Имран Махмуд
Я знаю, что видел

Папе (папочке)

Без тебя земля по-прежнему вертится, но вертится медленнее, и света на ней гораздо меньше.

Скучаю

Чтобы исцелить страдание, надо пережить его полностью.

Марсель Пруст

Imran Mahmood

I Know What I Saw

© Copyright © Imran Mahmood 2021

This edition is published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency

© Перекрест А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Глава первая
Вторник

Неподалеку отсюда детская площадка. Калитка закрыта, но не заперта и легко открывается с тихим скрипом. В это время ночи площадка, конечно, безлюдна, и я знаю, что до рассвета могу поспать здесь. От времени, что меряют часами, мне толку мало; я ориентируюсь по свету дня, по тому, как он набирает силу, а затем угасает. Это и есть мои часы, какими они были когда-то для всех людей в мире. Размышлял сегодня о прошлом, об Эмите и о фруктах в моих карманах, еще теплых. Удивительно, что он в свои семнадцать вообще обо мне думает. Знаю его уже целое лето, осень и почти всю зиму. И вот теперь он приносит мне апельсины, в то время как другие – лишь хаос и грязь.

Земля здесь посыпана древесной щепой; под горкой, где сухо и от сил природы защищает широкий жестяной скат, образовался сносный матрас. Раньше, когда я слишком хорошо разбирался в цифрах, но слишком плохо – в науке о выживании, пытался спать в тоннеле: укрыться в нем еще можно, но спать в изогнутой трубе подобно смерти. И вот теперь я залезаю под трубу, рву на части газету и скатываю из бумаги шарики размером с яблоко. Финансовые новости читать я больше не могу, поэтому розовые страницы идут в расход первыми. Набиваю шариками рукава – шерстяной свитер раздувается, и я становлюсь похожим на Халка. То же самое проделываю и с джинсами. Бумага и получившиеся воздушные карманы задерживают тепло, согревая тело. Оставшиеся шарики засовываю в сумку к эмитовским апельсинам, получается подушка. Запах апельсинов у изголовья успокаивает.

В голубом лунном свете вижу лишь потускневший металл горки. Ее скат поднимается снизу вверх, вызывая у меня головокружение. Головокружение. Мама писала научную работу о фильме «Головокружение» и о Прусте, о том, сколько первый позаимствовал у второго. Мадлен Элстер, так звали хичкоковскую героиню. Мама говорила, связь очевидна. Здесь соединились прустовское печенье мадлен и его персонаж – художник Эльстир. И в конце концов, разве «Головокружение» не про желание вернуть потерянное время? Разве не вид зияющей бездны породил это головокружение?

Мама была прежде всего ученым – из тех, кто лишь через взаимодействие с искусством мог вырваться из гравитационного поля физического мира. Она была без ума от Ротко. Я же так и не понял его абстракций. Ну какой может быть смысл в картине, где изображены просто-напросто четыре цвета. «Это ведь и есть самое удивительное, Ксандер. Что человек, используя лишь четыре цвета и не применяя никакой особой техники, смог нарисовать забвение. Разве тебе это не кажется потрясающим?»

Она была из тех, кто стремится в стратосферу, а я все тяготел к земле, чтобы уткнуться носом в грязь и учебник по физике.

«Ты уверен, что хочешь изучать науки? – спросила она однажды. – Не так уж сильно ты похож на отца».

«Знаю».

И как только она не видела – именно этого я и не хотел? Не хотел становиться им. Ни за что на свете. Но с четырьмя высшими баллами сумел поступить в Кембридж, чтобы изучать математику. Не та наука, не та научная степень, чтобы кого-то впечатлить, но все же для людей, в отличие от меня, это кое-что значило.

– А ну свалил с моего места!

Резко вскакиваю, бьюсь головой о горку и тут же чувствую помутнение и звон в ушах после удара мокрым ботинком по виску. Я кричу, пытаюсь прийти в себя, но жгучая боль затмевает все. Она пульсирует, стучит, сковывает меня, хоть я и должен приготовиться к драке. Продираюсь сквозь нее наверх, жду, когда мои стреляющие во все стороны сразу синапсы позволят вернуть контроль над телом. Мои глаза закрыты, и вот уже боль чуть утихает – достаточно, чтобы я мог пошевелиться.

Сощурившись, приглядываюсь: он меньше меня. В это же время и он смеряет меня взглядом, осознавая то же самое. Я всегда был большим. С пятнадцати лет всегда занимал полтора места. Не толстым, нет, и даже не мускулистым. Просто большим. Кости как закаленная годами сталь.

Прохожие на улицах стараются меня избегать. Сборища разных людей, здесь и там, кто с дурными намерениями, кто с благими, все ведут себя одинаково. Обычно они кружат вокруг меня, но близко не подходят, чтобы не нарваться. А я и не против того, что они держат дистанцию. Пусть не подходят. Мне ни к чему компания, которую они так жаждут найти друг в друге. Поэтому они оставляют меня в покое, а я оставляю их – со всеми наркотиками, алкоголем и лающим смехом. А если мне иногда и хочется поговорить, тут же себя одергиваю: уж точно не с ними.

– Мое место, гондон, – говорит человек.

Его голос такой глубокий, что у меня в груди аж вибрирует. Под действием алкоголя фраза загибается по краям. Ему около сорока, но точно не скажешь – годы, проведенные на улице, врезаются в кожу глубже. В любом случае он куда моложе меня. Смотрю ему прямо в глаза, надеясь отыскать хоть намек на эмпатию, но вижу только, что он хорошенько поддатый.

– Не сегодня, – отвечаю, не сводя с него глаз.

Голова раскалывается, но я не отворачиваюсь: знаю, что нельзя.

– Да ну? – не успокаивается он. – А я тебя помню. Ты тот шизик.

Делает шаг ко мне, и я замечаю: у него в руке что-то мелькнуло.

Мой брат однажды сказал: победитель отличается от неудачника тем, что неудачник в конечном счете сдается.

– Положи нож, – говорю ему.

Его глаза до краев налиты водянистой яростью. По щекам ручьями хлещут слезы. Нет, не слезы, дождь. Пошел дождь. Все-таки недурно он меня приложил по голове. Я предельно сконцентрирован – видимо, идет выброс адреналина. Было бы хорошо смотреть на происходящее шире, но все прочее уходит на второй план.

– Мое место, гондон, – повторяет он и бросается на меня.

Химические процессы в моей голове происходят с бешеной скоростью, сердце стучит дробью. Все вокруг замедляется. В меня словно впрыснули энергию, жизнь, я тут же раскрываю глаза и чувствую тепло своей животной мощи. Он делает движение ко мне, но я легко уклоняюсь от ножа.

Он спотыкается, чем я моментально пользуюсь: роняю его на землю и бью ногой. А ботинки у меня прямо созданы для драки. Стальной носок под толстым слоем кожи. Он охает. Снова бью по ребрам, а затем, пока он судорожно ловит ртом воздух, опускаюсь на колени и выхватываю у него нож. Это небольшой складной нож – декоративный, но острый. Приставив лезвие к его шее, чуть надавливаю – так, чтобы пустить немного крови.

Он замирает.

– Хватит? – спрашиваю я, стук сердца по-прежнему отдает в голове.

– Ага, – кивает он.

Я встаю, не выпуская нож из рук.

– Себе оставлю, – говорю ему и кладу нож в карман.

Сердце не унимается. Пробую дышать медленнее, чтобы одно – дыхание – повлияло на другое – сердце.

– Это мое место, гондон, – повторяет он со слезами на глазах – теперь уже настоящими, не дождем. – Ты занял мое место.

Он потирает у себя пониже подбородка – там, где я ранил его ножом, – и на мгновение мне кажется, что лучше уйти и отдать ему его место.

Но победители никогда не сдаются.

Смотрю, как он перекатывается по щепе на другой бок и встает. Держится за край горки, чтобы не упасть; его шатает то ли от боли, то ли от выпивки. Порывшись у себя в одежде, он достает знакомый предмет – бутылочку виски. Допивает остатки и впивается в меня полными ненависти глазами.

– Урод, – бросает он.

Я отворачиваюсь, но краем глаза замечаю, как что-то летит в мою сторону. Инстинктивно прикрываю глаза, и тут же череп трещит от удара по нему дном бутылки. Я вскрикиваю и, держась за голову, падаю на колени. Чувствую помутнение, тупую боль, но стоит мне сделать вдох, чтобы прийти в себя, как мне в висок прилетает колено. Валюсь на мягкую землю, нос заполняется запахом влажной почвы. Тут он забирается на меня и шарит в поисках ножа.

– Убью тебя, гондон, – рычит он.

– Я же сильнее тебя, Рори! – кричу я.

Это имя, оно само вырвалось. Он всегда со мной, только и ждет, чтобы вылететь наружу, когда я теряю контроль. Или, может, я просто не в себе после удара по голове?

– Рори? – Он недоуменно смотрит на меня. – Псих ненормальный, – добавляет, отступая.

– Рори! – кричу я и, шатаясь, зигзагами ухожу прочь сквозь острые струи дождя.

Глава вторая
Вторник

Ночь разрывают звуки сирен. На секунду замираю. Триангулирую, высчитываю. Эффект Допплера: приближаются они или удаляются? За кем едут эти сирены? За мной? Чтобы спасти меня или схватить? Мозг выбирает сторону логики и просчитывает переменные. Пора выбираться из парка. Может показаться, что он победил меня, запугал и выгнал со своей территории. Но в этом мире все решает сила. Победил я. Физически я сильнее, и он знает, что я могу вернуться. Такие, как он, иногда охотятся стаями, а значит, неподалеку там мог быть еще один.

В голове у меня поделенная на зоны карта Лондона. Красные – те, от которых я теперь держусь подальше: Камден, Кингс-Кросс, Далстон, Боу, Майл-Энд, Пекхэм, Олд-Кент-роуд. Там есть воздушные карманы, где безопасно, но в них мне нельзя находиться долго. Эти улицы давно колонизировали банды, которые зарежут тебя только ради собственного авторитета. Можно было бы направиться в Синюю зону: Воксхолл, Кэмбервелл, Элефант, Овал. Там я смогу побыть какое-то время без особого риска. В Зеленой зоне – где я сейчас – все, по идее, должно быть нормально: Далич, Челси, Фулхэм, Вестминстер, Сити, Холборн. Но прямо посреди этой зоны на меня и напали. Нигде не может быть безопасно на сто процентов. Всего лишь вопрос вероятности. Например, я стараюсь не попадать в Фиолетовую зону, самую непредсказуемую, – Паддингтон, Эджвер, Каледониан-роуд, Севен-систерс, Тоттенхэм. Если знать, что делаешь, там безопасно, но стоит свернуть не туда – или туда, но не в тот день, – как случиться может все что угодно. Вздохнув, толкаю металлическую калитку, что прямо передо мной. Сзади по-прежнему слышатся сирены.

Дождь льет сплошняком. Мне нужно укрытие. Нужно высушиться, дать себе возможность залечить раны и восстановиться. Снова обращаюсь к карте в моей голове. Уолворт-роуд ведет к Элефант-энд-Касл. От Элефанта до Сент-Джордж-серкус. От Сент-Джорджа до Ватерлоо. От Ватерлоо до Стрэнда. Как же я благодарен своему мозгу, когда он так работает. Что в нем есть карта, что она всегда наготове, сухая и как новая, что на ней пульсируют эти зоны. Я озираюсь и медленно, сквозь удары пульса в голове, осознаю: я не представляю себе, где нахожусь.

Откатываю назад. А где я был? Сначала в Гайд-парке. Как будто уверен в этом, но начинаю сомневаться. Бежал ли я все это время или же с трудом ковылял, под этим дождем, под пропитанным влагой покровом ночи? Не могу понять. В голове беспрестанно стучит, словно густой матовый туман, через который никак не пробиться. Удар ботинком по голове, видимо, что-то повредил.

Кажется, начинаю паниковать. Сирены все еще меня преследуют. Дождь обрушивается на землю, и я чувствую лишь скользкую, насквозь промокшую одежду. Я должен обсохнуть. Должен найти укрытие. Со мной такое уже случалось, и я чуть не умер от пневмонии. Справиться можно и с дождем, и с холодом, но, чтобы полностью высушить одежду, мне потребуются дни. В моем нынешнем состоянии я этого не переживу. Помру от сырости.

Где я? Впереди парочка; они прижимаются друг к другу, защищаясь от дождя сине-желтым зонтом для гольфа; пробую к ним обратиться, но они лишь ускоряют шаг, опустив головы. Мужчина бросает на меня выразительный взгляд. И тут же, поморщившись, отворачивается: я думаю, даже такому дождю не под силу смыть с меня всю вонь.

Мне нужен знак.

Иду прямо по лужам, которые замечаю, только вступив в них, и ругаюсь, когда ботинки набирают воду. Достаю из рукавов бумажные шары – они теперь мокрые и рыхлые, – бросаю их на землю. Можно уже не бежать. Что бы за мной ни гналось, этого больше нет. Так далеко он не пойдет. Оглядываюсь назад – на дороге никого. Сирены теперь не громче шепота, ловят или спасают кого-то вдали. Первое название улицы, которое замечаю, – Саут-стрит. На знаке написано В1 Вестминстер: я в Мэйфейре. Зеленая зона. Теперь припоминаю. Я был в Гайд-парке. Кажется.

На дороге тихо. Знаю эти дороги. В прошлой жизни они были такими мягкими на ощупь. Знаю, что, если пойду по этой дороге дальше, она изменит свою суть и превратится в нечто иное. Саут-стрит и ее дома с высокими сводами остаются позади. Да, теперь у меня под ногами Фарм-стрит. Кажется, тут должна быть церковь, говорит мне память. Или библиотека – нечто основательное и постоянное.

Ковыляю под дождем; в луже отражается голубая вспышка, и мне становится не по себе. Пару мгновений спустя по небу прокатывается густой рык грома; вслед за ним и без того сильный дождь как по команде превращается в потоп.

Прячусь под огромной каменной лестницей одного из домов. Несмотря на холод, мне ничего не остается, как снять пальто и его выжать. Скручиваю рукава и края, сквозь пальцы бегут ручьи воды. Снова надеваю и чувствую, что пальто стало на пару фунтов легче, а руки у меня вдрызг промокли.

Засовываю руки в подкладку, нахожу свой непромокаемый карман. Закрыв глаза, нащупываю сигареты. Вытаскиваю пачку, открываю. Слава богу, сухие. Держу пачку замерзшими пальцами и стучу по ладони, пока волшебным образом не появляется сигарета. Беру ее в рот, закуриваю, набираю полные легкие дыма. Боль стрелой пронзает мозг, и я сжимаю голову руками.

Не шевелясь, жду, пока боль уйдет, а затем сквозь дым замечаю дверь. Черная, полированная, как и все двери на этой улице. Но эта дверь меньше, чем главный вход наверху лестницы. Служила ли она когда-то для всяких торговцев? А может, это вход в пристройку или даже квартиру? Пытаюсь вытереть глаза от капель, но те как приклеились, в глазах все еще мутно. Что-то не так. И тут я замечаю.

Дверь приоткрыта. Совсем немного.

Глава третья
Вторник

В дверном проеме абсолютно темно. В этом бесконечном, но ограниченном стенами пространстве одновременно нет ничего и есть все. Тру левый глаз, чтобы сфокусироваться, но избавиться от тумана не удается.

В голове все еще стучит, в промежутках между волнами боли я пытаюсь уцепиться за воспоминания о том, что произошло. Рори напал на меня. Нет, не Рори. Человек. Просто пьяница в парке. Что есть сил впиваюсь пальцами в виски. На мгновение боль уходит, но затем возвращается, а вместе с ней и другая боль, которую я все это время удерживал на заднем плане. Мои ребра. Дрожат ноги. В последний раз затягиваюсь сигаретой, потом выбрасываю ее в канализационную решетку. Поднимаю глаза.

Тьма за дверью тянет меня к себе. Пожалуй, все-таки стоит зайти. Там будет сухо. Всего на пару минут. Медленно толкаю дверь и вслушиваюсь: вдруг внутри голоса или даже телевизор, но ничего. Тут я замираю. Нельзя заходить в чужой дом. Это незаконно. Но потом все же решаюсь двигаться дальше. Почему бы не посидеть в прихожей, пока не прекратится дождь? Дверь мягко открывается, и я делаю шаг внутрь. Чувствую знакомый запах. Так пахнут дома, из которых выехали жильцы. Как будто, если человека нет хотя бы день, запускается процесс гниения. Как будто без своего сердца дом начинает потихоньку умирать. Аккуратно закрываю за собой дверь. Яростно моргаю, и глаза постепенно привыкают к темноте. Тут не тепло, но и не холодно и уж точно не мокро. Хочется лечь на пол и отдохнуть, прямо здесь, в этом прибежище, что обретает передо мной очертания узкого коридора, выложенного плиткой. И с каждой секундой очертания становятся все различимее.

– Здесь есть кто-нибудь?

Мои слова летят вглубь дома. Если они натолкнутся на кого-то, если там кто-то есть, я объясню, что просто проходил мимо и увидел открытую дверь. Что я просто хотел уберечь их от возможных преступников, то есть при каких-то иных обстоятельствах и от себя тоже. Никто не отвечает, поэтому кричу снова, но слышу в ответ лишь звенящую тишину.

С надеждой шарю мокрыми пальцами по стене, пока они не находят выключатель. Комната заполняется светом, и под моими ногами появляется аккуратно выложенный симметричный узор из черно-белой викторианской плитки. Слева на меня пялится огромное позолоченное зеркало, украшенное по бокам настенными светильниками с абажурами от Тиффани. Дом какой-то престарелой леди.

Застываю на месте. От ожидания сердце стучит быстрее. Если в других комнатах кто-то есть, они заметят зажегшийся свет, поэтому несколько секунд или минут я стою не шевелясь. Жду. Пока… и ничего.

Наконец сажусь на пол, опираюсь спиной на тяжелую деревянную дверь, дышу ровно. Адреналин сходит на нет, и боль возвращается с новой силой. Меня пробирает дрожь. Сердце замирает. Это начало. Если быстро не высушиться и не согреться, рискую сильно заболеть. Растираю замерзшие пальцы, возвращая им жизнь; когда они снова обретают подвижность, развязываю шнурки и стягиваю с ног кожаные ботинки. Они прилично набрали воды; перевернув, ставлю у двери, чтобы просушить. Оглядываю ступни – они обмотаны пластиковыми пакетами, чтобы сохранять тепло. Отдираю пакеты, а следом и прилипшие мокрые носки. Кожа на ногах мертвенно бледная. Стараюсь не смотреть на волдыри и черноту вокруг ногтей. Отвращение к собственному телу мне всегда казалось странным. Уперевшись босыми ногами в холодную плитку, я встаю, снимаю пальто, встряхиваю, а затем заворачиваю в него ботинки и носки. Оттуда выпадают промокшие газетные шарики, которые я пропустил, а с пола на меня наползает холод, проникая до самых костей. Дрожу. Не спуская взгляда с черной двери на другом конце, я жду, что она вот-вот распахнется и вместе со светом из нее на меня польется чей-то гнев. Напрягаю слух, но слышу лишь стук дождя снаружи. Снова тру виски, вот только одними прикосновениями боль не унять.

Вот бы она хоть на секунду прекратилась, тогда я бы смог поразмыслить.

Подбираю сверток из пальто и ботинок, иду к двери, успевая заметить себя в зеркале. Меня поражает оно, это лицо, я его знаю, но не узнаю. Сожженные непогодой щеки. В глаза бросается борода – всегда о ней забываю, когда представляю себя. Но удивительнее всего глаза. Не только потому, что левый почти полностью заплыл, но из-за самого взгляда – потерянного, отчасти невинного. Размышляя, замечаю вспыхнувший на моем лице гнев, который, как оказалось, я тоже носил в себе все это время.

Перед тем как повернуть ручку двери, еще раз кричу.

Вхожу в комнату, и ее запах бьет прямо в меня, напоминая о Прусте и его мадленках. Это воск, его аромат уносит меня, вызывая в памяти образы и беспорядочно разбрасывая их. То ли мама натирает воском перила лестницы, то ли просто запах галереи искусств? Точно не помню, но мама сейчас рядом, парит в воздухе, отстраненная и недоступная. Думаю, она желает меня предостеречь.

К сумраку приспосабливаюсь не сразу, но мало-помалу комната обретает черты. Вижу широкий квадратный эркер и два небольших кожаных дивана вдоль стен. Поворачиваюсь направо и застываю, заметив в углу высокого плечистого мужчину. Впрочем, его силуэт тут же плавно трансформируется в старинные часы. В дальнем углу этой просторной комнаты обеденный стол, к которому аккуратно приставлены стулья. Стою тихо, прислушиваюсь сквозь ритмичные удары сердца в ушах. По обеим сторонам камина – полки, уставленные книгами и пластинками; их ровные ряды защищены стеклом. Встаю на четвереньки, шарю руками по полу. На ощупь ковер необычный. Шелковый. Словно из другого мира.

Ложусь на ковер головой, дышу ровно. Несколько вдохов, и из глаз брызжут слезы. Вскоре, впрочем, я проваливаюсь в сон.

Резко открываю глаза; не понимаю, как долго я спал. Меня встряхнуло и заставило подскочить нечто из прошлого – информация, которую я не могу обработать. Сажусь. Наверняка какой-то звук. С трудом поднявшись на ноги, зажимаю рукой рот, чтобы расширить границы слуха.

В прихожей голоса.

Застываю на месте.

Передняя дверь хлопает, слышу цоканье каблуков по плитке. Врываются два голоса – мужской и женский, – и мне становится ясно, что надо пошевеливаться. Не знаю, что там наверху и даже как туда попасть. Возможно, наверх ведет лестница – та, что справа от стола со стульями. Что, если где-то у лестницы найдется укромное местечко? Не уверен, я ведь обследовал только смежные гостиные на первом этаже. Раньше надо было думать и разбираться. Как и всегда делаю на новом месте. Сначала осматриваюсь, чтобы удостовериться, что оно не занято кем-то другим. Подмечаю выходы и все уязвимые участки, на случай если придется убегать. Почему же я этого не сделал? Как сильно он меня ранил?

Голоса приближаются. Через мгновение дверь откроется и они войдут. Затем загорится свет. Наносекундой позже этот свет обнаружит меня, и я застыну на месте. Застигнутый врасплох без какой-либо возможности сбежать.

В один прыжок оказываюсь у дивана, но тут же вспоминаю о завернутых в пальто ботинках посреди комнаты. Каким-то чудом в темноте успеваю вернуться и подхватить их ровно в тот момент, когда открывается дверь. Еще один прыжок – и я за диваном. Голоса звучат все громче и так же радостно. Мои глаза привыкают к темноте: им помогает свет из открытой двери. Однако там, где я – за кожаным диваном, – и видеть-то особо нечего.

– Да ну! – восклицает женщина. – Так я тебе и поверила!

Щелкает выключатель. И все вокруг обретает яркость.

Глава четвертая
Вторник

Я оставил свою жизнь, чтобы быть одному. Когда думаю об этом – именно в такой формулировке, – чувствую себя идиотом. Быть одному. Пришло же в голову, будто бы на улице я обрету уединение! Когда на тебя не ссут пьянчуги, не гоняет полиция и люди не смотрят мимо тебя, остается небо. Для тебя небо – символ свободы. Это твое бесконечное, ничем не ограниченное я. Но для меня небо – это покрывало. Оно окутывает меня. Затыкает мои глаза и рот так, что я не могу дышать.

Не могу дышать. Распахнув глаза, усилием воли пытаюсь связать свое тело с окружающей обстановкой. Лежа за диваном, вижу лишь отдельные части себя. Грязь под ногтями, въевшуюся в кожу рук сажу, рукава свитера, растянутые и усеянные катышками. Не стоило из страха выдать себя задерживать дыхание. Теперь, когда я в безопасности, надежно спрятался и снова могу выдохнуть, чувствую, что не дышал слишком долго. Утыкаюсь головой в связку пальто и ботинок, выдыхаю в нее.

– Бутылка под полкой, – говорит женщина, – открой, а я поставлю пластинку.

По звукам угадываю, что тела их теперь в разных углах, они чем-то шуршат. Сердце все еще стучит слишком быстро, и я боюсь, как бы не начать задыхаться.

– Ты про Гамэ? – спрашивает он; голос приглушен, но слышу, что он растягивает гласные, как это делал мой отец.

Догадываюсь, что он в дальнем углу комнаты у обеденного стола. Там, должно быть, полки с посудой. Говорит тихо, стоя на коленях. Концентрируюсь на словах, чтобы контролировать дыхание и не допустить приступа клаустрофобии, который начинает угрожать.

– А может, шампанского? – В его голосе слышится заискивание.

– Шампанского? И что же мы празднуем?

– Ничего, – отвечает он.

Он достает бокалы, которые со звоном целуются.

– Просто деньги, ну ты понимаешь.

Она смеется, но в ее голосе сквозит неуверенность.

– Да шучу я, – успокаивает он и тут же, чтобы заполнить паузу, добавляет: – Тогда гаме.

– Мне любое красное.

У нее глубокий бархатистый голос. Громкий. Она рядом. Потом голос становится тише и глуше, как будто она тоже опустилась на четвереньки.

– Как насчет Джека Ти? – спрашивает она.

– Слишком блюзовый. – Голос мужчины становится громче по мере того, как он возвращается к ней.

Слышен звон стекла, и все замолкает. Шипение, и вдруг вся комната заполняется стереозвуком.

Настала ночь, когда они пришли,
И в ту же ночь тебя забрали.

Музыка – хороший камуфляж, мне она выгодна по ряду причин, и не самая последняя из них – то, что надо пошевелиться. От долгого стояния на четвереньках горят ляжки, поэтому я жду припева и ложусь на пол, зажатый между стеной и софой. Гляжу в поливаемый светом потолок. Чувствую, как басы через половицы проникают мне прямо в плоть. Сквозь музыку доносится негромкое воркование парочки, и я понемногу расслабляюсь. Они очень близко друг к другу. Их голоса звучат тихо и чувственно.

Ну хотя бы они не на этом диване.

Пластинка продолжает играть.

На траве с тобой лежали,
Птиц на дереве считали,
Что им видно свысока, мы себе воображали.

Затем снова шипение – будто волны, изрыгающие на берег пену. То и дело до меня долетают капли слов, их надо успеть разобрать, пока не унесло обратно отливом.

– Подожди, – говорит она, – дай-ка переверну. Так и не поняла, откуда этот запах.

Пауза на несколько секунд. Не дышу, пока музыка не заиграет снова. Запах – она имеет в виду меня?

Звучит следующая песня, вдруг она пробуждает во мне воспоминания. Из прошлого. Грейс.

* * *

Мы сидели на носу лодки. Вокруг было темно, но воздух теплый. Стояло лето, и мы, возвращаясь из окрестностей Кингстона, заметили на берегу Темзы лодочку с веслами. Заливаясь смехом, мы легко столкнули ее на воду и неторопливо отчалили. С наполовину выпитой бутылкой розе в руках она хихикала над тем, что мы заняли чью-то чужую лодку. «Украли», – заявила она. Не украли, а одолжили, возразил я как можно более серьезным тоном. А она запела в ответ – вот эту песню.

Ждет беда нас впереди,
И другая – позади,
И сегодня ни один уж не приедет поезд…

– Ваш поезд отправляется, мэм, – картинно поклонился я.

* * *

Закрываю глаза, отдаваясь ритму, он убаюкивает меня. Словно нити, оплетают меня образы из снов или, может, воспоминаний о стародавних днях; я все глубже погружаюсь в них. Открываю глаза: парочка все еще воркует, но свет в комнате потускнел, превратившись в оранжевое мерцание на потолке. Чувствую прилив тепла и понимаю: кто-то разжег камин.

Остается лишь дожидаться, пока все не закончится. Когда-нибудь парочка уйдет. Тогда я выскользну из двери, проскочу прихожую и вырвусь на воздух.

Эта песня. Думаю, это та самая песня. Песня, как-то связанная с фильмом, который мы однажды смотрели. Который ей понравился. Передо мной всплывает ее лицо, но я зажмуриваюсь, заставляя его исчезнуть. Сейчас не время, нельзя давать слабину. Я должен оставаться в здравом уме. Чтобы в любой момент дать деру.

Пластинка закончилась и шипит – игла ездит по самому краю. Как только они уйдут, уйду и я.

– Только не снова, – не выдерживает он, когда после паузы музыка опять заиграла сначала.

– Ну и ворчун! – смеется она.

Представляю, как она, юная и белокурая, уютно примостилась у него под рукой.

– Хватит, я сказал. – В его словах слышится подтекст, какая-то озлобленность.

– Ну еще разок, – упрашивает она; смех ее журчит, фонтаном пробиваясь сквозь его злость.

Стук.

– Ты как специально меня игнорируешь, – заявляет он. – К черту.

Раздается скрежет – это пластинку срывают с проигрывателя.

– Осторожно! Ты же знаешь, сколько…

– Что сколько?

Вино еще больше растягивает его гласные.

– Ничего. Забудь.

Резкий щелчок, затем негромкий глухой удар.

– Что ты наделал? – кричит она.

Пронзительный голос. Преисполненный возмущения.

– Я случайно, – извиняется он.

– Сломал! – Она садится на диван. – Ты сломал ее, идиот!

– Я идиот? Да это всего лишь гребаная пластинка. Забудь про нее. Куплю тебе новую.

– Да, но она будет все равно другая. – В конце ее фразы слышится разочарование.

– Что? Хочешь сказать, потому что это будет не его пластинка?

Девушка выдыхает, будто выпуская пар и показывая, что спор ее утомил.

– Ах, забудь, – говорит она, ее голос по ходу фразы отдаляется, словно она идет к обеденной зоне. Она как будто бестелесна: я не слышу ее шагов и не могу подтвердить свою догадку о том, куда она направляется.

– Нет, нет и нет. Не забуду, – твердит он; его голос преследует ее, пыхтит и напирает.

– Отстань от меня. – Ее голос теперь где-то вдалеке.

Судя по звуку, она на другом конце комнаты.

Я тихо перекатываюсь на бок, чтобы выглянуть из-за края дивана. Дальний конец комнаты освещен плохо. Затухающий камин до него не достает, но мне удается разглядеть их ноги. Он – в брюках от костюма. Она – в чулках или колготках. Поднимаю глаза выше, но обеденный стол по-прежнему заслоняет собой значительную часть комнаты. Напрягаюсь и замечаю какое-то мельтешение.

Он держит ее за запястье, но она пытается вырваться. В ее позе нет страха. Она его знает. Она в безопасности.

– Гребаная любимая пластинка от бывшего дружка, – цедит он.

Не все его слова до меня долетают.

– А я ведь знал, ты все это время хранила здесь вещи, втихую, как…

– О боже, – перебивает она, – да ты пьян.

Моргаю, чтобы избавиться от плывущих перед глазами пятен. Она произносит еще что-то, но я не слышу.

Голос у нее резкий, он взлетает до потолка и рассыпается вокруг меня осколками битого стекла.

– Ты знаешь, как я к этому отношусь… чтобы мой отец, да еще в это время, когда… – Его голос поднимается и падает, до меня долетают лишь обрезки. Если б я только мог расслышать все.

– Если бы ты разобрался со своими делами, ты бы, может, не стал…

Еще шум.

Вытягиваю шею, чтобы приглядеться. Вижу облако темных волос.

– Закрой рот, – обрывает он.

Он завалил ее спиной на стол и зажал рукой рот. Вижу, что она вырывается, пытается встать, скинуть его вес со своего тела. Отодрать его руку от своего рта.

Сердце стучит все быстрее, но я парализован. Прекрати! Беззвучно шевелю губами. Хватит.

Она пытается ударить ногой, но машет по воздуху.

Отпусти! Она не может дышать.

Ее голос стремится вырваться из легких, но он преграждает ему путь, прижимая ладони к ее лицу. Мне бы сейчас встать и сделать что-нибудь, но я прирос к своему месту. Меня не должно быть здесь. Даже себя я убедил, что меня здесь нет. И все же я есть. Я должен встать. Должен подбежать и оттащить его, пока…

Делаю вдох и заставляю себя подняться на ноги. Ясно вижу, что ей становится все хуже. Лицо и шея меняют цвет. Волосы мягко спадают, окаймляя лицо, но с каким-то гротескным видом. Пытаюсь приказать своим ногам пошевелиться, но они будто приклеены к полу.

Кашляю. Это отвлекает его, но только он оборачивается, как я снова прячусь за диван, не в силах идти до конца в своем устремлении. Я очень боюсь, что меня обнаружат в этом доме, но ведь она должна быть важнее всего этого, и я злюсь на себя, что не в силах контролировать свои инстинкты. Правда, теперь он ее отпустил. Он снова поворачивается к ней, и, кажется, его настигает шок от осознания того, что он наделал – а точнее, все еще делает. Она хватает ртом воздух, держится за горло и, тяжело дыша, поднимается со стола.

Он, похоже, уже забыл, что его отвлекло, и нежно держит ее за руки.

– Дорогая, прости меня. Я так… Я пьян. А ты – ты знаешь, как я ненавижу, когда меня с ним сравнивают. Если бы ты не…

– Я? – вскрикивает она. – Я? Да ты чуть не убил меня! Что с тобой такое…

Выглядываю из-за края дивана ровно в тот момент, когда она, развернувшись, бьет его ладонью по лицу. Но стоит ее ладони коснуться лица, почти одновременно с долетевшим до меня звонким шлепком, как он реагирует – будто по законам физики, где каждая сила порождает равную ей обратную реакцию. Лишь только ее ладонь хлещет по его щеке, как он выбрасывает кулак ей в лицо. Они похожи на двух игроков в теннис, которые по очереди бьют по мячу. Так все быстро.

Ее голова с хрустом откидывается назад. Она на мгновение застывает. Лицо у нее все бледное, на нем написано удивление. Мое сердце останавливается. В голове стучит, и в промежутках между ударами, когда я еще могу о чем-то думать, перед глазами калейдоскопом пролетает жизнь.

Яркие мгновения радости. Тяжелая грусть. Но в основном сожаления.

Собираю воедино ниточки своей жизни – все, что удается подхватить в столь бесконечно малую долю секунды, будто я в спешке покидаю горящее здание. Хватаю все, что у меня есть.

Колени женщины подкашиваются, словно из ее ног испарились кости. Она падает. Раздается еще один приглушенный стук – это ее затылок с размаху бьется об угол стола. А затем и третий – она обрушивается на пол.

Не верю в то, что произошло. Я вкопан в землю, беспомощный, как и она, воздух застрял в легких. Он, этот мужчина, тоже застыл на месте. Стоит над ней, прикрыв ладонью рот. Один удар сердца, другой, и вот он снова зашевелился. Падает на колени и, кажется, шепчет ее имя. Мне с моего места не так хорошо слышно – кажется, что-то наподобие «шельма, ну как так?». Нет, быть такого не может. Привожу себя в чувство, чтобы сделать ноги, но вдруг понимаю, что не могу. Не могу оторвать глаза от него, от того, что он делает. Он нежно гладит ее по щеке, произносит то, что должно быть ее именем, в отчаянии. Шелл, Шелл, Шелл. Потом бьет ее по щеке чуть сильнее, но ее голова безвольно откидывается. Он на мгновение зависает над ней, затем прикладывается ухом ко рту – дышит ли она? Пять, шесть, семь секунд пребывает в такой позе, а затем встает. И, закрыв лицо руками, издает вопль.

Еще один удар сердца, и он снова приходит в движение.

Из своего укрытия наблюдаю за ним – он словно обезумел. Размахивает руками, вертит головой. Действия его случайны, почти бессмысленны. Он бросается в мою часть комнаты и вытирает ботинки, затем – к столу, где подбирает что-то звенящее. Возможно, ключи. Потом обратно, роется, ищет что-то, а я в это время хочу лишь одного: чтобы он ушел и все закончилось. В руках у него пиджак. Он снова устремляется к обеденной зоне. Прежде чем опять забегать кругами, он наклоняется вниз, и я теряю его из вида. Затем вновь появляется в дальнем конце комнаты, в руке у него бокал, который он умудряется выронить. Бокал разбивается вдребезги, он ругается и руками собирает в карман пиджака осколки. Все это я наблюдаю из-за своего обтянутого кожей укрытия.

Меня охватывает паника. Я должен его остановить. Но теперь уже слишком поздно. Надо вызвать полицию. Переворачиваюсь на живот, хочу встать, но что-то меня останавливает. Я не знаю этого человека. Откуда мне знать, на что он способен? Отметаю эту мысль. На самом деле боюсь я себя самого. Знаю, на что я способен. И тем не менее так и не шевелюсь.

Он стоит над женщиной, уронив голову себе на грудь. Бормочет что-то, не разобрать. Вдруг резко поднимает голову. Достает носовой платок и начинает оттирать бутылку, которая теперь у него в руках. Закончив, аккуратно ставит ее на стол, быстро осматривает, передумывает и снова берет ее. Размышляет, затем выливает содержимое на тело женщины, спускается на колени и вкладывает бутылку горлышком ей в ладонь. Снова встает и критически оглядывает получившуюся картину. Безумие явно прошло, уступив место холодному расчету.

Он делает шаг назад. Смотрит. Еще один шаг назад. Опять смотрит. Уходит. В прихожей хлопает дверь. С этим хлопком наконец и я возвращаюсь в реальность.

Я здесь, в комнате, с женщиной, которая умерла.

Глава пятая
Вторник

Поднимаюсь из-за дивана, и к ногам снова приливает кровь. Комната кажется другой. Словно картина, на которую добавили пару новых штрихов. На спинке дивана висит бледно-розовый пиджак. Обложка от пластинки аккуратно лежит на полу, а менее чем в пяти футах от нее – сама пластинка, разломанная надвое. Проигрыватель настойчиво шипит, требуя внимания.

В голове снова стучит, отчего сердце начинает гулко биться. Подбегаю к женщине, трогаю ее шею, надеясь нащупать хоть частицу жизни. Кожа под моими пальцами еще теплая, но, коснувшись, сразу понимаю: она мертва. Нужно уходить, ведь это теперь место преступления, однако что-то удерживает меня. Я стою и смотрю на нее. Ее волосы цвета красного дерева кудрями осыпают лицо, она все еще кажется живой. Белая блузка в пятнах от красного вина похожа на карту. Хочется привести ее в порядок, расправить юбку, которая вся закрутилась и вывернулась так же, как ее ноги.

Тишина в комнате давит. Пора уходить. Озираюсь вокруг, прямо как тот мужчина, и попадаю в его же ловушку – разрываюсь между чувством вины и необходимостью действовать быстро. Надо бежать отсюда. Нельзя находиться рядом с трупом. Только взгляните на меня: я бродяга, и убийство проще всего повесить на меня. Бросаюсь к дивану, хватаю пальто с ботинками. Ошалело озираюсь, не забыл ли чего. Но больше у меня ничего и нет – только то, что надето и в руках. Чуть не наступаю на что-то; нагибаюсь подобрать, однако в последний момент решаю ничего не трогать на месте преступления.

В последний раз гляжу на нее. Она красива – была красива, – о чем говорит ее лицо, укрытое красно-коричневыми кудрями. Повернувшись к двери, чувствую, как слезятся глаза, и я не могу ничего с этим поделать. По щекам льются слезы. Я не знал ее, хотя мог бы. Может быть, она бы мне даже понравилась.

Быстро шагаю по коридору, вновь мимоходом удивившись своему лицу в зеркале. Это все еще я. Однако я изменился. Помолодел? Нет, пожалуй, потерял в выразительности. Останавливаюсь и бросаюсь обратно в комнату, чтобы протереть все предметы, которых касался. Ручку двери, диван. Все, что вспомнил. Потом выхожу, закрываю за собой дверь и влажным краем пальто вытираю ручку с внешней стороны.

Стою босиком на холодном кафеле и чувствую, как колотится сердце. Полиция – вот о чем я думаю; если парень вызвал полицию и меня обнаружат здесь в таком виде, я пропал. Уверен, что слышу вдалеке сирену. Пора сваливать.

Разворачиваю пальто, и на викторианскую плитку вываливаются ботинки. К коже будто приложили что-то холодное и твердое, но я только сильнее закутываюсь. Пальто такое влажное и тяжелое – я будто по шею провалился в грязь. Через рукав берусь за ручку двери и оказываюсь на улице. Поток холодного ночного воздуха бьет в лицо, врывается в легкие. Делаю вдох и, опустив голову, бегу. Надо бы спрятаться. Такие, как я, прятаться умеют, но сегодня мне предстоит спрятаться от себя самого, потому что уже чувствую, как меня накрывает. Клаустрофобия, неизбежность встречи с собой в собственной голове, а когда это случится, мне придется отринуть свое я, стать никем. Не от полиции я прячусь, вовсе нет.

* * *

Раньше. Раньше, когда я был как ты, у меня были такие же блага и проблемы. Знаю, ты уверен, мы появляемся из ниоткуда, измазанные грязью, просто материализуемся на улице, но это не так. Запомни, мы все приходим сюда из какого-то теплого местечка. Которое покинули, лишь когда необходимость уйти перевесила все остальное; ведь, останься мы там, тяжесть проблем стала бы невыносимой. Раньше я был таким же, как ты. Например, у меня когда-то был брат.

Обогнув вход в метро станции «Гайд-парк», я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Затем, пригнув голову, устремляюсь к Вестминстеру – Зеленой зоне, – от моей чересчур резвой походки чуть не рвутся сухожилия: каждый шаг я стараюсь сделать максимально широким, насколько это вообще возможно в мокрой одежде.

У меня был брат. Есть сейчас. Или был?

В районе Пимлико поток машин редеет. Но это Лондон, и окончательно этот поток никогда не пересохнет. Только меняется облик. На крохотную долю процента снижается интенсивность. Ниже темп. Торговля переходит на ночной режим там, где не такой высокий спрос. Помню восторг, который вызывало все это купи-продай, будто кто-то брал тебя под руку и тащил вперед.

История и память вовсе не одно и то же.

* * *

Когда вспоминаю свою прошлую жизнь, то словно придумываю ее заново, всплывающими перед глазами образами, мельчайшими абстрактными картинками. И в этих воспоминаниях я сочиняю собственный ритм, одновременно похожий на оригинальный бит, но и далекий от него настолько, что кажется лишь импровизацией по мотивам. А в конце я каждый раз оказываюсь лицом к лицу с одним и тем же вопросом. С чего все началось?

* * *

Например, с папы. Можно ли сказать, что началось с него?

– Ксандер, – сказал он однажды, – ты такой умный. Ну почему ты всегда стремишься все разрушить?

Он разговаривал со мной наедине, без Рори. Он убеждал себя, что не хотел смущать меня, однако я знал правду: он не мог предугадать мои ответы.

– Математика – это скучно, – сказал я.

Я презирал его за тот воловий взгляд больших карих глаз.

– Математика нужна, чтобы понять физику, – возразил он.

Тут вмешалась мама, которая подслушивала наш разговор:

– Пруст. Если тебе скучно, попробуй Пруста.

* * *

Теперь я понимаю: лишь ученый мог бы предложить такое ребенку.

Ступаю на мост, звук сирен заставляет трепетать сердце. Если едут к ней, то уже поздно. Снова перебираю в голове случившееся. Я слишком медленно соображал, чтобы успеть на что-то повлиять. Чересчур медленно. Сделай я что-нибудь, она была бы жива.

Боль снова заявляет о себе, словно запирая мою голову в клетку. На минуту задаюсь вопросом, не почудилось ли мне? Действительно ли я видел, как убили женщину? И снова вспоминаю все. Да. Хруст, удар, пролитая кровь. Знаю, что придет следом. Оно уже стучится в дверь. Вот так, по-будничному, дает о себе знать – я про чувство вины. Напрягаюсь, чтобы встретить его достойно.

Перейдя через мост, блуждаю по небольшим улочкам и вымощенным переулкам, они мне как родные. В Синей зоне есть заброшенные дома – традиционные убежища для бездомных, – где я бы мог переждать, но не хочу. Знаю, через что прошли эти люди. Вижу, как они притягивают к себе хаос. Не хочу занимать их пространство. И я знаю, что они попытаются навязать мне родство с собой, а я буду мечтать, чтобы меня оставили в покое, потому что мы не похожи. Потому что все это я сделал с собой сам, ради себя.

Разумнее всего сейчас найти сухое местечко в парке или под мостом, ну или шагать всю ночь, не останавливаясь, до самого рассвета, и только затем поспать. Полночи уже прошло. Адреналин уходит из тела, уступая место другим химическим веществам, стимулирующим сон. Проходя мимо темно-синей металлической стойки со стопкой бесплатных газет, на ходу подхватываю четыре газеты «Метро».

Побродив по району Элефант-энд-Касл, сажусь на автобус; водитель делает вид, что меня не замечает. В автобусе буквально пара пассажиров, каждый из них в коконе собственной жизни – в несчастье или радости. Левый глаз все еще видит плохо и начинает жечь. Прижимаюсь легонько к холодному окну, чтобы успокоить боль, и замечаю, что дождь, уже было затихший, снова припустил.

Плана, куда ехать, у меня нет, и я постепенно проваливаюсь в сон. Автобус подпрыгивает на кочке, и меня перебрасывает из состояния сна в какое-то иное забытье – я снова вижу тот дом и убитую женщину. И себя рядом с ней.

Ночь кружит вокруг меня. Боль, дождь, усталость. Подступает тошнота, и я еле сдерживаюсь, чтобы меня не вывернуло. Надо поскорее где-то приземлиться. Отдохнуть. Нажимаю на кнопку – один раз, другой, третий, чтобы водитель остановился, но он все едет и едет. «Да высади же меня наконец», – кричу я. Он смотрит на меня в зеркало и затем все же останавливается, чтобы я сошел.

Нахожу дверь, налегаю на нее всем весом. Насколько же велика пропасть между действием и бездействием! Вижу перед собой ее лицо – застывшее, как тогда. Обездвиженное. Сделай я что-нибудь, и она бы жила, вот только жил бы тогда я? Или он, жил бы он?

В моем укромном прибежище прямо на колени с потолка капает вода, и это меня бесит. Развожу ноги в стороны, но тогда вода падает на плитку. Ритм капель начинает меня успокаивать, и я вхожу в подобие транса. Сон мягкими лапами обнимает меня, и я отключаюсь.

Глава шестая
Среда

Раз в месяц, по пятницам, папа, будучи физиком, усаживал нас за стол и предлагал случайную тему на обсуждение. Сам он просто слушал или иногда модерировал, а в конце вручал приз за лучшие идеи. Ответы не важны, предупреждал он. Важно – думать. Призы по нынешним меркам были не слишком увлекательными: например, модель самолета для склейки или небольшой электромотор с электрической цепью. Только однажды попался скейтборд, что вызвало у проигравшей стороны бурю негодования. Но в целом наши призы, как любые призы, служили символами, подтверждающими превосходство одного над другим.

Из нас двоих гением был Рори. Я любил покрасоваться, притворялся. А его мозг работал бесподобно. У меня в голове все инструменты располагались на своих местах, но музыки, как у него, не получалось. Папа, хоть и любил нас обоих, еще больше любил совершенство и абсолютную чистоту. Он любил математику. И когда он видел счетные задачи, то через них ему в особенном виде являлась Вселенная; мне такое было недоступно, а Рори – да. Рори был чистым гением. Но он был младше меня, поэтому поначалу мне удавалось как-то оттенять проявления его гениальности. Помню, как всеми силами я стремился сдержать его, чтобы оставить себе хоть небольшой шанс на приз. Или на любовь.

Парадокс Ферми: именно он, как мне сейчас представляется, все изменил. Ты его знаешь. Когда физик по фамилии Ферми задался вопросом о внеземной жизни: если в обозримой вселенной есть триллионы планет, из которых миллиарды похожих на Землю, то где же все? Почему же мы так и не получили ни от кого сигналов?

Открывая дискуссию, папа небрежно играл роль этакого добренького профессора, задавая вопросы, которые якобы случайно приходили ему в голову. Но к тому времени я знал: эти вопросы берутся из ежемесячного журнала по физике. Поэтому я время от времени приходил в местную библиотеку и быстро просматривал каждый новый выпуск. А однажды нашел вот этот: про Ферми. Рори обожал космос и астрофизику, и без определенной форы у меня не было против него ни малейшего шанса. Поэтому я смухлевал. Я провел в школьной библиотеке целую неделю, читая все, что только удалось найти по этой теме, и даже расспросил после урока учителя по физике.

Пришел день испытания; помню, Рори сидел тогда у себя в комнате и занимался программированием. Пришлось дважды его позвать, чтобы спустился.

– Итак, – произнес папа, когда в комнату прошествовал Рори. – Где же все пришельцы?

В руках он держал приз. Складной ножик с рукоятью из черного полированного дерева. У меня аж слюни потекли; Рори же в прострации потирал подбородок.

– Несмотря на то, что существуют множество подобных Земле планет – достаточно, чтобы гарантировать наличие разумной жизни где-то еще, – сама вселенная настолько велика, что вероятность обнаружить эти планеты ничтожно мала. Пришельцы, которые живут, скажем, в десяти миллионах световых лет от нас, должны лететь к нам со скоростью света на протяжении десяти миллионов лет. Что означает, им надо было покинуть свои планеты еще до того, как на свет появилось человечество. Чтобы отправиться в огромную космическую авантюру.

– Но что, если они освоили межзвездные полеты? – спросил Рори.

Я улыбнулся.

– Это невозможно, – ответил я. – Даже чтобы приблизиться к скорости света, потребуется огромное количество энергии – я бы сказал, астрономическое.

– Но развитая цивилизация, чьи технические возможности росли бы по закону Мура, могла бы забирать энергию у внешних источников.

– Что? – хмыкнул я. – Термоядерный синтез?

– Может быть, и синтез. Неважно. Если бы можно было собрать воедино всю энергию на планете, этого бы, вероятно, хватило.

– Не хватило бы. Посчитай темпы расходования энергии и умножь на расстояние, которое необходимо преодолеть.

Я знал это. Изучил. Цивилизации первого типа. А он дошел до этого просто своим умом.

Папа улыбнулся, а потом подмигнул мне.

Рори почесал затылок.

– Можно было бы использовать энергию звезды. Этого бы хватило.

– Что?

– Чтобы поддерживать жизнь на планете, нужна звезда. Если собрать всю энергию солнца, этого бы хватило.

Чистой логикой он додумался и до цивилизаций второго типа. Я прекратил улыбаться.

– Не получится. Это невозможно, – сказал я.

Папа потер руки и улыбнулся Рори.

– Или все-таки возможно? – Он вопросительно взглянул на него.

Рори приподнял пальцем бровь. Меня раздражало, что он постоянно так делал, именно пальцем.

– Стой. А что, если, ну не знаю, построить какую-то штуку вокруг солнца, которая бы вобрала в себя всю его энергию или большую ее часть? Тогда бы у тебя появилось нечто, способное к воспроизводству, используя энергию солнца.

Я встал, резко отодвинув стул. Бросил на него полный ненависти взгляд и вышел. Позже я обвинил его в жульничестве, а он убеждал меня, что ничего не делал. Он говорил: «С точки зрения статистики разница между победой и поражением в том, что в конце концов неудачники сдаются сами. Ты слишком быстро сдаешься», – прямо добавил он. У него не было желания поиздеваться, похвастаться или побесить меня, он просто сказал то, что думал, озвучил свое наблюдение.

– И поэтому побеждаешь ты, да? – оборвал его я.

– Победа мне безразлична. Возьми нож себе. – Он протянул его мне.

– Тогда зачем?

– Чтобы решить уравнение. Иногда нужно идти до конца, чтобы решить. Ты же сдаешься. Не борешься.

* * *

Что-то стучит по макушке. Что-то острое, ледяное, будто иглы. Пытаюсь продрать глаза, но тепло сна затягивает меня обратно.

– Эй, парень, – слышу я голос.

Нехотя открываю глаза и переношусь из одного места в другое – туда, где холоднее. Из двери тяжело нависает какая-то фигура, и на секунду я представляю, что на меня сейчас нападут.

Фигура неподвижна. Флуоресцентная вспышка на рукаве.

– Пэ Эс триста семьдесят пять Экс Ти. Нужна помощь на Лордшип-лейн-ист, Далич. Нужна скорая.

Полиция.

Сердце ускоряется. Значит, они как-то нашли ее труп и уже связали его со мной.

– Я этого не делал, – говорю ему.

Он делает знак подождать и продолжает вещать себе в плечо:

– И еще Ю. Принято. Сэр, к нам едут парамедики. Можете назвать ваше имя?

– Что? Ксандер Шют.

Только эти слова вылетают, нещадно кляну себя. Будь я хоть на толику не такой сонный, назвался бы по-другому. Но он застал меня врасплох, в тумане дремоты.

– Ладно, Ксандер. Просто сиди на месте и не опускай голову. Они приедут с минуты на минуту.

Моргаю, пытаясь осмыслить происходящее.

– Парамедики? – наконец выдавливаю я.

Солнце только-только начало окрашивать небо цветом, нанося на мир позолоту, как бывает во сне.

– Да, сэр. У вас очень неприятная травма. Просто не опускайте голову, – продолжает он и легонько приподнимает мне лицо.

Бутылка. Тот идиот швырнул в меня бутылкой. Порез, видимо, закровоточил. Осторожно дотрагиваюсь до головы, запускаю пальцы в волосы. Кончики у пальцев красные. Пытаюсь встать на ноги, но в глазах все кружится, и я вынужден снова сесть.

– Офицер, подождите, – кричу я в его светоотражающую спину.

Он утыкается в свой приемник на плече.

– Сидите спокойно, сэр. Постарайтесь не двигаться, – говорит он вполоборота.

– Нет, правда, – настаиваю я, – мне не нужны парамедики. Да я вот прямо сейчас встану и пойду.

Он продолжает бормотать себе в плечо, выставив ладонь, чтобы остановить меня. Закончив переговоры, он присаживается рядом со мной.

– Они уже едут. Я запишу кое-что, пока мы ждем. Адрес? – спрашивает он, однако, заметив грязь и лохмотья, добавляет: – У вас есть место жительства?

Мотаю головой, и он ставит галочку в формуляре в блокноте.

– Дата рождения?

– Тридцатое, седьмой, шестьдесят девятый.

– Семья? Ближайшие родственники?

– Никого. Мать умерла. Отец тоже.

– Ладно, – говорит он, бросая озабоченный взгляд на мою голову, – а что тогда здесь произошло?

Пытаюсь раскопать все, что осталось в памяти. Ведь что-то случилось, но я не могу сразу сообразить. Там был человек. Бутылка.

– Поскользнулся, – отвечаю я.

Женщина в доме вытеснила все остальное, и я в своем расшатанном состоянии не понимаю, стоит ли мне что-то скрывать. Я бы мог спасти ее. Становлюсь ли я тогда так или иначе виновным в убийстве?

Он записывает что-то в блокнот, смачивая языком кончик ручки.

– Где?

Встаю, опираясь на дверь, чтобы получше его разглядеть. Он молод. Его лицо светится юностью.

– Где поскользнулся? Без понятия.

Он с подозрением смотрит на меня.

– В парке, – спешу тут же уточнить, – в Гайд-парке.

Слегка улыбается и проводит рукой по волосам. Светлые – под утренним солнцем они отливают золотом.

– Как это случилось?

– Я же сказал вам. Упал.

Чувствую, как во мне закипает раздражение.

Он сглатывает и снова смотрит на меня – ручка наготове.

– И как же все-таки? – спрашивает он. – Почему вы упали?

– Я не знаю. Было мокро. Я упал.

– На что вы упали?

– На землю, – щурюсь я в ответ на его настойчивость. – Какое это имеет значение?

– На траву? – продолжает он.

– Да. Офицер, послушайте, мне уже лучше. Я бы хотел уйти, – говорю я и пытаюсь подняться на ноги.

Ловлю на себе взгляд молодой женщины, которая в этот момент проходит мимо. Ей всего лишь любопытно; она, наверное, возвращается домой с вечеринки, но даже этот брошенный походя взгляд создает некую эмоциональную связь, которую я ощутил.

– Стойте, вот и парамедики, – говорит он, махнув приближающейся на всех парах карете скорой помощи.

Он снова усаживает меня на землю и продолжает расспросы, пока машина не останавливается.

– Я не понимаю. – Он втягивает носом воздух.

Мое сердце на секунду замирает.

– Что? Не понимаете что?

– Как вы порезались, упав на траву?

Я закрыл глаза.

– Я упал на траву, но ударился об угол скамейки, пока падал.

В этот миг у меня в голове проносится картинка падающей женщины, ее ноги беспомощно подламываются под весом тела. Голова бьется об угол стола. Он записывает мой ответ, а затем идет представиться бригаде парамедиков. Их двое – мужчина и женщина, – и держатся они на удивление свободно. Слишком они легкомысленны для скорой помощи.

– Привет, Ксандер, так ведь? – радостно восклицает женщина, подойдя ко мне.

Она широко улыбается не только ртом, но и глазами – так, что я могу разглядеть зеленые пятнышки в коричневых радужках.

– Я просто задам несколько вопросов. Вы можете назвать свое имя?

Я вздыхаю.

– Зачем спрашиваете, если и так его уже знаете?

– Тогда запишу, что вы в сознании и отвечаете на вопросы, – так же радостно продолжает она и, надев мне на указательный палец пластиковую прищепку, замеряет пульс. – Мы быстренько отвезем вас в больницу на обследование. С травмами головы лучше не шутить.

Снимаю прищепку с пальца и встаю. Все это мельтешение, свет от мигалки, шум – от них кружится голова и начинает мутить.

– Для этого нужно мое согласие?

– Да, – отвечает она, – но благоразумным на вашем месте было бы…

– Отлично, – прерываю я, кутаясь в пальто. – Тогда я никуда не еду.

Глава седьмая
Среда

Сижу на краю больничной койки, а медсестра промакивает мне голову. Затем она уходит и снова появляется с небольшим набором, похожим на хирургический. У нее такие голубые глаза. Если б меня хватило еще на несколько шагов, перед тем как подкосились ноги, меня бы здесь не было.

– Сейчас наложу пару швов, – говорит она.

Тон у нее веселый, чуть ли не игривый, чтобы не было страшно.

– Надеюсь, шрам быстро заживет. Просто сиди ровно, вот умница. Так.

– Спасибо, – отвечаю я. – Это было совсем не обязательно.

– Здесь у вас кровоточит. Вам бы всю одежду залило кровью, – говорит она.

Ее мысли не поспевают за голосом, и она слишком поздно это осознает. Делает вид, что и правда думает, будто мою одежду еще можно испортить пятнами крови.

Мои джинсы были во вполне приличном состоянии, когда я достал их из ящика для переработки в супермаркете. Похоже, сегодня одежду выбрасывают почти новой – только ради места в шкафу. Когда я нашел эту большую красную рубашку в клетку, на ней даже были все пуговицы. А серый джемпер – как ни странно, из кашемира – наследство от моей прошлой жизни. Храню его потому, что теплый, а вовсе не из сантиментов. Мое пальто из благотворительного магазина. Зима тогда выдалась суровой, холоднее нынешней, и я, собрав немного подаяния, зашел в магазин за носками. А вышел с этим тяжелым шерстяным пальто. Сотрудники магазина пожалели меня, а я в тот день слишком замерз, чтобы гордо отказываться.

– Далеко вам до дома? – спрашивает она, не прекращая работы.

И тут же замирает, медленно закрывая глаза.

– Моя кровать – весь мир, – отвечаю я так радостно, как только могу.

В этот момент я дергаюсь, и подо мной рвется бумажная подстилка на койке.

– Простите меня, – говорит она, заканчивая зашивать, – вам действительно некуда пойти, даже на одну ночь?

Встаю с кровати и потираю ладони. Хочется пожать ей руку, но на моей коже столько грязи, что не решаюсь. Вижу в углу небольшую раковину; отправляюсь к ней, включаю локтями сразу оба крана. На белый фарфор льется поток коричневой воды.

– Спасибо вам за это, – указываю себе на голову. – Теперь буду в порядке. У меня неподалеку живет друг, остановлюсь у него.

У меня и правда когда-то неподалеку отсюда был друг.

Вот он – улыбается – Себ. Кидали друг другу фрисби во дворе напыщенного исторического дома. Руки его загорели после лета на семейной вилле. Он бросал диск – тот взлетал высоко, планировал мимо меня и плавно приземлялся у двух пар ног. Нины и Грейс. Как давно это было!

Закрываю глаза.

– В первые пару дней возможно легкое головокружение, но вряд ли тут что-то серьезное, – говорит медсестра, и я снова возвращаюсь. В больницу.

Вытираю рукавом глаза. Женщина из того дома, с красным пятном на белой блузке, расталкивает все остальные мысли.

– Ой, поосторожней, – вскрикивает она, – вы сдерете швы.

– А вы что, зашили мне глаз?

Я сажусь и кончиками пальцев провожу по брови.

– Да. Не волнуйтесь. У вас могут возникать периодические провалы в памяти. Все будет хорошо, не накручивайте себя, – улыбается она.

– Надо было все-таки что-то сделать, – отвечаю я.

Она вопросительно смотрит на меня.

Я позволил ей умереть. Наблюдал за тем, как ее убивали.

Она идет к двери.

– Проверю, есть ли доктор неподалеку, чтобы сделать сканирование, – говорит она и выходит.

Выглядываю в коридор. Там теперь другой полицейский, не тот, что привез меня. У него выражение человека, привыкшего убивать время, глядя в смартфон с детским выражением лица. Увидев меня, он приходит в движение со всем своим громоздким обмундированием.

– Готово, – говорю я, выглядывая из комнаты.

– А, – отвечает он, не сдвигаясь с места, – ну хорошо. Не возражаете, если задам вам пару вопросов?

Мой взгляд в этот момент, кажется, выражал больше встревоженности, чем мне того хотелось бы.

– Я всего лишь зафиксирую в блокноте. Для учета рабочего времени, и все. – Он похлопал по блокноту.

На телеэкране у меня над головой идет какой-то старый сериал. Змейкой оттуда ползет тихая музыка: «Ma belle amie, ты была одним ударом в барабан и целой симфонией».

* * *

И эта музыка по какой-то неведомой тропинке уводит меня к Грейс, к нашей первой встрече. То была неделя знакомства первокурсников. Приехав в колледж, я почувствовал, будто сбросил с себя старую истрепанную кожу. Ни грамма грусти, что оставил маму, папу и Рори. И вот я уже за столом подписывал заявление на выдачу карточки члена студенческого союза. Не успел я сунуть карточку в карман, как, обернувшись, увидел ее. Стояла вот так запросто, прямо за мной.

– Грейс Макинтош, – представилась она.

Человек за столом, нахмурившись, принялся искать ее имя в длинном распечатанном списке. Она повторила свою фамилию, и тогда наконец он нашел.

– А, – сказал он, бросив взгляд на меня, – так вы из одного класса.

Я застыл. Она улыбнулась мне, а я мог лишь стоять и пялиться на нее, это белокурое солнце. Я словно купался в ее лучах.

– Привет, – сказала она, – я Грейс. А это – Нина.

Ее чернота была полной противоположностью свету Грейс. Словно острый горный камень и обкатанный морем валун.

– Привет, я Ксандер. Ксандер Шют. – Я снова не мог пошевелиться.

– Ксандер Шют?

Я поднял голову.

– Я арестовываю вас по подозрению в нападении на человека, повлекшем тяжкий вред здоровью. Вы имеете право ничего не говорить, но навредите своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство.

– Что? – спросил я.

– Простите, сэр, но я должен надеть на вас наручники – ради вашей же безопасности.

Я отстраняюсь, но его движения настолько профессиональны, что сопротивляться бесполезно. Наручники оказались тяжелее, чем я предполагал. Они защелкнулись, и я поежился от прикосновения холодной стали.

– Сейчас я вас обыщу. У вас есть что-нибудь, способное нанести травму мне или вам?

– Что? – снова не понимаю я. – Нет.

Он садится на корточки и похлопывает меня по ногам, продвигаясь понемногу вверх.

Затем останавливается. Достает откуда-то хирургические перчатки и надевает. Даже представить не могу, что он там, по его мнению, обнаружил. Мою зажигалку?

– Чарли, – обращается он к другому офицеру, которого я только что заметил. – Дай мне контейнер для оружия. Нашел кое-что.

Мое сердце подскакивает. Нож. Нож старого пьяницы.

– Это не мое, – затараторил я, даже чересчур быстро. – Я нашел это в парке.

Через несколько минут другой офицер возвращается с цилиндром из плексигласа. Кладет в него нож. Вещдок. Как они смогли так быстро связать меня с убийством женщины?

– Что происходит? – спрашиваю я, но уже и сам знаю: что-то не так.

Тяжкий вред здоровью.

Она должна быть жива. Все еще.

Глава восьмая
Среда

Сидя в машине по дороге в полицейский участок, прокручиваю в голове события, собираю по крупицам детали. Мертвая женщина. Хотя теперь уже совсем не мертвая, а живая. Но ей причинен вред. Серьезный. Усиленно вспоминаю: где-то под тридцать, так? Или уже тридцать? Темные вьющиеся волосы. На ней была розовая юбка – снова вижу, как она закрутилась вокруг талии. И та белая блузка, пролитое вино, пятна похожи на карту. Разломанная пластинка. Однако сейчас важнее, что это был мужчина. Я должен описать его во всех подробностях, чтобы, когда начну отрицать свою вину, звучать правдиво; а если и не правдиво, то хотя бы правдоподобно. Правдоподобность настолько важнее самой банальной, неприкрашенной, будничной правды. Особенно когда речь о таком, как я.

Мыслями возвращаюсь к нему. С того места, где на полу лежал я, разглядеть было трудно, но, кажется, в нем было примерно пять футов одиннадцать дюймов. Или шесть футов? Брюки. Он был, безусловно, в брюках, но каких? Костюмных, думаю, темно-серых. Что еще? Подробности ускользают от меня, я отчаянно тру глаза, чтобы вспомнить, но лица его так и не вижу.

– У вас все в порядке, сэр? – спрашивает офицер с пассажирского сиденья впереди, тот, что помоложе.

Киваю, не открывая глаз. Если что-то и сохранилось в моей памяти, я должен это выковырять. Полиция расставит ловушки. Они растянут колючую проволоку из вопросов и будут ждать, сколько слов поймается на шипы. Автомобиль поворачивает за угол, и я подскакиваю на сиденье.

Как он выглядел?

К моменту нашей остановки мне удается собрать лишь несколько клочков воспоминаний. Помню волосы, кудри, как они обрамляли лицо, перекрывая его часть. А еще помню сами комнаты, качество света, точную текстуру того шелкового ковра. Все это зачем-то закрепилось у меня в голове, но вот что насчет него? Тридцатник, вероятно – чуть старше или все же моложе тридцати? Каштановые волосы? Возможно, но как было различить при таком свете? Почти все время я пролежал на полу. Его заслонял от меня край дивана.

В полицейском участке Паддингтон Грин меня принимают довольно небрежно: лениво прокатывают подушечки пальцев по липкой ленте, фотографируют без особых церемоний и даже без вспышки. Содержимое моих карманов: зажигалка – одна штука, бычки сигарет – четыре штуки, монеты один фунт – три штуки, пояс – одна штука, шнурки – две штуки, ключи – одна штука; все это складывают в коричневый бумажный пакет с прозрачной вставкой и запирают в шкафу. Затем меня передают сержанту, проводят в камеру. И все как по накатанной, без единой паузы.

В этой комнате без окон совершенно невозможно вести счет минутам или часам. Здесь органы чувств изолированы, будто бы нарочно. Все в комнате исключительно жесткое и вдобавок гладкое. Бетонные полы и стены, бетонная скамья вместо кровати. Металлический туалет. Стальная дверь. Я. Все создает ощущение оторванности от реальности. В природе, в том внешнем мире не существует ничего столь же жесткого на ощупь, столь же лишенного текстуры.

Когда находишься в комнате один – теряешь ориентацию. С того момента, как я покинул дом, избрал себе уединение и свободу, вокруг меня не было стен. Ощущение безопасности – какое бы они ни дарили когда-то – оставалось лишь воспоминанием. Здесь же никакой безопасности, а лишь разграничение пространства.

Слышу, как гремят ключами, и вскакиваю на ноги. В камеру заходят двое офицеров, в руках у них пакеты и бумажный рулон. Один из них ставит рулон на пол, а второй принимается открывать пакет с синей надписью «ВЕЩДОКИ».

– Мы заберем вашу одежду в качестве вещественного доказательства.

Вижу, как офицер с пакетами раскрыл один из них.

– Пальто, – говорит его товарищ и быстро произносит номер, а первый записывает его в блокнот.

Не веря в происходящее, пялюсь на него, однако тот явно не шутит. Просто нетерпеливо трясет пакетом мне в лицо, пока я не снимаю пальто и, свернув, не кладу внутрь. Вскоре я избавлен от всей своей одежды, которая теперь разложена по пакетам на полу. Гляжу на руки. Непривычно видеть собственную неприкрытую плоть. Яркие островки кожи вдруг сменяются черными пятнами грязи. Вонь от кожи такая, что один из офицеров даже прикрывает рукой рот.

– Что же мне надеть? – спрашиваю я.

Тот, что с пакетами, протягивает серые тренировочные штаны, толстовку и черные кеды.

– Вы хотите, чтобы я ходил вот так? Без пальто?

Они не отвечают. Просто забирают мою одежду и дают бумажку, где описаны обстоятельства, при которых я смогу получить все назад. После чего уходят.

Я сижу, смотрю на дверь в надежде, что она снова откроется. Мне надо уйти отсюда как можно скорее, давление нарастает. Проходят минуты, и через щелочку в двери раздается голос офицера, который предлагает еду и горячий напиток. Еще через некоторое время приходит другой офицер и рассказывает мне о моем праве на солиситора[1].

– Вам удалось прочесть этот буклет? Вы хотите воспользоваться правом на бесплатную юридическую консультацию?

– Да, – отвечаю ему.

– Обратитесь к кому-то конкретному? – спрашивает он, засовывая в карманы мясистые ладони.

– Нет.

– Тогда позову дежурного. – Он разворачивается на мягких подошвах и уходит.

Я помню, как ничего не делал, просто стоял и смотрел, как она умирала. Даже если они поверят мне, я все равно виновен. Им совершенно не будет дела до моего страха – что я боялся сделать с ним то, на что способен, если бы дал себе волю. В каком бы она состоянии сейчас ни находилась из-за этой задержки, часов, потраченных впустую, пока я был в бегах, – виноват я. Все из-за меня.

Металлический звон снова возвращает меня к реальности. Дверь открывается, и передо мной появляется, судя по всему, дежурный солиситор. Она небольшого роста, темно-рыжие волосы забраны в высокий хвост. Бормочет что-то насчет допроса, я киваю, хоть и не до конца понимаю, что она говорит. У нее обгрызенные ногти. Эти ногти каким-то образом обескровливают все мое какое-никакое доверие к ней. Ногти и поношенный костюм.

– Я в вас не нуждаюсь! – заявляю ей.

– Простите? – переспрашивает она.

У нее северный говор, она растягивает гласные, отчего кажется тугодумной, но я осознаю, что не вполне справедлив к ней. Она непонимающе глядит на меня.

– Я в вас не нуждаюсь, – повторяю я.

– Простите? Что?

– Я в вас не нуждаюсь. Я в вас не нуждаюсь. Я. В ВАС. НЕ. НУЖДАЮСЬ.

Она растерянно пятится.

– Ладно, – произносит она и стучит по двери, пока ее не открывают. – Удачи вам, – говорит она на прощание, не то чтобы совсем неискренне.

А на выходе из камеры бросает офицеру:

– Он сам по себе.

Гляжу на дверь, которая только что захлопнулась. Нацарапанное на синей краске слово «СВИНЬЯ» отчего-то заставляет улыбнуться.

Спустя несколько мгновений офицер открывает дверь и кивком приглашает меня выйти.

– На допрос.

Сердце снова стучит как бешеное. Я так и не выстроил в голове события в какой-то порядок. Что им сказать – что я пролежал ничком в углу? Если я без утайки расскажу, что был там, как это меня охарактеризует? Как человека, который способен проникнуть в чей-то дом и находиться там без приглашения? Что я пробрался в чужое жилище и прятался по темным углам? Кем же сочтут меня после таких признаний?

И кем же я буду, если не признаюсь в этом?

Глава девятая
Среда

Когда Рори было четырнадцать, он выиграл приз – настоящий. Это был эквивалент Нобелевской премии за достижения в науке для детей. Помню, как он пробирался к сцене университетского лекционного зала: маленькая съежившаяся фигурка в огромном пространстве. Когда декан жал ему руку, он застенчиво улыбался, а я все смотрел на него, медленно подогреваемый завистью, пока наконец не раскалился добела. Для этой награды я был уже слишком взрослый. Люди хлопали. Кто-то говорил про «совершенно инновационный подход» к одному из самых сложных вопросов мировой теоретической физики. Математическая составляющая там была крайне заковыристой, но он со своей гениальностью сумел прорваться сквозь нее прямо к физическому смыслу, пока остальные застряли на цифрах. Но выиграл он не только поэтому. Это было мое решение, из наших ежемесячных дебатов с отцом. И пусть я выискал его у других физиков, когда готовился к дебатам, Рори этого не знал. Он знал лишь то, что украл мой ответ.

Меня заставили прийти на церемонию. Папа обещал после нее нам – ему – стейк в латиноамериканском стейкхаусе. Позже, когда стейк был съеден, а он получил от папы свой хлопок по плечу; позже, когда мы все вернулись домой и смотрели, как папа пьет виски, а мама – вино; позже, когда трофей поместили в самый центр каминной полки, Рори, которому я за весь вечер не произнес ни слова, подошел, взял свой приз и поставил его у моих ног.

– Он твой, – сказал он, стараясь не смотреть мне в глаза. – Папа, – продолжил он, все так же пялясь в пол. – Это его. Это он решил.

Папа кивнул и сделал глоток виски.

– Он принадлежит вам обоим. Не ради науки, но потому, что вы друг друга улучшаете.

Я пытался осмыслить его поступок. Он был младше. Ему было позволительно совершать такие ошибки. Я бы, возможно, сделал то же самое в его положении. На самом деле я никогда не напоминал себе, что сам сжульничал. Или что он бы в любом случае победил. Вместо этого я сидел с трофеем в ногах, и мне было стыдно сразу за все: за трофей, за себя, за него. Через несколько часов папа уснул в своем кресле, захрапел со стаканом прямо на груди. Тогда мама поставила стакан и, не спуская глаз с папы, подошла ко мне. Она взяла мое лицо в ладони, а потом повернулась к Рори, чтобы проделать то же самое. Я заметил, что ее волосы уже начали седеть, и к тому времени она уже постоянно носила очки.

– Я всегда буду с тобой, – сказала она, – каждую секунду.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова отказывались находиться.

– Можешь ничего не говорить, – улыбнулась она с грустью.

* * *

– …но можете навредить своей защите, если не расскажете то, на что затем будете опираться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство. Вы меня понимаете?

Я снова как по щелчку возвращаюсь в реальность. Киваю. Обхватываю себя руками, чтобы согреться. Если бы мне удалось создать достаточно тепла, оно помогло бы унять боль.

– Под запись, – говорит он.

Не видел этого офицера раньше. Его глаза словно телеграфируют о его тупости. Моргает медленно, как колеса в грязи вязнут. Но есть и еще что-то – может, человечность? Пусть придавленная, но все же она там, раздувает волдырями кожу, стремится вырваться наружу, сдерживаемая глупостью. Я жду: может, пузырь лопнет, и я смогу быть с ним откровенным. Не знаю, правда, могу ли я прямо заявить, что не нападал на нее. А лишь смотрел. Что и правда бездействовал, не смог заставить себя. И если в этом заключается мое преступление, то за свое бездействие я готов понести ответственность.

– Вы должны произнести вслух, под запись.

– Да, – говорю, – я все понимаю.

– Вы знаете, почему вас арестовали?

– Да.

Офицер не выглядит удивленным моим ответом. Возможно, все задержанные знают, за что их арестовали.

– Расскажите тогда. Почему вас арестовали? – спрашивает он, бросая взгляд на напарницу.

Я ее не заметил раньше. Сидит рядом, волосы забраны с лица. Не могу с точностью сказать, какое у нее звание, но кажется, она смотрит на него снизу вверх, хоть наверняка знает, что гораздо умнее. В ее взгляде читается интеллект – явный козырь перед ним.

– Убийство. Или попытка убийства – называйте, как хотите. Но я этого не совершал, – говорю я, разглядывая свои руки.

Пожимаю плечами, на которые навесили эту чуждую мне одежду, как вдруг ограниченное пространство вызывает у меня острое желание бежать. Комната и правда слишком тесная для нас троих. Крохотная, помещаются только стол и стулья. И здесь уж точно не получится растянуться во весь рост.

– Хорошо, вот мы, готовы слушать. Будем беспристрастны, правда, Рошель? Просто расскажите, что, по вашему мнению, там произошло.

Рошель? Интересно. Может, и ее так звали? Имя вдруг кажется столь знакомым. Возможно, я слышал его той ночью. Это ли имя он твердил? Снова и снова.

– Я этого не делал. Но я был там. Видел, как все случилось, – отвечаю я.

– Как случилось что? – уточняет она.

Ее глаза сузились, и я замечаю, что в них крутятся какие-то мысли, не связанные со мной.

– Нападение. Я видел, как на нее напали. Я был в той комнате.

Поднимаю глаза на двух офицеров, сидящих передо мной. Они переглядываются. Не верят? Нет, тут что-то другое. Смятение.

– Нее? Вы сказали нее? – переспрашивает она, вздернув брови.

Киваю.

– Женщину. В доме. Видел, как ее душили. Ее парень.

Они снова переглядываются. Тишина нарастает, ширится, пока не заполняет собой все пространство. Он растерян и раздражен – на себя и на меня, – потому что чего-то не понимает.

– Допрос окончен. На моих часах двадцать два двадцать два, – говорит он и нажимает кнопку на аппарате.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Они многозначительно смотрят друг на друга.

– Сейчас мы снова позовем сержанта, он с вами пообщается. Вам может понадобиться попечитель, – говорит женщина и резко встает со стула.

Я уже забыл, как ее зовут.

– Попечитель? Но я не ребенок. Стойте. Я ведь не сумасшедший. Может, я и выгляжу не очень, но здесь все в порядке, – показываю на свой правый висок.

– Это не займет много времени, но лучше бы вам ничего не говорить, пока он с вами не пообщается. – Она открывает и держит дверь, приглашая меня выйти.

Меня проводят обратно в камеру и оставляют ждать. Они обеспокоены моим ментальным здоровьем. На улице со мной такое случается каждый день. Даже когда люди проходят мимо, зажав рот и нос руками, в их глазах читаются жалость и презрение. Но здесь у меня есть право голоса. Я имею возможность говорить и быть услышанным. Они должны меня слушать. А после этого вы никак не сочтете меня безумным, уж поверьте.

Слышу, как со стуком распахивается дверь камеры.

– Мистер Шют, я сержант следственного изолятора.

Поднимаю голову и вижу офицера, с которым уже встречался. Встаю, чтобы при разговоре с ним быть на равных.

– Всего пара вопросов, – говорит он, нервно почесывая светлую щетину.

Даю ему озвучить все, чтобы потом ответить сразу. Никаких подтекстов в них нет.

– Вы сейчас проходите или проходили ранее лечение от психических заболеваний?

– Нет.

– Вы когда-либо проходили принудительное лечение от психических заболеваний?

– Нет.

– Вы когда-либо совершали попытки самоубийства или, возможно, ощущаете тягу к самоубийству прямо сейчас?

– Нет.

– Хорошо. Думаю, экспертиза психиатра здесь не потребуется.

Меня возвращают в комнату для допросов, и на этот раз я запоминаю их имена: Рэйчел Блэйк, не Рошель. И Саймон Конвэй, оба – детективы-инспекторы. Допрос начинается заново. Первые фразы звучат ровно так же, как и в тот раз, словно я попал в компьютерный глюк: представление, предостережение, право на адвоката, все заново разъясняется. На них я не смотрю, концентрируюсь на собственных пальцах.

– Прямо перед перерывом, – говорит Рэйчел Блэйк, – вы рассказали нам, что стали свидетелем нападения. На женщину.

– Да, – отвечаю.

Я все еще озадачен: почему они вдруг решили, будто я психически нездоров. Ничто из того, о чем спрашивал сержант, на это не указывало.

– Так вот, об этом я спрошу вас позднее. А сейчас хочу поговорить о нападении на джентльмена по имени Кеннет Сквайр. Вам знакомо это имя? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаю я.

Это явно ошибка.

– А кто это?

– Человек, такой же, как и вы, так скажем, без постоянного прибежища. Сейчас покажу фотографию. Подозреваемому продемонстрирован вещдок РБ/один, фотография жертвы. Узнаете его?

Гляжу на картинку, и кровь стынет в жилах. Вне всякого сомнения, это тот человек из парка, пьянчуга. На фотографии его лицо с закрытыми глазами. Горло пересекает длинный хирургический шрам. Но это точно он.

– Э-э-э, да. Я. Но. Нет, я его на самом деле не знаю, но на фотографии узнаю, – медленно выдавливаю я.

– Откуда? – бесстрастно продолжает Блэйк.

– Точно не скажу. Встречались где-то.

Она не останавливается:

– Мистера Сквайра нашли сегодня утром в Гайд-парке. Ему было нанесено ножевое ранение в шею, и он бы умер, если б его не обнаружил человек, вышедший на пробежку. У вас есть предположения, как он мог получить это ранение?

– Нет, – отвечаю я.

– Рассечение над глазом, мистер Шют. Откуда оно у вас?

Касаюсь шрама пальцами. Швы гордо выпирают наружу, и я сдерживаюсь, чтобы не почесать.

– Упал, – отвечаю я.

Они знают больше, чем говорят, но в данный момент мне неведомо, что они знают или откуда.

– Упали где? – спрашивает Блэйк, голос у нее ровный и уверенный.

– Я не знаю. Такие, как я, часто падают. Мы падаем, встаем, снова падаем. В Восточном Даличе? Может, Камберуэлле. Не разберешь.

– Ксандер, вы все понимаете. На самом деле вы уже проговорились – полицейскому, который вез вас в больницу, – что упали в Гайд-парке.

Память о том разговоре у меня крайне обрывочная. Возможно, я бы и мог сказать это полицейскому; вероятно, так и сделал, но не помню.

– Значит, так и есть, – отвечаю я, спрятав кулаки под стол.

– Есть ли причина, по которой вы могли об этом не помнить? Это же случилось сегодня, – продолжает Конвэй.

– Сотрясение мозга, – предполагаю я.

– Сотрясение? – переспрашивает Блэйк. – Не амнезия?

– Я забыл. Что еще вам сказать? Я ударился головой. Меня отвезли в больницу. А вы закидываете меня вопросами, что и как было, как я должен все упомнить?

Конвэй ерзает на стуле.

– Если мы исследуем вашу одежду, найдем ли на ней следы крови, принадлежащей жертве?

– Нет, – говорю я и тут же повторяю с большей уверенностью, потому что никакой его крови на мне быть не может: – Не найдете. Проводите ваши тесты и, пожалуйста, отпустите меня.

Мой ответ как будто успокаивает Блэйк, и она многозначительно кивает Конвэю.

– Хорошо, только еще кое-что перед тем, как закончить допрос. Вы сказали, что стали свидетелем убийства, – произносит он.

Что бы его ни мучило, оно рассосалось, как утренняя дымка.

Мой мозг указывает мне молчать, иначе я оговорю себя. Из ничего сошью на себя дело. У них ничего нет. Они даже не знают о той женщине. Они не могут меня приплести. И тут меня осеняет: я-то думал, меня задержали за то, что случилось с ней. Столь простое и глупое заблуждение подвело меня к катастрофической ошибке. Я решил, что она все еще жива, потому что меня арестовали не за убийство. Но теперь вполне может оказаться, что она мертва.

Если ее тело найдут, что тогда? Что, если кто-то меня видел? Что, если я оставил там где-то свои отпечатки? У них теперь, после задержания, есть мои отпечатки, а повсюду на месте преступления будут следы моей крови из раны над глазом. Они пригвоздят меня к стенке. Я знаю, как это работает. Надо что-то сказать. Да и все равно я уже ввязался. Сразу же сообщил им о том, что видел, как напали на женщину, и обратно уже никак не отмотать.

– Да, – говорю я.

И, не успев опомниться, выкладываю им про убийство. Про прихожую с викторианской плиткой, абажуры Тиффани. Шелковый ковер, на котором я лежал. Как вошла пара, и голос у нее был звонкий, как стекло. Как я прятался, пока они пили, а затем спорили. Как она лежала истерзанная на ковре. Как он бежал. Как бежал я.

– Убийство? – вставляет Конвэй в какой-то момент. – В начале допроса вы не упоминали про убийство.

– Нет. Я. Я же думал, что поэтому здесь. Из-за нее. И вы говорили про тяжкий вред здоровью, так что я решил, она еще жива, – лопочу я, спотыкаясь на каждом слове. – И я все еще не уверен. Она может быть жива, вы должны проверить.

– Так, значит, она была мертва? Потом жива, мертва и теперь снова жива? – Конвэй скептически глядит на Блэйк.

– Нет. Я не знаю. Когда я ушел, она выглядела мертвой, но могла быть жива. Вы должны вызвать туда скорую. Сделайте что-нибудь.

– Она выглядела мертвой? – переспрашивает он.

Бросаю на него раздраженный взгляд.

– Тот адрес, который вы назвали, Фарм-стрит? В Мэйфейре? – вмешивается в разговор Блэйк.

– Да, – отвечаю, – 42Б. Черная дверь.

Только когда они останавливают запись, я осознаю, что рыдаю. Слезы беззвучно льются по моему лицу, собираясь в лужицу на столе, капля за каплей, когезия и адгезия. И вдруг я перестаю сопротивляться, меня охватывает скорбь. Блэйк и Конвэй секунду молчат, а затем я слышу скрежет стула по полу – это Конвэй встает.

– Хорошо, мистер Шют, мы продолжим расследовать это нападение. Проверим ваши слова о том, где вы находились во время нанесения травм мистеру Сквайру, и я дам разрешение на проведение судмедэкспертизы в отношении ваших вещей. Пока же вас отпускают под залог на время расследования. Вам нужно сообщить адрес, по которому будете пребывать.

Смотрю на Конвэя.

– Адрес?

– Мы всегда можем оставить вас в следственном изоляторе, если хотите, сэр.

Его глаза уже больше не излучают ни частички того добра, которое я, как мне раньше казалось, в них заметил.

Блэйк бросает на него жесткий взгляд, а затем поворачивается ко мне и мягко уточняет:

– Есть хоть кто-то, у кого вы могли бы остановиться? На время?

Задумываюсь на мгновение – никого.

– Нет, – отвечаю я.

Меня молча отводят в камеру. Когда дверь закрывается, я успеваю выкрикнуть Блэйк:

– Сколько вы меня еще тут продержите?

Задвижка со стуком открывается.

– Мистер Шют, нам нужен адрес. Если вы его не дадите, мы никак не можем быть уверены, что найдем вас, когда вы нам понадобитесь.

Мое сердце ускоряется.

– Вы не имеете права держать меня здесь.

– Не имеем. Все время – нет. Но без адреса мы имеем право задержать вас, пока суд не определит залог. И скажу честно, мистер Шют, без адреса ваши шансы крайне малы.

– Стойте, – в отчаянии взываю я, – а если у меня нет никакого адреса, что, по-вашему, я должен делать?

– Если у вас нет адреса, то что, по-вашему, могу сделать я? – переспрашивает она и закрывает задвижку.

Глава десятая
Четверг

Когда закрываю глаза, эти стены бесшумно надвигаются на меня, грозя раздавить. Но стоит резко открыть глаза, как они вмиг беззвучно возвращаются на место. Их не подловить. И не остановить.

На этот раз, открыв глаза, я их больше не закрою. Воздух здесь затхлый, пахнет средством от насекомых. Вдыхаю, и подкатывает легкая тошнота. Пора отсюда выбираться. Воздух там, снаружи, лишь в нескольких футах – чистый, свежий, влажный, ароматный. Холодный февральский воздух.

Хотя февральская ночь вовсе не предел мечтаний. В воздухе лед, и все, что ни надето на человеке, промерзает за считаные минуты. Но как только от холода начинает колоть пальцы, все остальное в мире теряет важность. И это хорошо. Пора отсюда выбираться. Я и часу еще здесь не протяну, не говоря уж про день или больше. Этот день точно станет моим последним.

От усталости закрываю глаза, а когда открываю, вижу, как потолок быстро возвращается на место. Еще секунда, и стало бы слишком поздно. Меня бы расплющило.

Когда я увидел, что он подмял ее под себя, то мог бы что-то сделать.

Сажусь. Если быстро поморгать, в складках темноты появляется она, ее лицо теперь знакомо.

– Отпусти меня! – кричу я. – Отпусти!

В голове снова стучит. Если позвать доктора, он, может, объяснит им, почему меня следует выпустить и как, оставшись здесь еще хоть ненадолго, я весь проржавею изнутри. Скоро задвижка откроется, и они проверят, жив ли я. Если в этот момент закричать, поможет ли это выбраться?

Минуты капают медленно.

Слышу за дверью шум. Готовлюсь закричать, когда дернется задвижка, но вдруг открывается вся дверь целиком. Свет ослепляет, и я прикрываю глаза ладонью.

– На выход, мистер Шют. Вы свободны.

Вглядываюсь сквозь пальцы. Это Блэйк.

– Что?

Я встаю.

– У нас есть для вас адрес.

Заметив на моем лице непонимание, она добавляет:

– Кросс-стрит, тридцать два. Эс И двадцать два.

– Что?

– Это адрес из нашей базы. В восемьдесят девятом вы были арестованы за нападение без отягчающих обстоятельств. Получили предупреждение.

Я знаю этот адрес. Гремит где-то в глухой пустоте моего мозга.

– Это не мой дом, – отвечаю я.

– Я знаю. – Ее интонация не меняется. – Он принадлежит Себастьяну Мэттьюзу.

И меня тут же подхватывает круговорот воспоминаний, вызванных этим именем.

– Отведу вас забрать вещи. Не забудьте, что вернуться вы должны через две недели, – говорит она, вручая мне бумажку с датой.

Смяв, сую бумажку в карман тренировочных штанов.

Если промолчу, смогу уйти. Не стоит разрушать все правдой – правдой, что я там не живу, что не знаю его больше, что он не захочет меня видеть. Выйду отсюда и прямиком в какой-нибудь укромный уголок с крышей над головой или в зал ожидания на вокзале. Не стоит разоблачать наш с ней небольшой сговор. Она знает, что я в тот дом не пойду. Знает, что не воспользуюсь адресом. Она просто ищет способ мне помочь.

– Считайте, вам повезло, что мы не вменили вам незаконное проникновение. Не вламывайтесь больше в чужие дома, даже если вам кажется, что они пустуют, – предупреждает она.

Блэйк ведет меня за вещами. Сквозь прозрачную вставку бумажного пакета виднеются только недокуренные сигареты.

– Мне жаль, – бросаю я вслед Блэйк, которая уже готова уйти. – Передайте ее семье, что мне жаль.

Она улыбается, но в ее улыбке нет радости.

– В этом идти я не могу, – показываю на тренировочные штаны и тонкую серую толстовку, которую мне выдали здесь.

Но уязвимее всего чувствую себя из-за кед.

– Можно хотя бы ботинки вернуть?

– Вещдоки, – качает головой Блэйк.

Хочу возразить, но вспоминаю: ведь именно она подсуетилась, чтобы меня выпустили.

– Спасибо, что нашли способ меня выпустить, – говорю я наконец.

Она слегка хмурится, будто смутившись.

– Не меня благодарите. Его, – кивком она показывает себе за спину.

Тут я понимаю, кого она имеет в виду, и у меня перехватывает дыхание. За низкой алюминиевой дверью вижу его – впервые за столько лет.

– Себ?

– Паршиво выглядишь, – замечает он.

Глава одиннадцатая
Четверг

Судя по часам, сейчас 03:11. Тепло салона и плавный ход автомобиля навевают сон, но я все никак не могу расслабиться. Бросаю взгляд на Себа, тот уверенно крутит руль. Рукава накрахмалены, запонки слегка поблескивают от мелькающих за окном фонарей. Он не спускает глаз с дороги, хотя на Кристал-Пэлас-роуд машин немного. Как будто ему все равно, куда смотреть, только бы не на меня.

Проезжаем несколько лежачих полицейских, затем сворачиваем направо и катим вдоль примыкающих друг к другу аккуратных домиков. В голову врываются беспорядочные воспоминания. Я знаю это место. Машина плавно тормозит, и Себ нажимает на кнопку, чтобы поставить на ручник. И когда только автомобили успели таким обзавестись?

– Приехали, – говорит он, вылезая из машины.

Все такой же красавчик, только седины стало больше. Лицо слегка изможденное, но никто не молодеет. Выбравшись из машины, подхожу вслед за ним к двери, жду за спиной, пока он открывает. Щелкает выключателем, и прихожую заливает мягкий янтарный свет. Стены выкрашены в приглушенные тона, но блики света все же пляшут по комнате, прыгая между полированными деревянными перилами и старинным сервантом.

– Заходи, – приглашает он и отступает в сторону, чтобы пропустить меня.

– Я лучше пойду, – отвечаю я, бросив взгляд на свои грязные руки. – Я у тебя не останусь.

Тут меня обволакивает холод, и я с раздражением отмечаю, что дрожу.

– Не дури, – возражает он. – Пойдем. На такой погоде дверь открытой лучше не держать.

Снова поеживаюсь в тонкой одежде, выданной мне полицией, и вдруг мои ноги как по команде обессиливают. Колени подкашиваются, и я сползаю по двери вниз; он подхватывает меня в последний момент. Все вокруг темнеет, а затем – пустота.

Проснувшись, собираю обрывки воспоминаний. Вот Себ чуть ли не волоком тащит меня внутрь дома, вверх по лестнице – нежно-кремовые кроссовки на темном отполированном паркете. С трудом перебираю ногами; меня, будто последнего пьяницу, подводят к кровати. Чувствую, как моя «тюремная» одежда липнет к коже, когда ее стягивают. Из-под одежды по комнате разносится вонь. Среди всплывающих в голове образов возникает сложенное на стуле полотенце. Теплый воздух обволакивает мои руки. После – темнота, забытье и наконец сон.

Чувствую, как утро хочет разомкнуть мне веки, но зависаю на мгновение, силясь вспомнить, где нахожусь. Голова пульсирует. Встаю с кровати, отодвигаю занавеску, из-за которой проглядывает низкое утреннее солнце. На часах на прикроватном столике начало девятого. Открываю глаза, прислушиваюсь – я же ничего не знаю о человеке, который живет в этом доме. Не знаю, есть тут дети, партнер или друзья.

Вдалеке слышен звон – похоже, накрывают завтрак. Ищу спортивный костюм, в котором приехал, но нигде не нахожу. Себ, видимо, забрал постирать. Оставил одежду на смену – стопкой прямо на белом полотенце. Темно-красные брюки, синяя рубашка в клетку, какие-то новые, еще не распакованные трусы, носки и свитер с круглым вырезом. Это все его одежда, которой он пользуется сам, не запасная. Достаю из упаковки трусы. Они безупречно чистые, особенно на фоне моих покрытых грязью рук. Я уже столько лет не носил трусов, не было необходимости. Хлопковая белизна бьет мне в глаза. Не надену все это, пока не вымоюсь.

Обернув бедра полотенцем, выхожу в коридор, попутно рассматривая заставленные книгами полки. Смесь из французской классики и бульварного чтива сбивает меня с толку, но тут я соображаю, что французские книги я сам же и оставил здесь много лет назад, а дешевые и легкие триллеры всегда любила Нина. Почему-то вспомнил, что она пахла розами. Интересно, она до сих пор с Себом? Дверь в ванную распахнута, словно приглашая к себе. Захожу, разглядываю отполированную ванну. Как же давно я принимал ванну в последний раз! Тянусь к кранам, но замираю. Уж не злоупотребляю ли я гостеприимством? Впрочем, я и так в его доме, в его одежде, поэтому помыться – наименьшее из всего, что я могу для него сделать. Через несколько минут я уже лежу в воде, наблюдаю, как грязь стекает с моего тела и тонет. Беру щеточку, принимаюсь тереть себя, стараясь, правда, не входить в раж. Дальше – волосы. Только намочив их, осознаю, насколько же они длинные. В конце скребу лицо, пока не чувствую, что оно снова приобрело розовый цвет. Спустив воду, поражаюсь полосе из грязи, окаймляющей дно.

На выходе из ванной я замечаю кого-то в зеркале. Персонажа ночного кошмара. Это, конечно же, я сам, вот только лицо в отражении истекает кровью. Тупая боль дает понять: я разодрал швы. Вздыхаю, прижимаю к лицу скомканное полотенце и держу, пока не обнаруживаю пластыри с изображением мультяшных поросят. Так у него есть дети? Наклеив три полоски одна на другую, останавливаю поток, затем бросаю еще один взгляд в зеркало. Выгляжу чистым, но каким-то нелепым.

– Нашел-таки пластырь, – улыбается он, когда я захожу на кухню.

Лоб покалывает.

– От племянниц остался. Там яйца с беконом, – он указывает на накрытый стол, – и в кофейнике свежий кофе.

На нем классический серый клетчатый костюм, бледно-голубая рубашка, алый галстук с узором из маленьких слоников. Он с улыбкой осматривает меня, одетого в его клетчатую рубашку и красные брюки. Затем встает, берет со стола ключи. От запаха бекона в животе то накатывает, то затихает чувство голода. Но мне нужно поесть.

– Спасибо, – говорю я, присаживаясь.

Он глядит на меня так, будто хочет что-то сказать, но потом раздумывает.

– Слушай, мне пора на работу. – Он смотрит на часы.

Это «Ролекс Милгаусс». Когда-то и у меня были такие же, ведь они названы в честь математика.

– Поговорим, когда вернусь. Где-то около шести. Пользуйся всем, чем нужно.

Он делает паузу, заметив мое взволнованное лицо:

– Все в порядке, я один в доме.

– Спасибо, Себ, – отвечаю, – но не буду тебе докучать. И верну все это, если ты покажешь, куда дел мою старую одежду.

Остановившись в дверях, он оборачивается. Улыбка расплывается чуть ли не до кончиков глаз.

– Ксандер. Нет. Пожалуйста. Просто останься.

– Не знаю. Находиться в помещении мне слишком тяжело.

Он роется в кармане, и в руках у него возникает кошелек. Я пячусь, но то, что он протягивает мне, – это вовсе не деньги.

– Тогда просто пройдись. Сядь на автобус, подыши воздухом. Возьми мой старый проездной. На нем тридцать фунтов или около того. Но только не сбегай, во всяком случае пока я не вернусь, – говорит он.

Я киваю, точно зная: когда он вернется, меня и след простынет. К тому же он не оставил мне ключей.

Когда он ушел, я сажусь за стол и набиваю себе рот едой. Наливаю немного кофе, делаю большой глоток. Теплый кофеин циркулирует по телу, и постепенно, клетка за клеткой, организм стряхивает с себя сон. Мускулы наливаются силой, и я иду в гостиную – в бледных тонах, но светлую. Отполированные поверхности подмигивают мне, сверкая всеми своими плоскостями. Мебель исключительно новая, но я знаю эту комнату, этот дом, знаю его скелет, даже если на нем теперь новая плоть. Ищу какие-то следы Нины, но не нахожу. Что же с ней случилось?

Одну из стен украшает телевизор размером с большую картину, под ним – стереосистема с колонками в форме цилиндра. На камине стоит единственная во всем доме фотография Себа. На ней ему где-то двадцать два: стоит такой розовощекий на фоне лазурного неба. Позади угадывается здание колледжа. А на переднем плане Нина и рядом с ней Грейс.

Я, кажется, помню тот день. Я уверен, что был там, когда сделали фотографию, пусть меня и нет на ней. Возможно, я по другую сторону объектива. Странно: в моих воспоминаниях об этой фотографии я тоже должен быть на ней. Перед глазами мое тогдашнее выражение лица – кажется, раздраженное, потому что фотографироваться я не хотел.

И Себ такой же. Может быть, на фото щеки у него чуть пухлее, а волосы не столь седые. Но глаза того же голубого оттенка. Я вроде бы не должен этому удивляться, но удивляюсь. И руки – такие же. В общем и целом он прежний. Как и раньше, пышет красотой.

Софа проваливается под моим весом. Тону в ней все глубже – такое незнакомое, тревожное ощущение. Быстро встаю и ложусь на ковер. Стоит коснуться головой шерстяной поверхности, как вулканом взрывается боль и на меня обрушивается поток картинок из той ночи. Мужчина навалился на женщину, придавил ее, она борется, брыкается. Я вижу все это, лежа на полу, но страх и трусость сковывают мои руки и рот.

Что было бы, если б я встал?

Перед моими глазами в затухающем свете камина проносится ее лицо. Кожа уже матовая, совершенно гладкая. Красное пятно на блузке все еще расползается. Оно достигает шеи, перетекает через нее, скапливается в ямках на горле. Затем поднимается выше, доходит до подбородка. Как только оно достигает губ, ее глаза распахиваются. Кровь заполняет ей рот, и она кричит.

Открываю глаза в тот самый момент, когда потолок, сорвавшись, уже летит мне на голову. Стены тоже пришли в движение. Пора выбираться.

Открываю дверь – с улицы в меня бьет поток холодного воздуха, и я в спешке ее захлопываю. В такую погоду хорошо бы иметь одежду и обувь получше. Поднимаюсь в спальню, где провел ночь, роюсь в шкафу. На вешалке несколько старых костюмов и рубашек – как белых, так и пастельных цветов. На полу несколько пар полированных туфель – со шнурками и без, – но в таких на холоде или под дождем долго не протянешь. Вижу пару походных ботинок, еще с ярлыком, но, не трогая их, направляюсь в его комнату.

Свет в комнате Себа мягкий, по воздуху вьются ароматы лайма и базилика. Пролистываю вешалки с одеждой; не без некоторого стыда ищу себе пальто. Там висят совершенно новые, из смеси кашемира и шерсти, но я выбираю тяжелое и шерстяное. Примеряю, сидит неплохо, хоть он чуть плотнее и ниже меня. Его стиль в одежде – все эти чиносы и бледные рубашки – тоже нисколько не изменился. Будто бы жизнь поместила его в кокон.

Поначалу я переживаю, что беру его вещи, но потом рассуждаю, что у него все равно одежды больше, чем он может сносить. В общем, ничего страшного. Бросаю взгляд на туфли, крепко сжимаю проездной на тридцать фунтов. В конце концов, я знаю, он мой друг. Или был другом. Однако друзей, настоящих, как братья и сестры, не потерять с течением времени. Они как звезды, всегда на своих местах, и не важно, смотришь ты на них или нет.

Медленно спускаюсь по лестнице, останавливаюсь у зеркала рядом с входной дверью. Отрываю от лица пластырь. Меньше чем за день я переродился. Без малого тридцать лет не устояли перед хлопком, шерстью и ванной. Но того, что внутри меня, это не касается; там, я знаю, слои намного толще, а отметины – глубже.

Глава двенадцатая
Четверг

В такой одежде я могу отправиться туда, куда бы не попал в обычной жизни. Спрятав в воротник лицо, забредаю на территорию Даличской картинной галереи. Привело меня сюда, наверное, желание отыскать подходящее место, где бы в комфорте и покое поразмыслить. Пешие прогулки меня освобождают. Я сбрасываю с себя оковы бездействия и чувство, что заперт наедине с самим собой. Когда передвигаюсь по открытым пространствам, то замки размыкаются, а у меня появляются силы и дальше терпеть самого себя. Чем дольше я на свободе, тем лучше мне в компании собственной тени. Я не столь напряжен, не столь… химически нестабилен.

Так что там сказала полиция насчет этого человека, Сквайра? На показанных мне фото он довольно серьезно ранен. Но ведь после нашей встречи он не был таким, да? Я уверен, они ошиблись, задержав меня за это. Сделай я с ним такое, я бы помнил. Но разве полиция задерживает людей без причины? У них, конечно, есть свои целевые показатели, коэффициенты раскрываемости и всякие отчеты. Или же меня арестовали по какой-то другой причине? А может, я просто впустую потратил время, как тогда в больнице? Но даже будь оно так, я бы не вымарал все это из памяти, что-то бы да осталось. Осматриваю территорию галереи и чувствую, что правильно сделал, решив прийти сюда и спокойно все обдумать. Однако лишь оказавшись рядом с кафе, я понимаю: мы здесь уже бывали когда-то вместе с Грейс.

* * *

Мы оба допоздна работали в Сити, иной раз засиживались до рассвета. После таких ночных смен нам, как правило, предоставляли отгул, и по традиции в эти редкие дни мы отправлялись в южный Лондон к зелени. Конечно, не идиллический Кембридж, но зато здесь столько листьев, и в философском плане это место – полная противоположность нашему дому на северном берегу. Каждый из нас воспринимал по-своему. Грейс считала, что наши прогулки удовлетворяют ее духовные потребности. «Ступая по траве, чувствуешь себя ближе к земле, – рассуждала она. – В землю уходят все эти болтающиеся свободные электроны. А в философии буддизма…»

При упоминании Будды я удивленно вскидывал брови. В моем случае уравнение было гораздо проще: прогулки на природе южного Лондона помогали вырваться из мясорубки. Вспоминаю сейчас и сам удивляюсь, когда же оно возникло – стремление сбежать от собственной жизни? Не знаю. Но точно знаю, мы гуляли там, держась за руки.

– Купить бы здесь домик, – проговорила она.

– Надо бы купить. И правда, надо бы.

– Состарились бы в нем вместе. Ты бы ухаживал за садом, а я бы пекла.

Смеясь, укрыл ее своим пальто. Как сейчас помню.

– Не сказал бы, что выпечка – твой конек, – возразил ей.

В ответ она с картинным негодованием оттолкнула меня и воскликнула:

– Да ну!

А потом добавила:

– А как насчет той булки, что я однажды испекла?

* * *

Оглядываясь назад, поражаюсь тому, что она любила меня. Я пытаюсь отыскать в себе хоть какие-то проблески красоты и волшебства, как те, что сам видел в ней, но ничего не нахожу. Она говорила, я честный и нежный. Но главное, я умнее ее – вот что, по ее словам, ей нравилось больше всего. Вероятно, умных мужчин не так-то уж просто встретить. За это воспоминание я не цепляюсь; знаю, насколько обманчиво ее утверждение.

Выйдя из кафе, делаю пару кругов и направляюсь через дорогу в Далич-парк. По периметру он огорожен забором, но доски все потрепаны погодой и разболтаны. Позволяю ногам самим нести меня вперед. Кажется, будто за мною следят, но, обернувшись, вижу лишь деревья.

Полиция, судя по всему, больше заинтересовалась нападением на Сквайра, чем мертвой женщиной в доме. Такое возможно, только если мне не поверили. Может, им показалось, что я не в себе? Мне все время мерещатся призраки, которые идут по пятам, – уж не это ли они увидели? Надо было убедить их взять меня с собой в дом, вдруг она еще жива? Может быть, еще даже не поздно вызвать скорую?

Трясу головой, чтобы хоть немного развеять в ней туман. Боль остается, но понемногу утекает. Справа от меня вздымается холм, и я поднимаюсь наверх. Мокрая трава пахнет детством и Рори. Если получится, Рори к себе больше не подпущу. Как только он приближается, отталкиваю его, но иногда, как сейчас, застигнутый врасплох тем или иным запахом, все ж таки переношусь к нему. Влажная трава, и он, шести или семи лет, катится вниз по холму. Визжит. В следующее мгновение ему уже не шесть или семь, но двадцать шесть. Он в самом конце своей жизни.

Когда Рори было двадцать шесть, он умер.

И теперь он приходит ко мне; вот так, вся его жизнь на одном слайде. Детство – взрослая жизнь – смерть. Когда думаю о нем, память скрывает от меня что-то. Он упал с одиннадцатого этажа своего многоквартирного дома в Холборне, но я не уверен, могу ли доверять своим воспоминаниям во всех деталях, или же они лишь попурри из воображаемого и реального. Я точно помню, как мы, будучи детьми, часами бродили вместе по паркам с одной лишь десятипенсовой монетой – чтобы позвонить, если что.

Когда я пришел, чтобы опознать тело, то был там один. Рядом со мной никого не осталось; никого, чтобы впитать мое переливающееся через край отчаяние. Папа уже год как жил в доме престарелых. Во время редких проблесков сознания он вспоминал Рори – в эти моменты с его глаз спадали шоры и он снова ощущал, как в первый раз, что Рори больше нет – эта новость его подкашивала. Сначала менялось лицо, затем сжималась грудь, и вот уже он, если сидел в тот момент на стуле, завывая, сползал на колени. А я стоял рядом, наблюдал, жалея и его, и себя, потому что он не мог помочь мне. Я не столько искал утешения, сколько хотел избавиться от онемелости.

И вот теперь я сижу, откинувшись на спинку скамейки в парке, сердце колотится, и в меня снова проникает то ощущение равнодушной изоляции. Потираю рукава пальто, заманивая внутрь хоть немного тепла, и думаю, что всю жизнь я согревал себя сам. Сколько же энергии генерирует жизнь просто для того, чтобы продолжаться, чтобы продолжать чье-то существование, а когда приходит время, как это было с Рори, очаг просто… гаснет.

Гоню от себя весь этот экзистенциализм. Встаю, закутываюсь в пальто и быстро шагаю по дорожке к главному входу. Боль снова вернулась в виски, затуманивая редкие мысли, которые все еще крутятся в голове. Я знаю, она мертва. Помню теперь, как щупал, но не находил ее пульс. Значит, это я позволил забрать у нее жизнь. Тяжесть от осознания нависает надо мной гребнем волны. Я ничего не знал о ее жизни. Кто она, чем занималась. Как ее звали. Лицо ее, разрастаясь, давит изнутри на череп, обретая до боли знакомые черты. Я должен узнать, кто она. И кто ее убил.

Для начала хорошо бы туда вернуться. Возможно, полиция уже уведомила родственников, и я найду кого-то, чтобы поговорить. Я бы мог рассказать, что это я нашел ее и предупредил полицию. Что не так уж далеко от правды, и если бы мне удалось их хоть немного утешить, то… отбрасываю от себя эту мысль. Не помощи они от меня ждут, но чего-то другого – справедливости, отмщения. Потому что более всего на свете они захотят его найти. Я хочу его найти.

Быстро покинув парк, выхожу к дороге и раздумываю, как пройти к Фарм-стрит. Я могу добраться от Синей до Зеленой зоны, даже не поднимая головы. К тому же давно понял: там и смотреть-то не на что. Важно лишь то, что под ногами. Все прочее – наносное.

Несколько миль энергичной прогулки, и я поднимаю глаза – сверху мне подмигивает медная табличка с надписью «42Б». В доме горит свет.

В разговоре с полицией мне не удалось им точно описать мужчину, но я могу это исправить. Когда-нибудь ему придется выйти, мне остается лишь ждать и наблюдать.

Занимаю удобное место с хорошим обзором, где самого меня не видно: сразу за знаком у соседнего огороженного забором дома, в котором, по всей видимости, находится офис. Сую руки в карманы пальто, на секунду забыв, что оно не мое. Пальцы замирают, наткнувшись на что-то неожиданное. Достаю. Это пачка сигарет. Себ курит? Никогда ведь не баловался. Вытряхиваю сигарету и несколько мгновений спустя я уже вдыхаю ее дым, каждым своим нервом чувствуя облегчение. Как же давно не курил я целой сигареты.

Отсюда хорошо видна дверь дома 42Б, и я замечу, если кто-то зайдет или выйдет. За занавесками горит мягкий свет – признак роскоши. Приглядываюсь, нет ли внутри движения, но единственным признаком жизни кажется странная тень на подоконнике. Я жду; февральский день постепенно уходит, на его место заступает холод. Он пронизывает до костей, однако я пробуду здесь хоть всю ночь, если придется, ради нее. Как ее звали? Он ведь как-то ее называл, приложив ухо к ее губам? Шелл? Сердце вдруг гулко застучало, но не понимаю от чего.

Докуриваю сигарету до фильтра и щелчком отбрасываю на дорогу. Холод усиливается, пронизывая кости. В голове снова барабаном бьет боль, и я опускаюсь на корточки, надеясь ее утихомирить. Как только стук немного проходит, я по привычке опираюсь на дверь. В таком положении я мог сидеть часами – в те первые дни на улице, когда мне надо было разобраться с хаосом в голове, заглушить его. На третий или четвертый день у такой же, как эта, двери наконец наступила тишина. Я разглядывал несущийся мимо поток людей, будто они были частью реки, а их ноги катились, будто волны. Тишина пришла, когда я обнаружил: в мире есть лишь я, я на одной стороне, а все остальное подвешено на другой. Вес моего бытия идеально уравновешивает остальную вселенную.

Иногда думаю о Грейс, о ее весе в сравнении с моим, о ней как о равном мне противовесе. Мы были притянувшимися друг к другу противоположностями. Например, я так и не принял всю эту тему с буддизмом. Не понимал, как рациональный, математический ум может соблазниться чем-то, по сути, сказочным и мифическим. Но она не видела того, что видел я.

* * *

– Буддизм в основе своей сродни математике, – как-то попыталась объяснить она.

– Правда?

– Да. Ну же, Ксандер, золотое сечение. Сам ведь о нем рассказал.

Возможно, я и рассказывал, когда объяснял, что спираль раковины или скручивающиеся листья папоротника – всего лишь функция, заложенная в клеточный код.

– Это похоже на математику, потому что используется математический код, – возражал я.

– Но лишь доказывает, что Бог или Вселенная – математик, – отвечала она. – Тебе правда следует лично встретиться с Ариэлем и обсудить это. Он понравится тебе, Ксандер.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что ты самый умный из всех, кого я знаю, а он… он самый одухотворенный.

И еще тот преподаватель по йоге. Постоянно покупал ей побрякушки, делал «потрясающий» массаж головы. Она не замечала, как во мне пульсирует ревность, поэтому старалась уговорить меня встретиться с ним. Однажды – кажется, по пути с работы – я попробовал ей сказать.

– Что? – переспросила она, семеня за мной, чтобы не отстать.

Запах ее духов крепко уцепился за меня.

– Я не знаю. Только вот… Он обязательно должен делать тебе этот массаж? – поинтересовался я и тут же пожалел.

Она просунула свободную руку в мою.

– Массаж головы и шеи. Для снятия напряжения. Чтобы я могла тебя и дальше выносить.

* * *

Так я и не понял, что она имела в виду. Говорила, что я слишком циклюсь на чем-то и это ее напрягает. Ловлю себя на том, что погружаюсь в воспоминания, но все прерывается, когда вдруг краем глаза замечаю, как открывается дверь. Встаю, чтобы получше разглядеть, и вижу спину мужчины: тот захлопывает, а затем запирает дверь. Просеиваю память. Может ли это быть он – человек, которого я видел в тот вечер? Похожая конституция, похожие черные волосы. Он разворачивается, спускается по ступенькам – тут я впервые могу разглядеть его лицо. Жду, что меня настигнет озарение и я его узнаю, но нет. Больше напоминает рассвет, будто разливается тихий свет. Это должен быть он: те же волосы, форма лица. Но он слишком далеко, во всех подробностях не разглядеть. Впрочем, что-то его выдает: походка, манера рассекать пространство набережной. И пиджак – тот же или очень похож.

Кто он? Должно же быть в нем еще что-то, помимо самого факта, что он убийца. Что чувствует он сейчас, совершив это? Тщетно всматриваюсь в его далекие черты. Ведь где-то под этой маской должны скрываться страдание, раскаяние, стыд, чувство вины.

Стоит ему повернуть за угол и пропасть из виду, как вдруг осознаю: полиция его не арестовала. Может, они еще не беседовали с ним? Не понимаю, как такое возможно: что убийство, даже подозрение в убийстве до сих пор не привели их сюда?

Но я-то здесь; и он тоже был, несколькими мгновениями ранее абсолютно свободный. А она, эта женщина, была здесь менее двух дней тому назад. Где она сейчас? Избавился ли он от нее? Сокрыл, устранил возможные улики? Но ведь она все равно где-то есть, прямо сейчас, спрятана, но занимает тем не менее место в пространстве и времени. Пусть и ненадолго. Она медленно распадается, клетка за клеткой, становясь все меньше и меньше похожей на себя саму и все больше – на нечто другое. Я знаю. Знаю, как оно происходит.

Когда я хоронил Рори, он был мертв всего пять дней. Если бы не вмешательство службы ритуальных услуг, он бы почернел от разложения. Гниения. Его органы стали бы разжижаться. Из-за бактерий кожа вокруг глаз раздулась бы, и такой вид не оставил бы сомнений, что его больше нет, что он уничтожен. Но человек из похоронного бюро придал ему флер жизни. Он выглядел так, будто вот-вот задышит.

А прямо сейчас, где-то в этом доме, в саду, в подвале или еще где-то, совершенно определенно, лежит она, медленно растворяясь в земле. Кого бы она ни любила, он будет в отчаянии. А я, я, тот, кто мог изменить историю, стою здесь и снова не могу произнести ни слова. Снова я позволил ему ускользнуть безнаказанным, и я ненавижу себя за бездействие.

Если преследовать его я не могу, то должен хотя бы выяснить, кто он такой.

Глава тринадцатая
Четверг

Пересекаю парк и оказываюсь на небольшой улочке – Саут-Одли-стрит. Вижу перед собой библиотеку Мэйфейр, и в голове щелкает. Бывал здесь раньше. Толкаю дверь, замираю в нерешительности, но вспоминаю, что я в чистом. Сотрудник библиотеки молча наблюдает, как я прохожу мимо и поворачиваю за угол. Слева компьютерный отдел; иду прямиком туда и сажусь за один из компьютеров. Как искать человека, о котором ничего не знаю? Веки тяжелеют, в голове снова пульсирует боль.

Открываю глаза, почувствовав, что передо мной кто-то стоит. Паренек в школьной форме, чуть младше двадцати.

– Вот, – протягивает мне журнал.

В недоумении беру и вижу: это «Нью Сайентист».

Выпрямляюсь, вопросительно смотрю ему в глаза.

– Она попросила вам передать, – говорит он, показывая на библиотекаршу в соседнем проходе с набитой книгами тележкой.

Встаю, чтобы к ней приглядеться. У нее длинные светлые волосы и маленькое серьезное личико. Она ловит мой взгляд, машет и идет дальше.

– Ксандер! – кричит она. – Это правда ты? Так изменился!

Оглядываю свою одежду, затем руки. Действительно, изменился.

– Спасибо, – отвечаю я.

Через секунду смятение проходит, и я вспоминаю. Это моя библиотека. Я прихожу сюда каждую неделю, за этим журналом, за теплом и святой простотой этого места. А она – Хэйзел? Всегда добра ко мне. Сердце вдруг затарабанило. Как я мог об этом забыть, хоть бы и на мгновение? Неужели что-то происходит с моим мозгом? Тру голову, как будто массаж поможет вернуть ему нормальное состояние. Тот удар от Сквайра ногой по голове. Что он со мной сделал?

Разглядываю журнал у себя в руках. «Галактика, у которой отсутствует вся темная материя».

– Любопытный номер на этой неделе.

Поднимаю глаза и вижу: мальчик все еще здесь.

– Спасибо, – отвечаю я, пытаясь придумать, что бы еще ему сказать. – Ты ученый?

– Что? – переспрашивает он, смутившись даже больше моего.

– Наука. Тебе нравится?

– Не так чтобы очень. Предпочитаю искусства, – отвечает он.

Держится со мной уверенно. Лучше бы ему поаккуратнее со мной, незнакомым взрослым. Разве детей теперь этому не учат?

– Вы же знаете, Ксандер, – колеблясь, произносит он.

Чувствую себя бездомным котом, которого он пытается погладить.

– Мы что, знакомы? – встревоженно спрашиваю я у него.

Он хмурится, потом усмехается.

– Конечно, Ксандер! Это же я, Эмит. Вы в порядке?

Снова смотрю в компьютер на мигающий курсор. Я – специалист по компьютерам, написавший сотни программ для майнинга, прогнозирования потоков данных, – не знаю, как пользоваться этой штукой передо мной. Встаю.

– Прости. Мне пора, – обращаюсь я к мальчику.

Он поворачивает голову, его волосы спадают на глаза, и тут я вспоминаю. Эмит.

Видел его в галерее, он дал мне апельсины; мне вдруг отчаянно захотелось вспомнить, что с ними стало. Оставил их там, когда убегал от Сквайра. От мысли, что апельсины сейчас гниют под прелыми листьями, накатывает безотчетная грусть.

– А вы, это, уже все гайки подкрутили? – спросил он, с улыбкой указывая на голову. – Вспомнили меня?

– Конечно, – отвечаю я. – Спасибо за апельсины, – добавляю я для пущей убедительности, и он снова улыбается.

Двигаюсь к выходу. Библиотекарша, которая так и сидит за столом, хочет что-то сказать, но я жестом останавливаю ее, не давая словам вылететь. Я должен пойти и сам во всем разобраться. Там должна быть полиция. Тот мужчина, возможно, прямо в эту секунду избавляется от улик. Может быть, именно для этого он ушел тогда из дома.

Схожу с автобуса и быстрым шагом двигаюсь в сторону полицейского участка Паддингтон Грин. Захожу внутрь, где меня встречает запах – приторная смесь антисептика и вареной картошки.

– Мне надо поговорить с Рейчел, – заявляю на входе.

Сержант за столом смотрит на меня.

– Рейчел?

– Или с ее коллегой, детективом-инспектором Конвэем, с кем-то из них.

Он пялится на меня в ступоре, будто я лопочу на непонятном языке, а затем неспешно нажимает какие-то кнопки на телефоне.

– Имя?

– Шют. Ксандер Шют.

– С таким именем вам бы поосторожней, – замечает он, довольный своей шуткой.

Бормочет что-то в трубку, затем кладет.

– Сейчас к вам выйдут.

В этой тишине время тащится как черепаха; я жду, постепенно проваливаясь в собственные мысли.

– Мистер Шют?

Подпрыгнув от неожиданности, оборачиваюсь. Передо мной оба детектива.

– Почему вы не были? – спрашиваю я.

Они переглядываются – от их реакции я теряюсь.

– Мы пытались с вами связаться, – говорит Блэйк.

– Зачем? – уточняю я, пока они ведут меня в комнату, где проходил допрос в прошлый раз.

– Пройдемте, поговорим здесь.

Блэйк открывает передо мной дверь. Матово-черные стены колышутся волнами, вызывая у меня головокружение.

– Убийство на Фарм-стрит, о котором вы заявили, – серьезно продолжает она.

Складываю руки на груди и киваю:

– За этим я и здесь. Почему вы еще не отправили туда полицию?

– А сами вы там были? – обеспокоенно уточняет Конвэй. – Вам не следовало…

– Вы не понимаете, – перебиваю я. – Я видел его, убийцу, он все еще расхаживает на свободе, вольный как птица. Вы обязаны его арестовать, и немедленно.

Они снова молча переглядываются. Блэйк открывает папку и достает оттуда фотографию.

– Вы этого мужчину видели? – спрашивает она, подталкивая фотографию ко мне.

Фотография размыта, словно кадр из видеозаписи. Интересно, это камера наружного наблюдения его сняла? Вглядываюсь в лицо. Без сомнения, это тот, кого я видел тем вечером.

– Это он, – отвечаю я.

Они быстро и почти незаметно встречаются глазами.

– Почему вы его не взяли? – повторяю я. – Почему там до сих пор нет полиции?

И тут замечаю, что им неловко. Блэйк улыбается, словно беспокоясь за меня.

– Вообще-то, Ксандер, он не подозреваемый.

– Но ведь это он, – указываю на изображение, – на фотографии.

– Это кадр, снятый нашим офицером на скрытую камеру, – говорит Конвэй.

– Значит, вы с ним все же общались. Кто-то общался с ним, ведь так? Как он объяснил труп? У вас же целая команда там была. Судмедэксперты. Его нельзя было отпускать. Он убил ее! – Мой голос забирался все выше, как бы я ни старался его удержать.

– Успокойтесь немного, мистер Шют. Хорошо. Мистер Эбади. Гражданин ОАЭ, – говорит Конвэй, указывая на изображение.

ОАЭ? Так, значит, он араб? Будь он арабом, я бы заметил. Разве нет? Но обстоятельства, видимо, ввели меня в заблуждение. Он светлокожий. Я видел его в викторианском особняке вместе с белой женщиной и просто сделал предположение – получается, ошибочное. Но даже пусть так, это все равно он.

– И что? – переспрашиваю я, укротив наконец свой голос.

– А то, что вы не упоминали, что он араб, – отвечает Конвэй. – По вашим словам, это был белый мужчина.

Не веря своим ушам, смотрю на Блэйк.

– Но светлокожий или белый – ведь без разницы! Он убил женщину.

– Ну, мы думаем, он этого не делал, – заявляет Конвэй, забирая у меня фотографию.

– У него есть алиби на ночь убийства, – тихо добавляет Блэйк.

– Какое алиби?

– Его не было в стране, мистер Шют. Он был в ОАЭ. – В его голосе я слышу восторг, будто он подловил меня на чем-то… на лжи.

– Кто угодно может… мог такое сказать, а вы проверили?

– Да, мистер Шют, проверили. Мы видели его паспорт, он любезно нам его продемонстрировал. И электронный авиабилет, – холодно чеканит Конвэй, – И мы разговаривали с авиакомпанией. Это был не он.

В голове снова стучит, и я обхватываю ее руками. Это обязан быть он. Это был он, разве не так? Внезапно моя уверенность улетучивается. Может, я и правда видел белого мужчину. И в первый раз все описал верно, пока они не втянули меня в эти странные рассуждения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Солиситоры и барристеры – две взаимодополняющие категории адвокатов в Великобритании.

Солиситор часто служит первой точкой контакта для клиента, он занимается подготовкой материалов и позиции защиты.

Барристер – адвокат более высокого ранга; его роль – представлять интересы клиентов в суде. В своей работе барристер обычно опирается на собранные солиситором материалы. Здесь и далее – примеч. пер.

Вернуться