновению понятия «недвижимая собственность». На ее основе произошла консолидация сословия. Появление этого понятия привело к выработке более точной юридической техники, разработке правомочий собственника, стабилизации обязательственных отношений.

Аристократ эпохи Петра I. 1710

2. Установление института майората — наследования недвижимости только одним старшим сыном, не свойственного русскому праву, целью которого было сохранение от раздробления земельной дворянской собственности. Реализация нового принципа приводила, однако, к появлению значительных групп безземельного дворянства, вынужденного устраиваться на службу по военной или гражданской линии. Это положение Указа вызвало наибольшее недовольство со стороны дворян (оно было упразднено в 1731 г.).

3. Превратив поместье в наследственное землевладение, Указ вместе с тем нашел новый способ привязать дворянство к государственной службе — ограничение наследования заставляло его представителей служить за жалование. Очень быстро стали формироваться многочисленный бюрократический аппарат и профессиональный офицерский корпус.

Логическим продолжением Указа о единонаследии стала Табель о рангах (1722 г.). Ее принятие свидетельствовало о ряде новых обстоятельств:

1. Бюрократическое начало в формировании государственного аппарата, несомненно, победило начало аристократическое (связанное с принципом местничества). Профессиональные качества, личная преданность и выслуга становятся определяющими для продвижения по службе. Признаками бюрократии как системы управления являются вписанность каждого чиновника в четкую иерархическую структуру власти (по вертикали) и руководство им в своей деятельности строгими и точными предписаниями закона, регламента, инструкции.

Положительными чертами нового бюрократического аппарата стали профессионализм, специализация, нормативность, отрицательными — сложность, дороговизна, работа на себя, негибкость.

2. Сформулированная Табелью о рангах новая система чинов и должностей юридически оформила статус правящего класса. Были подчеркнуты его служебные качества: любой высший чин мог быть присвоен только после прохождения через всю цепочку низших чинов.

Устанавливались сроки службы в определенных чинах. С достижением чинов восьмого класса чиновнику присваивалось звание потомственного дворянина, и он мог передавать титул по наследству, с четырнадцатого по седьмой класс чиновник получал личное дворянство. Принцип выслуги тем самым подчинял принцип аристократический.

3. Табель о рангах уравнивала службу военную со службой гражданской: чины и звания присваивались в обеих сферах, принципы продвижения по службе были аналогичными. Практика выработала способ прохождения лестницы служебных чинов ускоренным образом (в основном это касалось только дворян) — уже после рождения дети дворян-аристократов записывались в должность и по достижении ими пятнадцатилетнего возраста имели достаточно важный чин. Такая юридическая фикция была несомненно обусловлена пережитками старых принципов службы и основывалась на фактическом господстве в аппарате дворянской аристократии.

Табель о рангах, одна из редакций XVIII века

4. Подготовка кадров для нового государственного аппарата происходила в специальных школах и академиях в России и за рубежом. Степень квалификации определялась не только чином, но и образованием, специальной подготовкой. Обучение дворянских недорослей осуществлялось часто в принудительном порядке (за уклонение от учебы налагались взыскания). Дети дворян по разнарядке направлялись на учение, от уровня их подготовки зависели многие личные права (например, право на вступление в брак).

Формирование новой системы права. Основным источником права в период становления абсолютной монархии оставалось Соборное уложение 1649 г., чья правовая сила неоднократно подтверждалась указами. В первой четверти XVIII в. круг источников существенно изменился: пополнился манифестами, именными указами (устными актами), утвержденными докладами (резолюции монарха) и другими формами актов.

Портрет Петра I. Жан-Марк Натье, 1717

Большое число издаваемых актов требовало проведения систематизации и кодификации. С 1649 по 1696 г. (начало единоличного правления Петра I) было принято более полутора тысяч актов, имевших силу закона, а за период его дальнейшего правления — более трех тысяч правовых актов. Во второй четверти XVIII в. ежегодно издавалось в среднем около двухсот нормативных актов. Возникали серьезные трудности в обобщении и толковании этих разнородных и часто взаимоисключающих норм. Принцип законности в подобной ситуации не мог проводиться последовательно. Дополнительные трудности создавали плохо поставленная информация и публикация новых актов. Незнание закона субъектами, в отношении которых он действовал, было обычным явлением. В целом публиковалось не более половины всех издаваемых актов, тираж был небольшим.

Уже в 1720-х гг. было издано несколько сводных хронологических собраний нормативных актов: указные книги за 1714–1718 и 1719–1720 гг. Основная масса нормативных материалов направлялась в соответствующие